Сэм Сайкс

Десять железных стрел

Sam Sykes

Ten Arrows of Iron

© 2020 Sam Sykes

© К. Гусакова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Всякому читателю, кого все еще тревожат шрамы.

«Татуировки. Не узнаешь, что ли?»

Он сощурился на ее покрытые чернилами предплечья.

– Скитальские татуировки. Она что, мятежный маг?

– Да не просто мятежный маг, придурок, – прошипела Синдра. – Не слыхал байки? Предостережения? Это тебе не просто бандитка.

Она злобно ткнула в женщину пальцем.

– Это Сэл Какофония.

И его спину продрало морозом покрепче зимнего.

Он слыхал. Все, кто хоть раз понадеялся помочь людям Шрама, слыхал о Сэл Какофонии. О женщине, что разгуливает по Шраму и сеет лишь горе и разруху. О женщине, что убила больше людей, оставила больше вдов и уничтожила больше городов, чем самый яростный зверь или жесточайший злодей. О женщине, что расписывает Шрам кровью своих врагов – скитальцев, имперцев, революционеров…

Сэл Какофония, как говаривали, стремилась убить по одному экземпляру всего, что ходило, ползало или летало по этой безнадежной земле.

И, может, так и есть. Может, все это правда. Может, она даже творила и что похуже, чем пересказывали в байках.

Тем, кто возвращается в Шрам…

Вы, пожалуй, слыхали байки о Сэл Какофонии. Владелице магического револьвера, несущего гибель, разрушительнице Последнесвета, мстительнице Старковой Блажи, убийце Враки по прозвищу Врата, и той, кто оставляет позади лишь пепел.

С другой стороны, может, и не слыхали. Или просто не помните. Не буду катить бочку.

Ну, потерпите малость. Я бо́льшую часть того времени не то чтобы отличалась трезвостью.

Все началось, когда меня «поймала» некая воен-губернатор Третта Суровая, гром-баба на службе Славной Революции Кулака и Пламени – людей, которые заявлялись с мощными пушками, всех убивали и убирались обратно. От имени этих самых людей с мощными пушками она очень интересовалась, какая же цепочка событий привела к тому, что я учинила в Шраме такой разгром, и – подозреваю, гораздо важнее – что стряслось с ее солдатом, которого она вознамерилась спасти.

Я охотилась на неких нехороших людей; времени вдаваться во все причины, по которым они заслуживали смерти, у нас нет, но поверьте – заслуживали. Каждый – скиталец, предавший клятву Империуму (как Революция, только вместо мощных пушек – мощная магия и, ах да, они хотят друг друга уничтожить) в стремлении привести его к краху, и предводителем их был изувер Враки Врата.

Погоня привела меня на порог бывшей пассии, Лиетт, у которой хватало причин стать бывшей и более чем хватало причин мне не помогать, но что тут сказать?.. Я, видать, само очарование.

Вдвоем мы проследовали за теми людьми в город под названием Старкова Блажь, где обнаружили – после того, как едва избежали зверского убийства, которое над нами стремились учинить отбитые фанатики Обители – лишь то, что они призвали жуткое чудовище, известное как Скрат, которое шустро удрало из-под их власти. В попытке призвать нового и дать ему подходящего носителя, они увели детей Старковой Блажи, и я вознамерилась их убить.

Ну, э-э, тех. Не детей. Детей я спасла.

Из-за чего, в свою очередь, наши пути пересеклись с Кэвриком Гордым – солдатом Революции, будущей жертвой похищения и объектом допроса Третты Суровой. После того, как мы «одолжили» средство передвижения Кэврика и его самого – да-да, красть людей плохо, но я спешила, а рулить этой, мать ее, штуковиной не умею, – след привел нас к «Усталой матери», барже, что служит плавучей крепостью Пеплоустам, крупнейшему преступному синдикату Шрама.

Выяснилось – после будоражащей схватки, – что Враки увел детей в место великой силы: Плевелы, поле битвы, столь пропитанное магией, оставшейся после сражений между Империумом и Революцией, что он мог вытянуть дремлющую там энергию, дабы призвать нового Скрата. Мы обнаружили Бессонную, крепость Революции, которую полностью уничтожило имперское Дарование по имени Алое Облако – маг, не нуждающийся в Мене.

Что мне прекрасно известно. Потому что Алое Облако – это я.

Когда-то была, по крайней мере.

Я открыла Третте свою прежнюю личность прославленной героини Империума, и воен-губернатору хватило любезности не всадить мне пулю в лоб, хотя бы пока я пересказывала, что стряслось.

Враки и я… мы оба когда-то примкнули к Заговору против Короны, стремясь свергнуть Императрицу и ее лишенного магии сына, усадить на их место истинного наследника. Все враз изменилось, когда вдруг стало ясно: замысел включал в себя то, что меня предаст он, друзья, бывший любовник – еще один – Джинду Клинок. Они украли мою магию. Они отняли мою силу. Они бросили меня умирать.

И я жаждала отплатить той же монетой.

Мы с Лиетт… поссорились. Она оставила Бессонную. Я же обнаружила еще больше врагов, которые привели меня и Кэврика в Последнесвет, великий город, который возвел удивительный изобретатель, известный как Два-Одиноких-Старика. Прекрасный, величественный город, триумф алхимии, машиностроения и чарографии, столь грандиозный, что в его стенах не смели сражаться даже Империум с Революцией.

Если теперь подумать, не стоило, наверное, его разрушать.

Но я разрушила. Чтобы выкурить сообщников Враки. И план сработал. Я проследовала за ними в Собачью Пасть, разоренную крепость, прославившуюся тем, что именно там имперские маги, прознав, что сын Императрицы лишен магии, подняли мятеж и превратились в скитальцев.

Дальше творилось невероятное. Я сразилась с Враки и его последователями, спасла детей Старковой Блажи, сорвала попытку Враки призвать нечеловеческое уродство и едва унесла ноги сама.

Дух захватывало. Невероятно, правда. Эпично, потрясающе. Такое жизнь переворачивает.

Видели бы вы.

Так вот, я сбежала к руинам Последнесвета, едва живая. Благодаря своевременному возвращению Кэврика и Лиетт я сумела убраться дальше, в Нижеград.

Но за мной проследили.

Враки и Джинду, жаждущие отомстить, вернулись и уничтожили город… как и я. Уничтожила город, погубила людей, сотрясла всю местность до основания. Бросила Враки умирать в пыли, а Джинду, человеку, который меня предал, который держал в ладонях мое сердце и вонзил в него кинжал…

…я дала ему уйти.

Почему – не понимаю. По сей день не понимаю. Как и Лиетт. Она меня оставила. Опять. И я за ней не пошла. Что я сотворила с Последнесветом, с Нижеградом… я не могла сотворить то же самое и с ней.

Надеюсь, у нее все хорошо.

Третта Суровая, моя тюремщица, выслушав историю до самого конца, уже была готова меня казнить. Однако мне позволило сбежать вмешательство Кэврика – который, представьте себе, в итоге простил меня за свое похищение.

А потом он тоже ушел.

И остался со мной один только тезка. Какофония. Револьвер, что стреляет магией, ярко пылает и временами со мной разговаривает. И пусть Враки с его шавками убиты, их имена – всего лишь семь из списка.

А предало меня – тридцать три.

И вот, в поисках остальных, я отправилась в путь.

И тут-то дело приняло оборот похуже…

1. Малогорка

День, когда с небес пролился огонь, начался как и все предыдущие.

Мерет привычно проснулся до рассвета, чтобы смолоть травы, которые сушил на прошлой неделе, для тинктур и мазей, которые настоятся на следующей. Привычно собрал нужные снадобья – бальзам для ожога, который Родик заполучил в кузнице, мазь для больного колена старика Эртона и, как всегда, бутылку виски «Эвонин» на всякий случай, вдруг что приключится, – сложил их в сумку и выдвинулся в путь. Начал обход и заглянул ко всем пациентам, как и обычно за предыдущие три месяца в Малогорке.

Название, думалось Мерету, малость несправедливое. В конце концов, много уже воды утекло с тех пор, как женщина построила лачугу при кургане, который возвела для своего единственного ребенка. Потом довольно много людей сочли это место удобной остановкой на пути в Долину, оно разрослось до размеров городка и заслуживало имя, соответствующее процветающему статусу. Но Мерет не был местным и не считал себя вправе оспаривать название, как бы ни прикипел к поселению.

Да, до размеров Терассуса или даже более внушительных городков Долины ему далеко, да и своих бед хватало, но Малогорка оказалась одним из лучших мест, куда Мерета заносило обучение. Люди приятные, зима относительно мягкая, окружающий лес достаточно густой для дичи, но так, что не станут шнырять твари покрупнее.

Малогорка – место хорошее. И Мерету нравилось думать, что он приносит пользу.

– Етить-колотить, парень, что ж ты в мясники не пошел, тебе ж туда прямая дорога.

С его мнением соглашались не все.

Мерет перевел взгляд с колена Синдры, теперь обернутого свежими вымоченными в обеззараживающем составе бинтами, на ее же лицо, искаженное болью – с глубоким недовольством, которое, как он понадеялся, в достаточной, чтобы выказать всю его усталость от этой шутки, мере увеличили его очки.

– Сама-то, видать, не туда свернула, – сказал он пациентке, которая стала таковой совсем недавно. – Думал, солдат должен быть слеплен из чего покрепче.

– Ну, если бы звали меня Синдра Крепкая – то не вопрос, – прорычала женщина. – А раз уж Великий Генерал счел подходящим поименовать меня Синдра Честная, я любезнейшим образом обращу твое внимание, что вот эта херня, – она обвела жестом бинты, – болит, блядь.

– Уверяю тебя, болит куда меньше, чем инфекция, которую не пропускает мазь, – отозвался Мерет, накрепко затягивая повязку, и осмелился сверкнуть кривой усмешкой. – И тебя предупреждали, как важно держать сустав чистым, а значит, во имя честности, полагаю, могу сказать «я же говорил»?

Пристальный взгляд Синдры неприятно вперился в Мерета, потом опустился к колену. И, окинув всю длину ноги, помрачнел.

Бинты отмечали место, где кончалась плоть и начинался деревянно-металлический протез, приделанный многие месяцы назад. Синдра перекатила лодыжку, словно не верила, что она настоящая, и маленькие цепочки сигилов слабо вспыхнули в ответ.

– Магия сраная, – с презрительной усмешкой произнесла она. – До сих пор не уверена, что с одной ногой не лучше.

– А я уверен, что без протеза ты не смогла бы помочь стольким людям, – добавил Мерет. – И чарография, благодаря которой он работает, по сути не магия.

– Я была революционеркой, парень, – все с той же усмешкой заявила Синдра, натягивая на протез штанину. – И знаю, блядь, как сраная магия выглядит.

– А я-то думал, что солдаты Великой Революции Кулака и Пламени столь чисты и непорочны, что с их уст никогда не срываются такие вульгарные выражения.

Лицо Синдры, темнокожее, испещренное морщинами, словно она много старше, чем есть на самом деле, скривилось кислой гримасой. Ну, по крайней мере, оно было под стать остальному телу. Широкие плечи, мощные руки, которые уже давным-давно даже не пыталась скрыть ее старая военная рубаха, крепкие мускулы, сформированные тяжелым трудом, тяжелыми битвами, врагами. Волосы преждевременно обзавелись сединой, кошель – дырами, а сердце – разочарованием. Единственным, что в ней не распадалось на части, был меч на бедре.

Меч оставался острым, как и ее язык. За этим Синдра следила.

– Славная Революция, говнюк ты мелкий, – буркнула она, – и хорошо, что я больше не с ними, верно?

– Верно, – хмыкнул Мерет. – Иначе я не смог бы тебя подлатать.

– Ага, какая ж я, блядь, везучая, – проворчала Синдра. – Не отказалась бы, впрочем, от парочки доз алхимии, как у наших штабных медиков. Уколют – и я б хоть всю ночь дралась.

– Я лишь скромный аптекарь, мэм, – отозвался Мерет. – И пусть травам и перевязкам нужно больше времени, исцеляют они ничуть не хуже.

Синдра вздохнула и, морщась, поднялась на ноги. Протез скрипнул.

– Тебе просто везет, что выбор стоит между тобой и солдатами. А если б между дерзким аптекаришкой, который ни хера лечить не может, и, скажем, Роголобом, который днями не жрал, я соусом обмазалась бы да сама ему пасть раскрыла.

Мерет согласился, но смолчал.

Малогорку, по счастью, миновало большинство сражений между Революцией и ее непримиримым врагом, Империумом, бушевавших по всей Долине. Познала битву дикая местность вокруг, как Мерету рассказывали, да случилась беда у фермера Ренсона с амбаром, который разнесло на кучу щепок залетным пушечным ядром. Но, в общем и целом, обе стороны сосредотачивали усилия на крупных городах и ресурсах. А крошечный, вроде Малогорки, стоил разве что пары-тройки стычек между имперскими магами и солдатами-революционерами.

Одна такая стычка два года назад оставила Синдру тут. В жестокой бойне, в которой она получила тяжелое ранение после того, как прикончила имперского мастера хвата, Синдру бросили умирать как товарищи, так и враги. Жители городка ее подобрали, выходили и взмолились, чтобы она пустила свой меч и силу на их защиту, на что она, обладая щедрым сердцем, которое, несмотря ни на что, неумолимо горело жаждой справедливости, неохотно согласилась.

Ну, по крайней мере, так рассказывала сама Синдра.

Мерет подозревал, что на деле все было, возможно, не настолько драматично, но не спорил, пусть рассказывает. Раны во время обороны городка от случайного чудовища, забредшего из леса, или бандитов, ищущих легкой наживы, она получала вполне настоящие. Но если в эту часть Долины когда-нибудь вернется война, женщина средних лет с мечом вряд ли сумеет как-то ее остановить.

Черт, да тут и сотня таких ничего не сумеет.

Мерет видел остальную Долину. Видел танки, вбитые в землю магией, расчеты, сгоревшие внутри этих танков заживо. Видел города, обращенные пушечным огнем в почерневшие остовы. Видел кладбища, большие, малые, и места, где всем уже плевать на тела и обглоданные птицами кости остаются гнить, где упали.

Это его не отвратило. В конце концов, именно раны, которые нанесла жуткая война, и привели его в Долину, как только Империум одержал победу и принялся вновь заселять эти края. Однако Мерет все равно гадал, не потому ли не остался надолго в Малогорке, потому что глубоко внутри понимал – ему никогда не исцелить и крупицы этих ран.

– Заплатить не могу, знаешь ли.

Вывалившись из задумчивости, он увидел, что Синдра склонилась над маленьким столиком – дополнению к маленькому стулу, маленькому шкафу и маленькой кровати, которые представляли собой всю мебель ее маленького дома. Она не сводила взгляда со своих рук, но Мерет все равно видел на ее лице стыд.

– Тут не Терассус, – тихо произнесла Синдра. – У нас нет богатеев. Знаю, ты сделал для нашего поселения куда больше, чем мы заслуживаем, но…

Она никак не могла заставить себя закончить предложение. Он не мог заставить себя ее поторопить.

Раны, как он узнал, бывают двух видов. Если повезет, приходится лечить сломанные кости, разбитые головы, жуткие ожоги – раны, с которыми справляются травы, перевязки, швы. Если не повезет, то приходится лечить раны, как у Синдры, как у всех солдат.

Война оставила их по всей Долине: солдат, которые каждую ночь просыпались, видя, как лица лучших друзей плавятся и стекают с черепов; солдат, которым являются призраки тех, кого они задушили; солдат, которые видели весь огонь, всю кровь, все тела, валяющиеся грудами по всей Долине, и которые просто ложились и больше не видели причин вставать.

Синдра – женщина сильная. Если ее рассказы правдивы, то одна из сильнейших, каких только знала Революция. Синдра была клинком этой Революции. Однако ее бросили. Слишком изломанную, какую товарищам больше не использовать.

А как починить клинок, неспособный убивать?

Мерет не знал. Он знал только то, чему обучил его мастер: как уберечь раны от воспаления, как вправить сломанные кости, и что есть лекарство, которое почти никогда не подводит.

– У тебя есть чашки?

Синдра подняла взгляд, сбитая с толку.

– А?

– Чашки. Стаканы. Миски тоже сойдут, если больше ничего в этой помойке нет. – Мерет сунул руку в сумку, выудил виски, призывно встряхнул бутылку. – Хочешь отплатить? Я только что закончил обход и ненавижу пить в одиночку.

Синдра усмехнулась.

– Ну, тогда закрывай, нахрен, дверь. Снег идет.

Мерет улыбнулся, прошел к двери, глянул на облака. Синдра права. Зима заявлялась в Долину как всегда рано. Снег мягко падал, неслышно окутывая холодным черным слоем городские…

– Погоди, – Мерет сощурился. – Черный?

Где-то вдалеке, за плотной, приевшейся серостью неба, раздалась мелодия. Как будто вокафон, подумал Мерет, странная потрескивающая машинная трель, которая всегда звучала как-то уж слишком неестественно для человеческого голоса. Она становилась все громче, и Мерет мог поклясться, что никогда раньше такого не слышал. Что там за слова? Что это за песня такая?

– Это что, – пробормотала Синдра себе под нос, выглядывая из окна, – Революционный гимн?

А потом небо взорвалось.

Сперва – звук.

Рев расколол небеса, скорбный треск дерева и визг металла отчаянно пытались заглушить друг друга. Серые облака дрогнули, всколыхнулись, разогнанные в стороны, и уступили место ярко-алой вспышке, словно кто-то воткнул в небо нож и вспорол вдоль.

Затем – огонь.

Золой, углями, головешками размером с кулак и обломками величиной с Мерета, он рухнул с небес. Расколотые доски рухнули на Родиково поле и остались лежать дымящейся, словно кострище, грудой. Металлическая лопасть длиной с ротака пронзила крышу дома и сквозь эту рану изрыгнула пламя. На весь город посыпались огни, вспыхивая яркими языками, взошли садом хохочущих алых цветов за один наполненный копотью вздох.

А потом – корабль.

Его нос пробил облака, серая пелена расступилась перед огромной железной фигурой сурового мужчины со вскинутой в непреклонном предостережении рукой. Следом выдвинулся корпус, изрешеченный черно-красными ранами, из которых вырывались огни. Пропеллеры на палубе и носу визжали в металлической агонии, разваливаясь под давлением пламени. На краткий великолепный миг корабль озарил небо своим величием, как в богатейших гаванях Шрама, пылая яркостью крошечного солнца.

А затем он разбился.

Когда корабль ринулся к земле, Мерету хватило ума заорать. Если где-то и есть бог, то он, должно быть, услышал, потому как судно вильнуло в сторону от поселения и врубилось в поле поблизости, прочертив в земле черный шрам на месте деревьев. Облако дыма, взвившись, пронеслось по городу и окутало все чернотой.

– Блядь.

Мерет даже не заметил, что Синдра все это время стояла рядом. Она по-прежнему глазела на рану в облаках, разинув рот, несмотря на липнущий к губам пепел.

– Это же… корабль, – прошептала Синдра с благоговением. – Гребаный аэробль. Личный флот Великого Генерала. Я помню агитплакаты. – Она сглотнула ком. – Эта штука – революционный трофей. Его здесь так просто не оставят. Надо собрать всех и увести из города, пока за ним не явились.

Очень хороший совет, подумал Мерет.

И если бы расслышал полностью, то наверняка бы согласился.

В действительности он уловил только около половины – прежде чем ринулся, как гребаный кретин, к останкам судна.

Мерет понимал, что это глупо. Но также глупо было являться в Долину помогать людям, еще глупее – вообще становиться аптекарем, так что причин останавливаться сейчас он не видел. Только замедлил ход – крикнуть любопытным и перепуганным зевакам, которые высыпали наружу посмотреть, как на город обрушилось небо, чтобы они убирались подальше. Он так и не остановился, пока не обнаружил первое тело.

Мерет споткнулся об него и чуть не воткнулся лицом в горелую землю. Обернувшись, скривился при виде синего мундира, увешанного симпатичными медальками. Лечение революционеров – дело рискованное, они имели привычку в знак благодарности за труды забирать благодетеля к себе в новобранцы.

К счастью, этот парень оказался мертв.

К несчастью, прикончила его магия.

Из груди торчала сосулька длиной с мужскую руку, вокруг нее вилась холодная дымка, несмотря на пылающий вокруг огонь. Такое мог сотворить только маг. А магов, не принадлежавших Империуму, не так уж много. А значит, этот корабль привела сюда война.

А корабль, в свою очередь, привел сюда войну.

Мерет поднялся на ноги и узрел остальные тела, словно пепел разметавшиеся по полю, наполовину скрытые клубами песка и пыли. Большинство из них, сгорев заживо, медленно тлели рядом с обломками корабля. Некоторые лежали раздавленные или сломанные, как игрушки, отброшенные в сторону при ударе. Еще кое-кто погиб от более необычных причин. Но мертвы были все.

Стольких за один раз Мерет еще не видел.

– Ах ты ж мудила!

В плечо впилась рука. Мерет мигом развернулся – в страхе, что Революция успела явиться за своей военной машиной или это мертвецы восстали из-за какой-нибудь магической срани. Лицо разъяренной Синдры заставило подумать, что, может, оба варианта были не так уж плохи.

– Ты не догоняешь, что тут творится?! – рявкнула она. – Этот корабль видела вся Долина. Либо Революция заявится за обломками, либо Империум завершит начатое, а что одно, что другое кончится вот чем: Малогорка и все в ней сдохнут.

– Но я должен помочь… – слабо начал Мерет.

– Помочь чему?

Хороший вопрос. Тут ничего не попишешь. Даже если бы Мерет все-таки умудрился отыскать выживших, как травы и мази помогут людям, которых раздавило гигантским аэроблем или прожарило разразигромом, или что там еще творят эти, мать их, маги?

Зато он мог что-то сделать для народа Малогорки. И помощь им понадобится. Что бы еще ни принес этот день, ни к чему хорошему дело не придет.

Мерет, вздохнув, кивнул Синдре. Та шлепнула его по голове ладонью, и они вдвоем зашагали обратно.

Пока, по крайней мере, не шелохнулась груда обломков.

Мерет уловил глухой треск. Развернувшись, увидел, как шевельнулись наваленные доски. Направился к ним и, словно в ответ, оттуда к нему что-то потянулось.

Ладонь. Затянутая в грязную кожаную перчатку, запятнанную кровью. От запястья к локтю вились татуировки с бело-голубыми облаками и крыльями. Кто-то выпростал из-под завала руку, пальцы подергивались.

Живой.

Нуждающийся в помощи.

Или так думал Мерет, когда рванул в ту сторону. Но когда до груды обломков осталось футов десять, она вдруг сдвинулась. Окутанный клубами пепла силуэт толкнул вверх огромную балку. Пара татуированных рук подняла ее и – послышалось натужное хеканье – откинула вбок.

Дым рассеялся. Огонь угас. И Мерет увидел стоящую там женщину.

Живую.

Она была высокой, поджарой; жилистое, мускулистое тело, не то чтобы особо прикрытое грязной кожаной одеждой, содрогалось от тяжелого дыхания. Не слишком прикрывала одежда и ее многочисленные старые шрамы и свежие раны. На бедре болтались пустые ножны. Ее волосы, по-имперски белые и грубо остриженные, присыпало пеплом. Светло-голубые глаза пялились на поле – пустым взглядом.

Мерет двинулся к ней. Синдра успела его перехватить.

– Нет. – В голосе не было злости. Только тихий, отчаянный страх. – Нет, Мерет. Этой ты не поможешь.

– Почему нет?

– Татуировки. Не узнаешь, что ли?

Мерет сощурился на ее покрытые чернилами предплечья.

– Скитальские. Она что, мятежный маг?

– Да не просто мятежный маг, придурок, – прошипела Синдра. – Не слыхал байки? Предостережения? Это тебе не просто бандитка.

Она мрачно ткнула в женщину пальцем.

– Это – Сэл Какофония.

И его спину продрало морозом покрепче зимнего.

Он слыхал. Все, кто хоть раз понадеялся помочь людям Шрама, слыхал о Сэл Какофонии. О женщине, что разгуливает по Шраму и сеет лишь горе и разруху. О женщине, что убила больше людей, оставила больше вдов и уничтожила больше городов, чем самый яростный зверь или жесточайший злодей. О женщине, что расписывает Шрам кровью своих врагов – скитальцев, имперцев, революционеров…

Сэл Какофония, как говаривали, стремилась убить по одному экземпляру всего, что ходило, ползало или летало по этой безнадежной земле.

И, может, так и есть. Может, все это правда. Может, она даже творила и что похуже, чем пересказывали в байках.

Но в тот миг, посреди засыпанного удушающим пеплом поля, Мерет не думал ни о каких «может». Он думал о единственных двух истинах, в которых не сомневался.

Первая: ему определенно стоит развернуться и шагать до тех пор, пока само название Малогорки не сотрется из его памяти.

Вторая: он так не поступит.

– Мерет!

Слышать, как Синдра – которая своим ором перебудила весь город, когда ей показалось, что кто-то тронул ее меч – шепчет его имя, когда он зашагал к беловолосой, было странно. Синдра не пошла следом, лишь неловко попыталась поймать его за плечо, пока он не ушел дальше в клубах пепла.

Синдра, которая однажды прикончила змея-жгучекольца, запрыгнув тому в пасть и прорубив себе выход обратно, боялась привлечь внимание этой женщины.

По правде сказать, и Мерет, наверное, тоже боялся. Или, может быть, думал, что чем ближе он сам к беде, тем лучше он сумеет уберечь от нее Малогорку. Или, может быть, некая темная часть, болезненно любопытная часть, которая и привела его в эту охваченную войной землю, хотела взглянуть в глаза убийцы, а не мертвеца.

Мерет не имел дела с «может быть». Только с тем, что знал как истину.

Кто-то ранен. И он способен помочь.

– Мэм?

Голос прозвучал так робко, что за треском огней и скрежетом металла распадающегося на куски боевого корабля, Мерет едва расслышал сам себя. Сэл Какофония, прерывисто, тяжело дыша и глядя вдаль, как будто ничего не заметила. Мерет подошел ближе, заговорил чуть громче.

– Вы ранены?

Она на него не взглянула. Она даже не обратила внимания, что все в непосредственной ее близости практически горит огнем. Шок, видимо; Мерету уже приходилось с таким сталкиваться.

– Мы видели, как рухнул корабль… – Он обернулся на обломки машины, устало испускающей струю пламени. – Ну, то есть все видели. – Он вновь посмотрел на Сэл. – Что случилось…

Или, если точнее, он посмотрел в дуло револьвера.

Медное, отполированное до блеска, идеально выкованное в виде ухмыляющейся драконьей морды, оно уставилось на него металлическими глазами. Барабан испускал пар, словно эта штуковина была живой и дышала. Гладкая рукоять из черного дерева прильнула к ладони – или ладонь к ней, – женщина нацелила револьвер Мерету в лицо и, держа палец на спусковом крючке, оттянула курок с характерным щелчком, который заглушил все звуки царящего вокруг ада.

Включая звук собственного сердца Мерета, рухнувшего в пятки.

Мерет уставился прямиком в ухмылку револьвера, в черную дыру меж его челюстей. На каждую историю об этой женщине приходилось по еще одной о ее оружии. Какофония изрыгает пламя, которое никогда не погаснет. Какофония гнет металл и ломает камень. Какофония гремит песнью столь яростной, что любой, ее услышавший, гибнет.

О револьвере Мерет знал куда меньше историй. Но даже если бы не знал ни одной, то поверил бы в них все.

Оружие не должно смотреть на людей.

Не в таком смысле.

– Имперский?

Он вдруг уловил прерывистый голос. Мерет поднял взгляд поверх дула; оттуда на него воззрилась женщина. Ее голубые глаза, уже не такие отстраненные, были прикованы к Мерету. Холодный взгляд пронзал насквозь столь же выразительно, сколь медные глаза револьвера. Правую сторону лица прорезал длинный глубокий шрам.

– Ч-что?

– Ты имперский? – переспросила Сэл Какофония – с едва заметной переменой интонации, намекающей, что в следующий раз вопрос будет задан уже трупу.

Мерет потряс головой.

– Нет.

– Революционер?

– Нет. Я просто… – Мерет, не сводя глаз с револьвера, указал в направлении Малогорки. – Я из вон того поселения. Ничей. Нейтральный.

Мгновение затянулось. Затем взгляд женщины медленно скользнул к револьверу, вопросительный, будто она ждала, что тот вставит мнение по поводу честности сказанного.

Способно ли это орудие на такое? Есть ли где-то история о подобном? Мерету казалось, он однажды об этом слышал.

– Знаешь этот револьвер? – спросила женщина.

Мерет кивнул.

– Знаешь, что он умеет?

Мерет кивнул.

– Мне понадобится пустить его в ход?

Мерет покачал головой.

Женщина то ли поверила, то ли смекнула, что, вероятно, сможет с тем же успехом как застрелить его, так и свернуть ему шею. Револьвер опустился и с шипением скользнул в кобуру на ее боку.

Как только ему перестала грозить неминуемая смерть от огнестрельного оружия, Мерет наконец сумел присмотреться к женщине внимательней. Ее дыхание выровнялось, а красующиеся на ней раны, казалось, совсем не беспокоили. Есть ли легенды и об этом, задался он вопросом. Неужто Сэл Какофония просто-напросто не чувствует боли?

– Целитель?

Видимо, все-таки чувствует.

Мерет заметил, что взгляд Сэл остановился на его наплечной сумке.

– Д-да, – отозвался он, открывая сумку. – Есть мази и… и всякое. – Мерет с трудом сглотнул, оглядел раны. – Какого рода боль вы испытываете и когда…

– Не я.

Мерет поднял взгляд. Сэл отступила, указала вниз, на землю.

– Она.

Там, свернувшись клубком посреди обломков, лежала женщина.

Бледная, худенькая, одетая не по-революционному, не по-имперски, не как-то особенно. Черные волосы падали на исчерченное порезами и царапинами лицо. Юбки порваны, рубашка в пятнах крови и сажи. На груди покоились разбитые очки.

Она не походила на скитальца. Как и на существо из тех, что якобы, по рассказам, интересуют Сэл Какофонию. Это была всего лишь женщина. Обыкновенная, простая женщина, которую можно встретить в обыкновенном, простом месте вроде Малогорки.

Зачем, удивился Мерет, такому чудовищу, как Сэл Какофония, ошиваться с ней рядом?

– Помоги ей.

Хороший вопрос. И Мерет однажды на него ответит, если время позволит. Но то будет другой день, другое место, другой человек. А сейчас он здесь, единственный, кто способен помочь.

Мерет опустился на колени рядом с бледной девушкой. Исследовал все, чему был обучен: двигал ее так бережно, как только мог, прислушивался к дыханию, изучал многие порезы. Не поднимал взгляд на Сэл Какофонию, не осмеливался дать ей надежду. Каким бы чудовищем она ни была, сейчас она стала обычным встревоженным человеком, хлопочущим над раненым близким. Ей не нужна надежда. Ей нужны сведения.

Мерет мог их дать.

– Дыхание затруднено, – пробормотал он. – Неудивительно, наверное, учитывая падение. Но сухое. Без внутреннего кровотечения, насколько могу судить. – Мерет глянул на ногу девушки и поморщился. – Бедренная кость сломана. Левая рука тоже. Крайне удивлюсь, если на этом все. – Он, поднимаясь, стряхнул внушительное количество пепла, осевшего ему на одежду. – И это еще без множества порезов и ран.

– Поможешь ей?

Когда он повернулся к Сэл Какофонии, ее взгляд уже не был таким отстраненным, не был столь холодным. Он стал мягким. Влажным от слез. Такой взгляд не подходит чудовищу. Не подходит подобному месту.

– Расскажи, что тут стряслось, – сказал Мерет, – и тогда – может.

Взгляд ожесточился. Холодный, острый, как скальпель по мертвому телу. Сэл Какофония заговорила – голосом того, кто привык говорить один раз и не повторять без аккомпанемента стали.

– Этого тебе знать не надо, – произнесла она медленно и спокойно, как меч, вытащенный из десятидневного мертвеца. – Помоги ей. Помоги себе.

Несмотря на пламя вокруг, Мерет примерз к месту. Ноги превратились в желе. Воздух исчез из легких, и ему на смену пришло нечто разжиженное, гнилое. Ему не было так тяжело вздохнуть, не было так холодно с того самого дня, как он пришел в Долину и увидел тела.

Но и тут Мерет не отступился.

– Н-нет.

– Чего?

– Нет. – Он заставил голос зазвучать твердо, спину – выпрямиться, взгляд – устремиться в глаза Сэл. – Что бы здесь ни случилось, это касается нашего поселения. А если касается поселения, значит, и меня тоже. – Он сглотнул свинцовый ком. – Я ей помогу. Но придется рассказать.

Сэл уставилась на него. А в тех байках говорилось, что она никогда не моргает, или это он только что сам выдумал?

Сэл подняла руку. Мерет заставил себя не отвести взгляд.

Ее ладонь метнулась к его поясу. Нутро заледенело, Мерет пришел в ужас, ожидая увидеть торчащее из его тела лезвие. Перехватило дыхание – Сэл медленно оттянула руку обратно.

В руке она держала бутылку виски, которую Мерет уложил ранее в сумку.

– Эвонин. – Глаза Сэл распахнулись чуть шире. – Черт, пацан. Тебе это для чего?

– Дезинфекция ран, – ответил Мерет.

Она уставилась на него так, будто он только что оскорбил ее мать, потом указала подбородком на бессознательную девушку.

– Сколько нужно на лечение?

– Я… я не знаю. Половина, думаю?

– Убежден?

– Нет.

– Так убедись.

Он оглядел женщину на земле, кивнул.

– Половина.

Сэл Какофония кивнула в ответ. А потом вытащила зубами пробку, выплюнула ее, запрокинула бутылку и не останавливалась вдохнуть, пока не выхлебала ровно половину.

Вернула остаток Мерету, облизнула губы, сплюнула на землю.

– Я расскажу, – произнесла Сэл, – но тебе придется кое-что мне пообещать.

Мерет уставился на нее. Она окинула взглядом место крушения.

– Ладно.

– Не стану брать с тебя обещание меня простить, – продолжила Сэл, – но когда я закончу…

Она закрыла глаза, подставилась черному ветру.

– Пообещай, что попытаешься.

2. Долина

Так вот, о чем это я?

А, точно.

О резне.

Заметила я не сразу – все-таки в глаз стекала кровь, – но его бдительность ослабла. Усталые руки уже держали меч не так высоко, как прежде, кончик протащился по земле, когда противник ринулся ко мне, вздымая клубы пыли, со рвущимся из глотки криком:

– Сдохни, Какофония!!!

Он взревел и уже в двух шагах замахнулся. Я обогнула его клинок, вставая на пути, и вскинула свой. Блеснула сталь. Всплеск алого окрасил воздух. Меч противника пролетел мимо, обжег мне щеку и пустил кровь.

А вот мой меч…

На моем мече оцепенело тело. Глаза застыли в ужасе, не мигая, и все же он никак не мог опустить взгляд на четыре дюйма стали, торчащие у него из живота. Губы задрожали, он силился найти последние слова, сделать их значимыми. Понятия не имею, были они таковыми или нет. Когда он их произнес, они хлынули пузырящейся рекой крови изо рта в грязь.

Куда затем рухнул и он сам три мгновения спустя, когда я выдернула оружие.

Там он и остался лежать, неподвижный. Очередным темным пятном на очередном клочке темной земли.

Прямо как и остальные четверо.

Как только воздух перестал звенеть сталью и криками, я опустила клинок. Дыхание вышло горячим, слюна – алой. Она шлепнулась на щеку мертвой женщины, но не думаю, что та стала бы возражать – как-никак это вовсе не худшее, что я с ней сделала. С любым из них.

Я дала им все возможности. Забрела в их долину с обнаженными клинком и распростертыми объятиями, в ожидании. Явилась, проорав свое имя и облаяв имена этих людей. Явилась без уловок, без утайки, без коварства – только с мечом и руганью. И теперь они мертвы.

А я до сих пор жива.

Мудаки.

Отдам им должное, старались они изо всех сил. Мое тело усыпали порезы – ссадины, пара легких ран, одна серьезная рана, которая, как мне думалось, меня и прикончит, – однако кровь, что высыхала на холодном горном воздухе у меня на груди, по большей части принадлежала не мне. Дыхание драло легкие. Болели шрамы, болели кости, болело тело. Но сдаваться оно было не готово.

А это означало, что мне все-таки еще надо разделаться с магом.

Щелкнул курок, загудела тетива арбалета, взвизгнул болт. Я подняла взгляд. Болт, длиной с мою руку, пролетел мимо головы и воткнулся в ствол сухостоя в десятке футов.

Я посмотрела вперед, на отрезок темной земли. В ответ на меня ошарашенно уставился молодой человек, держащий слишком большой для него разряженный арбалет. Шмыгнула носом, вытерла со щеки кровь.

– Епт, пацан, – произнесла я. – Я ж тут не шелохалась. Я ж тебя даже не видела. И ты все равно промазал. – Я обвела себя, забрызганную кровью его товарищей, ладонью. – Мне как, поближе подойти?

Я зашагала к нему, меч тяжело оттягивал руку. Потом потрусила быстрее. Только увидев, как пацан схватил новый болт, побежала.

Он кончился как личность и начался как размазня: дрожащие губы, что силились найти слова, неуклюжие руки, что силились зарядить арбалет. Если б я прождала достаточно долго, он, может, меня б и убил. Может.

Но мне совсем не нужно, чтобы народ трепался, мол, Сэл Какофонию прикончил какой-то говнюк и мазила.

В ушах стоял хруст сухой земли под ботинками. Меч запел, высоко вскинутый. Вся боль, все порезы забылись в том, как методично пружинили ноги, колотилось сердце, а оружие в руках вопияло о большем.

Пацан снова выстрелил. Болт ушел совсем уж мимо. Пацан сдался, выронил арбалет и дрожащими руками потянулся к поясу. Я думала, выхватит меч, тоже слишком для него большой. Однако пацан вытащил щербатый медный рог и прижал к губам.

Он дунул два с половиной раза, звук эхом разнесся по долине. Половинка оборвалась столь же внезапно, как выпал из ладоней рог – когда я рубанула мечом поперек груди. В небо брызнула алая жизнь. Пацан рухнул на колени, рядом с рогом и арбалетом, словно всего лишь очередная бесполезная вещь, не сумевшая меня убить.

Я проследила, как он упал ничком в пыль. Ощутила мимолетное желание перевернуть его, позволить погибнуть достойно, лицом к лицу. Но не смогла.

Я не хотела узнать, насколько он юн.

Пацан умер слишком быстро, чтобы я успела его хорошенько рассмотреть, но судя по тому, как он сражался, он не был создан для бандитской жизни. Небось деревенский полудурок, который до усрачки боялся осесть и сдохнуть в захолустном городе или где там еще его завербовали. Убивать его было необязательно, я знаю. Я могла его разоружить, сломать ему запястье, избить достаточно жестко, чтобы ему пришлось ползком возвращаться к прежнему, каким бы оно ни было, житию.

С другой стороны, пацан мог бы убить меня. И мы не встряли бы в эту передрягу.

Так что, если подумать, это ж он во всем и виноват.

По долине пронесся холодный ветер, палантин захлестал мне по лицу. Я натянула ткань на голову плотнее, уставилась на тело пацана и задалась вопросом, знал ли он, что умрет вот так, когда Касса Печаль затянула его в свою банду.

В глаза бросился внушительный особняк, нависающий над царством потрескавшейся земли и сухостоя, которое и было долиной. Ну, некогда внушительный. Давным-давно некий имперский хлыщ-аристократ возвел себе среди тихих ручьев и пологих лесов загородный дом. Потом сюда пришла война с Революцией, иссушила ручьи, выжгла леса, и разоренное поместье осталось стоять на милость того падальщика под личиной человека, что сумеет его присвоить.

Которым на сегодняшний день был скиталец, чье имя я давным-давно внесла в список.

Я расскажу тебе, что она сделала, раз уж оказалась в моем списке, как и то, для чего он предназначен. Но, учитывая, что я только что убила пятерых, ты, думаю, уже можешь догадаться.

Я, бросив трупы в пыли, отправилась к особняку. Скользнула взглядом по заколоченным окнам, выискивая торчащие меж досок арбалеты. Но все, что меня поприветствовало – это тени. И охренеть какие здоровенные двери.

Я уставилась на них, причмокнула. Потянулась к поясу, вытащила флягу. Глотнула от души, чтобы виски обжигающей волной прокатился по горлу.

– Никаких стрелков, – проворчала я. – Но рог они наверняка слышали. А значит, делаем вывод, что или у Кассы на всех не хватает оружия, или его-то достаточно, а вот ручных головорезов маловато. Времени на вербовку и вооружение у нее нет. Сюда она явилась в спешке.

Я запрокинула голову, разглядывая ветшающий, обращающийся в руины особняк.

– Она испугана, – пробормотала я.

На холоде я ощущала его тепло острее обычного. Тепло того, что жгло мне бедро, распаляясь в кожаной кобуре. С дребезжащим медным смехом существо, которое всегда меня сопровождало, заговорило голосом дыма и пламени.

– Как ей и следует.

– Точно. – Я потянула носом. – Опять же, она слышала, что мы приближаемся. Бьюсь об заклад, ждет нас за этими дверями, с теми, кто там у нее остался, м-м?

Я взялась за кобуру, вытащила его на волю.

Какофония уставился в ответ медными глазами.

– А что, если мы постучим?

Глянешь на него – револьвер. Черная рукоять, латунный барабан и курок, вырезанное в виде ухмыляющегося дракона дуло. Но это лишь если его не знать. Он не таков, как топорные ручницы и штык-ружья, что ты видишь в руках павших солдат, которые думали слишком много, и бандитов, которые думали слишком мало.

Какофония – больше, чем оружие. Привередливый во вкусах, изящный в пристрастиях, всесовершенный в разрушительности.

– Постучим, – прошипел он.

А еще он разговаривал.

В общем, это довольно странно.

Я кивнула, щелчком открыла его барабан. Полезла в сумку и выудила серебряный патрон. Пробежала пальцем по гравировке.

Руина.

Небрежная. Шумная. Идеально.

Я вставила патрон. Захлопнула барабан. Ощутила, как пылает в ладони Какофония, когда я подняла его и нацелила на двери.

И спустила курок.

Знаю, ты слышал рассказы – об ухмыляющемся, стреляющем магией револьвере скитальца-одиночки. Может, слышал, что пули, которые из него вылетают, заговоренные, колдовские, зачарованные. Может, слышал о том, что случается, когда скиталец-одиночка спускает его курок – небеса озаряет хохочущее пламя, расцветают очаги студеного льда, взрываются стены звука, в которых тонут крики тех, кого они сносят, словно людской мусор, всякий раз, когда Какофония стреляет.

Хорошие рассказы.

Но с реальностью и близко не сравнятся.

Патрон вылетел из дула и ударил в двери. Руина взорвалась мгновением спустя. Воздух подернулся рябью, вой ветра и треск сухой земли стихли на фоне ударной мощи, что громогласно ожила. Палантин захлестал по лицу. Руина раскурочила землю, разбила доски на щепки, взметнула ошметки дерева и камней, пробив в дверях дыру.

Рассказы, которые ты слышал, по большей части правдивы.

По большей части.

Было громко, но крики я все равно расслышала.

Стена звука рассеялась мгновением позже, оставив после себя звон в ушах и стук падающих обломков. Я подождала мгновение – вдруг хлынут бандиты с клинками наголо или посыплются арбалетные болты, – пока не убедилась, что никто там меня убить не сможет.

Я фыркнула, отщелкнула барабан Какофонии, выудила из сумки еще три патрона – Изморозь, Геенну и… Стальной Питон?

Помотала головой.

Никакого Стального Питона. То, что мы пытаемся друг друга прикончить, совсем не повод для отчаянных мер.

Я заменила его на Солнцесвет, вставила его в гнездо, захлопнула барабан, убрала Какофонию обратно в кобуру. С мечом в руке прошла сквозь рваную дыру в дверях и завесу поднятой пыли в особняк, а ныне крепость.

Там мне открылись руины древней роскоши: мягкие кресла, сломанные на растопку; столы, которые когда-то ломились от неприлично роскошных пиров, переиначили в баррикады; разномастные портреты разномастных имперских предков, порванные и приспособленные как постельное белье. По обе стороны непомерно огромной гостиной вздымались лестницы к нависающему надо мной балкону. Некогда, до того, как время и неизбежность взяли свое, сей особняк наверняка был весьма величественным.

И, знаешь, до того, как его усыпали тела.

Мальчонки и девчонки Кассы разметались по полу. Руина разбросала как их самих, так и их оружие и самодельные баррикады по всей гостиной. Одни лежали и стонали, и трясущимися конечностями тянулись к мечам и штык-ружьям. Иные лежали и орали, приземлившись на разбитые перила или доски; в их ногах или ребрах засели осколки деревяшек. Третьи же лежали молча, неподвижно.

Я уделила им ровно столько внимания, сколько понадобилось, чтобы вычислить наименее раненных.

Явилась-то не ради них.

Я нашла его, мужика постарше, седеющего, который упрямо полз, толкаясь одной, еще рабочей конечностью. Дрожащая рука тянулась к тяжелому арбалету неподалеку. Мужик заорал – мой меч, обрушившись, проткнул ему ладонь.

За такое меня бы замучила совесть.

Ну, знаешь, если бы он не тянулся за оружием, чтобы меня пристрелить.

Я дождалась, пока ор стихнет до скулежа, потом присела на корточки. Мужик уставился снизу вверх. Лицо его исчертило достойное уважения количество шрамов и морщин – это тебе не молодняк с широко распахнутыми глазенками, поведшийся на романтику разбойной жизни. Тут я имела дело с бывалым бойцом. А это вселяло надежду, что работенка окажется быстрой.

– Где Касса Печаль? – спросила я.

– Иди ты… на хер… – выплюнул мужик.

Но ты ведь знаешь, что в Шраме говорят про надежду.

Пользы от нее примерно как от пробитой мечом руки.

– Ишь какой задиристый, м-м? – хихикнул Какофония из кобуры. – Достань меня. Покажем-ка ему наше дипломатическое мастерство.

Совету я не вняла. Пусть я ни капли не сомневалась, что в дипломатии Какофония и в самом деле подкован, я все-таки понимала, что его толкование этого искусства обычно включало в себя следующее: палить по людям, пока оставшиеся в живых не выдадут ему то, что он возжелал. И пусть сие временами соблазнительно, я знала способ получше.

Я вздохнула, положив ладонь на эфес меча, и наклонилась поближе. Мужик отпрянул, ожидая кулак в лицо или чего похуже.

– Как тебя звать?

Этого он явно не ожидал.

– Ч-чего? – охнул он.

– Имя, – пояснила я. – Либо с которым ты родился, либо которое взял, когда начал на нее работать. Знаю, скитальцы любят, когда у их прихвостней чудны́е клички.

Он втянул воздух сквозь зубы, сдерживая боль, взгляд стал жестче.

– Ришас.

Я медленно кивнула, удерживая его взгляд, взвесила имя на языке.

– Сколько тебе лет, Ришас?

– Иди на х…

Кулак, которого он на этот раз уже не ждал, все-таки нашел его щеку.

– Ну что же ты, не нужно вести себя так некультурно, – произнесла я мягко, в полную противоположность удару, и глянула на свой меч. – Ну, некультурней, чем уже есть. Очень бы не хотелось, чтобы твое последнее впечатление обо мне было, мол, я вся такая безжалостная, так что давай пойдем путем попроще, м? Сколько тебе лет?

Ришас поколебался, то ли из гордости, то ли из-за боли, я не знала. Но в итоге все равно ответил.

– Сорок четыре, – проворчал он.

– Сорок четыре, – повторила я. – Староват для бандита. Будь ты глупцом, вряд ли бы дожил до своих годков, верно?

Ришас промолчал. Тишина затянулась, потом я ее нарушила.

– Тебе известно мое имя?

Он уставился на меня, открыл рот, будто хотел выругаться. Но вместо этого поджал губы – из уголка стекла струйка крови – и кивнул.

– Она рассказала? – спросила я.

И он снова кивнул.

– То есть ты знаешь, кто я, – заключила я. – И ты знаешь, что я добралась аж до этой долины не для того, чтобы убивать старых бандитов. – Я глянула через плечо на его товарищей – тех, кто еще шевелился, и тех, кто уже не. – Твои друзья, наверное, думают, что их преданность будет вознаграждена, что они разбогатеют или снищут благосклонность, если продолжат сражаться. Вот только кости их от этого менее сломанными не сделаются. – Я снова перевела взгляд на Ришаса. – Верно?

Он зажмурился.

– Бьюсь об заклад, Касса не первый скиталец, под чьим началом ты бьешься, – продолжила я. – Ты наверняка служил дюжинам магов-отщепенцев, я права? Ты знаешь, каковы они – они видят в вас лишь инструменты, как их магия, только менее внушительные и более расходные. Ты знаешь, что они не пойдут на смерть ради ничтожества вроде тебя.

Я побарабанила пальцами по эфесу меча.

– Я готова тебя убить, чтобы до нее добраться, Ришас. А ты готов умереть, чтобы уберечь ее от меня?

Ришас втянул воздух и задержал дыхание. Содрогнулся от боли. Перевел взгляд с меня на лужу крови, натекшую под его ладонью.

– Я примкнул к ней шесть дней назад, – проворчал Ришас. – Она сказала, что ее преследует скиталец. Когда прознал, что это ты, я чуть, на хрен, не развернулся на месте. Подумал, после всего, что, как я слыхал, ты и твой сраный револьвер натворили в Последнесвете, сражаться с легендой вроде тебя нет смысла.

Спасибо палантину, который скрывал мое лицо. После того, как я пробила Ришасу руку мечом, было бы как-то слишком уж жестоко сверкать перед ним такой охеренно гадской ухмылкой.

– Правда, прям щас тебя, как вижу, отмудохали знатно, – проворчал он, вновь глядя на меня. – Так что вряд ли ты настолько легендарна, как она считает.

И тут я стала определенно менее довольна тем фактом, что мое лицо скрыто. Потому как очень даже хотела, чтобы по нему Ришас прочитал, что я собралась сделать.

Я провернула клинок, вырвав у Ришаса крик. Не то чтобы это несло смысл, честно говоря. Во что бы там тебя ни заставили верить, пытки не принесут ничего, кроме кучи брехни, которую ты хочешь услышать. Может, я поступила так ему назло.

Или, может, мне просто не нравилось получать напоминание, что несмотря на все мои – и их – старания, я по-прежнему оставалась жива.

– Блядь!!! – взвизгнул он.

– Она говорила, что я так сделаю? – поинтересовалась я. – Говорила, что я сделаю еще, если ты не расскажешь, где, блядь, ее искать? Вряд ли она того стоит, Ришас.

– Ага… я тоже так думал… – прохрипел он. – Была мыслишка, что для кого-то навроде тебя я всего лишь отвлекающий маневр, не больше.

– Стоило прислушаться.

– И как выясняется…

Он посмотрел на меня. Усмехнулся полным крови ртом и рассмеялся.

– Иногда этого достаточно.

Я бы спросила, что он имел в виду, но не понадобилось.

Как только я расслышала песнь Госпожи Негоциант.

Единственную ноту, отразившуюся от разбитого стекла. Безжизненный шепот умирающей женщины в тысяче миль отсюда. Язык ветра, звук набирающего скорость времени, последние слова, что ты слышишь, прежде чем отправиться к черному столу – у всех есть свой способ описать голос, предвестник магии.

Для меня он прозвучал треском пламени и шипением дыма.

Нет. Нет, погодь.

Это был пожар.

Яркая вспышка в углу глаза. Ноги пришли в движение быстрее, чем мозги сообразили, что происходит. Огонь хлынул вниз чудовищными алыми волнами, сжирая гнилую древесину, древнюю пыль и крики Ришаса, исчезнувшего в пламени.

Надеюсь, его последний смешок того стоил.

Мою кожу поцеловал жар. Копоть и гарь запятнали меня, словно чернильные кляксы пергамент. Шрамы отозвались характерной болью, говорящей, что я должна была умереть.

Палантин вокруг шеи загудел. На его ткани слабо засветились фиолетовым крошечные сигилы – а потом погасли, истратив магический заряд. Ткань с удачеграфией – редкая, бьющая по карману и чрезвычайно полезная там, где надо спасти мой зад, когда я не вовремя расслабила булки. Первый подарок, который я от нее получила. И как раз его стоило благодарить за спасение моей жизни.

А вот он не то чтобы, мать его, помог.

Я выхватила Какофонию, встретила его медную ухмылку свирепым взглядом.

– Меня чуть не убило. Не думал предупредить?

– Брось, – скрежетнул он. – Если б ты пала от искусства столь примитивного, как элементарный огонь, то была бы недостойна мной обладать.

Я бы, может, ответила, если бы меня не прервал – так грубо – вопль.

– НЕТ!

Языки пламени расступились, оставив после себя почерневшие, дымящиеся комки, которые прежде были Ришасом, вокруг моего меча. Сквозь угасающий огонь мой взгляд нашел нависающий над гостиной балкон и стоящий там изможденный силуэт.

Когда-то Касса Печаль выглядела получше.

Она родилась в деревенской семье, и пусть проявление в ней сил мастера жара спасло ее от необходимости всю жизнь гнуть спину в полях, оно не пощадило ее румяные щеки, крепкие руки, сбитую фигуру.

Но, с другой стороны, думаю, что подобное совсем не важно, если ты умеешь палить огнем из собственной кожи.

– Проклятье, – прорычала Касса. Глаза под массивным лбом светились фиолетовым, внутри нее перетекала магия. Языки пламени сбегали по плечам к сжатым кулакам, потрескивая в ярости. – Какого ж хера тебе понадобилось сдвинуться с места, Сэл?!

– Ну да, – отозвалась я, – проблема очевидно во мне, а не в палящей огнем чародейской суке.

– Он был хорошим человеком! – рявкнула она. – Они все были хорошими. Они не заслуживали того, что ты с ними сотворила!

– Ну, тогда, наверное, тебе не стоило их убивать. – Я нацелила на нее взгляд, словно клинок. – А ведь ты могла сделать все по-простому, Касса. Ты знаешь, почему я сюда пришла.

Касса пристально уставилась на меня сверху вниз, с балюстрады. Внимательно рассмотрела представшую перед ней покрытую шрамами женщину: поцелованную огнем кожу, содрогающееся от рваных вздохов тело, три ночи не знавшие сна глаза, устремленные на нее.

– Я слышала, что ты неистребима, – произнесла Касса. – Но вот она ты, еле стоишь на ногах. Была ли то лишь очередная ложь? – Она фыркнула. – А истории гласят, дескать, Сэл Какофония приходит убивать, она приходит разрушать, она…

– Она приходит в поисках кого-то, кто поменьше треплется и получше пахнет, чем ты.

Я глянула через плечо на остатки ее бандитов – некоторые умудрились отползти, еще несколько только очухивались, а вот мертвым уже ничем не поможешь.

– Твои мальчики с девочками встали у меня на пути, но их убийство меня не интересует, – сказала я, снова повернувшись к Кассе. – Так что можем пойти быстрым путем или медленным. Если быстрым, то переговорим как маги, лицом к лицу, никаких уловок или угроз. Если медленным – я выясню то, что мне нужно, или у тебя, или у них.

Я стянула с лица палантин. Дала ей как следует рассмотреть пересекающий правый глаз шрам.

– И отсюда не уйдет никто.

Песнь Госпожи Негоциант зазвучала тише. Из глаз Кассы пропал свет, но огонь унялся до медленно тлеющего пламени. Теперь я смогла рассмотреть женщину чуток получше. Крепкое телосложение не помогало держать повисшие плечи, хмуро сведенные брови – скрыть темные круги под глазами.

Старый имперский мундир нынче висел на ней как на вешалке. Рваный, дырявый настолько, что я разглядела оплетающие ее ключицы татуировки огней. Свежие чернила, не тусклые и выцветшие, как тучи, обвивающие мои руки.

В прошлом, во время службы Империуму, Кассанара у-Альтама была известна рассудительностью. Несмотря на свои разрушительные силы, она никогда не стремилась вступить в схватку, если вначале этого можно было избежать. То, как она дорожила солдатами под своим командованием, сделало ее любимицей среди имперских войск.

Всех мучал вопрос, почему она ушла в скитальцы.

Но той гордой имперки больше не осталось. Касса Печаль – скиталец, бандитка, беглая преступница – была усталой, истрепанной, сломленной женщиной, имеющей дело с людьми, которые ей не нравятся, выполняющей работу, на которую ей плевать, в мире, который она не понимает.

Может, именно поэтому я и думала, что драться мне с ней не придется.

Или, может, я просто, ну, протупила. Я так вымоталась, что сложно было сказать наверняка.

Не суть важно, следующий ход Касса пока не сделала.

– Говори.

Я устроила целое представление: подняла руку и ме-е-едленно скользнула ею под палантин. Из потайного кармана извлекла тонкий обрывок бумаги, бережно свернутый и весь сморщенный от времени и непогоды.

– Ты слышала истории обо мне, – произнесла я. – Знаешь, что это?

Касса медленно кивнула.

– В том списке тридцать три имени. Скитальцы. Все они нанесли тебе обиду… по твоим словам.

Грудь пронзило копье мучительной боли, прошлось по всей длине шрама, что сбегал от ключицы до живота. Я спрятала гримасу за палантином, убрала список обратно в складки ткани.

– Двадцать четыре имени, – отозвалась я. – Девять вычеркнуты. Но тебя в моем списке нет. Как и вот этих твоих людей. Если ты готова ответить мне на один вопрос, на том и порешим.

Касса воззрилась на меня свысока.

– Спрашивай.

Я уставилась снизу вверх. И в нос ударил запах пепла. И шрам засвербел так, как обычно свербит, когда все вот-вот пойдет через полную задницу.

– Где, – спросила я, – Дарриш Кремень?

И вот тут она принялась за мое убийство всерьез.

В ушах зазвучала песнь Госпожи, и ее поглотили звуки оживающих с треском огней, которые в свою очередь поглотил яростный визг, вырвавшийся бурей чувств из глотки Кассы. Из ее ладоней изверглось пламя, взметнулось вверх по рукам, плечам, шее, пока наконец не превратилось в львиную гриву.

Касса вскинула руки. С кончиков пальцев хлынули каскады пламени, стекая с балюстрады ко мне.

– Поживей-ка, дорогая.

Какофония прыгнул в ладонь. Я нацелила его вверх. Я спустила курок.

Из его пасти вылетела Изморозь, взрываясь вспышкой холода. Зев бело-голубого льда с морозным шипением распахнулся, чтобы поглотить пламя. Они вгрызлись друг в друга, опаляя и иссушая, пока лед не стал водой, а вода не стала паром. Гостиную затопило пеленой белого тумана, ослепляя меня.

Я услышала, как сквозь пелену пара прорезался крик. Ощутила, как Касса рухнула вниз с балкона и с грохотом приземлилась. Увидела ее, далеким светочем среди тумана.

А потом ощутила и ее жар.

Я подняла было револьвер, но огонь хлынул быстрее, чем я сумела выстрелить. Пылающие руки вскинулись, с кончиков пальцев посыпались алые угли. Несколько угодило мне на кожу, в нос ударило вонью моей собственной опаленной шкуры. Я зашипела, отскочила назад, попыталась выиграть побольше места для маневра. Однако Касса знала меня и мой револьвер, и не давала этого места ни мне, ни ему.

Вокруг продолжал клубиться пар, скрадывая силуэты. Я видела Кассу, разумеется, но так как сама я огонь пока что не источала, сомневаюсь, что она видела меня. Все, что нужно – это убраться от нее подальше, затеряться в клубах пара. Все, что нужно – это дальше пятиться, пока не найду лазейку, чтобы удрать.

Великолепный был бы план, если б я тут же не врезалась в одного из ее мальчишек.

Он сработал проворнее, чем я – вероятно, потому что его внимание не отвлекал разъяренный до горячки мастер жара, – внезапно набросился, обхватил мою шею рукой и с рычанием крепко стиснул. Не знаю, насколько он продумал свой план, Касса ж испепелила бы нас обоих.

И если б у меня еще было сраное время это ему объяснить.

А времени у меня не было, собственно, ни на что, кроме как упереться рогом и вырываться изо всех сил. Парень был крупнее, но ненамного, и его не подстегивал страх быть сожженным заживо.

Касса рывком вылетела из тумана, вереща, размахивая, загребая огненными руками, потянулась ко мне. Я изо всех сил дернулась, упираясь в своего захватчика, однако тот твердо стоял на ногах и крепко меня держал, пока Касса приближалась. Огонь в ее ладонях вспыхнул великолепным столпом, осветившим клубы пара, словно маяк в тумане.

Сказала бы, что красиво – если бы не тот нюанс, что он вот-вот меня убьет.

Так вот, шевелить мозгами надо было быстро. И раз этот бой уже приобретал весьма грязный оборот, я придумала кое-что не менее паскудное.

Обещай, что не осудишь.

Я вскинула Какофонию, а потом резко ударила им вниз, мимо моей ноги – и промеж ног захватчика. Не уверена, попала ли рукоять туда, куда я метила, но судя по хрусту и последовавшему воплю предположила, что угодила достаточно близко.

Стоило парню потерять равновесие – и не только, – как я схватила его за руки и развернула, словно эдакий плащ из плоти и кожаной ткани. В тот же миг песнь Госпожи у меня в ушах достигла крещендо. Взревел, разгораясь сильнее, огонь.

Пламя омыло парня, заглушая его крики. Я высвободилась, ведь его хватку внезапно заняли попытки тщетно потушить окутавший его пожар. Я сбежала в пелену пара и не остановилась, пока жар из мучительного не стал просто болезненным.

Я рывком развернулась, увидела яркое сияние Кассы – раскаленный докрасна маяк среди белой завесы. Однако Касса не искала меня. Она не сводила глаз с дымящейся массы, которая моментом ранее была ее прихвостнем, с того, как его конечности перестали молотить по полу, как тело перестало содрогаться, и он замер, давая огню его поглотить.

– НЕТ!

Пронзительный вопль Кассы прорезал пар столь же четко, как язык пламени. Она рухнула на колени, широко распахнутыми глазами уставилась на погибшего с тем же ужасом, с каким могла бы наблюдать смерть возлюбленного. А может, все так и было.

Ну, тогда ей, пожалуй, не стоило его убивать.

– Прости меня! – взвыла Касса, обращаясь к человеку, который уже не слышал. – Мне жаль! Я просто должна была… я не могла… я…

Она потянулась дотронуться, но убрала руку, будто боялась, что тело осыплется пеплом. Ее огонь померк, обращаясь в дым.

Признаю, зрелище заставило меня помедлить. Как и о всяком скитальце, о Кассе по прозвищу Печаль ходят свои легенды. На службе Империуму она была ответственной, вдумчивой, осторожной. На службе самой себе она требовала от своих мальчишек высочайшей чести – и отвечала им тем же.

Сбросить с себя ярмо Империума и уйти в скитальцы даром не проходит, это точно, однако увидеть Кассу столь отчаянной, столь взволнованной я как-то и не ожидала. Что же то имя из моего списка для нее означает, что она так за него бьется? Почему ради него она позабыла про благоразумие и логику?

И почему, несмотря на то, что ее огонь утих, я слышала, как песнь Госпожи нарастает?

– Если кто остался в живых, – крикнула Касса в пелену, – бегите! Если кто не сможет – мне жаль.

Что-то вспыхнуло сквозь завесу. Факел стал ярче.

– Но я не могу позволить ей уйти.

И горячее.

– Простите меня.

И охренеть как внушительнее.

Он взметнулся с единым оглушительным, разноголосым ревом: злым воем, что вырвался из глотки Кассы, рычанием огней, что вспыхнули к жизни песнью Госпожи, дикой, яростной. Звук затопил мои уши. А огонь – все остальное.

Я вскинула Какофонию, чтобы выстрелить, но было слишком поздно. Из тела Кассы хлынула громадная волна пламени, взрезав пар, изгнав белый туман чудовищным взрывом света и жара. Я рухнула на пол, ринулась прочь на четвереньках – ослепшая от вспышки, задыхаясь от сгорающего воздуха, сцепляя зубы от боли, когда на кожу падали угли и пепел.

Огонь вздымался вокруг меня, словно живое существо, его языки дергались, пытаясь попробовать на вкус всякую плоть, до которой могли дотянуться, мертвую или нет. Он гнался за мной, а я удирала, позабыв обо всем, кроме спасения. Однако за всеми этими гарью, дымом и бесконечным жаром я понятия не имела, куда направлялась.

Пока не наткнулась на обгоревший труп и кусок стали.

– Сэл.

Ее голос, раздавшись позади, был тих, шаги неспешны. Не спастись – ни от нее, ни от ее пламени, – и она это знала. И пусть я к ней не оборачивалась, я чувствовала в ее взгляде, направленном мне в спину, сожаление. Касса поняла руку.

Ее огонь вспыхнул.

– Все могло быть иначе, – прошептала она.

– Ага, – отозвалась я.

Потянулась, обхватила пальцами эфес.

– Не могло.

Раскаленный докрасна металл обжигал сквозь кожаную перчатку, но ничего страшного. Не худшая боль, которую мне доводилось испытывать. Даже не худший ожог. Я удержала в голове звук голоса Кассы, направление, откуда он донесся, выдернула меч из руки трупа и рывком развернулась. Клинок запел, высекая в воздухе дугу.

Раздался мясистый звук удара.

Шипение влаги, брызнувшей на пол.

Разочарованный вздох тысячи магических огней – один за одним они обратились в дым и угасающие угли.

И там, посреди почерневших руин, стояла Касса Печаль, истекая кровью из ярко-красной черты, пересекающей горло.

Касса осела на колени, я поднялась на ноги. Пламя, которое уже не питала ее магия, померкло, и песнь Госпожи, как и прочие звуки, обратилась в полную дыма тишину. Касса потянулась к горлу, наверное, прижечь и закрыть рану или еще что. Но понимала, как и я, что все кончено.

Может, ее сомнения стоили ей победы в битве. Или моя находчивость. Или, может, это просто слепая удача.

Я не собиралась бросать слова на ветер, рассуждая об этом. У нас обеих их осталось так уж много.

– Не стану говорить, что ты можешь спасти ситуацию, если расскажешь мне то, о чем я спрашивала, – обратилась я к ней. – Все, что я хочу знать – стоило ли оно того.

Я уставилась на нее сверху вниз, на мастера жара, одержавшую сотню побед во имя Империума, и теперь умирающую на коленях, силясь удержать кровь внутри.

– Стоило ли спасать Дарриш?

Касса подняла на меня взгляд, фиолетовое свечение в ее глазах догорало.

– Да, – прохрипела она полным жидкости горлом.

– Если ты знаешь, почему я на нее охочусь, – продолжила я, – то знаешь и то, почему спасать ее было глупо.

– Я знаю почему, – пробулькала Касса. – Я слышала… молву. Ты охотишься… потому что ты чудовище… Ты убиваешь… потому что ты убийца. Я пыталась… спасти…

Она сощурилась.

– Потому что солдаты… убивают… чудовищ…

Хотела бы я тебе сказать, что это меня задело. Хотела бы я тебе сказать, что ее последние слова зацепили некую часть меня, взрезали рану, из которой вытекли и хлынули мне в сердце сожаление и раскаяние. Может, в мире почестнее, в жизни помягче, я бы так и сказала.

Но то был Шрам.

А я – Сэл Какофония.

И никто не стоит у меня на пути.

– Ты неправа.

Я присела на корточки, встретила ее взгляд.

– Я на нее охочусь, – прошептала я, – потому что в миг, когда я в ней нуждалась, все, что я могла – это таращить глаза, упрашивать, умолять, пытаясь понять, почему она не стала меня спасать.

Рот Кассы разинулся. Глаза широко распахнулись. В уголках выступила влага.

Ее тело вдруг содрогнулось.

– Ага.

Она осела на пол. Я поднялась на ноги. И уставилась на алую жизнь, вытекающую из ее горла на пепел.

– Именно так.

3. Долина

Если поразмыслить, люди не слишком уж отличаются от шрамов. Ты живешь, их собирая. И когда появляется новый, ты это чувствуешь. Боль вначале такая свежая, яркая, что ты ощущаешь ее с каждым сделанным рядом с ними шагом. Но затем вы наговорите всякого, а извинения останутся невысказанными, и с течением лет острая боль утихнет до ноющей.

А потом, в один прекрасный день, оглянуться не успеешь, как проснешься и ощутишь в месте, где прежде было нечто иное, лишь онемелость.

Но ты никогда не забудешь, что она там. Ни разу.

Я пробудилась от сна без сновидений. Над телом властвовала боль. В нос ударил запах засохшей крови и пепла.

Меня оседлала женщина.

Ее волосы свисали спутанными черными прядями, которые задевали мое лицо. Я уставилась в проницательные карие глаза, потемневшие от омерзения. Ее голос сорвался с искривленных уродливой, злой усмешкой губ хриплым шипением.

– Ты меня бросила.

Она подняла руки и прижала их к моему горлу. Пальцы впились в плоть, и мое дыхание прервалось.

– Ты меня предала.

Что-то горячее, влажное упало мне на щеку, соскользнуло вдоль шрама. Из глаз женщины катились слезы. А может, из моих. Я не могла сказать наверняка.

– Я тебя любила.

Не могла пошевелиться.

– Я тебя ненавижу.

Не могла вдохнуть.

– Она ненастоящая.

Дохнуло теплом, словно кто-то разжег крошечный костерок. Оно просочилось в мою оцепеневшую плоть, дало пальцам достаточно чувствительности, чтобы пошевелиться. Они медленно двинулись по полу к этому теплу, обхватили рукоять из черного дерева.

– Ты видишь сон.

Жар хлынул в мою плоть, пробуждая до последнего пореза, синяка, ожога, пометивших тело. Оцепенение начало спадать. И каждый раз, как я моргала, она становилась чуточку прозрачнее. Пока я не закрыла глаза полностью.

– Проснись.

И не открыла их снова.

И она исчезла.

Я со стоном села – тело изнывало от многочисленных ран. Меня измотали, избили, чуть на хрен не зажарили. Но я была жива. И я была одна.

Спустя некоторое время после того, как я оставила Нижеград догорать дотла и бросила труп Враки на полу грязного подвала… Я кое-что потеряла. Я восстанавливала в памяти свои шаги, раны, убийства, пытаясь его найти, но я даже не уверена, что именно искала. Как будто… будто я где-то порезалась, глубже, чем думала, и нечто изнутри пролилось в дорожную пыль. И вместо этого нечто осталась громадная, глухая…

Пустота.

И она порождала призраков.

Не настоящих, попрошу заметить. Но я не знала, как еще их назвать. Я начала видеть… всякое. Людей.

Иногда меня будил Враки с иссеченной порезами грудью, проклинающий мое имя сочащимся кровью ртом. Иногда – Джинду, рыдающий в углу, пока я пыталась спать. Иногда – люди, которых я убила, которых я намеревалась убить, которые однажды убьют меня.

Иногда, в черные дни моей жизни, меня будила она.

И иногда я почти желала, чтобы она там действительно была.

Я глянула на пустое пространство рядом. Скатка для сна у меня не то чтобы роскошная. Всего лишь плотное одеяло, тонкая простыня и грязная подушка. Едва хватало для одной, не то что для двоих.

И все-таки почему-то… у нас всегда получалось разместиться, у нее и у меня.

Она, разумеется, жаловалась – что слишком холодно, что я слишком храплю, что глупо было вообще соглашаться спать на открытом воздухе со мной, вместо того, чтобы остаться в ее уютном доме в теплой постели. Она жаловалась. Бывало даже костерила мое имя. Но никогда не уходила.

Когда я просыпалась, Лиетт всегда была рядом.

Всегда приятно пахла, даже если провоняла тем же потом и дорогой, что и я. Всегда прекрасна, даже когда ее волосы слиплись и спутались. Всегда пробуждалась, так же медленно открывая глаза, медленно расплываясь в улыбке, от которой любая боль чуточку притихала.

Сегодня, впрочем, ее не было. Равно как и последние три месяца.

Сегодня меня разбудил злой холод. Сегодня все болело. Сегодня я проснулась – и меня никто не ждал.

Кроме него.

На долину опустился вечер. Сквозь разбитые окна и стены на пронизывающем ветру сочилась тьма. На втором этаже особняка не было ни огонька.

И тем не менее я ощущала, как он пялится.

– О, чудненько, – зазвенел медным хрипом голос из мрака, из-под моих пальцев. – Ты все еще жива.

Он – то, что не давало мне соскользнуть в ту пустоту внутри. Он – тот, кто видел сквозь призраков. Он – тот, кто звал меня обратно.

Где-то, не знаю, в какой момент, он прекратил быть оружием и стал компаньоном.

И я это ненавидела.

– Давай-ка без драмы. Прилегла на минутку отдохнуть всего-то, – пробормотала я, растирая сведенную судорогой шею. – Не будем забывать, кому из нас только что пришлось убить сраного скитальца.

– Застрели ты ее просто-напросто, вместо того чтобы предаваться иллюзиям о бытии честным, порядочным человеком, то ощущала бы себя куда бодрее.

– Приму к сведению, когда испытаю нужду принимать советы от говорящего револьвера, – махнула я на него рукой. – У нас есть определенный уклад. Кодекс скитальцев требует от меня…

Фраза окончилась долгим шипением. Ладонь вдруг обожгло жаром, куда глубже, чем выходило у Кассы, и куда злее. Какофония горел в темноте. Я даже издалека чувствовала, как он тянется.

В меня.

– Не забывай нашу сделку, – прошептал он жгучим голосом. – Не забывай, что я тебе дал. И не смей забывать, кто я такой.

Я стиснула зубы, сдерживая боль, злость, крик. Я отказывалась доставлять ему такое удовольствие. Шрам полон таких, как он, людей – тех, кто питается болью, упивается криками, жиреет на страданиях. Я знала, как иметь с ними дело.

Большую часть времени, по крайней мере.

Такие люди жрали, чтобы утолить голод, который никогда не уйдет. Полагаю, Какофония – тоже, в каком-то смысле. Однако, помимо того, он питался для иной причины. Он питался, чтобы расти.

Боль медленно отступила. Жар сошел на нет, уступая место вечерней стылости. А вот голос все еще звенел в ушах.

– Я чую, она ускользает, – прошептал он. – Отнеси меня к ее телу.

Я поморщилась – но не от боли.

С тех пор, как я заявилась в Шрам, я повидала кучу дерьма: убийц на горах трупов, чудищ, которые раздирали целые деревни, магов, способных расколоть небеса. Со временем к такому привыкаешь, становится проще.

А к следующей части – никогда.

Сквозь его рукоять доносилась слабая пульсация, отдающаяся эхом в латуни. Медленный, ровный ритм, подрагивающий в такт моим шагам, пока мы шли – рука об рукоять – по коридору к черной двери.

Как будто билось горящее, латунное сердце.

Я толкнула дверь. Там нас ждал труп Кассы, еще теплый. Я уложила ее на стол, облекла в красивые одежды, которые нашла в подвале, и зажгла свечу, что до сих пор тихонько истекала воском рядом с ней.

Дерьмовые похороны. Куда дерьмовей, чем заслуживал такой человек. Но она заслуживала хоть что-то.

Что-то куда лучше, чем я намеревалась сделать.

– Да. ДА, – возбужденно взвизгнул Какофония; мы оглядели ее тело, и пульсация ускорилась. – Я чую ее силу, ее магию. О Всевышняя, как же она пылает. Дай попробовать на вкус. Дай напиться. Дай мне ПИЩУ.

Я ненавидела, когда он делался вот таким. Кто бы мог подумать, что говорящий револьвер способен стать еще более жутким, но Какофония как-то находил способ.

Я подняла его. Он покинул мою руку, завис в воздухе над телом. Латунь дрогнула, сотряслась, засияв. Труп Кассы, прежде бледный, опустелый, тоже налился свечением.

Я отвела взгляд. Только это не помогло.

Свет оставил ее. Ярко-фиолетовое свечение полилось дымчатыми щупами из глаз, рта, кожи… и из раны, которую я в ней прорезала. Они заплясали над телом, эти огни, бесцельно паря, словно сбитые с толку, что́ они забыли тут, снаружи. Однако все это продлилось лишь мгновение.

А потом Какофония принялся есть.

Свет хлынул в него, весь до капли исчезая в латуни. Его собственное свечение стало ярче, жар – горячее, смех – громче, пока он жадно впитывал все до последней капли. Они пропали беззвучно. Но если бы могли, знаю, они бы кричали.

Не скажу, сколько все продлилось – никогда не замечала, – но в какой-то момент, как и в другие разы, все оказалось кончено. Свечение латуни померкло. В комнате воцарилась темнота. И Какофония с тяжелым глухим стуком рухнул на пол.

Я подошла, уставилась сверху вниз, шмыгнула носом.

– Ну? – поинтересовалась я.

В ответ его латунь пошла мелкой дрожью. Даже рябью, словно жидкость. Она вытянулась, съежилась, изогнулась. Я чувствовала, как он напряжен, как нечто давит в металл изнутри. При свече я видела, как это нечто рвется на волю. Затем к нему присоединилось еще одно нечто. И еще. Пока из ствола не показались пять маленьких выступов.

Кончики пальцев.

Пять кончиков пальцев. Которые силились дотянуться наружу.

Комнату заполнило злое рычание. Пальцы втянулись обратно в латунь. Металл снова перестроился, стал как прежде цельным, твердым. Какофония снова стал просто револьвером.

– ПРОКЛЯТЬЕ!

Говорящим револьвером.

– Недостаточно. НЕДОСТАТОЧНО. Я был уверен, что вот оно. Я был так близок. Я чувствовал, чувствовал пальцами воздух… я мог… я… мне НУЖНО больше.

– Больше нет, – ответила я, пожав плечами. – По крайней мере, магов. Пожалуй, если хочешь, я могла бы притащить сюда мальчишек Кассы, проверить, вытащишь ли ты что-нибудь из них. Ну, то есть если от них вообще что-то осталось после…

– ЕЩЕ.

Голос Какофонии зазвенел у меня в коже единственной жгучей нотой, что пронеслась по венам и окутала всю меня огнем. Я не сдержала крик и рухнула на колени; тело забыло, как стоять, как дышать, как делать что-либо, кроме как ощущать ту боль, выжигающую изнутри. Боль затопила звуки сердцебиения, моих попыток вдохнуть, всех мыслей, кроме одной.

«Бля. На этот раз он и правда меня прикончит».

Не знаю, как долго продолжалась пытка или насколько близко к краю я подошла, но спустя мгновение темнота в глазах начала медленно отступать. Жар схлынул, вены остыли. Воздух вернулся в легкие рваными вздохами. Я каким-то чудом заставила ноги вспомнить, как стоять.

– Батюшки, как-то грубовато с моей стороны вышло, да? Прими же мои извинения, дорогая.

Я не шутила, когда говорила, что он револьвер.

Он – оружие. Разрушительная сила. Та, которую я не осознавала, когда он впервые со мной заговорил, и когда я заключила с ним сделку. Та, которую я не понимаю до сих пор, даже спустя все годы.

Но сделка… сделку я понимаю.

Какофония… чем бы он ни был… привязан к этому облику, к этой обжигающей латуни. И он хочет наружу. Питаясь всякий раз, Какофония становится чуть ближе к свободе. Не знаю, что явится, когда у него наконец получится, как не знаю и то, что после этого случится. Но взамен?..

Он дает мне каждое имя из моего списка.

Каждого, кто меня предал.

Каждого бывшего союзника, который подарил шрам, что горит у меня на груди.

Сделка – вот, что я вспоминаю, когда он делается таким. Сделка – вот, что я вспоминаю, когда просыпаюсь. В конце концов…

Больше ничего у меня не осталось.

Ничего, кроме его обжигающей ухмылки и голоса в темноте.

– К делу?

Я вздохнула, подняла его и вернула в кобуру на поясе. Дошла до своего спального места, скрутила спальник, закинула его на плечо вместе с ножнами. И мы с Какофонией вернулись по коридору в гостиную особняка, обернувшуюся кладбищем.

Револьвер как будто стал тяжелее, чем когда мы только пришли сюда.

– Что ж, прискорбно, что наша подруга Касса оказалась столь необщительна. Впрочем, рассчитываю, что следующая зацепка таки приведет нас ближе к твоей желаемой жертве.

Речь Какофонии прервал шипящий смешок. И если думаешь, что говорящий револьвер – новшество, заверяю, что все очарование сего сходит на нет, когда он в настроении потрепаться.

– Однако же, пожалуй, до того времени ты окажешься мертва? Я следил, как ты ринулась в ту битву очертя голову, едва ли защищая себя. Будь твои враги не столь никудышны, твоей мертвечиной бы уже питались птицы. Но с другой стороны… быть может, это и есть цель, хм-м?

Развлекать его у меня не было желания. Каждый шаг по ступенькам давался мне с новой вспышкой боли. Я была слишком изранена, чтобы идти прямо, что уж говорить о том, чтобы потакать говорящему револьверу.

Я была слишком изранена.

Но не настолько, чтобы не понять – позади меня кто-то стоит.

Я преодолела половину гостиной, прежде чем ощутила, что мне в спину, словно нож, нацелился взгляд. И в тот холодный вечер между нами воцарилась тишина еще холоднее. Из темноты донесся медленный вздох.

«Спокойно, – сказала я себе. – Очередной призрак. Очередное видение. Нереальное… так?»

Я глянула на Какофонию. Он лежал в кобуре, стылый и неподвижный. Что означало…

Блядь.

– Не знаю, что ты преследуешь, – произнесла я, не оборачиваясь. – Если богатство, то не на ту девчонку нацелился. Если славу, то оно тебе не нужно. Если месть, – я помедлила, – можешь попытаться. Обнажи клинок, я тоже обнажу свой, и посмотрим, что выйдет.

Никакого ответа. Ни сталью, ни чем-то иным.

– Но если ты преследуешь меня, тогда ты меня знаешь, – продолжила я, – и ты знаешь, что происходит, когда я обнажаю металл. Что ни случится, хорошим оно не кончится. Ни для кого из нас. А теперь можешь принять самое разумное решение в своей жизни и оставить клинок в ножнах. Я последую примеру…

Моя ладонь легла на эфес.

– Но если очень хочешь, – заключила я, – только скажи.

Я знала, что незнакомец все еще там. Чувствовала его дыхание, слышала, как он переступает с одной ноги на другую. И долгое время казалось, будто вздохи и шорохи – это все, что он мне даст.

Потом раздался шаг вперед.

Скрип кожи.

Я стиснула эфес, понимая, что должна ощущать страх, злость, отчаяние – что угодно, кроме страстной жажды обнажить меч.

Что и начала делать, когда он – или она – наконец заговорил.

– Ну блядь!

Все-таки «он».

– Была у меня отменная броская речь, которую я собирался произнести, как только ты сойдешь со ступенек, но начинаю думать, что после вот этого она прозвучит малость убого.

Никакой стали. Никакого клинка. Однако я чуяла его усмешку столь же остро. Развернувшись, я первым делом увидела эту его улыбку-нож, белозубую, яркую в темноте.

– Но, с другой стороны, чего я еще мог ожидать от Сэл Какофонии?

Высокий, тощий, порядком потрепанный, он походил на трость, которая повидала слишком много миль и слишком мало закатов. Спутанная копна каштановых волос обрамляла лицо и шею, несмотря на отчаянные попытки заплетенной косы их сдерживать. Он стоял со слишком небрежной сутулостью и слишком дерзко скрещенными руками для красующегося на нем военного мундира. И пусть темные круги под глазами и трехдневная щетина сообща пытались все скрыть, я даже в темноте видела, что он красив.

Правда, не могла понять, это он просто такой мужественный красавчик или красавчик из категории «сейчас он откроет рот и выдаст то, из-за чего я двину ему по роже».

Грань между ними иногда до боли тонка.

– Я тебя не знаю, – сказала я больше самой себе, чем ему.

– Дерьмовым я был бы профессионалом, если бы знала, – отозвался он. – Я из тех, что промышляет незаметностью, какой бы сферы она ни касалась. – Темные глаза вспыхнули в полумраке. – Иногда я охотник, иногда – вор, а иногда просто бродяга, сменяющий имена и зовущий тени другом.

Ну.

Пожалуй, все-таки по роже.

Но или я все хуже скрывала презрение, или ему частенько давали по этой самой роже, потому как он сразу же хмыкнул и миролюбиво поднял ладонь.

– Сегодня, правда, я всего лишь простой курьер с простым сообщением, – произнес он. – Я тебя знаю. Знает тебя и мой наниматель. Но для легкости общения…

Он шагнул ближе. Луна высветила его лицо отчетливей, обличив выражение глаз, слишком юных для такого мужчины.

– Не стесняйся звать меня Джеро.

В моем ремесле, если можно его так назвать, человек, которому можно доверять, выглядит несколько иначе, чем ты думаешь. Тот, кто пригибается, когда к нему подходишь, кто вздрагивает, когда поднимаешь ладонь, кто рычит, когда с ним заговариваешь – этим доверять можно. Они не умеют скрывать свои проблемы за ухмылками и милыми голосками.

А голос Джеро был весьма мил.

Потому-то я и не пожала его протянутую руку.

– Разумеется, – произнес он, опустив ее, и неловко пожал плечами. – Доверяй ты так быстро, вряд ли о тебе ходила бы такая молва, верно?

– Верно, пожалуй, – отозвалась я. – И уж конечно, молва о том, что странным мужикам заявляться в задницу мира в глухой ночи – это хорошая мысль, тоже не ходит. – Я уставилась на него сверху вниз – насколько могла, правда, ведь он был примерно моего роста. – Как ты меня нашел?

Джеро мигнул, окинул взглядом обугленные останки ребят Кассы, потом снова посмотрел на меня.

– Серьезно? – спросил он. – Ты оставила шесть деревень в состоянии, которое меняется от умеренно до капитально всратого. До этого я следовал за слухами о революционном дезертире по имени Кэврик Гордый.

Я сощурилась. Жар Какофонии призвал опустить ладонь на его рукоять.

– Кэврик, – резко произнесла я, – это имя, о котором и тебе, и мне стоит помалкивать. Он оставил Революцию для лучшей жизни, и если ты сотворил с ним хоть что-то…

Заканчивать угрозу не было нужды. Об этом мне сказало вытянувшееся лицо Джеро. И я знаю, мы только встретились, но надеюсь, ты не сочтешь меня мразью, ведь то, как я по-прежнему могла потрясти кого-то до печенок лишь горсткой слов, вызвало у меня холодную, злую улыбку.

– Заверяю тебя, он сам даже не подозревает о моем существовании, – ответил Джеро. – Мне дали указание отыскать не его. А тебя. Честно говоря, я кратковременно потерял твой след в Последнесвете.

Его гримаса стала отчетливее. У меня похолодела кровь.

– Но в том городе было потеряно много чего, верно?

Ага. Много чего было потеряно. Полным-полно бутылок вина у виноделов, которые прибыли в город продавать товары и так и не вышли из его стен, полным-полно мягких игрушек и солдатиков, оставшихся лежать сломанными или наполовину обугленными в пожарах, полным-полно ботинок, ноги в которых не сумели бежать достаточно быстро, кольца, сорванные с хладных пальцев трупов, скользкие от крови клинки, выжженные дочерна улицы, дома, раскуроченные пушками, магией, сражениями, криками и…

Я ощутила жар Какофонии у бедра и вдруг поняла, что холод, сковавший мне кровь, теперь обволакивал все тело. Так иногда происходило, когда я думала о Последнесвете, когда слышала о нем молву. Последней хватало вдоволь, если уж на то пошло, о том процветающем торговом городе, его благодетельном бароне и счастливом народе.

И не было легенды известней, чем та, в которой Сэл Какофония вошла в его ворота и за день обратила весь город в пепел.

Я сосредоточилась на том жаре у бедра, на обжигающей боли, что дотянулась и обхватила мою ладонь жгучими пальцами. Он поступал так время от времени, если чувствовал, что я холодею, если понимал, что я соскальзываю в некую тьму внутри себя.

Иногда, если я не могла найти компанию или выпивку, он был единственным, кто ко мне тянулся. И иногда, когда тьма и холод сгущались достаточно сильно, мне хотелось потянуться в ответ.

Разумеется, я этого не делала. То, что у него есть пол, уже достаточно странно само по себе.

– Он тебя не винит.

Я, подняв взгляд, с трудом узнала собеседника. От улыбки не осталось следа, лицо опустилось, он выглядел очень, очень уставшим.

– Если тебя это утешит, – добавил Джеро.

– Кто?

– Два-Одиноких-Старика, – ответил он. – Не то чтобы он в восторге от твоей роли в разрушении города, но он понимает, что сама по себе одна женщина целый фригольд не разнесет. – Его губы снова тронула та усмешка. – Какой бы легендарной она ни была.

– Что ж, вы, сэр, малость ставите меня в неловкое положение, – отозвалась я. – Раз уж ты протопал столько, чтобы это сообщить, сдается, что нехорошо на это класть с прибором. Но как видишь, – я обвела рукой необъятную темноту вокруг, – у меня даже прибора нет, одни трупы.

Я затянула палантин вокруг нижней половины лица плотнее, заворчала в сторону собеседника:

– Любезно передавай Двум-Одиноким-Старикам извинения и наилучшие пожелания, ладушки? – Я зашагала прочь. – А если ему ни того, ни другого не надо, любезно же предложи ему наилучшее место на моей заднице – для поцелуя.

Последнее, наверное, было грубо – и даже малость необдуманно. В конце концов, ко мне не так уж часто в темных местах подходят странные мужики, которые не пытаются меня убить. Прощу тебя, если подумаешь, что я как-то уж поспешно от него свалила. И обещаю, что предамся с тобой этому спору, как только отыщу то самое имя из списка.

В тот момент, впрочем, мои мысли занимало нечто иное. Касса была лучшей зацепкой. Она знала, где Дарриш Кремень. И унесла это знание с собой к черному столу. Я осталась без подсказок, зацепок, без ничего, кроме…

– Она так и не сказала, где Дарриш, правда?

Я остановилась. Развернулась. Джеро лениво чистил ногти ножом с широким лезвием.

– Чего?

– М-м? – Он поднял взгляд, почти безразличный. – А, прости, хочешь еще что-нибудь предложить моему нанимателю? Другую часть задницы, может?

– Что ты там, блядь, только что сказал про Дарриш?

– Даже представить не могу, что я способен сказать о скитальце навроде Дарриш Кремень? – Джеро постучал кончиком ножа по щеке. – Полагаю, мне известно столько же, сколько и остальным. Многообещающий мастер щита, переметнувшаяся от Империума в скитальцы, на которую в данный момент охотится женщина с огроменным, мать его, револьвером, в последний раз виденная в компании Кассы по прозвищу Печаль, которая погибла, так и не сказав тебе, где Дарриш находится. – Он мигнул. – Похоже на правду?

– Твой клинок как-то маловат для таких игр, друг мой, – прорычала я. – Если ты что-то о ней знаешь…

– Могу сказать со всей честностью, что не знаю. – Джеро ловко подкинул нож одной рукой и вернул в потайные ножны в плаще. – Не больше того, что уже поведал, во всяком случае. – Он поморщился, опомнившись. – Ну, и еще кое-что.

Ухмылка словно вернулась, резче, жестче, ярче настолько, что чуть не осветила всю гостиную.

– Два-Одиноких-Старика знает, где она, – произнес Джеро. – И, собственно говоря, может сказать, где она в точности. Он способен определить ее местоположение до последнего шага. И выдаст тебе эти сведения.

Джеро скользнул рукой во внутренний карман. Бережно извлек оттуда стопку бумаг, скрепленную изящной шелковой лентой.

– И даже больше.

Он подошел – с осторожностью – и протянул их мне. Я уставилась сперва на его руку, потом ему в глаза. Он изобразил умоляющий взгляд, я неохотно забрала бумаги. При скудном свете различила испещрившие их безупречные чернильные строки. Вычурные карты, многословные записи о перемещениях и местах, несколько досье. Я не могла найти в них никакой связи – пока не увидела вверху листа крупные буквы.

Дарриш Кремень.

Я перелистнула страницу. И на меня уставилось новое имя.

Югол Предвестник.

Больше карт, записей, страниц. Больше имен.

– Это… – прошептала я, но у языка никак не получалось подобрать слова, чтобы «это» описать.

– Жест доброй воли, – закончил за меня Джеро. – Здесь ты обнаружишь перемещения трех особей, которые, как мы полагаем, представляют для тебя некоторый интерес. Включая их последние известные места пребывания, вымышленные имена и знакомцев. Что я предпочитаю считать жестом доброй воли. Мой наниматель, впрочем, видит в этом утверждение понятия.

Я подняла взгляд.

– Какого понятия?

Джеро мягко улыбнулся в ответ.

– Понятия, что никто не может оказаться вне досягаемости Двух-Одиноких-Стариков. Он был самым могущественным бароном самого могущественного фригольда восточного Шрама. Теперь он просто некто с кучей денег, времени и острой проблемой.

– Бумаги можешь забрать и использовать как заблагорассудится, – продолжил Джеро, указывая на них у меня в руках. – Прошу заметить, что сведения лишь двухмесячной давности – мой наниматель счел безрассудным отдавать тебе все, – однако для твоих стремлений этого должно вполне хватить. Забирай бумаги, отыщи имена из своего списка и прикончи их на относительно скорую руку. – Он фыркнул. – Или…

Он позволил слову повиснуть в темноте, уступая дорогу тишине столь глубокой, что я расслышала, как внутри бежит кровь, как бьется сердце от осознания, что́ я держу в руках. И задалась вопросом, расслышал ли то же самое Джеро.

Потому что острей той улыбки, которой он сверкнул, я в жизни ничего не ощущала.

– Или… что? – наконец спросила я холодно, не дыша.

– Или получи больше.

Он медленно подошел – под ботинками захрустели останки сожженных досок, – пока не оказался достаточно близко, чтобы я смогла увидеть его уже отчетливо.

– Ты могла бы получить все имена из своего списка. Любое, какое захочешь – он найдет. Где бы они ни прятались, кто бы их ни защищал, как далеко бы они ни убежали, Два-Одиноких-Старика способен их отыскать. Он может дать их тебе.

Джеро поднес два пальца к моему лицу. Я его не остановила. Не знаю, почему.

– Ты сможешь отыскать людей, которые подарили тебе это.

Пальцы легонько скользнули по шраму. И тот полыхнул жаром в ответ.

– И ты сможешь подарить им что похуже, – прошептал Джеро. – Много хуже.

И тут я поняла, что Джеро за человек.

Красивое лицо, хитрый язык, острая улыбка – но это не он. Настолько вблизи я различила морщинки, едва заметно разметившие его лицо: на лбу и у рта частенько напряженных, хмурых, у глаз, видевших куда больше, чем следует.

Звучит, наверное, банально – говорить, что я узнаю убийцу с первого взгляда, – но это правда. И не то чтобы я тут катила на него бочку; в Шраме, в конце концов, полно убийц, и несколько – мои добрые друзья.

Не убийство делает человека плохим или хорошим. А то, как он их совершает. И это жестокий факт жестокого мира, что самые подлые, гнусные по ночам крепко спят и легко расточают улыбки. Морщинки Джеро говорили мне, что он не спал крепко уже долго. Кого бы он ни убил, они оставались с ним до сих пор.

А может, и останутся навсегда.

Звучит, наверное, безумно – говорить, что именно поэтому я начала больше ему доверять, – но это тоже правда. И потому я встретила его усталый взгляд и спросила:

– И что он хочет взамен?

Улыбка Джеро померкла. Следом опустились глаза. И вес всех этих убийств рухнул на него камнями, и когда Джеро заговорил вновь, голос его звучал глухо, откуда-то глубоко изнутри.

– То же, что и ты, – ответил он. – Мести.

4. Малогорка

– Отпрыски…

Услышав оторопелый шепот, Сэл подняла на Мерета взгляд. Она сидела на подоконнике с тех самых пор, как они пришли в его дом, и смотрела в окно на поселение. Под закоптившей лицо сажей ее улыбка казалась широким белым шрамом, под стать тем, что уже изгибались на коже.

– Отпрыски? – хмыкнула Сэл. – Даже не подозревала, что ты религиозен. – Она окинула Мерета взглядом. – Или имперец, если уж на то пошло.

Он не был религиозен – и не был имперцем. Просто из болтовни с редкими имперскими пациентами, которых ему доводилось лечить, почерпнул кое-что об этих легендарных первых магах, основоположниках каждый своего искусства, что пользовались неувядающим почтением по всему Империуму.

Однако история, которую только что ему поведала эта женщина, требовала какой-то реакции, а все ему известные ругательства к тому времени, как она остановилась, уже иссякли.

Скитальцы – дело нешуточное. Это в Шраме знали все. Равно как и то, что когда скиталец приближается к твоему поселению на десять миль, надо мигом дать деру и вернуться на руины, если те вообще останутся, когда скитальцу наскучит и он уберется.

Мерет вполне спокойно считал их таковыми – неким объединением непредсказуемых диких тварей и выдуманной страшилкой, детей запугивать, чтобы слушались. За все время здесь он даже ни разу не задумался, что скитальцы носят на себе те же шрамы, что и остальные люди, те же боли, те же травмы…

– Травма… – прошептал Мерет.

– А?

– Те, э-э, призраки, которые ты описывала. – Он прочистил горло, оторвал взгляд от работы. – Телесные повреждения иногда, э-э, сказываются на разуме. Иногда можно увидеть проявления или галлюцинации других людей, делающих что-то привычное или ведущих себя необычно. – Вдруг отчетливо ощутив на себе пристальный взгляд Сэл, Мерет нервно хмыкнул. – Однажды я лечил женщину с больным бедром, так вот она заявляла, будто часто видит стоящего в углу мужа. Выяснилось, что случай, в котором она пострадала, унес его жизнь, и она м-м… она чувствовала себя виноватой.

Сэл Какофония опустила ногу с подоконника. Ботинок стукнул о пол с характерным скрипом кожи о дерево. Сэл сунула большие пальцы за пояс, вскинула подбородок и окинула Мерета взглядом, долгим и холодным, как полночный час.

– Я что, по-твоему, совестью страдаю?

Ловушки Мерет распознавал на слух.

Он окинул взглядом женщину-скитальца. Высокая, поджарая, она напоминала клинок, познавший слишком много битв и слишком мало заботы. Ее облачение – от рубашки до ботинок – там, где не порвано или потрепано, было покрыто запекшейся кровью и грязью. А просторы голой кожи украшали повреждения: царапины, раны, потеки крови, то ли ее собственной, то ли чужой.

Под всем этим, впрочем, к телу льнули старые рубцы.

Она привыкла двигаться с ними, заметил Мерет. Любой другой вряд ли обратил бы внимание на то, как она тяжелее опирается на одну ногу, как правая рука сильнее напряжена, чем левая, на прищур правого глаза. Шрамы, застарелые, широкие, испещрили ее тело, словно линии на карте, подсказывая Мерету не где она побывала, а все боли, которые последуют за ней, куда бы она ни отправилась.

Она не выглядела виноватой. Но той, кто глубоко внутри знает, что такое сожалеть.

Разумеется, говорить хоть о чем-то таком скитальцу с охрененски здоровенным револьвером казалось особенно идиотской мыслью.

– Нет, – ответил Мерет. – Но подобное находит отражение массой способов. Даже маленькие царапины иногда оставляют большие раны на сердце. Или душе, или разуме, называй как хочешь.

Ее взгляд немного смягчился. Следом – голос.

– И как их исцеляют?

Мерет снова на нее глянул, нахмурился. Грозная прохлада, с которой Сэл к нему обращалась, таяла, словно лед под солнцем. Он думал, что увидел в ее голубых глазах нечто – то, что замечал в глазах пациентов, не понимающих, чем больны – острую тоску, нужду столь глубокую, что люди боялись упомянуть ее или дать ей название.

Но…

Должно быть, примерещилось. О том, что Сэл Какофония может так выглядеть, молвы не ходило.

– На это нет простого ответа. Боль укореняется глубже плоти. Исцеление должно укорениться глубже боли.

Желваки Сэл дернулись. Шрам, пересекающий глаз, сморщился. Под слоем копоти вспыхнул вызванный таким ответом гнев, и Мерет почти поверил, что она вытащит этот свой револьвер и всадит ему пулю в череп.

Однако она перевела взгляд на постель, рядом с которой Мерет сидел, и гнев растворился.

То, что осталось после на ее лице, было куда болезненнее.

– Как насчет нее? – спросила Сэл.

Мерет снова посмотрел на пациентку. Девушку умыли, стерли грязь с тела, испачканную одежду сменили на вещи, которые щедро пожертвовала дочь Эртона. Мерет вправил сломанную ногу и руку, обеззаразил раны, перевязал и обработал мазями все, что мог, но…

– Она до сих пор не очнулась, – пробормотала Сэл.

– Да, – согласился Мерет. – Но дыхание в норме. Она должна быть в порядке…

Весь долгий миг тишины он промолился, чтобы Сэл ему не врезала.

– Но? – наконец спросила она.

– Но она рухнула с, мать его, неба, – ответил Мерет. – Я наблюдаю за ней всего час. У нее могут быть внутренние повреждения, которые я не заметил, перелом, который я упустил, не знаю.

– Ее можно перемещать?

– Нет. – Он прочистил горло. – В смысле, ведь… – Мерет вздохнул, потряс головой. – Нет. Я до сих пор не представляю тяжесть ее повреждений, но знаю, что они хуже, чем те, с чем я могу справиться. Перемещать ее – очень плохая мысль.

Чего бы он там ни боялся, Сэл просто вздохнула и кивнула. Подошла, села на кровать напротив него. Сэл не сводила взгляда с девушки, морщась, прикидывая, словно выискивая способ просто протянуть руку и… все исправить.

– Кем она была?

Сэл вскинула на него взгляд, сощурилась. Мерет дернулся, отвернулся.

– То есть кто она?

– Чтобы ее вылечить, тебе нужно имя?

– Нет. Но…

Сэл снова посмотрела на девушку, и ее пытливые, сощуренные глаза вдруг стали очень, очень усталыми.

– Она… – Сэл сглотнула горечь. – Она для меня важна. И заслуживает лучшего, чем у нее есть.

Мерет попросил бы ее пояснить, но в тот момент слишком уж явственно ощутил присутствие револьвера. Чувствовал через кобуру медный взгляд, пристально глядящий на него, изучающий не менее пытливо, чем Сэл – бессознательную девушку. И Мерет не мог отделаться от мысли, что этот револьвер дотянется до него и что-нибудь выведает.

«Не глупи, – обратился Мерет к себе. – Это просто револьвер».

Он уставился на гладкую черную рукоять.

«Просто магический револьвер».

С трудом сглотнул, понял, что во рту пересохло.

«Просто магический, говорящий револьвер, который ест людей и делает это уже кто знает сколько… ладно, да, наверное, лучше хватит на него смотреть».

Мерет встал и направился к двери; Сэл подняла взгляд.

– Что-то не так? – спросила она.

«Да».

– Нет, – ответил Мерет. – Просто… есть травяной отвар, расслабляющий мышцы. Его готовит один из моих пациентов. Собрался сходить… – Он слабо указал на дверь. – Ну, понимаешь?

– Она будет в порядке?

«Нет».

– А?

– Пока тебя не будет, – уточнила Сэл.

– Если что-то изменится, позови, – сказал Мерет. – Я туда и обратно, хорошо?

Она кивнула, снова сосредоточившись на девушке.

Мерет вышел наружу, закрыл за собой дверь. Снег припустил уже всерьез, самоотверженно пытаясь погасить тлеющие обломки, что до сих пор изрыгали черный дым неподалеку. Взвыл ветер, вгрызся в кожу холод. И все же Мерету было довольно тепло.

От сердитого взгляда Синдры, которым та пыталась пробурить в нем пару лишних дыр.

– Она все еще там? – прорычала женщина.

Мерет хотел ответить – как и поинтересоваться, торчала ли Синдра все это время у двери. Однако меч у нее в руке убедил, что не стоит делать ни того, ни другого.

– Что ты собираешься делать с мечом, Синдра? – спросил он.

– Не стоит беспокоиться, аптекарь.

Этот ее голос, мол, не-трахай-мне-мозги-у-меня-меч. Мерет слышал эти властные, солдатские нотки, только когда она разнимала драки в кабаке или предупреждала людей, что не стоит заводиться.

Или, по всей видимости, когда люди принимали глупые решения.

– Я беспокоюсь обо всех своих пациентах, мэм, – прохладно отозвался Мерет.

– Она не твой пациент.

– И она не преступница.

– Конечно она не преступница – она сраный скиталец! – рявкнула Синдра. Металлический протез стукнул о землю, женщина зловеще шагнула вперед. – Даже дай ты сотне преступников сотню мечей и сотню штык-ружей, они все равно не будут опаснее одного скитальца. Она из Империума, она завоеватель, она… она…

– Враг? – спросил Мерет. – Вроде тех, с кем ты сражалась за Революцию?

Синдра смерила его взглядом.

– Не говори со мной так, Мерет. Я оставила свою клятву Великому Генералу, но дала новую, когда пришла в этот город. – Она обвела ближайшие дома рукой. – Эти люди – фермеры. Торговцы. Я единственная, кто во всей этой куче дерьма может сражаться.

– К счастью для тебя, – произнес Мерет, – сражаться она не хочет. Так что твои услуги не понадобятся.

– Разве? – Синдра сделала еще один длинный шаг. – Видишь, пошел снег?

Мерет кивнул.

– А дым над хребтом?

Он бросил взгляд через плечо, снова кивнул.

– Как видят и все на сотню миль, – заключила Синдра тихо, угрожающе. – Революционеры явятся за своим кораблем. Имперцы явятся за революционерами. Бандиты явятся за тем, что останется.

Она вскинула палец.

– У нас есть только один шанс выбраться из передряги. – Синдра сунула руку под мундир, достала кругляш. Перекрещенные сабли и шестерни Революции. – Я сохранила. Когда придут революционеры, они увидят, что город охраняет кто-то свой. Они помогут.

– Синдра, ты дезертир.

– Я сумею объяснить. – Она ткнула пальцем в дверь. – А вот сраного скитальца, который тут прячется, я объяснить никак не смогу.

– И что, – Мерет вздохнул, – ты хочешь ее убить?

Судя по стиснутым зубам, Синдра об этом думала. Судя по хмурой гримасе, она поняла, что если хоть капля молвы о Сэл Какофонии правдива, дело кончится тем, что ее кишки украсят стены.

– Я уговорю ее уйти, – коротко бросила Синдра. – Она ранена. И не станет рисковать.

– Она ранена, да, – согласился Мерет. – То есть я не позволю тебе так поступить.

– Будь разумнее, аптекарь, – предостерегла Синдра.

– Я всегда разумен. И я всегда остаюсь аптекарем. И в случае, когда эти две черты объединяются… – Он закрыл глаза, потряс головой. – Женщина с ней… она пострадала. Я не могу…

– У тебя тут будет куда больше пострадавших, если не сможешь! – снова рявкнула Синдра. – Все эти люди, все они… ты тоже клялся им помогать, верно? Как ты им поможешь, когда придут солдаты? Они не умеют сражаться, они неспособны организоваться, они…

– Они способны уйти?

Вдруг стало куда холоднее.

Мерет рывком развернулся туда, куда устремился перепуганный взгляд – к татуированной женщине на пороге его дома. Сэл Какофония лениво прислонилась к косяку и, рассеянно почесывая живот, окинула Синдру долгим, холодным взглядом.

– Они способны уйти? – снова спросила Сэл. – У них есть птицы?

Синдра свела брови, потянулась к эфесу.

– Есть. Но они никуда не уйдут.

– Нет?

Сэл шагнула наружу. Синдра шагнула назад, стискивая меч. Мерет с трудом сглотнул, охваченный ледяным страхом.

– Почему нет?

– Потому что это их земля, – прорычала Синдра. – Они тяжело трудятся на ней. Слишком тяжело, чтобы оставить ее ради скитальца. Они скорее умрут, чем позволят тебе…

– Я поняла.

Скрипнула кожа. Запела латунь. Упавшие на ствол снежинки обратились в пар.

Какофония. Мерет задержал дыхание.

Синдра выругалась, обнажая клинок и плавным движением принимая боевую стойку. Однако после не шелохнулась – либо ждала первого удара от Сэл, либо слишком охеренно испугалась при виде этого ухмыляющегося дракона. Она не напала.

Как и Сэл.

– Аптекарь, – Сэл выудила что-то из сумки, щелчком открыла барабан револьвера. – Кто живет вон в том доме?

– Котором? – оглянулся Мерет.

– Через дорогу. Большой такой.

Мерет сощурился. Более крупный, более красивый на фоне остальных бедняцких домишек, особняк госпожи Калавин возвышался аки крестьянин над землей. Госпожа явилась сюда с деньгами, как говорили, после смерти супруга в имперской армии. Она возвела себе добротное жилище – недостаточно по имперским меркам, разумеется, но явно получше всего остального в Малогорке. У нее, в конце концов, было аж два этажа.

– Госпожа Калавин, – ответил Мерет. – Но…

– Она живет одна? – поинтересовалась Сэл, защелкнув барабан обратно.

– Со слугой, но этим утром они оба отправились на рынок в Соваград.

– Живность? – Сэл взвела курок.

– Одна кошка. Но хозяйка всегда берет ее с собой.

– Спальни и кухня, – продолжила Сэл. – На втором этаже?

– Н-нет, – Мерет нахмурился. – Госпожа говорит, что из-за бедра ей больно подниматься по ступенькам, так что…

– Хорошо.

Сэл подняла Какофонию.

И спустила курок.

Грохнул выстрел, пуля с воем взрезала снежное небо и выбила в стеклах верхнего этажа рваную рану. Прошел миг-вздох.

И зазвенела Руина.

Взметнулись убранства – одежда, стулья, куски скульптур, – и дом взорвался волной звука. На улицы вместе со снегом посыпались осколки стекла и обломки досок. Ошметки портретов взлетели на ветру. Снег окрасился вином из бутылок, словно кровью.

Крик Мерета утонул в шуме. Он еще никогда не видел столь разрушительной силы, столь непринужденного ужаса. Он не мог отвести взгляд от зазубренной короны, которую теперь носил дом.

И все же…

Чем больше Мерет смотрел, тем больше убеждался, что никто не пострадал. На улицах никого не было. Даже дома поблизости обошла участь страшнее засевшего в крыше обломка деревяшки.

Сэл Какофонии, убийце людей, тварей и всего, что ходит по этой темной земле, не удалось никого погубить.

– Эй, кто тут еще есть, всем слушать сюда!

После грохота голос Сэл ясно и свободно разнесся по улицам.

– Этот Сраньберг теперь принадлежит Сэл Какофонии! – прокричала она в снегопад. – Ваши деньги и барахло мне не нужно. Но я забираю вашу землю. И если вы все еще будете здесь через…

Она глянула на Мерета.

– Сколько тут народу?

Он развернулся, ошарашенный.

– А?

– Народу. Сколько?

– С-семьдесят, – ответил он. – Погоди, нет. Шестьдесят девять. Беннер на прошлой неделе перебрался в большой город.

– Славно, – буркнула Сэл и снова обратилась к снегопаду. – Если вы все еще будете здесь через три часа, я заберу у вас все! – Она харкнула на землю. – Любой, кому не ясно – милости просим ко мне на встречу. Буду рада разложить по полочкам после того, как взъебу страждущему лицо, благоверную и жизнь. – Сэл сощурилась. – ТРИ ЧАСА!

Она окинула взглядом молчаливые улочки, падающий на руины дома снег, кивнула сама себе.

Убрала револьвер в кобуру, закрепила ремешок.

– Пока она здесь, – прошептала Сэл, – я здесь. Мне не нужны проблемы, и создавать их я тоже не намерена. Но если кто-то захочет, чтобы я убралась до того, как она будет готова…

Она уставилась Синдре в глаза.

– Милая моя, – произнесла Сэл, – мечей придется принести куда больше.

И развернулась, словно подзадоривая Синдру ударить. Но когда Сэл перешагнула порог и закрыла дверь, та все стояла, прикованная к месту, стиснув побелевшими пальцами пояс, широко распахнув немигающие глаза, бессловесно разевая рот.

Мерет с трудом сглотнул, уставившись на руины.

Вдалеке все так же продолжал подниматься дым.

5. Долина

Мы провели в дороге многие часы, как вдруг я ощутила нечто.

Лоб вдруг обдало холодом, проникающим под кожу. Я моргнула, коснувшись его двумя пальцами, на которых после этого осталась влага. Я запрокинула голову и увидела, что пошел снег.

Вокруг царственно возвышался лес, древние ели и сосны в коронах из голых веток, на тронах из шишковатых корней. Когда снег припустил всерьез, они принялись устало вздыхать, плотнее усаживаясь, словно весь лес сдерживал дыхание перед приходом зимы.

Я стянула с шеи палантин, встряхнула его и, когда снова расправила, у меня в руках оказался уже полноценный плащ. Я надела его, набросила на голову капюшон – казалось бы, от зачарованного палантина ожидаешь чего покруче, но черт его дери, если он не полезен.

Старую дорогу, извивающуюся через лес, уже укрывал тонкий снежный ковер, девственная белизна, тронутая лишь колесами караванов и проходящими зверями. Несколько ив, до сих пор упрямо хранящие листву, низко склонялись, накапливая на ветках снег. Вдалеке птица пропела единственный куплет одинокой песни, последний знак, что осень подошла к концу.

Я закрыла глаза, вдохнула холод. Леса Долины Борруса тянулись неподвижной, беззвучной, черно-белой вечностью.

Честно, если закрыть глаза на ту часть, где людей безжалостно рвало на куски, картина выходила вполне годная.

Время от времени можно было что-то разглядеть сквозь бесконечность деревьев. Вдали показалось поспешно устроенное кладбище с деревянными, торчащими как грибы, табличками для мертвецов, которых не смогли унести. У дороги ржавел революционный башенный танк, его каменно-металлический остов, разорванный магией, скрылся под снегом, крестьянин среди королей. Тут и там виднелись следы, где обрушивали свою ярость маги – гранитные статуи из солдат, с застывшим на лицах ужасом в последний миг перед ударом чар; расколотые деревья и взрезанная земля там, где вырывались огромные зазубренные шипы; случайный Отголосок обретал очертания в завитках ветра, беззвучно кричал и затем растворялся.

В Шраме разница между плохим клоком земли и хорошим заключается в следующем: или жизни неизменно угрожают твари и бандиты, или жизни неизменно угрожают воюющие за этот самый клок армии.

И Долина Борруса была одним из наилучших мест на всей этой сраной земле.

Прохладное лето, сносная зима – начало уже соблазнительное. Однако ее богатства – руда, древесина, дичь и рыба – вот, что в первую очередь привело туда Славную Революцию Кулака и Пламени, свежеосвобожденную от гнета Империума. Аналогичным образом тех же качеств – и того, что землей нынче владели бывшие подданные – хватило, чтобы заставить имперские легионы с их магами за них сражаться.

Последовавшие битвы были жестокими – чего и следует ожидать от битв между страной фанатиков с огромными пушками на боевых машинах и страной швыряющихся магией безумцев, срущих огнем, – и в конце концов победу, кровавую, временную, одержал Империум. Со временем, благодаря местным усилиям, мятежам и старому доброму счету потерь, установился шаткий мир.

Мир, которым я намеревалась пока что насладиться.

– Кудах!

Разумеется, только я.

Ездовая птица подо мной неуютно поерзала, распушив черные перья. Длинная голая шея – с лысой хищной головой с острым клювом и парой цепких глаз – дернулась, стряхивая снег, собравшийся на макушке. Конгениальность испустила еще один раздраженный вопль и перетопнула мощными когтистыми лапами, весьма раздосадованная, что эта мокрая белая штука столь настойчиво портит ее очаровательное оперение.

Для того, кто неизменно жрет падаль, пока не проблюется, Конгениальность – удивительная неженка.

– Полегче, мадама, – я погладила ее шею, успокаивая, и мягко подтолкнула в бока, чтобы она продолжала шагать. – Ты вояк когтями разрывала. Что ж скажут по соседству, если увидят, что ты боишься какого-то снежочка?

Конгениальность выгнула шею и сварливо крякнула. Я вздохнула и, потянувшись назад, в седельную сумку, зашарила рукой в поисках чего-нибудь мертвого и пушистого. Выудила полевку – буду я еще поощрять такое упрямство чем покрупнее – и протянула птице.

Шея снова изогнулась, клюв щелкнул, чуть не оттяпав мне кисть по пути, и Конгениальность сцапала грызуна. Запрокинула голову, и задние лапки полевки, сожранной целиком, скрылись у нее в зобу.

– Ну в самом деле, мадама, – укорила я птицу. – Не стоит забывать о манерах только потому, что мы в дороге.

– У вас там проблемы?

Джеро остановился на дороге впереди, натянув поводья своей птицы – потрепанным на вид имперским кустогнездом с такими тощими ногами, что на фоне мощных мышц Конгениальности им впору устыдиться, – и оглянулся.

– Она просто не привыкла к холодам, – отозвалась я, похлопывая птицу, и пришпорила ее. – Пустошники вроде нее привыкли к более мерзкой погодке.

– А-а. Ну, мне бы очень не хотелось подвергать столь утонченную даму чему-либо сверх необходимого. – Джеро хмыкнул и выслал свою птицу в неторопливый шаг, когда я поравнялась с ними. – Терассус прямо по курсу. Там нас дожидаются все роскоши и блага, которые может себе позволить горстка богатых, скучающих мудаков. Довольно скоро ты получишь все, что нужно. Уютное, теплое стойло, много еды…

– Надеюсь, и ванну, – пробормотала я.

– Безусловно, – отозвался Джеро. – И, кстати, очень даже не помешает. А то запашок уже становится невыносимым.

– Я имела в виду для меня.

Он подмигнул.

– Я тоже.

Мы продолжили путь. Джеро подчеркнуто не смотрел в мою сторону, за что я была ему благодарна. Этот человек все-таки выискивал Сэл Какофонию по репутации безжалостной убийцы. Если б он увидел, что я лыблюсь как идиотка, ничем хорошим бы это для него не кончилось.

Я не могла сдержаться, потому что не помнила, когда в последний раз говорила с тем, кто не собирался меня вот-вот убить или кто должен был помочь мне отыскать того, кого хотела убить я. Честно говоря, полагаю, Джеро относился к категории последних, однако он, по крайней мере, ухитрялся говорить со мной будто я кто-то другой, а не наемник или убийца. Для посторонних глаз мы выглядели как просто два человека на пути через лес.

Интересно, начнет ли мне тоже так казаться, если мы пройдем достаточно долго?

Наверное, звучит странно, но в нашем деле мгновения счастья едва вклиниваются меж трагедий. И, в промежутке между одной резней и другой, я намеревалась за этот миг уцепиться.

В конце концов, как напомнило мне жгучее неудовольствие Какофонии, обжегшее запястье, в Шраме эти мгновения случаются нечасто.

– Каков нынче Терассус? – поинтересовалась я. – Последнее, что слышала – за него все бились.

– Бились. Но Империум выиграл войну и решил, что деньги ему нравятся больше крови. Сейчас там безопасно. По большей части.

Я бросила на Джеро косой взгляд.

– То есть?

– То есть… – Он задумчиво поскреб подбородок. – Случалось ли тебе бывать с женщиной, скажем, в интимной обстановке, и вот ты спрашиваешь, можно ли тебе опробовать определенный маневр, и она говорит, дескать, хорошо, но ты прямо чуешь, дело ничем хорошим не кончится?

Я свела брови.

– Я не… погоди, какой маневр?

– А есть разница?

– Само собой.

– Ох, ну не знаю. Скажем… «смазанные ножницы».

– Восточные или западные?

– Западные.

– Ох. О-ох. – Я поморщилась. – Все ТАК плохо?

– Нет-нет, не подумай, – помахал Джеро ладонью. – Помимо странных убийств, все в основном просто. Империум, как только победил, не терял времени даром и установил порядок.

– То есть они убили всех, кто хоть смутно напоминал революционера, и поработили нолей?

– Близко к тому. Они подошли к самой грани рабства и предпочли, чтобы за них все делала экономика. Запасы Долины сделали их достаточно богатыми для осознания, что заманить людей работать парой монет куда проще, чем заставлять силой.

Он цокнул языком, потянул за поводья, чтобы птица замедлилась.

– А вот про «убили» ты попала в яблочко. Они не желают признавать, что здесь им не хватает власти подчинить магически неспособных себе, так что есть надежда, что с достаточным потоком денег через Терассус мир в конечном итоге воцарится.

– Хм. – От запаха дыма у меня затрепетали ноздри. – Думаешь, так оно и будет?

– Надеюсь, что нет, – ответил Джеро. – Во время мира то, что мы собираемся сделать, станет раздражающе сложным.

Я бы спросила, но в тот момент запах стал вонью. Деревья уступили место шпилям и крышам домов. А моя усмешка – крайне хмурой гримасе.

Над нами возвышался Терассус, с уже окутанными снегом башнями и столпами дыма, продирающимися сквозь белую пелену. Тишину леса сменил нарастающий гул цивилизации – грохот кузнецких молотов, лязг повозок, клекот их тянущих птиц и, словно акцентами, звуки людей, крики, смех, плач, ругань.

Я не помнила, когда остановила Конгениальность, не говоря уже о том, почему. Но в тот момент, когда я взглянула на каменные ворота Терассуса, припоминаю, что меня охватило глубоко хреновое чувство – будто я вот-вот голая на похороны заявлюсь.

– Что-то не так?

Джеро оглянулся. Скучающий страж, одетый в пижонские фиолетовые тряпки имперских бюрократов, махнул нескольким путникам, мол, проходите. Он недовольно уставился на женщину, которая вдруг решила задержать очередь, и открыл было рот. Джеро, даже не глядя, заставил его замолчать единственной вскинутой рукой.

Он смотрел мне в глаза.

Чувство так и не ушло, но я все равно покачала головой. Джеро задержал взгляд еще на мгновение, затем пришпорил птицу и миновал ворота. Я проследовала за ним.

Я не могла допустить, чтобы Джеро или его наниматель посчитали, что Сэл Какофонию беспокоит какой-то город.

Я, в конце концов, собиралась для них убивать.

Терассусу выпала особая честь быть единственным имперским городом Долины, который начал существование не крепостью. Как только Империум достаточно упрочил позиции на местности, чтобы возжелать туда перебраться, аристократия посчитала разнообразные передовые командные пункты чересчур… башкой-на-копья-сажательными на их вкус. Магов отправили кораблями, следом – чароковалей и чарографов, и непомерной ценой был рожден город Терассус.

Готова поспорить, до войны он был прекрасен.

Не то чтобы он, попрошу заметить, таковым не остался. Но равно как самые шикарные одежки неспособны скрыть жуткий шрам, все пышное убранство Терассуса не могло скрыть так и не зажившие раны. За более изящными домами прятались разбомбленные остовы. Там и тут встречались кратеры, до которых руки не доходили заполнить землей, оставленные революционными пушками. И если знать, куда смотреть, то задашься вопросом, почему в таком прекрасном городе, как Терассус, столько кладбищ.

Но цель изысканных одежд – это, как-никак, отвлекать внимание от шрамов. А никто не создает вещи изысканнее Империума. Пусть уютные дома и лавки города возведены руками честных рабочих, огромные шпили и скалы вокруг, невозможно отвесные и изящные, были вырезаны магией.

Возвышающиеся над городом особняки, суровые, пафосные, стояли россыпью драгоценных камней на золотой перчатке. Блестящие ворота из слоновой кости и мрамора отделяли сады с движущейся живой изгородью и живой водой. Ожившие фигуры в витражных окнах насмешливо взирали сверху вниз на отребье, которое насыщало аппетиты господ у себя над головой. Чарогни горели сквозь снег, подсвечивая призрачные скульптуры – бесконечные изображения могучих героев, поражающих жутких тварей, или сливающихся в объятиях оперных любовников.

Имперцы свили свои гнезда разврата на виду у простонародья, что жили ниже. Вероятно, чтобы хвастаться достатком, либо же напоминать черни, что их купят или продадут по щелчку пальцев. Оттуда, с улиц Терассуса, можно разглядеть все великолепие, все безвкусные демонстрации богатства, абсолютно все…

Кроме, разумеется, дорожки для любого простолюдина на этот верх.

Раздался пронзительный птичий крик. И спустя мгновение мою голову чуть не зацепил огромный коготь.

Я уклонилась, плащ затрепетал на сильном ветру, Конгениальность гневно завопила. И сквозь звуки ее ярости я расслышала отчетливый смех мудаков, веселящихся в заснеженных небесах.

Оякаи. Черно-белые птицы – каждая вполне достаточно большая для ярко одетых всадников на них – виляли и кружили в воздухе, цепляя крыши, носясь по улицам, заставляя простых людей прятаться в убежищах, а потом поднимались в облака, чтобы исчезнуть в гнездовых башнях на скалах.

Я проследила, как они исчезли в своих поместьях из сияющих чарогней и искаженных магией камней. Потом порысила по городским улицам следом за Джеро, пока эти поместья не скрылись за белой пеленой.

И с падающим на плечи снегом я ощутила холод куда глубже, чем способен добраться ветер.

Не из-за того, что мне открылось. Кто-то, вероятно, счел бы нависающее над головой нелепое изобилие неуютным – все-таки никто не любит напоминания о том, что где-то там есть люди, способные купить и продать тебя как мясо. Но я? Я повидала внушительное количество богатых мудаков – сперва, когда служила им в имперской страже, потом, когда крала у них, будучи скитальцем – уж точно достаточно, чтобы знать: они умирают, крича и обделываясь, как и все остальные.

То, что я увидела, когда опустила взгляд – вот, что скорее вызвало у меня тревогу.

Люди помогали друг другу подняться, собрать котомки и корзины, попадавшие с телег, когда по улицам пронеслись оякаи. Они отпускали шуточки, мол, богатые сволочи срут золотом, и смеялись. Кузнецы ударяли молотами по стали, подмастерья выдавали им свои дрянные поделки на проверку. Рабочие, молодые мужчины и женщины, распевая песни нестройным хором, тянули по улицам тяжелые телеги. Матери разговаривали с отцами, и каждый приглядывал за детьми, что отчаянно пытались собрать достаточно снега для снежков.

Люди болтали, смеялись, покупали, продавали, шутили, жаловались, оскорбляли…

…и я понятия не имела, как они это делали.

Я понятия не имела, как они кланялись друг другу, не стремясь убедиться, что другой не пырнет, как только опустишь голову. Я не понимала, как они могут ходить по улицам без стали и выглядеть так, будто это совершенно нормально. Я уставилась на них, обнимающихся, смеющихся, так легко, и задалась вопросом, что же, сука, я делала не так, что все это выглядело… таким неестественным.

«Сколько же, – задумалась я, – я пробыла в глуши?»

– РОК ВАС НАСТИГНЕТ, ГРЕШНИКИ!

Извращенная херня, наверное, то, что чьи-то смертельные угрозы заставили меня малость подрасслабиться в седле, но заверяю, это еще не самая стремная вещь, которую ты от меня услышишь.

Мое внимание привлекла крошечная площадь и заметный красный силуэт в ее центре. Алые одежды свободно висели, трепеща вокруг усохшей фигуры и создавая впечатление, будто кто-то кровоточит. Посох, такой же сухой и узловатый, как держащая его рука, решительно взметнулся над собравшейся вокруг толпой. Капюшон, украшенный охваченным пламенем единственным глазом, был низко опущен.

Глянешь – назовешь ее странной.

Пока не увидишь пустые провалы на месте глаз – и горящие в них тусклые огни.

Тогда, думаю, ты назовешь ее чем похуже. Если сумеешь перестать орать.

Незрячие Сестры производят на людей именно такое впечатление.

– Видящий Бог судит вас и все ваши гедонистические порядки! – возопила она перед небольшой внимательной толпой. – Он видит вашу роскошь! Он видит вашу гордость! Он востребует все это, прежде чем дарует отсрочку! Ваш мир погибнет в пламени! Очищающая чистота пронесется по земле, и вы возрыдаете над пеплом, оставшимся после!

– Ты глаза вытаращила.

Я перевела взгляд и увидела, что Джеро сияет улыбкой.

– Не могу представить, что женщина, о которой сложена песня про случай, когда она выиграла состязание по выпивке, по стрельбе и по езде верхом, да и все это в один день, никогда не видела проповедника из Обители.

– «Баллада о двух сотнях пива» стала классикой в некоторых краях, неуч, – отбрила я. И снова посмотрела на Сестру. – Я видела обительщиков, сражалась с ними, и они меня даже как-то чуть не прикончили. Я не ожидала увидеть ее здесь такой… такой…

– Не оплеванной? – хмыкнул Джеро. – Они начали внедряться несколько месяцев назад и заняли дома, разрушенные во время войны. Стражи называют их Обителью-младшей. Верхи Терассуса сочли сие достаточно очаровательно эксцентричным, чтобы позволить им остаться.

«Эксцентричный» – странное слово для «склонных разрывать неверующих на части в приступе фанатичной ярости под наркотой», но что я там, на хрен, понимаю? Всего-то видела, как они убили шесть-семь сотен людей в беспорядочной оргии кровопролития. Куда уж мне судить.

И едва ли я одна так считала. Толпа вокруг проповедующей Сестры была столь мала, что можно убедить себя, будто это нормальные люди проявляют нормальное любопытство.

Если не смотреть им в глаза, по крайней мере. Увидь ты то же, что и я – пустоту, голод, отчаянную восторженность, исходящую от людей, которые познали столько страданий, что даже самое сдвинутое дерьмо обретает смысл, лишь бы оно обещало положить этому конец…

Ну, может, тогда тебя происходящее тоже бы взволновало.

– Мы недалеко от границы с Обителью, – продолжил Джеро, определенно не разделяя мою тревогу. – Так что их ты найдешь по всей Долине.

– Верно, однако я ожидала увидеть их в холмах, лесах или где там еще вы разрешаете водиться религиозным фанатикам, которые выколупывают себе глаза. – Я поморщилась, и мы свернули за угол. – А не в приличных городах.

– И не увидишь. До тех пор, пока они здесь внизу, простолюдины больше беспокоятся о фанатиках Видящего Бога, чем думают о богатых дураках, которые сюда их запихнули, имперцев Терассуса все устраивает.

– Но ты только что сказал, что обительщики не заходят в приличные города.

– И я не шутил. – Джеро глянул в сторону ближайшего переулка. – Но что из всего, что я перечислял, по-твоему, делает Терассус приличным?

Я тоже это увидела. Пугалище-попрошайка, убогий и завернутый в тряпки, сидел грязной кучей у хилого подобия дома; миска у ног пустовала, несколько гнутых кусочков металла не в счет. Чем бы он ни жил до того, как оказался тут, в том деле он явно был еще дерьмовей, чем пугалом сейчас – на его голове восседала жирная черная птица, которая орала на всякого случайного прохожего.

Тебе, вероятно, он показался бы не более, чем очередным беспомощным пережитком войны. Но, с другой стороны, именно так он и хотел выглядеть. И, отворачиваясь от взгляда, которым он стрельнул в мою сторону, я намеревалась этой иллюзии потакать.

Я поняла, почему ворона так разжирела.

– А-а, – вновь привлек мое внимание голос Джеро. – Вот и оно.

Вместе со снегом опустилась тишина – мы свернули к небольшому нагромождению причудливых домов, изображающих площадь. Посреди возвышалось сухое дерево, упрямый старик, не желающий сдаваться неровной брусчатке, наседающей вокруг. Несколько домов, размещенных скученно, наше появление игнорировали – окна закрыты ставнями, на крыльце высокий слой снега.

Если остальной Терассус напоминал теплое семейство за обеденным столом, то эта площадь – стареющий родственник, которого они держали наверху, чтоб смерти дожидался. Тишина была плотной, даже хруст снега под ногами Конгениальности почти не различить. Я как будто вышла из города прямиком на кладбище.

И, как бы ебано это ни было, только тут я наконец поняла, что расслабилась.

Единственные признаки жизни исходили из длинного двухэтажного дома в конце площади. Из широкой трубы валил дым, за покрытыми изморозью окнами горел свет, и под мягко поскрипывающей вывеской, на которой было изображено избиение жабы (вполне этим довольной), сурового вида женщина в потускневшем фиолетовом одеянии усердно мела падающий на ступеньки перед открытой дверью снег.

– Я, право слово, умираю, – вдруг воскликнул Джеро, нарушая покой, – ведь предо мной небесное создание, что приведет меня к последней награде.

«Неприязнь» – не то слово, которым я описала бы взгляд женщины. Неприязнь можно испытывать к шумным едокам или плохому вину. Взгляд, которым одарила Джеро эта женщина, из-под сведенных до напоминающих шрамы морщин бровей, был скорее не о неприязни, а о попытках сдержаться и не наблевать ему на ботинки.

– На твоем месте, – размеренно отозвалась женщина, – я не стала бы меня искушать. – Она смела со ступенек остатки снега. – Или, по крайней мере, дождалась бы, пока я возьму что-нибудь потяжелее и поострее метлы.

– Вы меня раните, мэм. Я надеялся, что мое месячное отсутствие заставит вас по мне соскучиться. – Джеро соскочил с птицы и окинул взглядом площадь. – А еще я вроде как надеялся, что вы таки попросили бордель переехать в соседний дом, как мы говорили.

– Единственная жопа на этой площади, на которую кто-либо станет пялиться – это та, с которой я сейчас разговариваю. – Женщина отставила метлу и крадучись приблизилась. – И если хочешь приветствие потеплее, пора тебе перестать таскать мне на порог всякий мусор.

Я открыла было рот для возмущения.

А потом вспомнила, как, должно быть, пахну.

Она хорошо держалась, я заметила, и ходила с осанкой, какую обычно редко встретишь в столь маленьких городах. Несмотря на седину, волосы безукоризненно уложены в идеальную имперскую прическу, волосок к волоску. Одеяние тоже ухоженное, из тонкого катамского шелка. На первый взгляд, я б сказала, что ей место на скалах, с остальной элитой. Кроме того, как она отпихнула Джеро в сторону одной рукой, а другой выхватила поводья птицы.

– Ну? – подняла она на меня выжидающий взгляд. – Если хочешь, чтобы я увела в стойло эту пернатую дрянь, на которой ты ездишь, давай-ка спрыгивай.

Конгениальность испустила раздраженный вскряк. Я погладила ее шею.

– Мне, наверное, стоит самой. Она бывает малость… трепетная рядом с незнакомцами.

Женщина закатила глаза.

– Я встречала много, мно-ого трепетных, милая, и среди них не было никого, кого бы я не заставила ползать на коленях одним мизинцем. А с этой я намереваюсь использовать руку целиком.

Я моргнула.

– Это… типа угроза или…

– Я бы ее послушал, Сэл, – заметил Джеро. – Мадам Кулак обычно не предлагает дважды.

Я моргнула. Снова.

– Мадам Кулак? Почему ее…

– Потому что будь у меня столько же удачи, сколько таланта, я получила бы отличную должность столичной куртизанки вместо нынешнего блестящего поста переводчицы для дубиноголовых и упертых.

– Погодите… чего?

– Что означает – я слишком много времени трачу на разговоры с мудаками. А теперь вниз, будь добра.

Тебя, как правило, не назовут именем вроде «мадам Кулак», если ты привык к тому, что тебя не слушаются, пришла к выводу я, и потому соскользнула с Конгениальности. Птица успела умоляюще на меня глянуть, прежде чем мадам Кулак коротко дернула ее поводья.

– Теперь я твоя мамочка, золотце, – прошипела она Конгениальности и метнула взгляд в сторону Джеро. – Твое начальство у себя. Ждет.

– Не подумайте, что я не стану уведомлять его о жутких нравах в этом заведении, – отозвался Джеро.

Мадам Кулак замерла на полушаге. Площадь окутало холодом покруче зимнего. И Конгениальность – та, что смотрела свысока на неистовствующих тварей и вырывала кишки бандитским королям, не моргнув глазом – нервно вскрякнула.

– Поймите следующее, «мастер» Джеро, – произнесла мадам ледяным тоном. – Условия, о которых договорились твой наниматель и я, включают в себя комнату, управление этим местом и молчание о ваших здешних делах. Дальнейшая вежливость, на которую я готова пойти ради вас без дополнительной оплаты – это воздержаться и не затолкать вам ногу в зад так глубоко, что зубы на ней браслетом будут. – Она бросила через плечо столь острый прищур, каких я еще не видела. – А если деньги вашего нанимателя однажды иссякнут, смею вас заверить, эта милость исчезнет столь же несомненно и быстро, как мои безупречные ботинки.

Я стояла на расстоянии вытянутого клинка от пустошных бандитов. Я задерживала дыхание, когда твари, у которых скорее сплошные клыки, чем пасть, шли по моему запаху. Я видела чуть ли не все, мать их, ужасы, двуногие и не только, какие встречаются в Шраме.

К слову, я не говорю, что мадам Кулак оказалась самой пугающей из них. Но будь ты там, тебе стало бы понятно, почему люди, птицы и все остальные делали то, что она им говорит.

Женщина с моей вдруг очень послушной птицей на поводу завернула за угол к стойлу и скрылась из виду. Я глянула на Джеро – тот смотрел ей вслед с безучастием, которое не могло меня не впечатлить.

– Тебя, э-э, вообще не волнует? – поинтересовалась я. – Это ж исключительно конкретная угроза твоей жопе.

– О, умоляю, – Джеро пожал плечами, поднимаясь по ступенькам, и толкнул дверь. – Она знает, что у меня на такое денег не хватит.

* * *

Я встречала трактиры получше «Отбитой Жабы». Полы, пусть безупречно намытые, были старыми и скрипели под ботинками. С кухни предсказуемо пахло тушеным мясом и хлебом. Подборку алкоголя за стойкой можно было назвать военным преступлением – и это еще снисходительно. Ванная оказалась достаточно неплохой, но слишком уж воняла потом и отчаянием.

Но еда была сытной.

Виски – теплым.

И будь оно все проклято, если пар так приятно не согревал мне шрамы.

Я встречала трактиры получше, это правда. Но в тот момент, закрой я глаза, я как будто могла притвориться, что я просто обычный человек.

Как все прочие в этом городе.

– Нам пора за дело. Надо еще кучу людей убить.

Я знала Джеро всего ничего, но, кажется, у него был талант портить настроение. Он определенно не дал мне долго наслаждаться благами цивилизации – мне едва удалось сунуть голову под воду, как Джеро принялся торопить меня наверх, в комнаты.

– Если это все, чего вы хотели, то могли бы заполучить кого другого куда меньшими усилиями, – ответила я, следуя за ним по устланному коврами коридору с закрытыми дверями по обе стороны от нас. – То есть не то чтобы я не была хороша в убийствах, но…

– Заверяю, если бы мой наниматель мог бы удовлетвориться кучкой мертвых тел, мне не поручили бы выискивать тебя. Он, в конце концов, не стал бы величайшим вольнотворцем в Шраме, ограничивая свое видение простыми трупами. То, что он запланировал, куда масштабнее. – Джеро сверкнул через плечо улыбкой. – И ни о ком, кто столь же хорош в убийствах, нет столько молвы, как о тебе, Сэл Какофония.

Он либо пытался меня похвалить, либо это был такой крайне конченый флирт. В любом случае, мне это самую малость льстило. Не то чтобы напоминание о мертвых телах – лучший способ, но…

Думаю, мне просто давно никто так не улыбался.

– Если, конечно, я решу принять ваше предложение, – напомнила я. – А я ни на что не соглашусь, пока в точности не узнаю, чего он хочет.

– Конечно, – отозвался Джеро. – В случае чего ты будешь вольна забрать сведения, которые мы предложили, не отказать себе в нашем гостеприимстве сколько тебе угодно и покинуть нас с тем количеством виски, какое тебе захочется забрать. – Он помолчал, потом добавил: – Без местонахождения Дарриш.

И вот так все приятные улыбки, теплые чувства, иллюзии, притворство, будто вы нормальные люди, растаяли, словно снег на окне. Шрамы заныли, Какофония обжег бедро, и крошечный лист в кармане палантина вдруг стал тяжелым, словно валун.

Список.

Я на мгновение забыла о нем – и обо всех именах. Я забыла, что пока все и каждый из скитальцев, в него внесенных, не будет мертв, все, что мне остается – это лишь притворяться, что все будет нормально.

Я не могла притворяться. Я устала.

– Ну вот мы и на месте.

Я подняла взгляд и увидела тупик. Над нами возвышалась стена, пустая, за исключением картины с парусником. Я бросила на Джеро взгляд – то ли в замешательстве, то ли в недовольстве, за которым быстро последует удар по зубам, если гад притащил меня сюда просто полюбоваться на живопись.

Там ведь даже голых людей не нарисовано.

– Один момент, – Джеро опустился на колени, вытащил из кармана листок и принялся обводить им стену. – Обычно работает само по себе, но иногда ему нужно немного… о, вот.

Он с силой прижал листок к стене. На его поверхности засветился сигил. В ответ по краю стены тускло вспыхнула цепочка маленьких символов. Раздался приглушенный звук, и стена сдвинулась, исчезая в постройке и обнажая тайный проход.

– Чарография, – прошептала я.

– Сигил-приказ, если точнее, – отозвался Джеро, вставая. – Из тех, что наш наниматель создал лично. Он и сам изрядно талантливый чарограф. – Джеро бросил на меня любопытный взгляд. – Знаешь о них что-нибудь?

Я открыла рот для ответа. Но забыла, как разговаривать – это знание оказалось погребено под круговоротом образов, хлынувших в голову. Темные глаза, спрятанные за толстыми линзами очков. Перья, воткнутые в тугой пучок черных волос. Руки, которые раньше так приятно касались моих шрамов…

– Нет, – предпочла ответить я. – Но знала того, кто разбирался.

– По сути, сигил-приказ – то, что убеждает объект, что он нечто другое, – пояснил Джеро, жестом приглашая меня последовать за ним дальше по коридору. – Например, убеждает стену, что она дверь.

– Ясно, – буркнула я. – В этой работенке будет куча магической срани?

– Я бы тебе рассказал, – хмыкнул Джеро, – однако он разглашал лишь частички плана. Любой из нас знает лишь фрагмент.

– Нас? – Я вскинула бровь. – Есть еще?

– Ты же не ожидала, что столь острый разум придумает план, который способны исполнить лишь два человека, м-м? – поинтересовался Джеро, посмеиваясь. – Я был первой подвижной частью в его механизме, и провел последние четыре месяца в поисках остальных. Ты всего лишь последняя деталь, прежде чем мы запустим эту штуку на пути к…

Его метафора резко оборвалась, стоило ему свернуть за угол и воткнуться лицом в, как казалось, стену из великолепнейшей ткани.

– Джеро, Джеро, Джеро… – укорил его глубокий голос, и на плечи Джеро легла пара крупных рук.

И я наконец увидела, что этой стеной была на самом деле женщина в одежде из этой самой великолепнейшей ткани.

– Существуют потрясающе более простые способы уткнуться лицом женщине в груди.

Очень… очень высокая женщина.

Ее безусловно восхитительный гардероб безуспешно пытался скрыть мышцы на ее шести-с-половиной-футовом теле, возвышающемся над Джеро, словно исключительно прекрасно задрапированная башня. На мощных ногах трещали облегающие бриджи и ботинки, и она носила красный шелковый жилет поверх белой рубахи с длинными рукавами, подчеркивающей могучую грудь и широкие, крепкие руки.

Она подняла Джеро в воздух, словно он был игрушечным, и поднесла лицом к своему более красивому лицу. И не подумаешь, что женщина такого роста способна быть кокетливой, но улыбка, которой она его одарила, прекрасно сочеталась с затрепетавшими ресницами – а также с изящными чертами лица в обрамлении коротко остриженных, черных как смоль волос, смазанных маслом и зачесанных назад.

– Я, впрочем, немного оскорблена, что ты прежде этого не предложил мне, по крайней мере, бутылку вина.

– Для тебя мне понадобится куда больше бутылки. – Джеро, стоило заметить, веселье не разделил и равнодушно на нее уставился. – Поставь меня на пол, ради всего, блядь, святого. Мы не одни.

– Не одни? – Женщина глянула через его плечо на меня, и у нее загорелись глаза. – Не одни!

Она довольно грубо выронила Джеро и перешагнула, словно позабыла, что может на него наступить. С улыбкой протянула мне крупную руку с идеально ухоженными ногтями.

– Мэм, – произнесла она, – как же мы сегодня очаровательны.

– Э-э… спасибо? – Я взяла ее ладонь. – Я…

– О, я прекрасно знаю, кто вы. – Она поднесла мою руку к губам и мягко поцеловала первые два пальца по-староимперски. – Доходила молва. Добрая, во всяком случае.

Я не сдержала усмешки.

– Обо мне не ходит добрая молва, мэм.

– О? Разве не правда, что однажды вы в одиночку остановили десять бандитов, дабы защитить честь юного джентльмена?

Это правда.

Ну, частично правда.

Ну… все смутно.

Он не был честным-благородным, а всего лишь богатым отпрыском более богатого папаши, который сбежал, чтобы основать собственное бандитское царство, и которого мне нужно было приволочь обратно к этому папаше… который, в свою очередь, взамен был готов закрыть глаза на то, что я ограбила его караван тремя, что ли, днями ранее. Часть, где я остановила десяток бандитов – вот это, впрочем, чистая правда.

Ну, то есть, они больше не двигались после того, как я их взорвала, так что да, как я сказала, тут смутно.

– Вы застали меня врасплох, – отозвалась я. – Мадам…

– Агнестрада, – произнесла она мягким, как шелк, голосом.

Я нахмурилась. Имя звучало знакомо. И женщин ТАКОГО роста в мире встречалось немного, не говоря уже о Шраме. И все равно мои мысли смешались – что же Джеро и его хозяин задумали, если им нужна такая, как она.

– Агне, – Джеро поднялся на ноги и отряхнулся. – Правильно ли я понимаю – твое присутствие означает, что нечто пошло наперекосяк? Мы собирались встретиться с Двумя-Одинокими-Стариками.

– Собирались, да. Но сейчас вы собираетесь помочь мне кое с чем другим. – Агне ткнула большим пальцем туда, откуда мы только что пришли. – Он сам, лично попросил меня отыскать вас и помочь найти остальных. Тот очаровательный рогатый мелкий утром куда-то ушел, и близнецы, бесспорно, где-то бумагу марают.

Джеро стиснул зубы.

– Тогда отправляйся и ищи.

Агне покачала головой.

– Близнец слушает только свою сестру. А она слушает только тебя. Меня она почему-то не любит. – Она наклонилась ко мне – вернее, надо мной – и заговорщицки прошептала: – Подозреваю, завидует моему женскому загадочному обаянию.

Я точно не собиралась с этим спорить. Как и Джеро, который потер глаза и вскинул руки.

– Ладно. Хорошо, блядь. Я помогу тебе их найти. – Он глянул на меня, мотнул подбородком дальше по коридору. – Тебя он, впрочем, ждет. Последняя дверь. Сперва постучи.

– Рада познакомиться, дорогая. – Агне взяла Джеро за руку, свободной ладонью изящно махнула мне и потянула его за собой. – Просто жду не дождусь, когда мы вместе с тобой начнем убивать людей.

Она показалась мне милой.

Я продолжила путь по коридору и пришла к двойным дверям в его конце. Простым, ничем не примечательным – не таким, за которыми, как можно подумать, должен прятаться вольнотворец, какими бы скрытными они ни были. Но я все равно протянула руку и постучала.

Ответа не последовало.

Я выждала мгновение, потом положила ладонь на ручку и толкнула дверь.

И встретилась лицом к лицу с городом, который убила.

Там был Последнесвет. Его улицы, изысканные и безупречные. Его дома и лавки ровным строем вдоль переулков. Его шпили, вздымающиеся высоко над всем, глядящие сверху вниз сквозь яркие окна под красно-белыми флагами. Его каналы, прекрасные и голубые, бегущие мимо улиц, под мостами, словно жилы драгоценной руды.

И фонари…

Крошечные огни, разбросанные повсюду, свисали с каждого карниза, украшали каждую башню, парили вдоль каждого канала. Когда Последнесвет еще стоял, эти огни освещали весь город, словно небо, полное красно-белых звезд, под которыми люди торговали, смеялись…

И умирали. Ночью, когда я привела на их порог войну.

Город был воспроизведен в таких подробностях, что я не сразу осознала всю его миниатюрность. Воссозданная версия растянулась на громадном столе, единственном предмете мебели в комнате, под алхимическим светом, льющемся сверху. Каждая постройка была идеальной копией оригинала, вплоть до последнего окошка на последнем домишке в последнем переулочке.

Невероятно. Кажется, я должна была восхититься. Любой на моем месте должен был.

Но я – Сэл Какофония. И я не могла смотреть на этот крошечный город и не видеть маленькое кладбище. Где каждая постройка – могила. Каждый шпиль – склеп.

Слишком много их возведено моей рукой.

– Три месяца.

Хриплый голос донесся откуда-то из недр комнаты. В тени, с другой стороны стола, что-то пошевелилось, подавшись ближе к тусклому свету.

Мужчина. Или, может, скелет, который еще не понял, что он мертв. Сложно сказать.

Он был высоким, тощим и, честно говоря, не таким уж старым. Однако усталость сточила юность и мощь, оставив человека слишком исхудалого, чтобы есть, слишком изнуренного, чтобы умереть. Его волосы были уже скорее белыми, чем черными, и свисали нечесаными прядями. Согбенность была непривычной и чуждой. Одежда неплохая, но грязная и мятая. Лицо осунулось, как у мертвеца в петле, землистая кожа обвисла вокруг глубоко посаженных, обведенных темным глаз.

Два-Одиноких-Старика.

Некогда величайший вольнотворец Шрама. Теперь хранитель самой крошечной крипты в мире.

– Три месяца, двадцать четыре дня, шестнадцать часов, сорок девять минут и, – он помедлил, закрыл глаза, продолжая безмолвно шевелить губами, – семь секунд. – Он махнул тонкой рукой над миниатюрным городом. – Вот, сколько это заняло.

Я, не проронив ни слова, уставилась на город – его город. Неужели столько же прошло с тех пор, как Последнесвет оказался разрушен? С тех пор, как я скрылась в дебрях и отправилась гоняться за смертью? Мне казалось, прошло больше времени, словно я исчезла из мира, который продолжил жить годами уже без меня.

Интересно, казалось ли ему так же.

– Последнесвет… настоящий Последнесвет был возведен за всего двадцать два года, – продолжил Два-Одиноких-Старика голосом, похожим на хруст битого стекла. – Неточно, я знаю, но на деле город никогда не переставал строиться. Каждый год находились люди, желающие больше домов. Каждый год я думал, мы можем сделать башни выше или заставить фонари светить ярче. – Он уставился на миниатюрный город на долгий, полный тишины миг. – С фонарями было сложнее всего. Их так много.

– Но я помню каждый, – произнес он, – потому что я был рядом, когда мы каждый вешали. Это, в конце концов, моя алхимия и сигилы давали им свет. И каждую постройку возводили по моей задумке. При мне сооружали каждую башню, таверну, кафе и лавку, сад и парк…

Его голос стих. Взгляд тоже померк, устремившись куда-то в темноту, к призрачному городу, куда величественней этого.

– Двадцать два года.

Он покачнулся, оперся на край стола.

– И они разрушили все за меньше, чем день.

Они разрушили.

Вернее, мы.

Шрам кишел молвой о том, как это произошло. Никто не мог договориться, кто же первый выстрелил – то ли революционные пушки ядрами, то ли имперские птицы чарами. Равно как никто не мог договориться, кто же стал первой невинной жертвой – то ли семья, попавшая под перекрестный огонь, то ли старик, пораженный взрывом. Но все знали, что Революция и Империум рвали друг друга на куски и в ходе боя утащили Последнесвет за собой.

Была там и Сэл Какофония. Кто-то говорил, что это она все и развязала. Кто-то говорил, что она просто оттуда вышла. Кто-то говорил, что она лично переходила от дома к дому и пронзала клинком глотки всем, кого только могла найти – мужчинам, женщинам, детям.

Честно говоря, задумываясь о том времени, я иногда с трудом вспоминаю, кто прав.

Но я там была. И я привела в город огонь и кровь. Когда я уходила, я оставляла позади груду пепла и праха.

Я хотела сказать, что оно того стоило. Что из-за того, что я сделала той ночью, умерли злые люди. Но стоило мне открыть рот, как я ощутила на языке вкус лжи.

Неважно, сколько злых людей я прикончила, ведь я убила куда больше хороших.

Я не знала, какие слова сказать, чтобы уравнять чаши этих весов.

Не знала, существуют ли такие слова вообще.

– Я не виню тебя, Какофония.

Может, он ощутил мое колебание. Или, может, просто говорил сам с собой. Он не смотрел на меня, по-прежнему не отводя взгляд от крошечного города.

– Ты не была первой, кто принес в мой город оружие, – продолжил он. – И твое, пусть и внушительное, не было самым разрушительным в его стенах. Все, что ты сделала – это развязала драку. Последнесвет видел множество драк прежде. – Он покачал головой, пряди волос дрогнули. – Это я впустил Империум. Я впустил Революцию. Это я каким-то образом решил, что они никогда и не подумают запятнать мой город своей грязной войной.

Он дернулся, скривился, закрыл глаза.

– Неверно. Нет, так совсем неверно. Не то чтобы я полагал, будто они не развяжут бой никогда. – Он вновь взглянул на свой крошечный город, с прорезавшимся на лице отчаянием. – Я думал, что все станут смотреть на Последнесвет как я. Думал, что они посмотрят на его огни, его башни, его воду и увидят то же, что и я. Каждое утро я просыпался, я смотрел на город и думал, как мне повезло, что удалось его построить, создать. – Он вздохнул так тяжко, что чуть не потерял равновесие. – Как смотришь на свое дитя и гадаешь, сколько всего великолепного оно сотворит, увидит, кем станет. Никто не смотрит на свое дитя, гадая, сколько людей из-за него погибнет.

Голос умолк. Следом опять померк взгляд. Он уже не глядел на крошечный город. Опустевшие глаза были по-прежнему устремлены на него, но видели нечто другое, нечто далекое, где этот город все еще жил, где его люди все еще смеялись, где путники проходили многие мили, чтобы хоть несколько часов постоять под его огнями.

Я, как он, уставилась на миниатюрные здания. Попыталась увидеть. И на мимолетнейшее мгновение мне почти показалось, что я смогла. Потом я моргнула. В тот миг, когда мои глаза закрылись, я увидела только руины, окутанные душным пеплом.

Безмолвные.

– Это правда?

Я подняла взгляд. Два-Одиноких-Старика не смотрел на меня. Но обращался ко мне.

– Что правда?

– Молва, – ответил Два-Одиноких-Старика, – о том, откуда у тебя шрам.

Я не стала спрашивать, который он имел в виду, в этом не было нужды. Моя рука, словно сама по себе, потянулась, и пальцы дотронулись до длинной, неровной линии, что сбегала от ключицы до живота. Под прикосновением она заныла, запульсировала, словно обладая собственным сердцебиением.

– Зависит от того, которую ты слышал. Их много.

– Я слышал, – прохрипел Два-Одиноких-Старика, – что его оставил Враки Врата. Слышал, он у тебя кое-что забрал. Слышал, ты забрала кое-что у него.

Шрам пульсировал сильнее с каждым словом, ломился от боли под пальцами.

– Тогда правда, – прошептала я. – А вот если хочешь знать, что он у меня забрал…

– Не хочу. – Два-Одиноких-Старика покачал головой. – Я не хочу этого знать. Мне не нужно этого знать. Я только… – Он наконец поднял на меня взгляд. – Что ты чувствуешь… когда об этом думаешь?

Я не ответила.

Я хотела сказать, что это потому, что не знаю как. Хотела притвориться, что это выше моих сил, что все эмоции, чувства переплелись, словно колючий кустарник, и за них больно даже тянуть, не говоря уже о том, чтобы выпустить их наружу. Я не могла. Не могла даже попытаться. Это будет слишком больно.

Угу.

Звучит так, как сказал бы нормальный человек.

Правда заключалась в том, что я знала ответ. Я узнала его в день, когда получила этот шрам, и с тех пор шлифовала, затачивала, словно нож, каждый день, когда по-прежнему просыпалась живой. И поэтому я колебалась. Потому что это был нож.

Не стоит его обнажать, если не собираешься кого-то порезать.

– Я чувствую… – Мой голос прозвучал так мягко, что я его даже не узнала. – Что однажды я проснулась… и все двери мира оказались заперты. И у всех, кроме меня, был ключ. Что двери, через которые они ходили с такой легкостью, мне приходилось ломать. И я ломала. Я их выбивала, крушила, колотила, пока руки не начинали кровоточить, и даже если не знала, что с другой стороны, я понимала, что не могу оставаться с этой и лишнюю секунду.

Взгляд Двух-Одиноких-Стариков потяжелел, задержавшись на мне.

– И что, – произнес вольнотворец, – было с другой стороны?

Я уронила руку. Пульсация шрама медленно сошла на нет.

– Еще одна дверь.

Два-Одиноких-Старика кивнул.

– Поэтому я не смог тебя винить.

Он смотрел на меня этими своими отрешенными глазами. Я видела в них великую пустоту – там, где однажды было так много всего: идей, историй, надежды на столь многое. И осталось… ничего. Ничего, кроме пустой, безучастной темноты, в которой я едва различала, под всеми этими мертвыми мечтаниями, крошечный огонек.

И он горел алым.

– Полагаю, что понимаю тебя, Сэл Какофония. И надеюсь, ты понимаешь меня… а ты понимаешь? – прохрипел Два-Одиноких-Старика. – Это ведь боль, верно? Как потеря конечности. Ощущение, что там, внутри, должно быть что-то, чего нет, и ты не можешь спать спокойно, неважно, сколько выпьешь или кто с тобой в постели. Это дыра… и ты не знаешь, чем ее заполнить, но не почувствуешь себя правильно, пока не получится. И единственный способ, какой только можешь придумать…

– Забрать что-то у тех, кто проделал в тебе эту дыру, – закончила я за него.

И не сразу поняла, что слова сорвались сами.

И губы вольнотворца скривились горькой улыбкой, когда он наклонил голову в медленном кивке.

Однажды Лиетт рассказала мне про этого человека. Среди обычных людей вольнотворцы – легенда. Блестящие изобретатели, алхимики, чарографы, инженеры и не только. А среди вольнотворцев Два-Одиноких-Старика был близок к божеству. Историй, написанных о его гениальности, хватило на десять книг – у Лиетт в коллекции хранилось девять. Я понятия не имела, правдивы ли они.

Но обо мне и себе он был прав.

Мы понимали друг друга.

Так что я закрыла глаза и медленно выдохнула.

– И что тогда ты от меня хочешь? – спросила я.

Он повернулся к своему малюсенькому городку и окинул его взглядом с грустной, жестокой улыбкой. И крошечный огонек в его глазах вспыхнул ярче.

– Все, что мне необходимо, – ответил Два-Одиноких-Старика, – это абсолютное разрушение двух самых могущественных держав Шрама.

6. «Отбитая жаба»

Жизнь измеряется сделками. А конкретнее – хреновыми сделками.

Всякий новый шрам, который ты зарабатываешь, всякий труп, который ты оставляешь, всякое нежноокое миловидное личико, с которым ты просыпаешься рядом – у всего есть цена, знаешь ты об этом или нет. Шрамы не появляются без боли, трупы не остаются без тех, кто за них мстит, а всякое завоеванное сердце в конце концов разобьется.

Цена не бывает хорошей или плохой, а всего лишь той, которую ты хочешь или не хочешь платить. Но, парадоксально, все сделки хреновые потому, что любая сделка, которую стоит заключить, означает следующее – ты лишишься того, что никогда не вернешь.

В случае сделки, предложенной мне, цена была в самом деле высока. Помимо того, что я крайне вероятно просто-напросто погибну, так ничего и не добившись, предложение Двух-Одиноких-Стариков разрушить как Империум, так и Революцию – это плюс-минус просьба забить на здравый смысл в принципе. В конце концов, мне хватало неприятностей в сражениях с одним магом или одним танком… а как, черт возьми, он намеревался уничтожить две державы, практически оными кишащие – это вне моего разумения.

Я, безусловно, не гениальный вольнотворец. А с другой стороны, я и не сошла с, мать его, ума.

Он просил невозможного. Он предлагал безумное. Он надеялся отомстить за тысячи павших душ разрушением двух держав. И взамен…

Взамен…

Взамен он предлагал мне мою месть.

Все до последнего имена из моего списка. Всех магов, которые перешли мне дорогу. Руки, которые нанесли мне шрамы, глаза, что беспомощно смотрели и ничего не делали, пока я истекала кровью в темноте, всех, из-за кого я до сих пор просыпаюсь от глубокого сна с криками, застрявшая на этой холодной, темной земле.

Он мог мне их дать. В этом я не сомневалась. Город, может, и погиб, но гений, его выстроивший, остался. У Двух-Одиноких-Стариков хватало доносчиков, сторонников и денег для гарантии того, что даже самые неуловимые представители моего списка не улизнут от его хватки. Или моей.

Как я сказала, единственная цена, о которой стоит задумываться – та, которую ты готов заплатить. И потому я направилась вниз – по коридорам таверны, мимо суровой мадам Кулак – и добралась до подвала, к закрытой двери.

Ведь то, что он мне предлагал… я была готова заплатить.

– Идиотка.

Соглашались не все.

– Я чуял его страх, его отчаяние, – прохрипел Какофония из кобуры пылающим голосом. – Никакой он не блестящий ум. Он скорбящий вдовец, что цепляется за хладный труп. Потакая его мании, ты тратишь наше время.

– Я всего лишь его выслушиваю, – отозвалась я.

– Ты слышишь то, что хочешь услышать.

– Если учесть, что меня сейчас отчитывает говорящий револьвер, не могу сказать, что это так.

– Он ни к чему нас не приведет. Добыча уйдет из твоих рук еще дальше. Твоя месть сойдет на нет и станет эпитафией на твоей могиле, не более.

– А твое тело? – Я глянула на него сверху вниз. – Оно тогда тоже отменяется, верно? Вот потому-то ты и расстроен.

Он умолк, вспыхнул жаром. Так я и поняла, что попала в точку. Считывать эмоции живого оружия – штука непростая, но я-то, в конце концов, Сэл Какофония. Я проворачивала штуки покруче.

– Он предлагает нам способ убить больше магов, – продолжила я. – А это значит больше магии для тебя, а это в свою очередь значит, что ты получишь желаемое куда раньше.

– Не забывай, почему мы добываем мне новое тело, дорогая, – прошептал он. – Мне бы очень не хотелось, чтобы ты мучилась галлюцинациями об альтруизме.

Теперь притихла я. Не только потому, что выдвинутое обвинение было мне ненавистно, но и потому, что мы стояли у двери, к которой меня отправил Два-Одиноких-Старика, и мне не хотелось, чтобы кто-то увидел, как я болтаю с револьвером.

Все-таки нам ни к чему, чтобы этот гребаный помешанный старикан с безумным планом свергнуть империи подумал, что взял и нанял сумасшедшую, верно?

Я подняла руку, собираясь постучать. Но сделать это мне не удалось – дверь чуть нахрен с петель не слетела. Она врубилась в стену подвала со стоном металла и снопом искр.

И проход заполнили широкие плечи Агне.

Она наклонилась, впившись в меня сощуренным взглядом, и процедила сквозь зубы:

– Ворона вылетает в полночь.

Я мигнула.

– Чего?

– В Катаме множество кафе.

Я сощурилась в ответ. Кто-то из нас двоих для происходящего то ли слишком пьян, то ли слишком трезв. Но прежде, чем я определилась, на плечи Агне легли ладони, и Джеро – с немалым усилием – сдвинул ее в сторону.

– Агне, мать твою ж налево, мы об этом уже говорили, – прорычал он. – Зачем тебе пароли, когда ты и так всех знаешь.

– Меня окружают обыватели, – отозвалась та, закатывая глаза, и со скрещенными на груди руками покинула дверной проем. – Как вы вообще намереваетесь вести шпионаж без должной игры – вне моего представления.

– Тогда хорошо, что тебе платят не за думы. – Джеро вздохнул, раздраженный, потом повернулся ко мне с усталой улыбкой. – Рад, что ты справилась. Как понимаю, Два-Одиноких-Старика все обрисовал?

Я кивнула.

– Обрисовал.

– Значит ты собираешься…

– Значит я выслушаю то, что он там задумал, – перебила я. – Но ничего не обещаю.

Джеро поморщился.

– У нас тут не то предприятие, в которое можно как бы невзначай ввалиться. Гибель двух держав требует определен…

– Определенную даму, вроде меня, – опять перебила я, – а я не та дама, которой можно командовать.

– Видишь?! – проревела сверху Агне. – Почему это вот ей можно такую драму разводить?

Джеро потер глаза, потом отошел в сторону и поманил меня.

– Ладно. Давайте тогда все будем делать то, что, мать вашу, хотим. Не то чтобы обстряпывание краха самых могущественных держав на земле требовало хоть каких-то обязательств, да?

– Обязательства – не моя сильная сторона, – я шагнула в дверной проход и похлопала рукоять Какофонии. – Но опять-таки ты меня не для этого сюда звал, правда?

Комната за дверью оказалась простым винным погребом – каменные стены, земляной пол, – освещенным алхимической лампой под потолком. Чаны и бочки заранее сдвинули в сторону, чтобы освободить место для не слишком длинного стола и стульев, часть которых была уже занята.

Агне устроилась во главе, сразу на двух местах, и закинула ноги на столешницу, лениво принявшись подпиливать ногти. Слева от нее сидел тощий хрен в плаще и капюшоне, склонившись так, что не видно лица. Справа – мужчина и женщина, с одинаковыми черными косами, одетые в простые бриджи и туники; когда я вошла, ни один не взглянул в мою сторону – мужчина увлеченно вырезал что-то маленьким ножом на столешнице, а женщина ковырялась в носу.

Так что, как уже понимаешь, все это выглядело довольно хреновой задумкой.

– Позволь представить тебя остальному нашему содружеству, – подошел ближе Джеро и обвел ладонью мужчину и женщину. – С Агнестрадой вы уже встречались, а вот очаровательный дуэт рядом с ней – это близнецы, Урда и Ирия.

– Ирия? – переспросила я.

Имя звучало знакомо, но я не сложила одно с другим, пока она не подняла голову, и я не увидела татуировку на ее лице. От нижней губы до подбородка была набита зазубренная опускная решетка.

– Скитальская татуировка. – Осознание ударило в голову мгновением позже. – Епт, да ты же Ирия Клеть.

Она торжествующе усмехнулась – ну, насколько это возможно с пальцем в носу. Надо отдать ей должное, в следующую секунду она его уже вытащила, смахнула что бы там ни было и лишь потом напыжилась.

– Слышал, говнючило узкоротое? – Ирия пихнула братца; тот скорчил гримасу, чуть не черкнув не ту линию. – Сэл, мать ее, Какофония обо мне в курсе.

– А этим точно стоит гордиться? – поинтересовался ее брат, Урда. – Что, если она увидела, что твое имя написано в переулке над кучей мусора и фе… – Он издал блевоподобный звук. – Фекалий?

– Я слышала, что ты вытворила, – произнесла я. – Ты открыла портал в дом барона Высокой Тверди и вытащила через него всю гостиную.

– Вместе с его женой. – Ирия неприятно гоготнула. – Вообще-то я собиралась спереть его расфуфыренные предметы искусства и все. Надо было видеть ее рожу, тупую, с отвисшей челюстью, когда жирная жопа в удобном креслице раз – и очутилась посреди, мать его, Шрама. Явилась за жалкими грошами, ушла с выкупом. – Странно, что под весом ухмылки Ирии шея не переломилась. – Тогда-то меня и прозвали Клетью. Самый талантливый дверник в Шраме к твоим услугам.

Ирия насмешливо изобразила слабое подобие имперского приветствия, и тут я обратила внимание на ее пальцы.

Мастера дверей, видишь ли, как и всякий маг, платят за свои силы – Меной для Госпожи Негоциант. Вот только их способность прыгать через порталы требует платы их же подвижностью. Чем чаще они пользуются этой властью, тем больше нервов отмирает, тем сильнее их тело парализует.

Не заметишь, если ты не скиталец, но в то время как указательный и средний ее пальцы были здоровы, другие два Ирия держала неподвижно сжатыми. Она сделала то, отчего они навсегда омертвели. Однако если Ирия зашла так далеко и потеряла всего-то два пальца, значит, она и в самом деле очень талантливый дверник.

Не самый, разумеется.

Самый был в моем в списке.

– Не к ее услугам, формально говоря, – пробормотал Урда, не поднимая взгляда. – Не она, в конце концов, же нам платит.

– Это образное выражение, тупожоп, – прошипела его сестра. – Мы договорились, что за переговоры отвечаю я, так?

– Ты ошиблась, – отозвался Урда, продолжая выцарапывать. – Я тебя поправил.

– И вот поэтому у нас нет друзей. Из-за вот этого говнючилы. – Ирия рассеянно почесала где-то в определенно неприличном месте абсолютно неприличным образом. – Если б не ты, они б уже ползали по мне как мухи по дерьму.

– Очаровательно, – Джеро вежливо отвел взгляд и указал мне на мужчину в капюшоне напротив близнецов. – А этого таинственного чудилу кличут Тутенг.

Вот это имя уже не показалось знакомым. Честно говоря, я никогда подобного не слышала – ни среди имперцев, ни революционеров, ни кого еще. Но как только он глянул в мою сторону, я поняла почему.

Капюшон скрывал почти все черты – я едва различила однотонные зеленые глаза, жесткие, острые углы не совсем человеческого лица, – но торчащую изо лба пару рогов было ничем не скрыть.

Я знала, что у Двух-Одиноких-Стариков есть деньги. Я знала, что у него есть власть. Однако как, черт возьми, он убедил встать на свою сторону одного из кланов Руккокри – это впечатляюще даже по его меркам.

Нынче они нечасто встречались в Шраме, в основном, по собственному выбору. Изначальное вторжение Империума лишило их многих земель; об остальных позаботилось восстание Революции. Высокие, худощавые, рогатые, они в основном держались особняком, во времена первых имперских поселенцев, и единственным их взаимодействием с людьми была редкая торговля и редкие набеги. Они были первыми и, возможно, последними существами на этой новой земле, которые – изначально – не выражали открытого желания убивать, давить и сжирать всякого доступного человека.

Взамен Империум уничтожила их.

Само собой, в основном их отношение к новым обитателям Шрама разнилось от закономерного недоверия до крайне закономерной агрессии. Судя по тому, что я разглядела под плащом, Тутенг не выглядел особо дружелюбным. Однако какие бы чувства к людям он ни испытывал, он держал их столь же скрытыми, сколь остального себя, и подчеркнуто уставился в стол снова.

– Интересная тут у вас компания, – пробормотала я. – Руккокри, женщина-громила, скиталец, Урда, кем бы он ни был, и…

– Лихой красавец-бестия с талантом отыскивать неотыскиваемое?

– Я собиралась сказать про себя, но ага, ты тоже, думаю, особенный. – Я почесала засвербевший шрам. – Что, черт возьми, Два-Одиноких-Старика задумывает, если ему нужны такие?

– Рад, что ты спросила.

Я уловила его хриплый голос за мгновение до того, как ощутила его самого – и этот его пустой, сосущий голод – позади себя. Развернувшись, я увидела, что Два-Одиноких-Старика, еще более тонкий и потрепанный на свету, стоит в дверях. Он указал на пустой стул.

– Если ты не возражаешь, то присядь, – добавил он, – и мы перейдем к части с объяснениями.

– Точно, – подала голос Ирия, откидываясь на спинку стула. – Уничтожение Империума и Революции. – Она закатила глаза. – Хочу услышать план, жду, мать его, не дождусь.

– Ну же, дорогая, – пожурила Агне, сверкнув усмешкой. – И не говори мне, что не взволнована хоть немножечко. Как часто у тебя получается собрать в одном месте столько магических личностей?

– Лишь один раз, насколько припоминаю, – ответила Ирия. – И тогда они тоже пытались свергнуть Империум. – Она глянула на меня с ухмылкой – такой, что я ей однажды в глотку затолкаю. – Ну и чем все обернулось, Какофония?

Она, разумеется, имела в виду Заговор против Короны – тайный сговор между тридцатью четырьмя верными магами прервать род Императрицы Атуры и ее сына, лишенного магии от рождения, и усадить на трон надлежащего мага. И обернулось все катастрофой, которую я знала очень хорошо.

Там я заработала свои шрамы.

Там я потеряла свою магию.

Там я написала свой список.

Ирия это, несомненно, понимала, если судить по ее говноедскому тону. Чего она не знала, однако, что я совершенно не прочь добавить в свой список людей, которых мне нужно убить, новые имена, да и Какофония жаром у бедра настойчиво предлагал так и поступить.

Однако Два-Одиноких-Старика и без того потратил массу усилий, чтобы меня выследить. Было бы ужасно грубо с моей стороны заляпать его замечательный стол мозгами его же приспешницы.

– А может оставим эту сраную болтовню на потом, как закончим строить заговоры? – со вздохом поинтересовался Джеро. Он выдвинул для меня стул, улыбнулся. – Мэм.

– Сэр, – отозвалась я против воли, усаживаясь.

Сам он выбрал себе стул рядом со мной, как будто это самая обычная вещь в мире. Как будто мы не кучка убийц, собравшихся ради безумного замысла. Было приятно. И так я поняла, что продлится это недолго.

– Независимо от веры в возможность предприятия, – начал Два-Одиноких-Старика, – вы все согласились явиться сюда по причине. Можете говорить, что из-за денег или того, что я способен вам предложить, но в действительности вас убедило явиться следующее: вы видели то, что сотворили Империум, Революция и их война. Видели трупы, что они оставляют после себя, и чудовищ, что они порождают. Видели Шрам, пусть жестокий сам по себе, вы видели жизнь, которой вас лишила эта война. Неважно, считаете вы, что ее можно остановить или нет, вы знаете, ее НУЖНО прекратить.

Я с удивлением заметила, что за столом воцарилась внимательная тишина. И с едва ли не меньшим удивлением поняла, что тоже ее разделяю. Я вообще-то собиралась свалить прежде, чем Два-Одиноких-Старика закончит первое предложение. Однако он звучал не просто вменяемо – он звучал уверенно. И когда он говорил, опираясь на край стола, в нем было меньше пустоты, меньше голода.

Больше жизни.

– Не стану оскорблять ваш интеллект, подчеркивая, что сие можно исполнить быстро или легко, – продолжил вольнотворец. – Подобные державы разрослись словно деревья, политые кровью и удобренные мертвецами, высокие и сильные. Миру – любому стоящему того миру – тоже понадобится время, чтобы укорениться. Я не прошу помочь его взрастить. Лишь дать мне необходимое семя.

Два-Одиноких-Старика глянул на другой конец стола и наклонил голову.

– Мастер Урда, будьте добры.

Урда не встретился с ним взглядом. Вместо этого он посмотрел на сестру. Лишь когда та кивнула, он потянулся к поясу и вытащил маленькую склянку зеленоватого порошка. Урда вытряхнул пару щепоток на ладонь, а потом рассыпал их по своим художествам.

По дереву мгновенно пронеслось слабое зеленое свечение, загудело, оживая, заполняя цепочку сигил, скрупулезно вырезанных на столешнице – зубчатых, загнутых, временами столь изящных, что я даже не могла представить, как он вывел их ножом. Но я знала эти сигилы. Я знала эту магию.

Мелкий засранец был чарографом.

– Недавно революционные раскопки на краю Долины кое-что обнаружили, – произнес Два-Одиноких-Старика, обходя стол. – Нескольких удалось убедить…

– Подкупить, – вставил Джеро.

– …осознать величие нашего дела…

– Подвергнуть пыткам…

– …достаточно, чтобы они рассказали нам о находке.

Два-Одиноких-Старика протянул руку и коснулся сигилы. Магия в ответ загудела громче, словно живая, и над ней вспыхнуло призрачное изображение.

Чего именно, впрочем – тут осталось место дискуссии.

Это была фигура. Со слабо светящимися линиями, щербатыми и одновременно невозможно упорядоченными, вытравленными на поверхности. Но что за фигура – зависит от того, как на нее посмотреть. Прямо – пирамида. Наклони голову влево – куб. Направо – сфера. А может, сразу все. Или ничего. Я понятия не имела.

Ну, это не совсем правда.

Одно понятие таки имела.

– Епт, – Ирия отвернулась. – Рожа болит даже просто смотреть.

– Что… это? – спросила Агне, скривившись.

– Реликвия, – ответила я.

– Маловероятно, – пробормотал Урда. – Реликвии так не выглядят.

– Это и в самом деле Реликвия, – подтвердил Два-Одиноких-Старика. – Однако вы, мастер Урда, правы, на оную она не похожа. Изображение слишком уж мало.

Он прижал к сигиле еще один палец. Призрачная картина стала огромной, заняла половину комнаты. Тебе бы показалось странным – видеть, как у всех расширились глаза, слышать, как все задержали вдох.

Но, с другой стороны, ты наверняка знаешь о Реликвиях не слишком уж много.

Давным-давно, когда они впервые скинули ярмо Империума, пред Революцией возникла пугающая проблема: их жалкое оружие не шло ни в какое сравнение с бесчисленными легионами магов на службе Императрицы. Революции было необходимо нечто, дабы уравнять шансы. И Великий Генерал его нашел.

Никто, кроме него, не знал, откуда они взялись или как они работают, но Реликвии стали двигателями в машинах Революции. Их танки, живая броня, пушки и все, что еще выдумывали их инженеры для убийства людей, работало лишь благодаря Реликвиям.

Самая крупная из тех, что я видела, была размером лишь с человеческую голову.

И ее мощи хватило, чтобы сровнять с землей два города.

Реликвия такого масштаба, как показал нам Два-Одиноких-Старика… ну, у меня чуть мозг не сломался, пока я пыталась прикинуть, сколько она может разрушить.

– Невозможно, – прошептала Агне. – Они не могут… то есть они не бывают такими большими. – Она глянула на Джеро. – Дорогой, ты уверен, что не купился на весьма причудливую ложь? Как выглядел твой источник? Она красивая?

– Источник достоверный и надежный, заверяю вас, – произнес Два-Одиноких-Старика.

– Откуда уверенность? – поинтересовалась я.

– Я допросил не меньше дюжины революционных командующих, – ответил Джеро. – Разные ставки, разные формирования, и все говорили одно и то же. Их сведения исходят из одной инстанции.

– Все они могли лгать, – заметила я.

– Я чую, когда человек лжет, – Джеро отвел взгляд, избегая моего, и понизил голос. – Явно не после того, как я у него на глазах срезал двум его лучшим друзьям лица.

– Ой иди нахер, нельзя срезать человеку лицо, – Ирия глянула на брата. – Нельзя же?

– Это возможно, – ответил Урда, морщась. – И… грязно.

– Всякие сомнения, которые я испытывал по поводу сведений, развеялись, когда мои шпионы донесли о перемещениях революционных войск у края Долины, – продолжил Два-Одиноких-Старика. – Внезапный переброс неслыханных сил.

– Это каких? – спросила Агне.

Два-Одиноких-Старика поднял руку – и прижал к столешнице ладонь.

– Железный Флот.

Если до этого присутствующие распахивали глаза и задерживали вздох, то из-за нового изображения над столом все чуть не попадали замертво.

В воздухе зависли десять круглых фигурок – бледных, призрачных. Каждая – всего лишь крошечный кораблик с крошечными пропеллерчиками. Если не знать, что они такое, назовешь их очаровательными. И все же никто в той комнате не смотрел на них без мороза в сердце.

Потому что там не было того, кто не знал Флот.

– Мама говорила, что видела их однажды, – пробормотал Урда, единственный, кто обрел дар речи. – Мол, сперва услышала шум, как будто саранча в ушах стрекочет, пока она не утратила способность думать, видеть, как над ней нависает тень, как падают бомбы и…

Его лицо сморщилось, глаза зажмурились, он зажал уши ладонями, словно слышал все это в голове. Урда испустил тихий вой; Ирия метнула на него взгляд и снова повернулась к вольнотворцу.

– Флот редко видят вдали от Уэйлесса, – Два-Одиноких-Старика обошел стол по кругу. – Лишь их присутствие сдерживает налет имперских птиц, которые иначе обратили бы революционную столицу в пепел. Даже в самых тяжелых условиях они никогда не отсылали более двух кораблей. За этой новой Реликвией…

Лицо вольнотворца дрогнуло. Голос вырвался сухим, хриплым.

– Они отправили все десять.

Я особенно гордилась своей способностью никогда не лишаться дара речи – вряд ли меня называли бы Сэл Какофония, если бы я постоянно не могла подобрать слова. Но тут…

Я никогда не видела аэробль Революции. Черт, я даже была наполовину убеждена, что они существуют-то разве что в болтовне пьяниц и воплях потерявших разум. О них ходила молва, как и обо всех прочих чудовищах.

Среди любителей драмы их прозвали Десять Стрел, величайшими орудиями в колчане Революции. Потому, что они летели, куда им приказывал Великий Генерал, и там, где они вонзались… рождались легенды.

Легенды об огненных полях, кострищах, что горели шесть недель кряду. О почерневших кладбищах, что корабли оставляли после себя, искореженных деревьях и разбомбленных домах, отныне служащих надгробиями пелене трупов. Песни о ревущих двигателях, рвущихся небесах, железных крыльях…

Я не знала, что оставят после себя все десять кораблей.

Я не знала, есть ли вообще слова, способные такое описать.

– И возглавляет их…

Два-Одиноких-Старика повел рукой. Смутные изображения дрогнули, исчезли, сменились другим.

Человек, который уставился на нас в ответ, был всего лишь миражом, я знала, но вот так глянешь – и поверишь, что перед тобой призрак. Он был морщинистой, усохшей оболочкой человека; казалось, нахмурься он сильнее, и в получившийся залом засосет все лицо. Ввалившиеся глаза, кривой нос, впалые щеки. Не подумаешь даже, что он живой, что уж там говорить про командование, и все же…

– Калвен Приверженный.

– Приверженный? – Имя сорвалось с губ само собой. – Он, мать его, Приверженный?!

– Это… плохо? – робко спросил Урда.

– Ты знаешь это имя.

Голос Джеро был холоден, как и его устремившийся на меня взгляд. Но не холоднее ощущения, что поселилось у меня на загривке при упоминании этого имени.

– Каждый революционер получает имя от самого Великого Генерала, – сказала я. – Гордые, Суровые, Беспощадные, Исполнительные…

– Изначальные, – пробормотал Джеро.

– В глазах Революции нет имени выше, чем «Приверженный». Они получают уважение Великого Генерала, его восхищение и доверие, – продолжила я. – Видимо, поэтому параноидальный мудак за все время выдал его только шести людям.

– Скорее даже, – заметил Два-Одиноких-Старика, – Великий Генерал доверяет Приверженным все тайны, которые знает сам, и таким образом – все тайны Революции обо всех машинах. Следовательно, Приверженные никогда не отходят от него далеко. – Вольнотворец задумчиво уставился на призрачное лицо Калвена. – До настоящего момента.

Железный Флот.

Десять Стрел.

И один из личных советников Великого Генерала на борту.

Неслыханное дело. Как и новая Реликвия, если подумать.

И, соответственно, план вольнотворца, каким бы он ни был, тоже…

– А это означает, что они дорожат этой новой Реликвией настолько, что оставляют город беззащитным, – заключила я, почесывая шрам. – То есть они считают, что она, чем бы она ни была, качнет весы власти в Шраме в их пользу.

Я пожевала губу, размышляя. А потом, словно эфес кованой стали в челюсть, прилетело осознание. Я в ледяном ужасе уставилась на призрачное изображение.

– И потому вы хотите ее украсть.

– Украсть? – На изможденном лице прорезалась кривая усмешка. – Слишком уж примитивное слово для того, что я вознамерился совершить. Я использую Реликвию, дабы обеспечить мир бесчисленным поколениям. Мадам Какофония, с вашей помощью, я отрублю голову этой войне и орошу Шрам ее кровью.

– Лады, но… – Я поскребла затылок. – Вы ж понимаете, что это тоже звучит капец как жестоко, да?

– Надо бы разъяснить, дорогой, – кивнула Агне.

– Задумайтесь, – прошипел Два-Одиноких-Старика, наклоняясь над столом. – Еще никто не видел Реликвию подобной величины. В руках Революции она станет очередной осадной машиной, очередной пушкой, очередным оружием. Но в руках вольнотворца… в моих руках?

С помощью севериума и алхимии я возвел Последнесвет. С Реликвией я сумею создать бессмертный город: огни, что никогда не потускнеют, вода, что никогда не иссякнет, запасы еды, что никогда не истощатся. С Реликвией подобной мощи я сумею возродить Последнесвет из мертвых и растянуть его на весь Шрам. Никому не нужно будет голодать, никому не нужно будет страшиться разбойника или зверья, никому не нужно будет ни о чем тревожиться, если я сумею это сделать.

– Реликвия и в самом деле на такое способна? – удивил меня Джеро своим вопросом. До этого момента он казался самым осведомленным, за исключением самого вольнотворца. – Я всегда думал, что они, ну, знаете, заставляют все взрываться.

– В руках этих приматов из Революции – да, – Два-Одиноких-Старика насмешливо махнул рукой. – Их воображение удушено еще в колыбели, а их разум задерживается в развитии из-за пропаганды. Во всех архивах Уэйлесса не найти книги, что не будет военным трактатом или нацарапанным на бумаге лозунгом. Их ви́дение в слиянии с этой Реликвией даст лишь более мощный взрыв.

– Они и так могут устроить взрыв и не один, дорогой, – заметила Агне. – Что помешает им отобрать ее у тебя после?

Два-Одиноких-Старика улыбнулся.

– С такой властью, сосредоточенной в руках вольнотворца, кто осмелится сделать ход?

В его словах, стоило признать, был смысл. Несмотря на преобладающее в Империуме и Революции отношение к вольнотворцам – которое разнилось от клеймления опасными безумцами до откровенной охоты, – ты не найдешь ни солдата, ни дворянина, ни политика, который не признавал бы их интеллект и одаренность.

Предоставленный сам себе вольнотворец опасен. Вольнотворец, обладающий Реликвией – это ждущая своего часа трагедия. Гениальнейший вольнотворец Шрама, в чьих руках Реликвия невообразимой силы…

– Епт. – Я вскинула брови. – Да этого может хватить, чтобы даже Империум задумался, а делать ли ход. Любой ход.

– Именно. – Усмешка Двух-Одиноких-Стариков стала шире, огонь в его глазах вспыхнул ярче. – Подумайте. Самой угрозы Реликвии в моих руках достаточно, чтобы усмирить агрессию обеих держав. Они уже опасались моего гнева в прошлом. С Реликвией я сумею склонить Империум, Революцию и всех жаждущих проливать кровь вояк в их рядах к миролюбию.

– Процветание, которое я обещаю, будет идти рука об руку с миром. Детям не придется хоронить родителей. Никто не обратит города в кладбища. Больше никаких солдат, жестокости, сирот, никаких… – Два-Одиноких-Старика помедлил, опустил взгляд на свои руки. – Никаких руин.

– Так, все эти дела «после» звучат, безусловно, вполне мило, – произнесла Агне, почесывая подбородок. – А все эти… безумные штуки «до» – вот, что я никак не уразумею. Где бы эта Реликвия не находилась, она наверняка под усиленной охраной. До невозможности.

– До невозможности – это мягко говоря, – произнес Джеро.

– Учитывая, что «невозможность» – это абсолют, не понимаю, где тут мягко…

– В данный момент Реликвия под охраной, – продолжил Джеро, перебивая, – в крепости, кишащей солдатами, пушками и всеми прочими механическими ужасами, какие только могут высосать из пальца искореженные революционные умишки. И это ДО появления Десяти Стрел. Стоит только добавить в уравнение корабли, и достать Реликвию оттуда становится невозможно.

– Так в чем тогда заключается план? – поинтересовалась Агне.

Два-Одиноких-Старика улыбнулся – так, как улыбаются, когда понимают, что вот-вот скажут нечто безумное.

– Мы украдем ее с кораблей.

Вот понимаешь?

– Прошу прощения?.. – Агне прочистила горло. – Сдается, мне что-то невероятно глупое в ухо влетело.

– Великий Генерал хочет, чтобы Реликвию доставили для изучения в Уэйлесс. Я к тому, что он жаждет ее настолько, что отправил все десять кораблей. Выкрасть ее из цитадели – невозможно. Выкрасть ее из Уэйлесса – немыслимо. Однако путь из одной точки в другую дает нам недельное окно. Если мы сможем пробраться и выбраться…

– Выбраться, – повторила Агне. – С гигантской Реликвией. И как вы предлагаете такое провернуть?

Я глянула через стол на близнецов.

– Полагаю, для этого вы и привели дверника.

– Дерьмо с-под птицы.

Ирия вскочила со стула, хлопнула по столешнице ладонями.

– Я, блядь, знала, что дело безумное, но епт, да у меня мозги буквально ушами вытекают, когда я просто слушаю. – Она бешено замахала руками на призрачное изображение. – Железный Флот? Да ты, мать твою, себя-то слышишь? Ты хочешь, чтобы МЫ, блядь, попытались стянуть Реликвию размером с очко твоего папаши после того, как я с ним закончу, у флота аэроблей – а это корабли, которые летают по, мать его, воздуху, если ты вдруг тупее, чем кажешься, – кишащих пушками, солдатами и… и… бля, я даже не знаю, что у них там еще может быть.

Ирия помотала головой, смазала призрачное изображение ладонью, превращая его в мутную кашу, а потом затопала к двери.

– Я знала, что дело будет конченое, но думала, что по крайней мере выгодно конченое. На хер твой план, на хер твою Реликвию, и на хер тебя, старик. – Она резко изобразила неприличный жест – обеими руками, что довольно внушительно – прямо на ходу. – Давай, Урда. Мы уходим.

Она ушла, гордая, больше не возмущаясь, не оскорбляя. Помедлив в дверях, она вдруг поняла, что ушла без брата.

Ирия развернулась. Близнец сидел за столом. И впервые с тех пор, как я прибыла, он поднял глаза – и не сводил их с изображения флота.

– Урда? – позвала Ирия.

Он повернулся. И я впервые увидела его лицо. Он казался слишком юным. Слишком юным для такого места, для таких людей вокруг – слишком бесхитростным слишком наивным, со слишком большими глазами и подрагивающими губами. Он посмотрел на сестру в ответ и прошептал дрожащим голосом:

– Больше никаких сирот, Ирия.

Лицо его сестры не столько скривилось, сколько схлопнулось. Челюсть на мгновение отвисла, но затем Ирия скрипнула зубами, сощурилась, стиснула руки в трясущиеся кулаки, напряглась так, будто вот-вот сиганет через стол и выбьет эти слишком большие глаза брату из черепушки. Я видела, как ее губы дернулись, и с них полилась сотня ругательств – некоторые заставили покраснеть даже меня, по крайней мере, в последний раз, когда я их слышала, – а потом зажмурилась и фыркнула.

Вся злость, весь яд как будто схлынули, вытекли из нее долгим, усталым вздохом. Низко опустив голову, ссутулившись, Ирия понуро протопала обратно к своему месту.

– Сраный плакса со скорбными глазками, – буркнула она, – вечно, блядь, берет и льет слезки как сраный кусок г…

Голос Ирии стих до неразборчивого потока заковыристых ругательств, однако попыток уйти она больше не предпринимала. Довольно скоро голос померк окончательно – вместе с его обладательницей, которая вперила в вольнотворца пристальный взгляд.

– Если не будет иных возражений?..

Вопрос Двух-Одиноких-Стариков повис в неподвижном воздухе, без ответа. Неуютненько.

Не то чтобы меня привлекала идея вызывать новую волну ругани – какой бы изобретательной Ирия ни была, – но мне казалось, что замысел, включающий в себя кражу оружия неизвестной и вполне вероятно безмерной силы у одной из самых могущественных армий Шрама, стоило встретить с по крайней мере чуть большей долей скепсиса.

И все же, когда мой взгляд скользнул по столу, за ним последовало и любопытство. Я перевела его с Ирии и Урды – раздосадованной и отрешенного соответственно – на Агне, внимательную, увлеченную, а потом на Тутенга, который сидел так неподвижно и беззвучно, что я едва не забыла, что он вообще там. Перед лицом этого безумия каждый молчал. Я не могла не задаться вопросом, что же предложил им всем Два-Одиноких-Старика, что они захотели остаться.

Думаю, я могла бы спросить как обычный человек.

Разумеется, тогда был шанс, что они спросят уже меня, и мне придется раскрыть собственную причину и объяснить, почему я хотела прикончить кучку людей столь сильно, что предалась этому безумию, и тогда все это будет… ну…

Пока что я решила, что пусть лучше все оставят свои мотивы при себе. Правда, для стороннего наблюдателя такое может прозвучать малость неразумно – в конце концов, возможно, ты заметишь, честность – штука более психически здоровая и, с практической точки зрения, знание, какие у кого приоритеты, означает, что сюрпризов будет меньше. На что я отвечу, что замечание справедливое.

Но подумай вот о чем.

Завали рот.

Честность тебе понадобится только в армии или во время оргии, но даже тогда она будет невероятно неловкой. А в таких ситуациях, как наша, чем меньше знают друг о друге, тем меньше вероятность, что кто-нибудь ослабит бдительность. Не сомневаюсь, остальные думали то же самое. А если нет – не сомневаюсь, что они довольно скоро помрут.

В любом случае, не проблема.

– Отлично, значит. – Два-Одиноких-Старика вновь указал на стол. – Мастер Джеро. Карту, будьте добры.

Джеро с кряхтением поднялся и достал свернутый в трубочку пергамент.

– Оу, – вырвалась у меня разочарованная нотка.

– Что? – оглянулся он на меня.

– Ничего. Просто это… это обычная карта, – заметила я.

– А чем еще она должна быть?

– Не знаю. У вас тут все эти жуткие светящиеся штуки… – Я обвела рукой сигилы на столешнице. – Я как-то ожидала, что и карта в том же духе.

– А она права, – согласилась Агне. – Нельзя же ждать, что нас впечатлит карта, которая не светится.

– О, я могу сделать, чтобы светилась, – предложил Урда, завозившись с пером и чернильницей. – Дайте минутку.

– Он может, ага, – проворчала Ирия. – Дайте ему десять, и вся карта засияет, как жирдяй в…

– Мастер Джеро, – подчеркнуто перебил Два-Одиноких-Старика. – Будьте так любезны.

Джеро на мгновение замер, силясь решить, на кого из нас обратить хмурый взор, но затем бросил это дело и развернул карту на столе. На пергаменте раскинулась Долина.

Забавно, подумалось мне, я никогда не осознавала, сколько же в ней деревушек.

– Маршрут Флота на данный момент следующий, – Джеро прочертил пальцем от внушительного вида крепости на юге на север и запад к Уэйлессу. – Открытое пространство, хорошо для неожиданных маневров.

– И плохо для нас, – отметила я. – Предположу, во всяком случае.

– И ты не ошибешься. Чем больше у них пространства, тем больше возможностей удрать. Нам нужно, чтобы они выбрали маршрут… поклаустрофобней. – Джеро ткнул пальцем в цепочку гор, уходящих на восток. – А вот эти горы дают кораблям пройти по одному, но исключают возможность… осложнений.

– Таких как НЕ попадание в засаду из кучки злонамеренных оболтусов?

Джеро сверкнул усмешкой.

– Злонамеренных оболтусов и их крайне привлекательного друга.

– А это что тут? – указала Агне на скопление чернильных домиков у подножья гор. – Кажется, вы проложили путь прямо над ними.

– Деревни. Города. Фригольды попадаются. Горы усыпаны шахтами, и люди пасутся там ради работы и металла.

– У этого места есть имя.

Мое сердце пропустило удар. Голос – такой тихий, едва слышный – как будто исходил изнутри черепа.

«Только не тут, – подумала я. – Да чтоб меня еб, только не тут, из всех-то мест. Мне сейчас никак нельзя слышать то, чего нет».

Но мое дыхание замедлилось, когда я увидела, что у остальных точно такой же охреневший вид, как будто мы все услышали призрак. И через мгновение он заговорил вновь.

– Его называют Благодатью. Люди, по крайней мере. – Голос Тутенга доносился из-под капюшона, невозможно тихий. Глаза мягко блестели, словно драгоценные камни, отражающие угасающий свет. – Мы назвали его несколько иначе. Оно было прекрасно… когда-то.

Голос умолк так же незаметно, как и зазвучал. Блеск глаз снова скрылся в тенях капюшона, оставляя Тутенга безликим, пустым. Наверное, он все-таки не призрак.

Хотя стремный мелкий ублюдина вполне может им быть.

– В любом случае, – продолжил Джеро, отмахнувшись. – Если все пройдет хорошо, мы заполучим наш трофей и свалим задолго, подчеркиваю, до того, как пролетим над ними.

– А если не пройдет хорошо?

– Тогда мы будем так высоко в небесах, что они нас даже не заметят. – Джеро свернул карту. – Народ в тех местах едва может понять смысл слова «хищение», не говоря уже о том, чтобы в него вмешиваться. О них не стоит беспокоиться.

Ирия скрестила руки на груди, фыркнула.

– То есть вам нужно, чтобы это летающее фуфло…

– Флот, – поправил ее Урда.

– Этот летающий фуфловый флот, – проворчала она, – вам нужно, чтобы они пошли по этому маршруту. Как, на хер, вы это собираетесь провернуть?

Все глаза – предполагаю, что все, у Тутенга-то их не видно – устремились на Джеро. Он выдержал взгляды, потом с ожиданием уставился на Двух-Одиноких-Стариков. Вольнотворец издал долгий, усталый вздох и подался вперед.

Сияние сигил раскрасило его лицо изможденными, тоскливыми тенями. Огонь в глазах угас. И остался лишь ходячий труп, стоящий на ногах лишь благодаря столу, на который он опирался, лишенный всего, кроме едва заметной искорки в этих самых глазах.

– Поймите кое-что, – произнес Два-Одиноких-Старика. – Я понимаю, чего от вас прошу. Понимаю невозможность успеха. Я понимаю, какое великое множество факторов способно привести нас к провалу. И я… – Он закрыл глаза, втянул воздух. – Я понимаю, что если мы потерпим неудачу, Реликвия обратит эту войну из искры в разрушительное пламя. Если есть хоть малейший шанс ее остановить, улучшить жизни…

Он открыл глаза, медленно обвел собравшихся за столом.

– Вы стоите на пороге темной комнаты, дамы и господа. Вы вольны развернуться, и никто вас не упрекнет. Вознаграждения, которые я вам предложил за появление здесь, оставьте себе. Никаких затаенных обид, никакой мести, при условии, что вы не встанете на пути тех, кто не уйдет. Но если вы останетесь… если вы войдете в эту дверь… она закроется у вас за спиной. Мы останемся в темноте, пока не найдем свет, которого, возможно, не существует.

Мерцающая в его глазах искра затрепетала свечой на ветру – и остановилась на мне. Под его взглядом заныли шрамы. Кровь застыла в жилах. И Какофония вспыхнул.

– Если вы хотите удалиться, – произнес вольнотворец, – то сейчас самое время.

Он задержал дыхание на мгновение. На минуту. На две. Ирия глянула на брата, тот мягко улыбнулся в ответ. Джеро выискивал в лицах признаки отступничества. Тутенг сидел неподвижно – ничего не говорил, ничего не делал. А Два-Одиноких-Старика…

…он не сводил глаз с меня.

– Ну что ж!

Тишину расколол громогласный рев и определенно неприятный хлопающий звук. Агне, нависнув над столом, с улыбкой, столь же широкой, что ее плечи, ударила кулаком в ладонь и хрустнула костяшками.

– Раз уж мы порешали, – заявила она, – пора нам свергать империи, м-м, дорогие?

7. Малогорка

– ТВОЮ Ж МАТЬ!

Не стоило, подумал Мерет, выдавать такое вслух.

Правда, он не был уверен, какой тут вообще может быть подобающий ответ на… на то, что он только что услышал. Ну, не совсем правда. Он был определенно уверен, что правильный ответ – это бежать так далеко от этой женщины и того, во что она его втянула, как только возможно.

«Конечно, – думал Мерет, – она же, наверное, просто тебя пристрелит, не успеешь и три шага ступить. Или пырнет. Или удушит. В самом деле, у нее же куча способов тебя прикончить».

Вторым лучшим ответом, сообразил он, было осудить такой безумный план. Он как-то побывал в революционном городе, и там ему… довелось стать свидетелем свершения правосудия Великого Генерала над вором, обвиненным в краже оружия ради защиты. Город шесть дней собирал его по кусочкам. Попытаться обокрасть не что-то там, а пресловутый Железный Флот – это абсолютно…

«Безумно, – думал Мерет. – Хотя лучше не называть ее безумной. Она, кажется, из тех, кого такое злит. Но как еще? Дерзко? Нет, это как безумно, только оттенком получше. Она тебя сразу раскусит и пристрелит. Черт, она же смотрит на тебя? Смотрит! Бегом! Скажи что-нибудь!!!»

– ТВОЮ Ж МАТЬ!

Отлично.

Щеки залила краска. По крайней мере, подумал он, стоило выдать это с чуточку меньшим потрясением.

Сэл Какофония, кажется, согласилась. Она впервые за многие часы оторвала взгляд от стола. На лице, изукрашенном грязью, кровью, усталостью, она изобразила едва заметную усмешку.

– Впечатлен?

– Ну, то есть, немного, ага, – отозвался Мерет. – Или… или много. Звучит… невероятно. Вы собирались обокрасть Железный Флот? Тот самый Железный Флот?! Десять Стрел! Это поразительно! Невероятно! Это… это…

– Полегче, малец, – тихо хмыкнула Сэл. – Если взорвешься, я застряну тут с мертвой девушкой и заваренной кашей вдобавок.

– Простите, я всего лишь… – Голова опустилась под весом прилившей к щекам крови, взгляд устремился в пол. – До меня доходили слухи про Десять Стрел, знаете? Столько слухов, что я думал, они просто легенда. Как и вы. – Мерет мигнул, поднял широко распахнутые глаза. – Э-э, не в смысле, что вы вроде как выдуманные, ничего такого. Я просто…

– Ага. – Сэл откинулась на спинку стула, потянулась. Разбросанные по коже шрамы натянулись, подергиваясь, словно живые существа. – Легендами обрастают как всегда большие, шумные, кровавые штуки. – Она обхватила спинку рукой, смерила Мерета взглядом. – И какие ты слышал?

– Ой, э-э… – Мерет потер затылок. – Обычные, наверное? О военачальниках, которых вы убили, города, э-э, разрушили. – Он робко улыбнулся. – Хотя, если честно, моя любимая – про вас и женщину из Гнезда Алтуры, с…

– Не обо мне, тупень. – Сэл помедлила, прикинула. – Ну, то есть да, легенда великолепная, но я имела в виду Железный Флот.

Мерет открыл рот, но в горле вдруг плотно встал ком, не пропуская слова. Он сам это не осознал, но во рту пересохло, а глаза защипало. Его охватила боль, ноющее, холодное ощущение раны, которая так и не исцелилась.

Потому что когда Мерет думал о Железном Флоте, это были не легенды.

– Всего одна. – Он уставился на свои руки, заметил, что они подрагивают. – Не столько легенда, сколько… Когда война в Долине заканчивалась, я обходил города на границах, пытался помочь. Я помню, был один парень… Он был… торговцем, наверное? Или, может, фермер? Не могу… – Мерет облизнул губы, понял, что слюны не осталось. – Они у меня в голове немного смешиваются. Но он был на самом краю Долины, прямо у границы с Уэйлессом. Рядом с фригольдом, где он жил, разразились сражения. Потом стало хуже. Потом… пришел Железный Флот.

Мерет снова глянул на Сэл, вдруг понадеясь, что она сменит тему или, даже лучше, просто отвернется, даст ему возможность взять себя в руки.

Но Сэл все еще сидела на том же самом месте. И она все еще смотрела на Мерета. И все еще слушала.

– Всего один корабль, – произнес он. – Даже не такой большой, как я слышал. Всего… один. Тот парень сказал, что услышал звук, поднял голову и вдруг… – Мерет неопределенно помахал рукой над головой. – Небо вдруг вспыхнуло огнем. Падали бомбы, стреляли пушки, глухой ночью стало светло как днем. Он даже не был уверен, куда они палили. Не знал, куда бежать или… или…

Когда он начал так потеть? Когда стало так тяжело дышать? И когда, удивился Мерет, перед его глазами снова возникло лицо того человека?

– Что с ним стряслось? – спросила Сэл. В ее взгляде снова горела та нужда.

– А?

– С парнем.

Мерет снова уставился на свои руки.

– Он сказал это. И все. Я постоянно возвращался проверить его состояние, надеялся на какие-то перемены.

– Надеялся, что ему станет лучше, – пробормотала Сэл, кивая.

– Нет, не лучше! – рявкнул Мерет, сам того не понимая. – А на хоть какие-то перемены. Хотел увидеть, как он плачет, скорбит, напивается вусмерть, хоть что-нибудь. Но он только сидел на постели… смотрел в стену, с таким выражением глаз… таким… таким…

Мерет посмотрел на Сэл. Причмокнул губами.

– Будто до сих пор пытался понять, что он такого натворил, что заслужил это.

– Он умер?

– Да. То есть нет. Он не умер. Но он не смеялся, не плакал, не делал ничего. Больше никогда. – Мерет развел руками, пустыми и беспомощными. – Так что… наверное, умер.

Пальцы без его ведома сжались в дрожащие кулаки. Неровное дыхание вырывалось сквозь стиснутые зубы. И где-то внутри воспоминание о лице того человека превращалось в нечто иное.

– Одно и то же. Куда бы я ни пошел, там было одно и то же. Иногда – Железный Флот. Иногда – сработали не так чары. Иногда Революция, иногда Империум, иногда от места оставалось так мало, что не понять, кто начал. И все, что я мог делать, это штопать порезы и заваривать чай и… и…

Мерет глубоко вдохнул, закрыл глаза. Позволил воспоминаниям, злости, беспомощности вытечь наружу вместе с выдохом, как показывал старый учитель. Как прежде делал уже тысячу раз уже с тысячей пациентов.

И как все те разы, это не помогло.

– Но вы… – губ коснулась улыбка, непрошеная и горькая. – Вы сделали нечто большее. Вы приняли бой с этими ублюдками. Вы их убивали. Вы показали им, что такие, как мы, могут ранить таких, как они. Хотелось бы мне быть как вы и…

– Не надо.

Ее голос прозвучал внезапно, но не жестко. Это не был приказ. Он прозвучал слишком мягко для таких слов. Когда Мерет поднял взгляд, глаза Сэл смотрели не так уж сурово, как он помнил.

– Не говори так, – продолжила Сэл Какофония. – В Шраме достаточно убийц. Епт, да их слишком много. Слишком много убийц, и слишком много клинков, и слишком много оружия, и слишком много людей, которым на все это насрать. – Она мотнула подбородком. – Ты целитель. Это особый случай.

– Это бесполезно, – пробормотал Мерет. – Нельзя сражаться с болезнями, просто подчищая все за ними. Нужно добраться до их источника. Нужно отсечь конечность, если это спасет тело.

– Сколько?

– А?

– Сколько конечностей?

– Это просто…

– Сколько крови ты можешь потерять? Сколько шрамов заполучить? Сколько можно резать человека, пока он не перестает быть собой?

– Я… я не знаю.

– Я знаю. – Сэл выглянула в окно. – Или одно время думала, что знаю.

– Но если это поможет… если один человек может пойти на такую жертву… оно того стоит?

Сэл указала на окно. Столпы дыма от рухнувшего корабля все так же продолжали подниматься ввысь. Где-то вдалеке взорвалось хранилище севериума, окрашивая небо яркими вспышками алого и фиолетового пламени. И продолжал падать снег.

Черный как ночь.

– Я думала, что знаю и это, – произнесла Сэл.

Почему-то, подумал Мерет, было легче, когда она оставалась всего лишь легендой.

Сэл Какофония – убийца, разрушительница. Делай, что она говорит, гласила молва, и держись от нее подальше. Все просто. С этим он мог справиться. Мог поступить как со всем остальным – болезнью, которую нужно исцелить, или раной, которую нужно перевязать, и дело с концом. Но нечто в ее голосе, в ее глазах, в том, как она смотрела в окно… Мерет почему-то знал, что будет вспоминать это темными ночами, когда не сможет заснуть, ровно как вспоминал того человека. Все их лица.

О том, что Сэл Какофония способна выглядеть такой печальной, молва не ходила.

– Чтоб меня. – Стекло звякнуло, разлетевшись – она отрешенно швырнула опустошенную бутылку виски через плечо. – Есть еще что выпить?

А вот это, впрочем, уже было больше в духе того, что Мерет о ней слышал.

– А-а, конечно.

«Надеюсь», – добавил он про себя, поднимаясь с кресла, и направился к лестнице.

– Сейчас вернусь. Не… э-э… не ходите… искать что-либо не спросив меня.

– Почему? У тебя тут что-нить стремное валяется?

– Нет. Погодите, почему вы считаете это из-за чего-то стремного?

Сэл пожала плечами.

– Не знаю. Такой ты с виду. – Она указала на лестницу. – Предложу тебе сделку – ты находишь мне что там у тебя есть выпить, а я не стану искать запятнанную подушку, или что ты там сделал своей невестой.

– У меня не…

– Предложение ограничено по времени, Мерет.

Пусть он и не был самым шустрым умом в округе, Мерет довольно быстро сообразил, что все концовки у этого разговора плохие, кроме одной. И в этой одной он спешил вверх по ступенькам на второй этаж своего домика.

Мерет тихонько прокрался к спальне и заглянул за дверь. Девушка, отмытая, насколько им это удалось, лежала ровно там, где они ее оставили, крепко спящей на кровати.

Он окинул девушку взглядом. Дыхание было глубоким и ровным, никаких признаков кровотечения – что хорошо, насколько он вообще мог надеяться в ее-то состоянии.

Взгляд задержался, впрочем, изучая. Ни оружия, ни шрамов, подаренных великими тяготами, ни безделушек или ценностей, только одежда – да и та выглядела потрепанной и плохо заштопанной, даже без грязи и сажи. Совершенно обычная, по всей видимости, непримечательная девушка.

Так почему, задался Мерет вопросом, именно ее одну Сэл Какофония вытащила из рухнувшего корабля?

Что в одном человеке такого, что он стоил столько боли?

Ответ, подозревал Мерет, не снизойдет, если просто на нее глазеть. А вот смертоносный скиталец может снизойти до того, чтобы рыться в его вещах в поисках подушки-невесты, которая у него, может, есть, а может и нет. Сосредоточившись, он полез в комод и вытащил из-под одежды бутылку насыщенного красного цвета.

«Кармин Катамы». Одна из последних в мире – по словам учителя, по крайней мере. Мерет получил ее в подарок, когда закончил обучение, и с тех пор хранил для особого случая. Думал-то, что случай этот наступит, когда он наконец встретит хорошенькую юную даму и женится…

Но, видимо, встретить злую юную даму с магическим револьвером, упавшую с неба на пылающем корабле, тоже неплохо.

Прихватив бутылку, он развернулся, чтобы спуститься к Сэл.

И уставился в черные как смоль глаза.

У него перехватило дыхание. Тело оцепенело. Ужас свернулся внутри, как нечто холодное, темное, забытое. На тысяче ног оно выползло из мрака, где он хранил воспоминания о пациентах, которых не сумел спасти, и городах, что сгорали у него на глазах, и по всем венам, по каждой жиле прокралось в само его существо, пока перед глазами не остались лишь два этих черных провала. И пока не зазвучал холодный хрип.

– Я жива.

Мерет открыл было рот, чтобы закричать, или взмолиться, или всхлипнуть – сам не знал. На то, чтобы зажмуриться, спастись от этого взгляда, ушли все силы.

Когда он смог разлепить веки снова, тот черный взгляд пропал. На его месте оказались обыкновенные, разве что усталые, темно-карие глаза. И перед Меретом стояла совершенно обыкновенная, разве что окровавленная девушка.

Она проснулась? Она… ходит?

– Э-э… да. Вы живы. – Ужас отступил, оставив ощущение, что мышцы пробыли в напряжении добрую сотню лет. – Вы живы, но… вы в порядке?

Девушка не ответила. Не пошевелилась. Не моргнула. Она стояла в считаных дюймах, зажав Мерета между собой и комодом. Ее глаза смотрели как будто сквозь, словно она видела то темное существо, что ползло из Мерета наружу.

– Вы… – сбивчиво начал он. – Вы очень неудачно упали. С невероятными травмами. Вы не должны вставать.

Мерет напрягся – девушка потянулась ему за спину, ее пальцы что-то обхватили.

– Я серьезно, – он попытался прозвучать более властно. – Вы тяжело ранены. У вас нога перебита, масса кровоподтеков и…

– Три ушибленных ребра, перелом руки, а также отнюдь не немалая потеря крови. Так как, судя по всему, внутренних повреждений не имеется, подозреваю, я способна передвигаться в разумных пределах. – Девушка подхватила бифокалы – Меретовы бифокалы, – выдвинула стекла и, нацепив их на нос, каким-то образом, будучи на четыре дюйма ниже, уставилась на Мерета сверху вниз. – И незначительный перелом бедренной кости. А не «нога перебита», как вы изволили столь просторечно выразиться.

– Вы… вы…

– Двадцать-Две-Мертвые-Розы-в-Надтреснутой-Фарфоровой-Вазе. – Она помедлила, сощурилась, оценивая Мерета. – Раз уж вы, предположительно, причина, по которой я сейчас жива, впрочем, можете звать меня Лиетт. Наверное.

– Э-э… да, Лиетт. – Мерет прочистил горло, неловко протянул руку. – Очень приятно.

– Довольно смелое заявление, если учесть обстоятельства. – Она дохромала обратно к кровати и, морщась, села. – Где я?

– Э-э, в моем доме.

– Ох, прекрасно, а я-то беспокоилась, что оказалась в реке или парфюмерной лавке. – Лиетт воззрилась на него сквозь бифокалы, которые теперь были, судя по всему, ее. – Я вижу, что это дом. В каком городе он находится?

– А! Точно. Э-э, Малогорка. На краю Долины Бора.

Лиетт нахмурилась, сощурила глаза.

– Как?

– Как?

– Да, КАК, мудила! – рявкнула она. – Я не явилась сюда малость передохнуть и расслабиться и…

Она вдруг застыла. Тело начало содрогаться. Трясущиеся руки обхватили искаженное мучением лицо. С губ сорвался крик, короткий, полный боли, прежде чем она успела стиснуть зубы. Лиетт стискивала голову, яростно сотрясаясь.

Растеряв весь страх, Мерет бросился к двери, готовый хватать свои снадобья и лечить. Но к тому времени, как он добрался до порога, все прекратилось. Девушка, тяжело дыша, потерла виски.

– Я не могу вспомнить… ничего, – произнесла Лиетт. – Огонь. Металл. И… – Она открыла глаза, уставилась в пустоту и прошептала: – Звезды. Миллионы звезд.

– Вам не стоит двигаться, – Мерет осторожно приблизился. – Это может ухудшить ваше… – Он попытался подобрать слово. – Состояние? То есть, как только я пойму, какое у вас состояние, смогу сказать наверняка. Если б ваша подруга вас не принесла, я не знаю, что бы…

– Подруга?

– Э-э, да. Сэл? Какофония?

Лиетт уставилась на него с выражением, застывшим где-то между изумлением и ужасом, чем вызывала у Мерета что-то между уколом страха и глубокой неловкостью.

– Она, э-э, вытащила вас из рухнувшего корабля, – продолжил Мерет. – Она все еще внизу, если вы…

«Твою ж мать, – вдруг осенило его. – А они вообще друзья-то?! Что, если эта девушка всего лишь должна ей денег? Бля! Сэл пристрелит ее, потом меня, а потом…»

– Она все еще здесь, – прошептала Лиетт сама себе, уставившись на свои колени. Ужас на ее лице сошел на нет, и осталось нечто мягкое, полное боли и безумно, безумно грустное. – Она не ушла.

– Не ушла. – Мерет робко улыбнулся. – Я могу ее позвать. Если хотите.

Лиетт покачала головой.

– Нет. Не говори ей, что я пришла в себя. – Девушка взглянула на него через бифокалы, глаза за линзами блестели. – Прошу.

Тело без головы не исцелить.

Первое, что сказал ему учитель. Сперва Мерет решил, что это утверждение потрясающе очевидно – ну, или где-то есть куча людей, страшно заблуждающихся насчет последствий обезглавливания. Однако с годами он убедился в мудрости этих слов.

Исцеление – это куда больше, чем швы и перевязки. Приготовить чай для скорбящей вдовы. Помочь ребенку понять, что шрам не сделает его хуже. Посидеть тихонько рядом, выслушать все, что болит.

А в этом случае – сохранить тайну.

Чтобы помочь Сэл, нужно помочь Лиетт. Чтобы помочь Лиетт, нужно, чтобы она ему доверилась. Мерет не видел смысла в этой тайне. Но, с другой стороны, не он же тут с перебитой ногой.

«Незначительный перелом, – напомнил себе Мерет. – Ты же сам знаешь».

Он улыбнулся Лиетт, понимающе кивнул и развернулся на выход.

– Она от этого вина плеваться будет.

Мерет издал звук, похожий на фырканье.

– Это Кармин Катамы. Выдержанное.

– А неважно. Скажет, что на вкус как жопа скунса.

Мерет глянул на бутылку, нахмурился и продолжил шагать. Лиетт, может, действительно была достойна того, чтобы ее вытащили из пылающих обломков, но сие не обязательно делало ее знатоком вина.

«Кроме того, – подумал Мерет, спускаясь по ступенькам, – откуда ей вообще знать, какова на вкус жопа скунса?»

– УБИЙЦА!!!

Крик долетел до лестницы – такой силы, что сотряслись половые доски. Мерет достаточно хорошо знал голос Синдры, чтобы знать и ее гнев – тот был для нее как клинок, который она обнажала, лишь когда намеревалась кого-то им убить.

Именно поэтому Мерет знал и то, что нужно бежать.

– Синдра!

Он ворвался – и широко распахнул глаза, увидев бывшую революционерку, привалившуюся к стене. И прижатую мощным предплечьем Сэл.

С клинком Синдры, обнаженным, поблескивающим, у горла.

– Сраный скиталец, – прорычала Синдра. – Плевать, какую мерзкую историю вы плетете или какой кретин вам верит, вы, мать вашу, все одинаковые. Все до одного убийцы и мрази, которым насрать на все, кроме себя любимых.

– Синдра, перестань! – заорал Мерет и бросился ее оттаскивать. Но его крики, как и попытки сдвинуть ее руку оказались тщетны – у Синдры была фора в четыре дюйма, двадцать футов и тридцать с лишним лет подпитанной пропагандой твердолобости. – Отпусти ее!

– Когда ты их позвала? – прорычала Синдра, не отводя от Сэл ни клинка, ни взгляда. – Как они далеко? Сколько у нас времени?!

– Синдра! – завопил Мерет. – Синдра, послушай! О чем ты? О ком ты вообще?

– О солдатах!

Она развернулась, и он ее не узнал. Синдра всегда была кремнем – жесткие грани, отточенные жизнью пожестче, – но лицо, которое она ему показала, маску с дикими глазами, стиснутыми зубами и отчаянным ужасом, просочившимся в каждую морщинку, Мерет видел в жизни лишь несколько раз.

У Синдры – никогда.

– Я видела их, Мерет, – прорычала она. – Видела!

– Видела что?!

– Птиц. Здоровых имперских верховых, они неслись по небу в лиге отсюда, а то и меньше. Понимаешь, что это означает?

Мерет поколебался с ответом. Слишком долго.

– ПОНИМАЕШЬ?! – Синдра сделала выпад – Мерет отскочил на шаг – и снова повернулась к Сэл. – Она-то ясен хер понимает. Каждый зажратый скиталец когда-то был зажратым имперцем. Ты понимаешь, что значат эти птицы. – Синдра сощурилась. – Ты знаешь, что они – только начало. Потом придут солдаты. Потом придут маги. Грядет битва, так ведь?

Сэл промолчала. Сэл не дрогнула. Она как будто даже не замечала ни прижатый к ее горлу клинок, ни расцветающую под ним алую полосу. Сэл не сводила глаз с Синдры – холодных, голубых и пустых, как свежий снегопад.

Вызов это или смирение, решать оказалось некогда. Мерет был бы херовейшим целителем в окрестностях, если бы позволил обезглавить человека у себя на глазах.

– Синдра, – заговорил он спокойно, мягко. – Сколько было птиц?

– А?

– Сколько птиц? – переспросил Мерет, сглатывая дрожь в голосе.

– Думаю… шесть.

– Думаешь?

– Я… я думаю, да.

– Хорошо, шесть птиц. В какую сторону они летели? Помнишь?

Синдра сжала губы, заворчала.

– Север.

– Север, – повторил Мерет. – Прочь от Малогорки?

– Ты куда, мать твою, клонишь?

Он поднял руку, успокаивая.

– Я тебе верю. Шесть птиц, которые удалялись от поселения. Я тебе верю. – Он задержал дыхание, потом выдохнул. – Но если бы она была тут замешана, разве они за ней бы не вернулись?

– Они… не знаю, – проворчала Синдра, тряхнув головой. – Может.

– Может, – опять повторил Мерет. – Синдра… сколько людей осталось в поселении?

– Немного, – ответила она. – Большинство ушло после того, как эта невменяемая пальнула из револьвера и…

– Кто остался?

Синдра закрыла глаза, выдохнула.

– Старик Термик. И вдова Аттара. Отказываются уходить.

– Так вот, если сюда идут солдаты, – тихо проговорил Мерет, – разве убийство этой женщины поможет Термику и Аттаре перебраться в безопасное место?

Мгновение затянулось. На сотню ударов сердца. Клинок не сдвинулся. Мерет стиснул бутылку. А Сэл…

Сэл Какофония даже не моргнула.

– Слишком, твою мать, ты хороший, Мерет, – голос Синдры упал, как и ее клинок. Она толкнула Сэл на пол и убрала меч в ножны. – Слишком, твою мать, хороший…

Мерет выдохнул.

– Знаю, это тяжело, но…

– И слишком, твою мать, тупой.

Теперь Синдра черной тенью нависла уже над Меретом. Злость, страх, все ушло – остался лишь жесткий, как кремень, взгляд и низкий, скрипучий голос.

– Какую бы клятву ты ни принес, какие обещания ни дал, что бы там ни надумал, что должен делать, – прохрипела Синдра, – она того не стоит. Она не стоит того, что намеревается сделать, и не стоит этого города.

Синдра подняла руку. Мерет сцепил зубы.

– Я просто надеюсь… – Она сжала его плечо. – Надеюсь, ты это понимаешь.

Она не сказала больше ни слова, не бросила ни взгляда. Резко развернулась на пятке протеза и протопала наружу.

И лишь когда захлопнулась дверь, Мерет осознал, насколько крепко он стискивал бутылку.

Он посмотрел на лежащую на полу Сэл. Та уселась на задницу, потерла синяк на ребрах и глянула в ответ.

– Из какой, говоришь, ты части Империума?

– Я не говорю.

– А в «Я-не-говорю» тебя не учили помогать дамам встать?

– Ты можешь встать сама, – заметил Мерет. – И ты могла ее остановить.

– Она держала у моего горла клинок.

– Да. И отвела от тебя взгляд. Ты видела ее колено. И могла…

– Выбить ей сустав, ага, – закончила Сэл. – Протезы такой удар не держат.

– Она бы упала, – Мерет сглотнул ком. – Ты могла ее убить.

Сэл удерживала его взгляд еще мгновение, а потом поднялась на ноги. Отряхнула одежду. Снова потерла синяк. И похромала обратно к столу.

– Могла, ага, – отозвалась она. – Предпочел бы?

– Нет! Но… почему ты не стала?

– Потому что у нее была хорошая причина убить меня.

– Значит… ты правда направила сюда солдат?

Миг холодной тишины.

– Нет.

И холодное слово.

– Но в том случае она была готова меня убить, – продолжила Сэл, усаживаясь в кресло. – Я не могла у нее такое отнять.

– Это… – Мерет покачал головой и, откупорив вино, наполнил стакан. – Это не имеет смысла.

– Когда ты приходишь в этот мир, у тебя есть имя – и больше ничего. Все остальное – деньги, кровь, любимых людей – ты зарабатываешь. – Сэл взяла стакан и уставилась в него. – И ты их теряешь. Но у всех есть только одна причина, то единственное, за что они сражаются, за что убивают. И когда ты уходишь к черному столу… у тебя остается лишь эта причина.

Сэл поболтала вино, потом от души глотнула.

– Если отнимешь ее, то отнимешь все и отправишь человека из этого мира ни с чем. – Она закрыла глаза. – А я сегодня сделала это уже предостаточное количество раз.

Мерет молча сидел. Сэл осушила бокал, причмокнула.

– А что это вообще было? – поинтересовалась она.

– Кармин Катамы, – ответил Мерет. – Выдержанный.

– Ха. – Сэл потянулась к бутылке, налила еще. – На вкус как жопа скунса.

8. «Снегирь»

– Их была по крайней мере дюжина. Кружили вокруг меня как волки, а их клинки блестели в лунном свете аки клыки.

Эрет Кропотливый был человеком гордым.

– Позади меня съежилась дева, и ее крики утихомирила лишь моя вселяющая успокоение сталь, обнаженная между ней и врагами.

Плотный, с мышцами, которые медленно, но верно превращались в брюхо, и несколькими приличными шрамами – можно подумать, что ему таки есть чем гордиться. Высокий, крепкий, храбрый…

– Я всмотрелся в их глаза, одному за другим, и прошептал своему клинку: «Сегодня… сегодня мы станцуем багровый вальс».

А еще громкий. Капец, мать его, громкий.

Именно потому, несмотря на то, что я сидела аж на другом конце небольшой таверны под названием «Снегирь» и изо всех сил пыталась делать вид, что не слушаю, я слышала каждый пропитанный самоудовлетворением слог, капающий с его губ вместе со слюной. Когда, впрочем, эти упомянутые губы не были заняты поглощением дешевого вина из дешевого же бокала.

Тело Эрета было слишком большим для его потрепанной одежды, улыбка – слишком тупой, чтобы шрамы его красили, вино – явно слишком крепкое, чтобы глотать его в таких количествах. Он выглядел, воспринимался на слух и – я, конечно, удивлена, что могла почуять аж со своего места – вонял, как куча пьяных хвастунов, которых мне уже приходилось дубасить.

Вот так глянешь на него – и никогда не догадаешься, что он был ключом к свержению держав.

Что, думаю, имело смысл.

В конце концов, херовым он был бы революционным шпионом, если бы выглядел как оный.

Эрет продолжил плести свою байку в винном угаре, перекрывая громогласным голосом низкий гул остальных гостей таверны, но внимать я перестала. Причиной тому было сомнение, что смогу услышать словосочетание «багровый вальс» еще раз и не выброситься в окно.

А еще потому, что моей работой было следить, а не слушать.

Война в Долине, может, и кончилась поражением Великого Генерала, но как скажет любой революционный солдат, сокрушительная кровавая война, в которой тысячи и тысячи твоих товарищей погибли жуткой смертью – это вовсе не повод сдаваться. Даже будучи буйнопомешанным, жадным до власти жестким тираном, Великий Генерал – не дурак.

Когда пушки не сумели разжать имперскую хватку на Долине, он перешел на более деликатные методы.

– Дзынь! Вжух! Мы пустились в кровавый пляс, и каждый шаг той нелегкой ночью стал мерцанием рубина!

Насколько вообще мог быть деликатным хмельной мудила вроде Кропотливого.

О шпионской сети Революции ходили легенды – о тайной армии сторонников, дешифровщиков, саботажников и, видимо, озабоченных пьянчуг. Может, Великий Генерал рассмотрел в Кропотливом то, что я не заметила за его пропитыми невнятными заигрываниями. Ну, и по крайней мере он не выдал нечто настолько глупое, как…

– Когда я закончил, они лежали у моих ног, мертвые. Багровый вальс был окончен… хотя я понимал, с тяжелым сердцем, что это лишь репетиция.

Еб же твою налево, убейте меня.

– Что-то надумала?

Спутник, должно быть, уловил мое беспокойство. Или, скорее, заметил, как я готовилась вот-вот заколоть себя ножкой стула, наслушавшись этой ерунды. Потому как Джеро бросил на меня отработанно-спокойный взгляд – а вот в уголке усмешки скользнуло беспокойство.

– Надеюсь, ты понимаешь, что мы могли бы уже с этим всем покончить, – ответила я, усаживаясь на свое место за столом в дальней кабинке, из чьей тени мы наблюдали. – Я могла бы заполучить все бумаги, которые тебе нужны, еще до того, как хоть кому-то пришлось бы выслушивать его треп.

– Нам, – поправил Джеро. – У него есть бумаги, которые нужны нам. – Он глотнул вина. – И как бы ты это провернула?

Я глянула на Джеро.

– Ты просишь меня провернуть?

– Я прошу тебя объяснить.

– Не знаю. Найду, что в нем ломать, пока не отдаст.

– И как бы ты это сделала, не привлекая внимания и, соответственно, стражу?

– Не знаю. Проследовала бы за ним в какой-нибудь переулок.

– Он глава революционной шпионской сети целой местности. Думаешь, он не знает, как стряхнуть кого-либо с хвоста?

– Слушай. – Я сощурилась. – У меня есть револьвер, стреляющий магией. Я б что-нибудь придумала.

Выражение лица Джеро стало суровым.

– Если ты не хочешь, чтобы все кончилось тем, что нас заметят, раскроют и без церемоний казнят, прячь эту штуковину. – В уголках его глаз мелькнул страх. – Его же можно скрыть, так?

В ответ на намек, что я, дескать, могу его контролировать, Какофония вскипел под плащом. Но это, попрошу заметить, чистая правда – какими бы нечестивыми силами он ни обладал, наличие пальцев в их число не входит. Но как бы он ни разобиделся, сама идея привлечь его к такому заурядному действию, как запугивание бестолкового пьяницы, требовала ответа.

И это я уже скрыть не могла.

– Ты, конечно, очаровашка, когда нервничаешь, но с этим револьвером я умею обращаться. – Я снова мрачно уставилась в сторону стойки. – Просто говорю, что могла бы хоть как-то ускорить процесс. Если б ты дал мне взять меч, мы бы уже отсюда выдвинулись.

– Мечи привлекают внимание.

– Не там, откуда я родом.

– Здесь тебе не какой-то рубежный фригольд, где люди убивают друг друга прямо на улицах. Терассус диктует определенные условия.

Взгляд Джеро вперился в Кропотливого, который бешено жестикулировал, по всей видимости, изображая дуэль. Роль меча исполнял винный бокал.

– Кропотливый понимает. Он точно знает, как выглядит. Люди из кожи вон лезут, чтобы не смотреть на пьяниц, на что он как раз и рассчитывает. Ты видишь кретина, как и всякий имперец. Однако этот человек – око Революции в этом городе.

Джеро перевел взгляд на меня, без следа веселья на лице.

– Поэтому у нас все должно пройти безукоризненно. Чему никак не способствуют мечи, магические револьверы или… не знаю, швыряние ядовитыми змеями, или что вы, скитальцы, еще делаете.

Я прикусила язык. Как бы приятно ни было его обложить трехэтажным, но Джеро говорил дело.

Сведения Двух-Одиноких-Стариков подтвердили, что полет Железного Флота скрупулезно разрабатывался так, чтобы всеми силами избежать обнаружения – задача не из легких, когда речь идет о десятке летящих по воздуху кораблей. Координация между всеми шпионами – включая тех, кого Джеро заставил исчезнуть неделю назад – вот ключ, который давал им возможность выяснить расположение имперских войск, чтобы более ловко их обойти.

Именно этой информацией и владел Эрет Кропотливый.

Именно поэтому мы и хотели ее добыть.

Смысл, как объяснил Джеро, заключался в том, чтобы Кропотливый, как и ожидалось, донес эту информацию своим революционным хозяевам. Правда, так выйдет, что говориться там будет, что имперские войска на ожидаемом пути слишком сильны, что, в свою очередь, направит корабли по другому курсу.

Там, где они станут значительно более легкой добычей.

План был сложный. А сложные планы требуют филигранных штрихов.

– Ох, господи, – проворковал женский голос, – вы, должно быть, ужаснейше перепугались.

И не подумаешь, что на такую филигрань способна женщина роста Агне. Однако она, как оказалось, полна неожиданностей.

Агне сидела на стуле рядом с Эретом так чинно, насколько вообще может женщина ростом в шесть с половиной футов. Скрещенные ноги, ниспадающая к элегантным туфлям юбка, одна затянутая в перчатку рука изящно покоится на колене, другая держит веер, наполовину скрывающий скромную улыбку.

Признаюсь, я была настроена скептически относительно плана, в котором Агне очаровывала Эрета, но это только пока не увидела ее платье. Разрез фиолетового шелка никак не скрывал с избытком очерченные мышцы, перчатки почти завистливо облегали изгиб бицепсов, когда она взмахивала веером. Не хочу проявить неуважение к полу, но я знавала достаточно мужчин, которые едва ли б стали уделять внимание женщине на голову их выше, с такими бедрами, что могут эту самую голову раздавить, что уж говорить о симпатии.

Чтоб меня, но Кропотливый жадно ловил каждую унцию внимания, которую она ему дарила.

– Ну, признаю, нервишки слегка щекотнуло, – хмыкнул Эрет, проглотил остаток вина и отставил бокал на стойку для добавки. – Но я знал, что даже если мой меч разлетится на куски, у меня останутся вот эти орудия.

Он поднял руки и поиграл мышцами, заметно напрягаясь. Агне охнула и, пощупав его трицепс ладонью, которой можно было обхватить все плечо, нарочито заработала веером еще чаще.

– Клянусь Отпрысками, вы же одна сплошная мышца!

– О, да бросьте.

Я застонала громче, чем намеревалась, но не то чтобы Кропотливый заметил. Удивилась бы, если б у него вообще кровь в ушах осталась, чтобы вообще хоть что-то слышать, судя по тому, как штаны натянулись. Я огляделась, гадая, нет ли способа избавить себя от этих мучений побыстрее, чем сигануть в окно. Достаточно острый ножик, чтобы им проткнуться, например. Или, по крайней мере, выскрести себе глаза.

– Цыц, – упрекнул Джеро с усмешкой. – Пусть она выполняет свою работу. Это ж потрясающе.

– Это извращенно, – отозвалась я. – Более того, это отвратительная растрата наших командных сил. – Я ткнула в сцену у бара: Кропотливый демонстрировал Агне приседания, та восторженно хлопала в ладоши. – Какой смысл заставлять нашу грубую физическую силу это вытворять?

Джеро покачал головой и от души глотнул вина.

– Агне у нас не грубая физическая сила.

Я мигнула.

– Чего? Она же огромная.

– Это ее сильная сторона. Одна из многих. – Джеро постучал по краю бокала. – Грубая физическая сила – это ты. А она – очарование.

– Это почему я?!

– Потому что из вас двоих только у одной есть история о том, как она забила военачальника до смерти пустой бутылкой из-под виски.

Я скрипнула зубами. Не то чтобы я могла с этим поспорить – черт, да та бутылка даже не была пустой, когда я начала его колотить. Но все-таки странно, что не было ни одной истории о том, насколько я очаровательна.

Загадка, блядь.

Джеро, наверное, заметил у меня на лице ступор, потому как его ухмылка стала невыносимо шире.

– А что, хотела быть очаровашкой? – поинтересовался он.

– Нет, конечно, – фыркнула я.

Мы долгое мгновение наблюдали, как Агне хлопает в ладоши от того, что Кропотливый поднимает над головой стул. Я кашлянула.

– Но если бы и хотела, то определенно провернула бы все куда лучше.

– Дерьмо из-под птицы, – хмыкнул над бокалом Джеро.

– Пардон?

– А, нет, я не про тебя, – махнул он рукой. – Это я про другую нелепо идиотскую вещь, которую мне кое-кто только что сказанул. – Он снова хмыкнул. – Брось. Я слышал молву. Ты? Сэл Какофония? Женщина, которая избежала петли тем, что вызвала обвинителя на состязание по выпивке? Очаровашка?

Я тоже глотнула вина.

– Ну, чтобы прогнуть на такое все правосудие, нужно-таки быть очаровательным, а?

– Тогда валяй, – отставил Джеро бокал.

– Что?

– Скажи что-нибудь очаровательное.

– Сейчас?

– Сейчас.

– Ну я не могу, знаешь ли, вот так, по команде.

– Вот видишь, а это вроде как обязательное условие.

– Ладно, блядь. – Я хлопнула остаток вина, грохнула бокалом об стол, потом подалась к Джеро. Сверкнула полу-усмешкой – той половиной, что без шрама – и уставилась на него, вскинув бровь. – О, погоди, тебе что-то в глаз попало.

Джеро моргнул.

– Что?

Я наклонилась еще ближе – так, что дыхание коснулось шеи, а шепот зазвучал на ухо:

– Наше будущее.

Я удержала эту близость еще на мгновение, а потом опять откинулась на спинку и оценила выражение лица Джеро. Тот уставился на меня, беззвучно уронив челюсть, широко распахнув глаза, ослепленный обожанием и…

А, погоди, нет.

То был старый добрый ужас.

– Что, – произнес Джеро, – это было?

– Очарование, – ухмыльнулась я. – Я и не ожидала, что такой обыватель сумеет его оценить по достоинству.

– Я и не ожидал услышать подобное от того, чьи прошлые отношения были не с подушкой, – покачал он головой. – Откуда ты вообще это взяла? Ты что, обдолбанной это придумала? Или ты прям сейчас обдолбанная? Или это вообще я обдолбанный?

– Ой, давай только без драмы, – зыркнула я. – В правильных условиях, заверяю тебя, эта фраза работает.

– Каких условиях? – Джеро встретил мой хмурый взгляд улыбкой – такой, которую мне не хотелось сбить с его лица. – Это когда ты револьвер у виска держишь?

– В следующий раз, когда использую эту фразу и все пройдет как по маслу, спросишь сам. – Я не сдержала ответной улыбки. – У человека, что будет выходить из моей спальни.

– Даже не знаю, проживу ли столько, чтобы дождаться. – Джеро рассмеялся. – Скажите мне откровенно, мэм, такое хоть раз срабатывало?

Моя улыбка вдруг померкла.

Я опустила взгляд.

Я моргнула, и ту долю мгновения темноты, которая показалась вечностью, я увидела ее: черные волосы, влажные, приставшие ко лбу, когда она встала с постели и принялась неловко искать очки; усмешка, кривая, как очки на носу; губы, на которых остался мой вкус, когда она посмотрела на меня и сказала…

«Такое вообще хоть раз срабатывало?»

Я уставилась на свой пустой бокал.

– Ага. Однажды.

Я ощутила взгляд Джеро так же остро, как и то, как исчезла его улыбка. Он открыл было рот, но передумал. Поднял взгляд, махнул проходящей мимо подавальщице.

– Простите, мэм. У нас тут малость пустовато. Еще бутылочку Имперского красного, будьте добры.

Девушка улыбнулась, кивнула, отошла. Я заворчала.

– Лучше б виски.

– Мы пытаемся не отсвечивать. Это имперский город, здесь пьют Имперское красное. – Джеро фыркнул. – Кроме того, от виски у меня во рту ожоги.

– Ох ну бля, надо б, может, взять тебе чашечку вкусненького молочка.

– Вот видишь? – Джеро ткнул в меня пальцем. – Вот это вот? Поэтому-то ты и не можешь быть очаровашкой. Так определенно выражается грубая физическая сила.

Я открыла было рот для ответа, но слова оставили меня, так же как мое внимание оставило Джеро, как только я уловила движение у входа в таверну. Какую бы остроумную шпильку я ни заготовила для Джеро, ей пришлось подождать.

Потому как в двери только что вошла женщина, которую мне было нужно убить.

9. Где-то

– Опять пропустила учения.

Я помню ее голос. Точнее то, как он просачивался в комнату задолго до нее самой.

Кто-то называл ее пронзительной. Один командир легиона, с жутким вкусом в опере, выдал о ее голосе, что он «сродни паре неразлучников, если один упился в слюни, чтобы заглушить другого». Лично я всегда находила в нем некое прямолинейное очарование. Она не была склонной к пустой болтовне. Когда она заговаривала, она всегда подбирала для тебя каждое слово.

Но тем утром, когда, стянув с головы подушку ровно настолько, чтобы мрачно уставиться на нее из своего гнезда сбитых простыней, я начала понимать, что́ тот командир имел в виду.

Может, он тоже был с похмельем после шести бутылок.

Дарришана стояла в дверях возле моей койки, демонстративно не замечая ни множества пустых винных бутылок на полу, ни яркий свет, который сама же впустила. Ее полный имперский мундир не то чтобы придавал хрупкой фигурке особую властность. Светлая, идеально заплетенная коса и мягкие черты лица тоже не то чтобы помогали, как бы сильно она не хмурилась.

– Шестой раз за месяц, – уперла Дарришана кулаки в бедра. – На это уже обращают внимание. Ноли наглеют. Мораль падает. Вся кампания скоро затрещит по швам.

Она, конечно, нагоняла драмы. В то время Революция годами не могла добиться значительных побед. Мы все начинали считать Революцию не столько бравым восстанием при поддержке пушек и машин, сколько как прежде – нолями, лишенными магии.

А я начинала натягивать подушку обратно на голову.

– Салазанка, – вздохнула Дарришана. – Может, хотя бы соизволишь на меня посмотреть, когда я описываю неминуемый крах нашей империи?

Ла-а-адно.

Думаю, я все-таки была ей обязана.

С немалым усилием я выпуталась из своей цитадели из подушек и простыней, не обращая внимания на пульсирующую болью голову, пересохший рот и явственнейший душок ровно до того момента, как опустила ноги на пол и села. Я стиснула голову и сквозь немытые белые пряди волос увидела, как щеки Дарришаны наливаются краснотой.

– И не могла бы ты, пожалуйста, что-нибудь надеть?

Это уж, мать ее, вряд ли.

Я была перед ней в долгу. Но не настолько.

Кроме того, заметила я с усмешкой, взгляд она не отвела.

– Слушай, – продолжила Дарришана, когда благопристойность все же заставила ее потупить взор к моим ногам. – Я понимаю, что затишье бывает утомительным. Но хочу напомнить, что именно расхлябанность и привела к тому, что ноли основали свою маленькую Революцию. Империум – Империум, который мы построили своей жертвой – способен жить, лишь когда мы готовы за него сражаться.

Она указала на плац. Двор крепости был залит полуденным солнцем. Маги упражнялись в боях, швыряли друг в друга огнем и льдом, оттачивая навыки. Я улыбнулась. Всегда находила это таким причудливым.

У меня был ровно один учебный бой. С высоким, гнусным осадником – семь футов и четыре сотни фунтов магических, неукротимых мышц, неподверженных боли и страху.

Наша схватка продлилась две минуты. А потом его еще час извлекали из стены.

– Все тяжело трудятся, – опять продолжила Дарришана, грубо игнорируя мою раскалывающуюся голову. – Джиндунамалар, Вракилайт – все готовятся получить приказы из столицы. Грядет нечто значимое, Салазанка. Ходят разговоры, что на этот раз от самой Императрицы. Если появится цель, нам необходимо…

Ее голос умолк так же резко, как и появился – это я подняла палец, мол, минутку.

– Прости, Дарришана, – пробормотала я, не поднимая взгляд. – У меня такое ощущение, будто ротак в черепушку пнул вчера, так что с памятью малость проблемы. Но… кто там тебя прикрыл, когда ты улизнула во фригольд, посмотреть на празднование?

Краснота, затопившая было ее щеки, взметнулась вновь.

– Ты прикрыла, – тихо произнесла Дарришана.

– Ах да, припоминаю. – Я поднялась с постели, голая и покрытая засохшим потом. Дарришана с пылающими щеками отвернулась. – И кто в прошлом месяце повел атаку на крепость нолей и снес им ворота, чтобы тебе не пришлось?

– Ты, – прошептала она, – Салазанка.

– Верно, верно.

Я подошла, держа ладони на бедрах, и уставилась на Дарришану сверху вниз. Пока та наконец не выдержала. Ее лицо, когда она подняла взгляд на меня – высокую, стройную, без единого шрама, было полностью красным.

Ух я тогда была сильной.

– И кто же, – мои пальцы обвили ее подбородок и приподняли ее лицо, – остался там, когда ноли были побеждены, и всю ночь перерывал их развалину, чтобы найти картину, которая тебе, дескать, нравилась?

– Не знаю почему. – Тон остался возмущенным, но сама Дарришана не смогла сдержать улыбку. – Вблизи она оказалась совершенно чудовищной.

– Суть в том…

Я наклонилась. Нашла губами ее губы. Ее язык коснулся моего. И тот голос стал чем-то мягким, нежным, когда она довольно хмыкнула в поцелуй.

– Ради тебя я сдержала страстное желание сжечь крепость дотла, – произнесла я, прижавшись к ее лбу своим. – А ты знаешь, как я люблю жечь. Ты ведь можешь время от времени прикрывать меня с учениями, правда?

Ее улыбка померкла. Дарришана отвела взгляд.

– Я просто беспокоюсь, – произнесла она. – Из столицы слышно, что беременность Императрицы… сложная. Знать и судьи перешептываются. Я тревожусь за Империум. Мы сражаемся здесь за них, а им как будто плевать.

– Обо всем-то ты беспокоишься, – я похлопала ее по щеке. – Но обо мне не надо. Я – Дарование, помнишь?

– Как ты и любишь напоминать всему легиону, – закатила глаза Дарришана, когда я прошла мимо нее. – Могучее Алое Облако, лучшая среди имперских Дарований, любимица самой Госпожи Негоциант, которая не платит Меной за свои силы и швыряется магией словно… САЛАЗАНКА!

– Чего? – поинтересовалась я, выходя во двор.

– Ты все еще голая! – закричала Дарришана мне вслед.

– И я все еще Алое Облако. – Я вскинула палец; она схватила простыню и бросилась за мной. – Без меня войны не будет.

– Салазанка!

Я помню, как она произносила мое имя.

Я помню ее голос.

Я помню, как он умолк в ту ночь, когда меня взрезали и оставили истекать кровью на полу, когда я кричала и звала ее.

И она не ответила.

* * *

Дарриш Кремень вошла в таверну, не проронив ни слова.

Никто не заметил. Да и зачем им? Лишь очередная фигура в плаще, вошедшая с заснеженной улицы. Пусть она казалась пониже ростом и помоложе лицом, нежели большинство посетителей, с растрепанными льняными волосами и усталостью в глазах, но это не повод ее замечать. Никто даже не поднял головы.

Кроме меня.

Я не мигала. Сердце не билось. Кровь застыла в жилах. Я смотрела, как за ней закрылась дверь.

Окинув взглядом таверну, Дарриш не увидела меня в углу. Она надвинула капюшон пониже. Сделала единственный шаг вперед.

Я моргнула.

И оказалась в ином месте. Годы назад, во мраке, истекая кровью на полу, пока те тридцать три, что стали именами из моего списка, стоят вокруг.

Дарриш сделала еще шаг.

Я видела, как моя кровь скользит по воздуху в луче света, что вырывается у меня из груди, исчезая в темноте вверху, забирая с собой мою магию, как бы я ни умоляла ее остаться.

Еще шаг.

Я орала, рыдала, пытаясь подобрать слова и спросить, почему они меня предали.

Еще.

Я опустела, моя магия пропала, а тело превратилось в мешанину из ран.

Еще.

Я перестала быть Алым Облаком. Это имя перестало мне принадлежать. Эта жизнь перестала быть моей.

Еще. Еще шаг. Еще воспоминание. Снова и снова, с каждым ее шагом, у меня в ушах звенели собственные крики, пока я не оказывалась заново выпотрошена, брошена с единственным воспоминанием.

Обо мне в том темном месте, той ночью, когда они меня предали, когда я сквозь тени искала хоть кого-то – кого-то, кто меня спасет. Я помнила, как видела лишь вспышки света, отраженные от жестоких усмешек и поблескивающих глаз. Я помнила, как видела лишь одно лицо.

Я тянулась к Дарришане онемевшей, обескровленной рукой. Я кричала, просила мне помочь. Я смотрела, как она глядит мне в глаза. Как открылся ее рот.

Как она ничего не сказала. И отвернулась.

– Сэл? – голос Джеро был далеким шепотом, который я едва уловила, наблюдая за тем, как Дарриш идет сквозь толпу. – Ты в порядке?

Почему она здесь? Откуда она явилась? Почему меня не заметила?

Она вообще реальна?

Мысль прокралась мне в голову на когтистых лапах, запала в самую глубину. Я не была уверена. Я в последнее время видела всякое – призраков, сны. Людей, которых я знала, людей, которых мне еще предстояло убить. Она могла быть одной из них – всего лишь осколком покалеченного разума.

А что, если нет?

Я не узнавала звук собственного дыхания, ударов сердца. Звуки и краски вытекли из мира вокруг через рану в моей голове, пока не превратились в кашу из шума и серо-белую массу с лишь одним источником цвета.

Дарриш.

Частичка меня – маленькая, практичная частичка, которая говорила мне не верить сладким речам и запрашивать плату вперед – заходилась криком внутри. Она колотилась о череп и умоляла вспомнить, что́ стоит на кону. Визжала на меня, что нужно задуматься о всех войнах, которые можно остановить, о всем добре, которое можно сотворить, если я просто посижу смирно, пока этот призрак не исчезнет, как и все остальные.

А другая часть меня – холодная, молчаливая, что обволакивала меня самыми темными ночами – говорила тихо. Она просила вспомнить женщину, которая открыла мне свое сердце, когда она нуждалась во мне больше всего. Женщину, которая повернулась ко мне спиной, когда я нуждалась в ней больше всего. Очередное имя из моего списка. Еще один шаг к тому, чтобы стать нормальной. Или насколько я вообще могу быть нормальной.

Скольких войн, спрашивала она, это стоит?

Я не чувствовала ног, вставая из-за стола. Не чувствовала биения сердца, тока крови в теле, шагая к Дарриш – призраку, женщине, имени. Не чувствовала, как ладонь обхватила черную рукоять револьвера.

Все, что я чувствовала – это жар Какофонии под пальцами.

И сделала выбор.

Я потянула, но револьвер не поддался. По руке взметнулась вспышка возмущенного жара, которой Какофония выразил безмолвное неудовольствие. Я глянула вниз – и увидела обхватившую мое запястье ладонь, что и удержала револьвер в кобуре.

Ладонь Джеро.

Цвет и звук вернулись, медленно заполняя мир снова, я посмотрела на Джеро. А вот он смотрел не на меня. Его взгляд был устремлен на стойку.

А взгляд Кропотливого – на нас.

Не заметишь, если не сталкивался: мгновение, когда человек теряет маску, которую носит ради общества, и являет истинное лицо. Черт, да я видела такое тысячу раз, а тут еле успела уловить, так хорош Кропотливый был в своем деле.

Но на кратчайший миг одурманенная безмозглость пьяного хвастуна соскользнула с лица Кропотливого и явила нечто острое, расчетливое и неуютно восприимчивое. Его взгляд заметался между нами, в мгновение ока подмечая все: взгляд Джеро, ладонь на моем запястье, мои пальцы на поблескивающей у меня на бедре латуни. И так же быстро глаза Кропотливого распахнулись в осознании.

– Он нас расколол, – пробормотал Джеро. – Блядь.

В это время маска вернулась на место. Улыбка снова оказалась на лице, отрепетированное отсутствие состредоточенности в глазах. Кропотливый наклонился к Агне, удерживая ее ладонь в своей, прошептал что-то, а потом соскользнул со стула и прошествовал в заднюю часть таверны.

– Пойдем.

Джеро отпустил мою руку и поспешил к Агне. Я помедлила, оглядывая толпу. Воздух заполняли пьяный смех и похабные шуточки. На пол хлюпнуло красное вино, по лужам прошлись шелковые юбки.

И Дарриш Кремень нигде не видать.

Была ли она настоящей? Или это очередной призрак выполз из моих мозгов? Она так быстро исчезла, что хотелось в это верить. Но если она была призраком, Какофония бы сказал.

Я глянула на револьвер.

Ты сказал бы?

Револьвер не ответил.

Времени размышлять не было. Может, позже. Знаешь, когда на хрен разваливаются только несколько вещей, а не все сразу.

– Ты позволила ему уйти?

Я расслышала раздраженное рычание Джеро, наклонившегося к Агне. Женщина озадаченно моргнула.

– Он сказал, что пойдет отлить, – ответила Агне. – И что мне оставалось делать?

– Я говорил тебе не упускать его из виду.

– А я говорила, что моя преданность вашему делу кончается там, где приходится смотреть, как мужик вином отливает.

Джеро перекосило.

– Этого ты не говорила.

– Я как-то полагаю, что это само собой. – Агне глотнула вина, ничуть не взволнованная. – Не переживай. Он сейчас вернется, и мы продолжим. – Она помедлила, задумавшись. – Ну, может, не прямо сейчас, выпил-то он чертовски много.

– Да не вернется он, идиотка, – прошипел Джеро. – Он о нас догадался.

– Невозможно, – Агне покачала головой. – Я само очарование.

– Он узнал… – Джеро спохватился, метнул на меня взгляд. – Кое-кого.

Я не потрудилась подтвердить скрытое за этим взглядом обвинение. Моим ответом была скользнувшая в руку латунь, разворот на пятках и плотно затянутый палантин, когда я направилась в заднюю часть таверны.

Если операция покатится в пекло по моей вине, то я с тем же успехом обязательно отправлю ее туда в пылающем гробу.

Я протолкнулась туда, где скрылся Кропотливый. В уютном коридорчике обнаружилась единственная дверь со староимперской сигилой, означающей нескромно сидящего на корточках человека.

Водопровод, как и вокафон, и несколько столетий неоплачиваемого труда, был одним из немногих революционных нововведений, которые Империум перенял у своих бывших рабов. Какая бы тонкая душевная организация ни была у имперцев, редко встретишь таверну без славной укромной комнатки, где можно отлить.

Славной, укромной и закрытой.

Кропотливый не стал бы первым, кого я застрелила бы на горшке. И, честно говоря, вряд ли стал бы последним.

Я вытащила из сумки патрон – Изморозь, самое чистое заклинание, которое может выдать то, что называется Какофонией – и вставила в барабан. Взяла револьвер обеими руками, ощутила в ладонях его жар.

– Приступим? – поинтересовалась я.

– Давай, – ответил он.

Я выбила дверь и нацелила Какофонию. И, сколь бы ни была готова спустить курок, поколебалась. Почувствовала, как револьвер заклокотал, недовольный тем, что ему не удалось убить, но как он мог меня винить?

Мы оба выглядели бы довольно глупо, потрать я патрон на туалет.

– Блядь.

Я окинула взглядом пустую уборную, обнаружила только воняющую мочой чашу, пустой винный бокал и определенное отсутствие шефов революционной разведки, пригодных для убийства. Что более загадочно, так это отсутствие там иного выхода.

– Куда он, на хрен, по…

– Сэл.

Рядом стоял Джеро. В тусклом свете коридора его морщинки тянулись черными шрамами.

– Пойдем.

Он вылетел из таверны, я следовала по пятам. Мы оказались в черно-белом мире, где снег падал пеленой. Я глянула на дорогу, где улица разветвлялась паутиной переулков и аллей. Лучше места, чтобы запутать погоню, не найти, я готова была спорить.

Но не успела сделать и двух шагов в ту сторону, как мне на плечо легла рука Джеро.

– Нет, – сказал он. – Сюда.

– Уверен? – спросила я, все равно отправляясь за ним, и мы поспешили в другом направлении.

– Точно, – отозвался Джеро. – Он знает, что мы за ним охотимся.

Я оглянулась на извилистые переулки, которые быстро исчезали из виду.

– А я бы на его месте выбрала ту сторону.

– Потому что ты привыкла охотиться на зверей, бандитов, скитальцев, – произнес Джеро. – Кропотливый годами жил и работал в городе, полном врагов. Мы ведем охоту на шпиона. А шпионы…

Мы завернули за угол. На лице Джеро проступило отвращение.

– Стремятся к свету.

Над головами сплетенных в объятиях влюбленных кружили на крыльях размером с ладонь мотыльки всевозможных оттенков. Давно мертвые оперные певцы в вычурных имперских масках исполняли баллады на языках, позабытых всеми, кроме заставших их старцев. Огромные двуглавые коты рыскали по улицам, скалясь на девушек, что хихикали и убегали.

На простирающейся впереди аллее царило буйство призраков. Прозрачные изображения, фиолетовые и зеленые, красные и желтые, плясали под сыплющимся снегом или бродили туда-сюда, неосязаемо скользя сквозь плотную толпу, их бесплотные силуэты исчезали в телах людей, вызывая лишь аплодисменты и смех, и появлялись с другой стороны.

Ими управляли сидящие на постаментах вдоль аллеи мужчины и женщины в затейливых костюмах и неотчетливых масках; светящиеся кончики их перчаток сплетали приказания эфемерным существам, вызывая восхищение и протянутые деньги у толпы за каждое игривое движение призрачного зверя или взятую бесплотным певцом ноту.

– Марионетки, – пробормотала я.

Большинство имперских ученых не считали иллюзорную магию истинным искусством – если учесть, что оно не особо пригодно для убийства людей, – в лучшем случае более симпатичным, но менее удачным сородичем мощных галлюцинаций мастера мрака. И все же «кукловодам», как их обычно называли, с избытом хватало работы – развлекать и принимать пожертвования народа, не знающего, какие горы трупов магия все время порождает. Когда я была маленькой, мне нравилось смотреть на «кукловодов» в Катаме.

Разумеется, если бы я выслеживала человека с целью выбить из него сведения тогда, я была бы, возможно, другого мнения.

– Ночной рынок, – произнес Джеро, оглядывая толпу. – Богатые мудилы спускаются со скал, чтобы поразвлечься среди простого люда, выпить дешевого вина, побаловаться дешевыми трюками, купить дешевую компанию.

В тенях, которые отбрасывали иллюзорные марионетки, я увидела, о чем он. В воздухе витали клубы дыма от феши, они вились из затейливых трубок хихикающей знати. Мужчины и женщины в провокационных нарядах – довольные и нет – торговались с клиентами, прежде чем скрыться с ними за бархатными занавесями. Торговцы назойливо предлагали запрещенные вина, запрещенные товары, запрещенную плоть для удовольствия одурманенных наркотиком, хмельных щеголей.

Днем Терассус был таким странным, таким нормальным. Сейчас, смердящий вином и травой, он казался малость привычнее.

Как и предчувствие насилия, повисшее в воздухе.

– Кропотливый направился бы сюда, – произнес Джеро, – попытался бы затеряться в толпе. – Он поискал глазами среди лиц и нахмурился. – И мы его не найдем…

– Если кто-то не пойдет за ним, – я фыркнула. – Что ж. Как хорошо, что ты прихватил с собой грубую физическую силу, да?

Джеро кивнул.

– Агне уже догоняет. Она не даст ему пройти с этой стороны. Я обойду с другой, вдруг он появится там. – Джеро взглянул на меня; морщинки на его лице прорезались, словно пустые могилы. – Уверена, что возьмешься за поиски?

Я не была уверена.

Я не была уверена во многом – с тех пор, как увидела Дарриш в таверне. Была ли она настоящей или очередным призраком, что выполз из того мрака, где я составила список. Но три вещи оставались неизменными.

Первое – я не покончу со списком без помощи Двух-Одиноких-Стариков. Второе – я не получу эту помощь, если не найду Кропотливого. А третье?..

– Уверена.

Когда нужно, я чертовски прекрасно лгу.

– Будь начеку, – произнес Джеро мне вдогонку, и мы направились в разные стороны. – Нельзя быть шпионом, не выучив пару-тройку хитростей.

Меня тут же облепили тела. Праздная знать толкалась на пути к новому развлечению. Вреза́лись пьяные гуляки, гогоча, когда вино выплескивалось из их чаш на землю. Встречался на пути и случайный клиент, не сумевший дотерпеть до более уединенной обстановки, полуобнаженный, под руками и губами симпатичного незнакомца, которого он только что встретил и оплатил.

Я осторожно пропихивалась мимо них, осторожно их переступала, любезно отваживала самых шаловливых крайне вежливым ударом в почку. Но даже расчищая себе путь сквозь толпы, я никуда не могла деться от марионеток.

На меня опустились миазмы цветных фантомов. Над головой лениво проплывали иллюзорные рыбки кои, сменяя тошнотворные оттенки лаймово-зеленого, лимонно-желтого и свекольно-красного. Бесплотные мелодии призрачных оперных певцов пронизывали толпу, прорезаясь сквозь гул. Мерцающие ночные кошки гонялись за трепещущими силуэтами псов, то исчезая в стенах домов и даже в камнях мостовой, то появляясь вновь.

Я думала, что среди толпы в основном привлекательной, хорошо одетой знати, заметить пузатого мужика в грязном мундире довольно легко. Но было тяжело увидеть что-то за свечением призраков, тяжело расслышать что-либо за ревом рынка, тяжело двигаться, тяжело думать, тяжело…

– Отвечай моей стали, негодяй!

Первым я увидела клинок – нацеленный мне в грудь кончик полуторника, – когда из толпы на меня выпрыгнул человек. Я едва успела обхватить черную рукоять под плащом, как увидела, что меч проткнул мою рубаху и засел в груди. Перехватило дыхание. Глаза широко распахнулись.

И тут я заметила, что клинок ярко-розовый.

Как и держащая его фигура.

– Защита! Удар! Хо-хо! Ха-ха!

Бесплотный воин плясал взад-вперед на призрачных ногах, взрезая меня клинком, который мерцал и исчезал, касаясь кожи. Безболезненно, разве что слегка пощипывало. По крайней мере, далеко не так невыносимо, как самодовольная ухмылка из-под безвкусной бальной маски мага-кукловода, сидящего поблизости.

– Сдается, мастерство лорда Физзила оказалось слишком уж стремительно для вас, моя дорогая. – Он низко поклонился, протягивая руку в ожидании денежной благодарности. – Быть может, в следующий раз вам удастся…

Завершить мысль ему не удалось. Зато он все-таки нашел время заорать, когда я схватила его за ворот и спешно приперла к стенке. С каждым ударом сердца в теле пульсировали злость и боль, и каждая требовала выместить их на этом несчастном придурке. Он, должно быть, это понял, потому что настолько вычурной маски, чтобы скрыла ужас в его глазах, попросту не существует.

Прижимая его одной рукой к стене, другой я скользнула к поясу и вытащила нечто блестящее, металлическое. Кукловод смотрел, не дыша, как я взяла его руку, вложила в ладонь пару медных наклов и накрыла их его пальцами, а потом снова принялась расталкивать толпу.

Не позволю трепать языками, что Сэл Какофония не поддерживает искусство.

«Идиотка, – распекала я себя. – Не вини его только потому, что сама не заметила нападения. Как, мать твою, ты не увидела ярко-розовый меч? Что с тобой сегодня?»

Я оставила себя без ответа, хотя все равно его знала.

Я никак не могла стряхнуть то ощущение из таверны, чувство, когда мир лишается красок и звуков. Даже сейчас все казалось приглушенным – голоса доносились издали, цвета потускнели, как будто на самом деле их нет, как будто я не понимала, а что вообще есть.

Из-за Дарриш.

Потому что я ее видела. Потому что я думала, что ее видела. Потому что я не понимала, видела ли я ее, не видела, я больше не понимала, что на самом деле, а что иллюзия, и что я там вообще, мать его, видела.

Дыхание стало медленным, рваным, как будто я прошла не тридцать футов, а тридцать миль. Со мной было что-то не так. Хуже, чем показалось сперва. Лица, иллюзии, смех вокруг смешались в единый изрыгающийся поток шума и света – я больше не различала людей в принципе, не говоря уже о том, кого я искала.

«Развернись, – сказала я себе. – Найди Джеро, отправь его сюда. У тебя не получится. Только не когда ты видишь призраков. Не когда ты видишь…»

– Дарриш.

Вздох оцепенело сорвался с губ при виде ее капюшона, покачивающегося среди толпы. Вот она, прямо как в таверне.

Дарриш Кремень. Или… призрак, похожий на Дарриш. Или очередная иллюзия? Я не могла думать. Я и видела-то с трудом, но уловила, как она посмотрела через плечо, и наши взгляды встретились.

Я не знала, что мелькнуло в тех широко распахнутых глазах. Страх? Узнавание? Или то, что она еще никогда мне не показывала, когда произнесла одними губами два слова, которые я не могла услышать?

Привет, Сэл.

Нет… нет, погоди. Не их. Я сощурилась. Это же…

Поберегись.

Я расслышала, как шикнула сталь, покидая ножны.

Я ощутила, как надо мной сзади нависла фигура.

Я развернулась.

И клинок Кропотливого нашел мою плоть.

Я не закричала, но зарычала, и не умерла, но закровоточила, когда в меня вонзился нож. Только потому, что повернулась в последний момент, и он попал не в спину, но в бок. И эта ошибка отразилась на лице Кропотливого страхом.

– Блядь, – прошептал он и, выдернув нож, попытался уйти, пока его не заметили.

Хороший план. Выбраться, удрать, оставить меня вынужденной либо прекратить погоню, либо искать помощи, либо рисковать истечь кровью. Если бы у меня было больше мозгов, чем шрамов, план бы, наверное, сработал.

Кропотливому, мать его, не повезло.

Я успела схватить его запястье, боль придавала сил, и пальцы впились в его кожу, отказываясь разжиматься. Кропотливый попытался вывернуться как можно незаметнее, отчаянно стремясь не привлекать внимание людей вокруг.

Они не замечали мою кровь.

А Кропотливый не заметил мой клинок.

Пока я его не воткнула.

Сталь прошла через мундир, одежду под ним и вонзилась в плоть. Но характерной дрожи в рукояти, когда протыкаешь что-нибудь жизненно важное, не было. Кропотливый принял удар со стиснутыми зубами и приглушенным рыком – старый солдат знал, как не согнуться от боли – и ударил меня локтем, прилетевшим в челюсть. Он вырвался из хватки и соскочил со стали, проталкиваясь между парочкой смеющихся любовников и не обращая внимания на брошенные ему вслед проклятия.

Я двинулась следом, поморщилась – бок пылал. Прижала к ране ладонь, резко вдохнула, пытаясь сдержать боль.

Этого-то Кропотливому и хватило, чтобы сбежать.

Я поискала его взглядом в толпе. Буйство красок, осаждающее мне органы чувств, окрасилось темным. От боли мир, казалось, подрагивал, бесплотные марионетки как будто исказились еще сильнее. Один за другим цвета превращались в тошнотворную мешанину черного и красного.

Мне и до того было трудно его найти. Теперь, когда все застилала боль, задача стала неподъемной.

Я спрятала нож под плащ, провела по лезвию ладонью. Жизненный сок Кропотливого остался теплом на ладони, я обхватила скользкими от крови пальцами черную рукоять, ощутила довольный жар.

Больше никаких лживых чувств. Никаких призраков. Никаких игр.

Настало время дать поработать ему.

В нос ударил едкий запах запекающейся крови. От плаща потянулись тоненькие струйки дыма, кровь революционера шипела на рукояти Какофонии. Он пил сквозь пылающую латунь. И пылающим голосом промурлыкал мне на ухо:

– Сюда.

И я прислушалась.

Я не сводила глаз с земли, сосредотачиваясь лишь на движении. Вот все, что я могла – меня с каждым шагом простреливало болью, а тяжелое дыхание заглушало шум ночного рынка. Я ничего не видела. Ничего не слышала. Но это было и не нужно.

– Там.

Он рассказывал мне все.

Наверное, ты подумаешь, что он просто оружие. Да, пусть он говорит, издает громкие звуки – но он по-прежнему револьвер с барабаном, прицелом и курком, верно? Меня послушать, так можно решить, будто я его контролирую.

Я тебя не виню. Иногда, когда он затихает, я сама почти начинаю так считать.

Но этого-то он и хочет. Потому что именно когда он затихает, я осознаю, что он не оружие. Он слушает, жаждет, думает. А когда он вот так пробует кровь – когда Какофония пробует на вкус человека, когда узнает его страхи, сны, шаги, которые он делал, и вещи, которые он видел, – я осознаю, что на самом деле не понимаю, что Какофония такое.

Я позволила ему меня вести. Его голос звучал у меня в ушах, подсказывая куда идти, кто сдвинется, когда я протолкнусь, и кто сбежит, когда я пригрожу. Все это время я не сводила глаз со своих ног, следила за каждым шагом, пока звуки толпы не стихли и не осталось лишь мое прерывистое дыхание и ощущение снега, который таял, попадая мне на окровавленную кожу.

Я не знала, куда Какофония меня привел. В холодную, пустую часть города, где окна домов были темными, на улицах не было людей, и все казалось настолько безмолвным, ледяным, что я слышала, как на снег капала моя кровь, собираясь лужицей у ног.

– Я его не вижу, – прошептала я.

– Он близко, – отозвался Какофония. – Будь наготове.

Я скользнула рукой в карман, нащупала там патрон. Джеро сказал не брать с собой слишком много – мол, есть тонкая грань между тем, чтобы готовиться к неприятностям и напрашиваться на них, – но чтоб меня разорвало, если я отправлюсь куда-то без Геенны. Я тихонько вставила патрон в барабан, оттянула курок и прислушалась.

Ничего. Ничего, только снег падает. Ничего, только ветер дует. Ничего, только мое горячее дыхание светлым облачком на фоне черного неба, и тяжелое сердцебиение в груди, и сочащаяся из бока кровь, и скрипнувший позади снег и…

– ВОН ОН!

Я расслышала его предупреждение. Я его ощутила. И рывком развернулась.

Кропотливый оказался у меня за спиной – как только успел так близко подобраться? Я не знала. Мне было плевать. Я подняла Какофонию обеими руками, нацелила, Кропотливый бросился вперед.

Я спустила курок.

Взметнулся снег. Треснуло, разламываясь, дерево. Брызнуло стекло. Ночь умерла в один яркий, славный миг, когда пламя Геенны распахнуло зев, чтобы все это поглотить. Снег таял под ее жадными языками, поднимая вверх стены пара, словно туманный сад на дороге, пока пылающие обломки дверей, окон, сундуков падали обгорелым градом.

Я закинула Какофонию на плечо, ожидая, когда рассеется пар.

Это, признаться, наверное, было несколько поспешно. Джеро таки говорил, что нам нужно то, что у Кропотливого с собой, а оно вряд ли переживет взрыв дьявольского пламени. Но, с другой стороны, еще Джеро говорил, что Кропотливого нам нужно поймать.

Так что, если хорошо подумать, это Джеро виноват в его смерти.

Ну, был бы.

Если бы Кропотливый не стоял посреди разрушений, крайне бесцеремонно оставшись в живых.

Холодный ветер разогнал пар, явив плотного мужика, спрятавшегося за еще более плотным щитом. Бронзовый круг, которого буквально только что еще не было, вылез из порванного рукава; там, куда ударила Геенна, поверхность почернела. Поверх края щита на меня воззрились широко распахнутые, дикие глаза.

– Что это за херь? – прорычал Кропотливый.

– А это что за херь? – ткнула я в щит.

Революционер встряхнул запястье. Щит вдруг начал сворачиваться по кругу, скрежеща металлом, пока не скрылся полностью, оставшись на запястье лишь широким бронзовым браслетом.

– Выдвижной щит, – проворчал Кропотливый. – Против стрел, клинков и магии имперских свиней. Революционная искусность во всей красе.

– Ага, – отозвалась я, выуживая из кармана следующий патрон. – Или жульничество.

Кропотливый, может, и не знал Какофонию, но точно представлял себе, что такое револьвер. И, как только я отщелкнула барабан, бросился бежать. Но не прочь – он понимал, что от пули удрать не сумеет. Революционер ринулся на меня, с клинком наготове.

Я проверила, увидела в барабане Изморозь, захлопнула – лучше всего проявить вежливость и убедиться, что он готов, прежде чем начать. Я прицелилась – Кропотливый приближался, но вилял. Он мог сбить мой прицел, но не Какофонии. Револьвер вспыхнул жаром в моей ладони.

И прошептал голосом латуни:

– Давай.

Я спустила курок.

Кропотливый оказался быстрее.

Он поймал мое запястье и вздернул его вверх. Щелкнул курок. Латунь гневно взревела, Изморозь вылетела в ночь и взорвалась кристаллами льда, рухнувшими на землю вместе со снегопадом.

«Слишком быстр, – подумала я. – Слишком, мать его, быстр. Как такой здоровяк так двигается?»

Ну, или подумала бы.

Если бы летящий мне в живот клинок не требовал внимания.

Я отскочила в сторону, чувствуя, как капли крови взметаются на ветру; лезвие чиркнуло меня по коже. Всего лишь царапина – предупреждение. Недостаточное, чтобы меня остановить. Недостаточное, чтобы заставить меня бежать.

Я переложила Какофонию в левую руку, обнажила клинок правой; Кропотливый снова ринулся в атаку. Сталь схлестнулась злобной металлической песнью. Отдача прошла по руке, отдалась в груди.

Он силен. И быстр. И умен.

Если бы я потратила куда больше времени на размышления, я бы, наверное, догадалась, что тут-то и умру.

Я парировала, сбросила клинок Кропотливого и ударила, целясь в грудь. Революционер отскочил, но я не отстала, скользнув по талому снегу в клубах пара, и ударила, теперь целясь в живот. Кропотливый отбил, ушел подальше. Я по инерции летела дальше, каждый раз скалясь, поливая его руганью, взмахивая мечом. И каждый раз выхватывала разве что лоскут мундира, сталь парирования или свист ветра, когда била по воздуху.

Мне доводилось сражаться со старыми вояками – революционными ветеранами, имперскими судьями, наемниками со всего Шрама. Уловка была мне знакома. Кропотливый давал мне нападать, выматываться, а сам ждал, когда я откроюсь. Он знал, что ранил меня сильней, чем я его. А былые бои научили его, что нужно выжидать – вот и все.

Однако старый солдат – это все еще просто солдат. Они начинают с одного и того же, поступают в академии, проводят дуэли перед экзаменаторами, учатся сражаться ради других. Битвы же за самого себя, свой металл, учат тому, что не даст даже самая лучшая армия.

Например, вот этому.

Я хрипло выдохнула, широко размахиваясь и давая Кропотливому лазейку. Он повелся – прыгнул вперед в попытке отхватить кусок от моего бока. Я изогнулась, чтобы не подставить что-нибудь жизненно важное. Правда, недостаточно, чтобы не подставиться под клинок совсем. Его край прорезал новую рану, вызвал новую боль. Мое тело разрывалось между страшным желанием сбежать и не менее страстным желанием упасть и умереть.

Я не сделала ни того, ни другого.

Я обхватила руку Кропотливого своей, не давая двинуть мечом. Революционер попытался высвободиться, но понял, что моя хватка крепче. Как понял и то, что я задумала.

Ровно через две секунды после того, как я это сделала.

Я вскинула Какофонию над головой и с силой взрезала тяжелой латунью рукояти по задней части плеча Кропотливого. Тот содрогнулся от удара, с губ сорвалось болезненное кряхтение – сустав ослабел. Революционер уставился на меня дикими глазами. Я снова вскинула револьвер.

– Погоди! Нет!

И врезала.

Звук вылетевшего сустава стал музыкой для моих ушей.

А полный боли крик – просто, мать его, симфонией.

Кропотливый ударил коленом. Я отскочила, разжав хватку. Он отшатнулся, глядя на бесполезно повисшую правую руку, потом посмотрел на меня. В оценивающем взгляде не было злости. На покрытом потом лице не было ненависти. Он изучал меня как поле битвы и осознал, что я куда коварней, чем кажусь.

От чего мне сразу похорошело. Ровно до тех пор, пока я не вспомнила, что теряю кровь, и страшно подумать, в каком количестве.

– Ты не дезертир. – Кропотливый сощурился, заметив татуировки, сбегающие по моим запястьям. – Ты сраная наемница. Итить-колотить.

– Это можно было устроить, – отозвалась я, – если б ты не решил дать деру.

– Я сорок лет служил Великому Генералу, – выплюнул он. – Тридцать два из них – в Разведштабе Революции. Десять лет вальсировал под носом у имперцев, уходил от лучших масочников, скрывался от всей их гадальной магии. – Кропотливый помотал головой. – И раскрывает меня обыкновенный скиталец.

Я бы оскорбилась, что меня назвали «обыкновенной». Если бы не собиралась его убить.

– Не знаю, зачем ты явилась в Терассус, – продолжил он, – и зачем загнала меня сюда. Зато знаю, что ты истечешь кровью раньше, чем доберешься до помощи. И что бы тебе ни было нужно, вряд ли оно нравится тебе больше, чем деньги. – Революционер указал куда-то подбородком. – Ты слишком ранена, чтобы сражаться, а я слишком много времени провел на открытой местности. У меня поблизости припрятан металл. Я скажу тебе, где он. А это все мы оставим. Ты уйдешь отсюда с деньгами, при условии, что будешь идти, пока не уберешься на хер из этого города.

Он не лгал.

Адреналин вытекал с каждым выдохом, и на его место приходила новая боль. Кропотливый, может, и промахнулся мимо важных органов, но рана все равно скорее рано, чем поздно меня прикончит.

Разумнее – сбежать, я понимала. Черт, да принять его предложение – это, мать его, откровенно гениально. Если бы я просто опустила клинок, то смогла бы сохранить себе жизнь, металл и все остальное.

Я видела свою жизнь на раскрашенном алыми брызгами снегу. Я видела Кропотливого, усталого, сломанного – и по-прежнему готового сражаться. В битве, в пылу, в запахе пепла и песни магии я видела все.

Все… кроме призраков. Единственное место, где я от них свободна.

Я сглотнул ком. И отпустила.

Меч с лязгом упал на землю и замер среди талого снега.

– Умная девочка, – кивнул Кропотливый. – Для нас обоих все кончится хорошо.

– Нет, – отозвалась я, – только для меня.

Революционер сощурился.

– Ты ранена, девочка. У тебя никакой надежды меня победить.

– Верно. – Я полезла в карман, вытащила патрон. – Но остался один выстрел.

Провела по нему пальцем, по надписи «Геенна» и открыла барабан револьвера.

– А у тебя щит, который ты больше не можешь поднять.

Барабан захлопнулся со щелчком, разнесшемся в ночи эхом. Уши заполнило возбужденное шипение Какофонии, когда я подняла его и уставилась в прицел на старого, пузатого пьяницу, что чуть дважды меня сегодня не убил.

В это дуло смотрели множество мужчин и женщин. И лишь немногие уходили от него живыми. Большинство умирали, проклиная меня, вымещая ненависть и злость – отчасти вполне заслуженную, – пока их изъедало пламя и лед. Некоторые уходили, умоляя, бездумно повторяя слова пустого раскаяния, заранее заученные. Но я могла пересчитать по пальцам одной руки тех, кто смотрел так, как Кропотливый, тяжело дыша, с обвисшей, словно мертвая рыба, рукой, уставившись смерти прямо в латунную ухмылку.

В его взгляде не было ненависти, не было злости. Под слоем пота, крови и боли на полном лице читался лишь один вопрос.

А ты уверена, что все продумала от и до?

Так смотрели ровно три человека, включая Кропотливого.

Через три секунды уже двое из них были бы мертвы.

Я оттянула курок до щелчка. Крепче стиснула рукоять, чувствуя, как меж пальцев сочится пар. Ветер стих, и в тишине, что воцарилась вокруг, я слышала лишь то, как остывает на снегу кровь, и как старик терпеливо ждет, когда я его убью.

– Сэл?

И голос. До боли громкий.

– Это ты устроила такой жуткий взрыв?

И до боли, до боли близкий.

– А! Вот ты где, дорогая.

У входа в переулок, который я не заметила, появилась Агне, разительно прекрасная на фоне холода и темноты в безупречном платье и макияже. Она уперла затянутые в перчатки руки в бедра и сверкнула ехидной усмешкой.

– Ну разве ты не озорница, вот так удрать, когда должна выслеживать шпиона. Что же ты… тут… – Агне медленно начала замечать побоище, – …творишь.

Ее удивленный взгляд скользнул по открывшейся ей сцене. От меня, уставившейся на нее, с револьвером в руке, с окровавленным боком, к снегу, талому и усыпанному битым стеклом и пылающими обломками. И к Кропотливому с выбитой рукой, который тоже уставился на Агне – со злым осознанием.

– А-а. – Агне вежливо кашлянула, прикрыв рот ладонью. – Я не вовремя?

Я снова перевела взгляд на Кропотливого, намереваясь его прикончить. Однако его инстинкты сработали быстрее, и он не колеблясь воспользовался неожиданной возможностью.

Агне вскрикнула. Кропотливый метнулся к ней, ловко скользнул за спину и закинул правую руку ей вокруг шеи. На его лице отразилась мучительная боль – он крепко стиснул Агне травмированной рукой, – но выдержал достаточно, чтобы подтащить женщину к себе, словно щит, и чтобы приставить к ее горлу нож.

– Должен был догадаться, – прорычал революционер сквозь зубы. – Должен был понять, что это подстава. Должен был довериться чутью. И отправить тебя куда подальше.

– Ну, польщена, что не отправил. – Голос Агне звучал спокойно, собранно, даже несмотря на прижатое к сонной артерии лезвие. Агне подняла руки, сдаваясь. – И, может, как-нибудь решим все цивилизованным…

– Любой твой отросток, что ее коснется, – ощерилась я, тыча в Кропотливого Какофонией, – я добавлю в свою коллекцию, сальный ты хряк.

– Или, мы можем сделать по-другому, – красноречиво вперила в меня свирепый взгляд Агне.

– Хорошенько подумай, прежде чем угрожать мне этой пушкой, девочка, – нахмурился из-за ее плеча Кропотливый. – Сдается, с точностью она не дружит, м-м? Спустишь курок, и гарантирую, что твоей подруге придется куда хуже.

Он прижал нож сильнее. Глаза Агне вспыхнули. Ее тело напряглось. Все очарование и уверенность растаяли как снег по весне. Может, она и высока, может, она и сильная, но под клинком все мы становимся одинаковым мясом, ждущим нарезки.

Я тоже так попадалась. И на моем лице отражался тот же страх.

– Он умеет быть точным, – отозвалась я настолько спокойно, насколько могла с дырой в боку и клокочущим в горле гневом. – Он умеет и что похуже. У тебя есть выбор, Кропотливый. – Я обхватила Какофонию обеими скользкими от крови ладонями и сощурилась, глядя в прицел. – Ты отпускаешь ее и получаешь точность. Или продолжаешь тянуть и получаешь что похуже.

– Сэл… – шепнула Агне, но продолжить не осмелилась. Даже это слово, пусть и тихое, заставило горло двинуться у лезвия. И пусть оно угрожало не мне, я ощутила болезненную гримасу Агне как никогда остро.

– Нет, скиталец, – ответил Кропотливый холодным, как ночь, голосом. – Это у тебя есть выбор. Погонишься за мной – может, не догонишь, может, убьешь. Или останешься и поможешь подруге.

Он сощурился. Я широко распахнула глаза. Агне вскрикнула. Он нацелил нож в сонную артерию.

– Прежде чем она истечет кровью.

И вонзил.

10. Терассус

Скрежет стали. Женский вскрик. Злое рычание. Все – краски, звуки, свет – сошли на нет, мгновение затянулось вечностью. И когда они вернулись до боли холодным воздухом в легких, я была готова увидеть кровь Агне, залившую всю мостовую.

А чего я совсем не ожидала, так это хладнокровного убийцу, который с удивлением и тревогой смотрел на нож в руке, согнутый идеальным полумесяцем.

«Невозможно, – подумала я, потому что иное в голову попросту не приходило. – Удар был прямым. Я же видела».

И все же нож сумел прочертить лишь ярко-красную полосу поперек горла Агне, а потом превратился в бесполезный кусок металла. И в поисках объяснения и Кропотливый, и я оторопело уставились друг на друга.

Никто не заметил ладонь Агне, пока та не обхватила здоровую руку революционера и не цыкнула языком.

– Как грубо.

А потом сдавила.

Раздался громкий хруст. Кропотливый рухнул на колени, крича и хватаясь одной бесполезной рукой за другую, согнутую, как тот валяющийся на земле нож.

– О, ну прелесть, – презрительно выдала Агне, коснувшись царапины – которая вообще-то должна была стать смертельной раной, – и отняла от нее окрашенную алым перчатку. – Теперь у меня кровь. Хоть представляешь, как трудно будет это замаскировать?

– Ты… ты… – Губы Кропотливого шевелились, пытаясь подобрать слова, равно как глаза силились разглядеть ее, нависшую над ним, одновременно грациозную и яростную. – Ты же… ты…

– Маг, – прошептала я. – Ты же сраный мастер осады, так ведь?

Улыбка вернулась, как будто никуда не девалась. И все шесть с половиной футов роста склонились в изящном реверансе.

– Агне Молот. Мастер осады, вольный скиталец и любитель поэзии, – она подмигнула мне. – К вашим услугам.

– Солгала… – всхлипнул Кропотливый, уставившись на свои переломанные конечности. – Ты мне солгала… ты…

– Ой, смотри на вещи трезво, дорогой. Ты-то шпион, – фыркнула Агне. – И давай не будем забывать, кто тут пострадавшая сторона. Ты мне горло вскрыть пытался.

– Ты мне руку сломала, сука!

– У-у, сладкий. – Она бережно обхватила его лицо руками. – Я что, еще и сердечко тебе разбила?

И крутанула.

Эрет Кропотливый – глава разведки, саботажник, герой Революции – безжизненно рухнул на снег, изломанный, как и его оружие, с застывшим удивлением на лице, которое оказалось развернуто в другую сторону.

– Фу. – Агне скривилась, глядя на тело. – Не стоило так делать, да? Джеро будет на меня весьма зол. Но он таки правда пытался меня убить. – Она глянула на меня. – Ты же поручишься за меня, правда, дорогая?

Мой мозг еще где-то с минуту догонял то, что увидели глаза.

– Ты скиталец?

– Да, дорогая, как только что и сказала. – Агне закатила глаза. – Смертельные раны вовсе не повод для невнимательности, м-м?

– Почему ты мне не сказала?

Она пожала плечами.

– А какое это имело значение?

Прежде чем я успела найти слова, выражающие нужный градус возмущения, чтобы передать, почему знание, что она способна переломить мужику руку надвое одними мизинцами, значение определенно имело, из переулка донесся еще голос, следом за которым явилась тощая фигурка.

– Агне? Это ты? – вытянул шею Урда, озираясь. – Прости за задержку. Пока мы подготовили все необходимое и… ой ни хера ж себе, это что, кровь?!

Худощавый мужчина мгновенно отвернулся, вскинув одну ладонь в предупреждающем жесте, и зажал рот второй, содрогнувшись всем телом.

– О-ох… ох, Отпрыски-покровители, не могла, что ли, предупредить, прежде чем я… я… – Он булькнул. – Меня сейчас вывернет. Вывернет!

– Ну так вперед! – Рука грубо выпихнула его из переулка, и позади показалась хмурая Ирия, волочащая онемевшую ногу. – Блевотина все равно лучше того, что обычно льется у тебя изо рта. – Злость на ее лице сменилась восхищением; окинув взглядом разрушения, Ирия одобрительно присвистнула. – Черт, сучка, что ты тут устроила?

– А на что похоже? – Я кивнула на труп Кропотливого. – Поймала того, кого мы ловили, и без вас.

– Ага, мы б заявились пораньше, – Ирия, умолкнув, презрительно ткнула в брата, страдающего в углу. – Но вот этому тонкогубому сопляку просто нужно было все инструменты разложить.

– Моя работа – это невероятно тонкое искусство, невежа, – возмутился Урда, – и я не жду, что ты поймешь м… о-о нет, кажется, я его чувствую. Я чувствую запах.

Я, не обращая внимания на упорхнувшего с новым приходом тошноты Урду, сердито уставилась на Ирию.

– И как, черт возьми, вы добрались сюда так быстро?

Она ответила тем же взглядом, хлопнув себя по хромой ноге.

– Не от Мены ли у меня нога онемела? Не появилась ли я из ниоткуда, как по волшебству? Ну чо, как думаешь, как я нас сюда доставила, тупица? Я, мать его, мастер дверей! Портал сделала!

– Поразительно, – фыркнула я. – И почему Джеро не взял тебя с собой? Портал бы пригодился, пока мы гонялись за этим жирным мудилой.

– Не думал, что понадобится.

Из переулка вынырнул Джеро, по пятам за ним следовал Тутенг. Оба окинули взглядом труп революционера, но поморщился лишь Джеро. Он раздраженно глянул на Агне, та промакивала свою крошечную ранку шелковым платком.

– Чисто любопытно, – проговорил Джеро, – при том, что этот человек знает все, что нам только может быть интересно по вопросу, вам, случаем, не приходила в голову мысль взять его живым? Или вы решили, что напасть на Железный Флот вслепую куда веселее?

– Он пытался меня убить, – прошипела в ответ Агне.

– И провалился, – парировал Джеро. – Ты осадник. У тебя кожа непробиваемая.

– Мать учила меня никогда не терпеть ненадежных женщин, ненадежных мужчин и покушения на убийство. – Агне щелчком раскрыла веер и принялась надменно обмахиваться. – Если так хотел его живьем, нашел бы первым.

– Может, обсудим все где-нибудь в месте чуть менее… кровавом? – предложил Урда.

– Он прав, – пробормотала Ирия. – Мы через весь город увидели вот это все пафосное магичное дерьмо с-под птицы, стражи тоже.

– Ладно. Секундочку… – Джеро опустился на колени рядом с Кропотливым и достал из-под его мундира связку бумаг, которую явно знал, где искать. Мельком просмотрел, кивнул. – Порядок. Нужно доставить вот это тело во-о-от в это место. – Он показал Ирии лист. – Сможешь нас туда переправить?

– Конечно, – проворчала та, возвращаясь в переулок и хватая брата за воротник. – Я ж не отдала Госпоже Негоциант ногу, чтобы добраться сюда. Две-то ноги мне на хер? – Она потянула Урду. – Пойдем, выпердыш.

– Агне, – начал Джеро, – мне очень неловко просить, но…

– Ох, ладно. – Она убрала веер и одной рукой закинула внушительное тело Кропотливого себе на плечо. – Но только потому, что ты был вежлив.

Агне отправилась за остальными в переулок, Тутенг посмотрел по сторонам и беззвучно скрылся следом. Джеро бросил еще один взгляд на разрушения вокруг, потом уставился на меня.

– Ты говорила, что контролируешь эту штуковину, – он указал на Какофонию.

– Я и контролирую, – отозвалась я.

– Здесь целый квартал разрушен.

– Именно. Один квартал. Если бы я его не контролировала, тут бы весь город пылал.

Джеро открыл было рот, будто хотел возразить, но уловил далекий звук. Лязг металла, взволнованные крики, клекот дозорных птиц – они в каждом городе были свои, но я всегда узнавала стражу на слух. И, судя по тревоге на лице, узнавал ее и Джеро.

– И хорошо, иначе они явились бы сюда раньше. – Джеро зашагал по переулку. – Поторопись.

– Иду-иду, – отозвалась я, шагая вперед и тут же начиная заваливаться.

Мне было холодно. Я вся онемела. Но, что самое важное, я была сбита с толку. Очень уж странно – из-под меня исчезли ноги, будто полностью. Я потянулась проверить, на месте ли они, и на пальцах остался липкий жизненный сок.

«А, точно, – подумала я, погружаясь в темноту. – Чуть не забыла, что умираю от потери крови».

11. Убежище кропотливого

Принимая во внимание огромное количество людей, которых я убила по множеству причин, я стараюсь не судить слишком строго.

Уж такое место Шрам, и я признаю, что у каждого есть свой способ справиться с рыскающими в поисках добычи тварями, жуткой погодой и почти постоянными боевыми действиями. Будь то религия, наркотики, военная дисциплина, секс – здесь все люди разные.

Правда, я убивала и одних, и других, и так далее.

Но, как уже сказала, стараюсь не судить слишком уж строго.

Однако…

– Это что, блядь, значит «в доме нет сраного виски»?!!

Мне это не всегда удавалось.

Джеро оторвался от дела как раз вовремя, чтобы не получить правый похоронный, которым я целилась ему в голову или около – сложно сказать, если учесть, насколько мне было больно. На мою неуклюжую попытку сломать ему челюсть Джеро лишь нахмурился и покачал головой.

– Стоит ли тебе напомнить, что в данный момент по городу рыщут целых несколько отрядов стражи в поисках того, кто поджег внушительный кусок посреди Терассуса? – с укором проговорил он. – Мне бы очень не хотелось убить одного или несколько из них или быть убитым, так что не могла бы ты сбавить обороты?

– Не знаю, мудила, – прорычала я сквозь зубы. – А ты вообще можешь еще больше быть таким отстойным в том, что ты там делаешь?

Полуслепая от боли, я следила, как его пальцы бережно наносили мне на бок вязкую, пузырящуюся жидкость. Не знаю, чего это он так осторожничал. Дрянь смердела тухлятиной и мертвечиной, бурлила на коже как жаркое, и с каждым моим вздохом впитывалась глубже в рану, вызывая новый виток судорожной агонии, от которой мышцы напрягались так, что я едва могла тот вздох сделать.

– Векаин – это действенная алхимия, – отозвался Джеро, не отвлекаясь от раны. – С болью ничем помочь не могу, но лучше так, чем истечь кровью.

Тут он меня подловил.

Революционеры, которые на каждом шагу сталкивались с врагами, которые способны их сжечь, заковать в лед или разорвать силой мысли, силились найти действенное и относительно безболезненное средство, что можно использовать в полевых условиях в ответ на бесчисленные способы Империума их прикончить.

И, отказавшись от пункта «безболезненное», они придумали векаин.

Эту алхимическую муть, полукислоту-полуперевязь, изготовил какой-то на всю голову двинутый вольнотворец и стал продавать армиям Великого Генерала в огромных количествах. Действовала она следующим образом: проникала в раны, вызывала спазмы, чтобы остановить кровотечение, и в итоге прижигала их, чтобы несчастный дотянул до лечения получше.

Если вкратце, то как жгучая дрянь проскальзывает в свежую рану, чтобы насильно ее закупорить, ощущается ровно так, как ты думаешь, если, конечно, подобающим образом налакаешься, чтобы вообще такое представить.

Я вот, к превеликому сожалению, не налакалась.

– Так, блядь, достань мне что-нибудь, – процедила я сквозь зубы, прикрывая рукой глаза и чувствуя, как муть продолжает всасываться. – Джин. Эль. Да чтоб меня, Джеро, я даже вина выпью, только притащи то, от чего мне перестанет казаться, что я сейчас кишки высру.

– Очаровательно, – хмыкнул Джеро в ответ. – Как бы я ни хотел помочь, Эрет Кропотливый был революционером. Согласно двадцать шестой из ста и одной Незыблемой Истины ему запрещалось вкушать спиртное или дурманящее, за исключением крайней необходимости сохранить маскировку.

– Чего?!

– Все вопросы к Великому Генералу. Он решил, что алкоголь – это инструмент, которым Империум усмиряет народ.

– Дерьмо птичье, – чуть не заорала я. – Кропотливый у меня на глазах заливался вином в таверне как подросток. Блядь, усмири меня, Джеро! Прям щас на хер усмири!

– Он был шпионом. Пил ровно столько, сколько нужно, чтобы себя не выдать. Тут он ничего не держал. Сухо как у целибатного скелета.

Глупость какая-то, но было у меня такое чувство, что открой я рот, оттуда польются отнюдь не доводы. И раз уж больше ничего не оставалось, я улеглась обратно и понадеялась на собственную силу воли.

Если б знала, до чего все дойдет, попросила бы Джеро, чтоб бросил меня истекать кровью на снегу.

Рухнув прямо на улице, я соскользнула куда-то в холодную темноту. Не знаю, сколько проболталась там, прежде чем меня выдернуло обратно в мир наяву, а из горла вырвался крик.

Я успела оглядеться – низкие потолки дома, умостившегося в глухой части Терассуса, алхимические шары, тихо горящие на книжных полках, заваленных записями, комната с до боли практичной мебелью, включая стол, на который меня уложил Джеро, и стул, на котором сидел он сам.

Уверена, в скромном двухэтажном жилище, где Эрет Кропотливый обустроил себе убежище, было больше интересного, однако в следующее мгновение задымился векаин, в нос ударил запах тухлых яиц, и обстановка стала заботить меня куда меньше, чем перспектива обделаться от боли.

Пожалуй, при всем этом, мне все равно повезло – у Кропотливого был запас этой штуки, и Джеро умел ей пользоваться. Только благодаря ему я была тут, а не валялась на дороге, бледная и обескровленная. Дыхание все-таки выровнялось, а боль начала из острой переходить в тупую.

– Кровотечение останавливается, – пробормотал Джеро. – Хорошо.

Я застонала.

– Когда там уже все?

– Сразу после худшей части программы.

Я даже малость выдохнула от облегчения.

– Отлично. Кажется, уже чутка полегчало.

– Ага, – отозвался Джеро, – так всегда бывает перед худшей частью.

– ЧЕГО?!

Я не ждала ответ, но если бы оный у Джеро и был, я бы его не услышала. Все органы чувств – осязание, зрение, обоняние, слух – вырубило болью. Агония пронеслась вспышкой по телу, заставляя мышцы сокращаться, а конечности беспорядочно молотить по воздуху. Тело как будто пылало изнутри, а потому всеми силами пыталось этот огонь погасить. Я едва понимала, что происходит.

Кроме того, что он был рядом.

Сквозь боль я различала его силуэт на фоне алхимического свечения. Глаза, что глядели в мои глаза. Руки, что удерживали меня за плечи. Голос, что говорил со мной сквозь эту боль. И пусть я улавливала лишь несколько слов, я слышала его, холодный и мягкий, словно падающий снаружи снег.

– Ты выдержишь, – шептал он. – Ты знаешь, что выдержишь.

Я не знала. Но знал он. А потом, еще через миг, один из нас оказался прав.

Молотьба замедлилась, потом прекратилась. Дыхание стало слабым, потом выровнялось. Агония ушла, оставив мне пленку пота на коже и старую добрую боль в шрамах.

Последним вернулось зрение, явив мне Джеро. Он стоял надо мной, со взмокшим лбом и широкой красной отметиной на лице, которое я случайно зацепила.

– Все? – спросил он.

– Все, – слабо кивнула я.

– Хорошо?

– Хорошо.

Джеро кивнул. Разжал хватку дрожащих пальцев. На плечах, которые он так долго удерживал, остались красные следы.

Он так и не отпускал.

– У Двух-Одиноких-Стариков там, в «Отбитой Жабе», есть доверенный целитель, – произнес Джеро. – Чем больше используешь, тем легче спазмы. Первый раз векаин всегда болит как тварь, но лучше так, чем помереть.

– Виски бы помог, – пробормотала я, усаживаясь на задницу.

– Если б он не дал тебе меня двинуть, я б хоть из своей крови его сбродил, – отозвался Джеро, потирая щеку.

Я усмехнулась. Извинилась бы, но, сдается мне, это он еще легко отделался.

Теперь, когда меня не поглощало все это дело с «неминуемой смертью», я увидела, что Кропотливый жил просто и скудно. Кровать в углу, рядом с лестницей, все ступеньки усыпаны книжками, картами, письмами, которые он изучал. Брошенная еда, грязные тарелки. Записи и отчеты, разбросанные повсюду в особом порядке, какой попытаешься понять, так умом тронешься.

– А наш парниша без дела не сидел, – заметила я.

– Записывал все ходы каждого дня, – отозвался Джеро. – Здесь должно быть много ценного.

– Еще не проверял?

– Намеревался. – Он бросил на меня взгляд. – Но потом тебе вот понадобилось взять и чуть не помереть.

Я пожала плечами.

– Ну, в следующий раз постарайся так говняцки не палиться.

Джеро сверкнул через плечо усмешкой.

– Всегда пожалуйста. – Он махнул рукой. – В любом случае, я снарядил близнецов. Это всяко по их части. Ну, по крайней мере, одного из.

Я сощурилась.

– Которого?

– Да чтоб меня вместо ужина шестеро вилкой трахало.

Ответ протопал по лестнице, почесывая задницу и сплевывая на пол.

– Чо тут вообще творилось-то? – поинтересовалась Ирия, вперив в меня хмурый взгляд. – По звукам будто одна тут ротака рожала. Или один другого высирал.

– Об этом я позаботился, – мотнул Джеро подбородком. – Что нашли?

– Уверен? – сощурилась Ирия. – Я таких звуков за бесплатно и не слыхала. Было что веселое?

– Медицинская процедура, – Джеро вздохнул. – Что нашли?

– Потому что если вы во время работы шпехаетесь, придется мне просить больше…

– Еб твою, женщина, вы нашли то, что нам нужно или как?!

– О, нашли, определенно, – возвестили о явлении Урды голос и походка безгранично живее, чем у сестры. Близнец слетел по ступенькам с пачкой бумаг под мышкой. – И даже больше.

– Письма? – спросил Джеро. – Обнаружили?

– Он спрятал их под третьей ступенькой сверху, – разъяснил Урда, постукивая по виску. – Умник, а? Под первой – очевидно, под второй – безрассудно, но кто вообще додумается проверить третью? Никто. – Он расплылся в ухмылке. – Никто, кроме гения.

Я, конечно, знала их всего ничего, но быстро начинала сомневаться, кто из близнецов сильнее просит зуботычины.

Ирия пока опережала, но ненамного.

– А чертежи? – спросил Джеро.

– Да, да, есть, – замахала листами Ирия. – Я-то не впадаю в маразм при виде кучки мудреных буковок, правда?

– Это куда больше, чем просто мудреные буковки, – возмутился ее брат. – Шифры Революции – наиболее сложные во всех сферах.

– Но вы нашли то, что нам нужно? – повторил Джеро. – Маршрут Железного Флота?

– О, несомненно, – сияя, отозвался Урда. – Я дольше разбирал птичьи каракули, которые у революционеров считаются чистописанием, чем разгадывал шифр, – хмыкнул он и бросил на меня лукавый взгляд. – Честное слово, ну что за плебей использует и глифы, и цифры, я прав?

Он так и пялился на меня, пока я не моргнула и не ответила:

– Э-э… да?

– Мы все весьма впечатлены, – вмешался Джеро, прислоняясь к стене. – Или будем, если ты сможешь воссоздать письмо.

– Смогу ли я? – Урда изумленно хохотнул, потом посмотрел на Ирию в поисках поддержки, получил только пустой взгляд и снова уставился на нас с Джеро. – Вы говорите с Урдой! С Урдой Дикое Перо! С Урдой Безупречный Стержень! С Урдой Тайный Пергамент!

Я уставилась на него в ответ, потом тоже глянула на Ирию. Та пожала плечами.

– Нихера не знаю, – проворчала она. – Вечно эти штуки выдумывает.

Урда метнулся к столу, на котором я сидела, подтащил стул.

– Все, что мне нужно, это место для работы и минут десять… – Он умолк, уставился на мою рану, потом на стол. – Ты что… – Содрогнулся, сглотнул. – Ты что… прямо здесь?!

Мой свирепый взгляд, должно быть, оказался достаточно красноречив, потому как Урда подчеркнуто отвернулся, извлек носовой платок и тщательно протер как столешницу, так и стул.

– Тебе б, наверное, подвинуться, подруга, – обратилась ко мне Ирия. – Когда на него находит, ему нужно пространство.

Я подчинилась – хотя б для того, чтобы избавить себя от новых разговоров с ее братом – и стянула ноющее тело со стола. Урда даже не глянул, раскладывая бумаги Кропотливого, а потом открыл свою тетрадь на страницах с вереницами символов и чисел, от которых у меня аж глаза заболели. Заметавшись невозможно быстро между ними взглядом, заработав пером с механической точностью, Урда принялся за дело – выписывать на крошечном листе сигилы.

– Любопытно, – пробормотал он себе под нос, пробегая пальцем по строке у Кропотливого. – Он нигде не упоминает перемещения имперцев.

– И это любопытно? – спросила я.

– Записи для Революции, – заглянул в них Джеро. – Его в Терассус не на каникулы отправили. За чем тогда следил, если не за имперцами?

– За скитальцами, – удивленно изогнул брови Урда. – Не за имперскими магами, а просто… за скитальцами. И не только в Терассусе, но по всей Долине. Смотрите, наблюдал за их перемещениями – Касса Печаль, Югол Предвестник, Руду Батог…

Я, к слову, знала Руду. Славный малый, даром что убийца. Но меня интересовал не он.

– Дарриш Кремень? – спросила я, и голос дрогнул.

Урда зашуршал бумагами.

– Я не… вижу этого имени. Но, может, где-то в недрах шифра? Дай минутку, и я…

– Урда, – с нажимом произнес Джеро.

– Хорошо, хорошо.

Урда отложил записи – и тот лист с именами – и принялся дальше строчить.

Я, конечно, хотела возмутиться. Единственная причина, в конце концов, по которой я вообще явилась в Долину – это имя Дарриш в моем списке. Однако Джеро был прав – здесь мы по причине другой. И если все пойдет по плану, я все равно узнаю, где она. И не только.

Урда все продолжал, его перо двигалось короткими, яростными всплесками. Увлекательно, вроде того, как смотреть на птиц, пока те трахаются – если больше нечего делать, то можно и глянуть, но все равно как-то странно.

И только когда Урда извлек из бумаг Кропотливого очередной лист, я заинтересовалась. Как и сам Урда.

Перо замерло. Рука задрожала. Лицо скривилось так сильно, что мне показалось, будто сейчас оно внутрь завернется, а сам Урда уставился на сигилы, стиснув зубы.

– Что не так? – нависла над ним Ирия. – Кто-то написал незнакомое тебе слово?

– Нет, просто… – Он сощурился, покачал головой. – Я не… не узнаю их.

– Чего? Почему?

Урда зашевелил губами, силясь выговорить ответ, которого у него не было. Зато был у меня.

Я знала, чьи это сигилы. Знала касание руки, что их вывела. Знала последние слова, которые она мне произнесла, потому что она до сих пор их повторяла всякий раз, как я просыпалась и мне в лицо смотрел ее призрак.

«Нет, – сказала я себе, качая головой. – Тебе снова мерещится. Это не ее работа. Не она».

Так я подумала. Но когда губы дернулись произнести, с них сорвалось кое-что другое.

Ее имя.

– Что? – спросил Джеро, вдруг бросив на меня взгляд.

– А? – Я моргнула.

– Я сказал, оно зашифровано магией. – Урда вертел пергамент, пытаясь разобраться. – Тут поработали не революционеры. А чарограф. – Он с тревогой посмотрел на Джеро. – Вольнотворец.

Сердце подскочило, застряло где-то в горле. Я сдержала его там, сгоняя с лица страх, слишком отчетливо ощущая на себе взгляд Джеро. Словно он видел меня насквозь.

Словно он знал.

– Дерьмо с-под птицы, – буркнула Ирия. – Эти шестеренчатые мудилы не работают с магией, хоть с вольнотворцами, хоть еще с кем.

– Ой ли, умник?

Урда сунул руку в сумку и достал небольшой мешочек. Высыпал на пергамент светлый порошок, и в ответ сигилы слабо засветились фиолетовым.

– Да захлопнись, – уронила челюсть Ирия, выпучив глаза. – Это что за революционер такой, что с магией якшается? Украл, что ли?

– Нет. Или… да? Не знаю, – Урда покачал головой. – Может, послание отправили знати, а он перехватил. Работа хорошая. Никогда такой не встречал. С достаточным запасом времени я мог бы…

– Оно связано с передвижением Флота? – перебил Джеро.

– А? – поднял глаза Урда. – Ох. Нет. Тут я уверен. Все, что мне действительно необходимо, находится в записях Кропотливого. А это лишь любопытная крупица знаний в целях…

– Тогда занимайся ей в личное время, – снова перебил Джеро. – Потому что у нас оно заканчивается.

– Конечно, конечно, – Урда взялся за перо и черкнул несколько штрихов. – И-и-и… готово.

Он откинулся на спинку и обвел свои труды ладонью. Я перевела взгляд с записей Кропотливого на послание, которое нацарапал Урда, и, чтоб меня, не удержалась, присвистнула. Если б своими глазами не следила, поклялась бы, что и то, и другое написано одной рукой – подделка столь безупречная, что Пеплоусты бы прослезились от такой красоты.

– Идеально, мать его! – гоготнула Ирия, с силой хлопнув брата по спине. – Что я вам говорила? Дай в руку этому хмырю перо, и он творит чудеса!

– Да пустяки, – Урда усмехнулся, потирая ушибленное место. – Ну, для меня пустяки, с такой подготовкой, какую я…

– И там говорится то, что нам нужно? – Джеро выхватил поддельное послание и внимательно его просмотрел. – Все конкретно?

– Разумеется, – с легкой обидой отозвался Урда. – Ты Урду Ужасающая Книга не для обобщений разыскивал.

– Хорошо. – Джеро плотно свернул пергамент и поспешил к двери. – Хватайте все, что вам еще нужно, и готовьтесь на выход.

Он толкнул дверь. На ступеньке снаружи сидел Тутенг, неподвижный, наблюдающий за происходящим там.

– Отряды? – спросил Джеро.

Тутенг показал пять пальцев.

– Как близко?

Тутенг повернул голову на север, задумчиво туда уставился, потом снова опустил взгляд.

– Близко, – ответил он.

– На два отряда больше, чем час назад, – вздох Джеро был столь же глубок, сколь его морщинки, когда он оглянулся на нас. – Стража Терассуса – пижоны, которые много получают и мало работают, но когда их шестьдесят на один квартал, они рано или поздно нас найдут. Хватайте все, что вам нужно… – Взгляд Джеро задержался на мне на мгновение. – Или что вы хотите.

– Время? – подал голос Тутенг.

Джеро вручил ему свернутое поддельное послание.

– Время.

Тутенг медленно кивнул, еще медленнее поднялся. Взял послание одной рукой, другой скользнул под плащ. Я машинально напряглась – на моей памяти ночь, когда мужик лезет за чем-то под плащ, редко заканчивалась хорошо, кроме единственного раза. Я ожидала увидеть оружие, или алхимию, или еще какой признак, что эта ночь вот-вот станет куда сложнее.

Но увидела я птицу.

Это был шеккай, если точнее. Посыльная порода – изящная, стремительная, Тутенг мягко держал ее в руках. Она пряталась под плащом непонятно с кем непонятно сколько, но снаружи лишь любопытно оглянулась, а потом рогатый поднес ее к губам.

И принялся шептать.

Шеккай сидел в его руках, внимательно прислушиваясь к бормотанию Тутенга на языке, слова которого я никогда не слышала. Они даже не были похожи на слова-то, честно говоря. Скорее какой-то свист.

Но птица как будто его понимала. И не стала дергаться, когда Тутенг потянулся закрепить послание вокруг ее лапки. А когда он зашагал в ночь, она переместилась к нему на плечо.

– Куда это он?

– Разобраться с посланием, – ответил Джеро. Он нырнул обратно в дом и ткнул в Ирию, проходя мимо. – Собирайтесь на выход. Нельзя рисковать, чтобы нас засекли.

Ирия заворчала в знак согласия, подергала за рукав Урду – тот раскладывал по местам свои запасы, – после чего близнецы вытолкались наружу и скрылись в переулке. Джеро поднялся на пару ступенек и рявкнул так громко, насколько осмелился:

– Агне! Пора!

Половицы содрогнулись, и на лестнице появилась осадница, с легкостью держа под мышкой огромную бочку, из которой сочилось что-то вонючее. Агне прошлась по комнате, оставляя мерзкий след, а потом закинула ношу в гостиную.

– Все там наверху прошло нормально? – поинтересовался Джеро.

– А ты как думаешь? – Агне обвела рукой темные пятна на платье. – Ты-то сказал, мы идем пить вино.

– Я сказал, что мы идем искать и, возможно, убивать шпиона.

– И пить вино, – возмутилась Агне, гневно топая наружу. – А о том, чтобы сжигать дом, ты ничего не говорил. Мое любимое платье теперь смердит, как задница жены свечника.

– Мы сжигаем его дом? – поинтересовалась я.

– И тело, – отозвался Джеро, сунув руку в карман. – Если кто-то – имперец, революционер или кто иной – обнаружит это место, есть риск, что наш план раскроют. – Он вытащил лучинку, чиркнул по ладони, проследил, как вспыхнула искра. – А этого допустить мы не можем, верно?

Джеро уронил лучинку на пол. Жидкость тут же воспламенилась, огонь пронесся по доскам, вверх по лестнице и вглубь дома. Заплясал синим и алым, растекаясь извивающимися щупальцами, поедающими дерево, бумагу и ткань.

Мою руку обхватила чужая ладонь. Джеро оттянул меня прочь от дома. Огонь стал выше, повалил дым.

– А стража не сочтет это малость подозрительным? – поинтересовалась я.

– Обычно могли бы, – отозвался Джеро. – Но кто-то взял и оказал такую любезность, как поджечь на хер весь остальной квартал.

Какофония заклокотал от удовольствия – очень уж любил, когда о нем говорят.

– И не то чтобы мы останемся тут отвечать на вопросы, – Джеро потащил меня по переулку. – Давай. Ирия уже наверняка подготовила портал и…

Я уперлась пятками, вырываясь из его хватки. Он уставился на меня со смесью удивления и раздражения, однако я не сводила глаз с другого.

Дом превратился в двухэтажный костер, языки огня вылакали в крыше дыры, отбрасывая на тающий снег зловещие красные отсветы. И на фоне виднелся силуэт Агне со сцепленными руками и склоненной головой.

– Что за херь ты творишь? – прорычал Джеро, метнувшись к ней. – Стража явится в любую секунду.

– Почитаю его память минутой молчания, – ответила Агне.

– Чью?!

– Эрета.

– Кропотливого? Зачем это?

– Потому что у него был отличный вкус в вине. – Агне не подняла головы, не открыла глаз. – И он любил рассказывать истории. Когда-то у него была жена. И очаровательная улыбка.

– Он был солдатом, – на лице Джеро отразилось замешательство. – Сраный фанатичный инструмент в руках других фанатиков, как и все они. И скорбеть о нем будут не больше, чем о заржавевшей лопате.

– Именно.

Замешательство сменилось гневом, а тот, в свою очередь, холодным расчетом. Морщинки стали похожи на темные, глубокие тени. Джеро направился в переулок, бросив на меня выжидающий взгляд. Я глянула в ответ, потом снова посмотрела на Агне, такую высокую и могущественную, со скромно склоненной головой, перед бушующим пламенным адом.

Я подошла. Встала рядом. Молча.

Джеро позади, прежде чем скрыться, бросил на нас последний мрачный взгляд.

Вдали раздались встревоженные крики и клекот караульных птиц – пламя перекинулось на крыши и привлекло внимание стражи.

А еще дальше было больше людей, которых я убью, как мы убили Кропотливого – тех, кого я знала, и тех, кого не знала.

Но сейчас мы с Агне стояли у погребального костра человека, которого мы вместе прикончили. И мы вместе стояли в молчании. Так долго, как осмеливались.

12. Где-то

– Ты ранена!

Я помню эти слова.

Я не всегда помню ее голос – иногда он был полустертым воспоминанием, а иногда столь острым, будто вонзившийся мне в голову нож. Но эти слова, в тот день, сказанные так…

До того, как она произнесла эти слова, никто не вел себя так, будто я умираю.

– Разве?

Включая меня саму.

– Хм. Точно. – Я глянула на свою руку и красующийся на ней глубокий порез. – Как так вышло-то? Явно не в битве. Никто из этих нолей так близко не подобрался. – Я щелкнула пальцами, осознав. – Точно. Я должна была потребовать у штабного командира сдаться, думала, что присутствие Алого Облака его напугает, а он попытался меня убить.

Дарришана уставилась на меня, уронив челюсть, изумленно распахнув глаза, потрясенная. Я кашлянула, переступила с ноги на ногу и глянула через плечо на вздымающиеся в небо столпы дыма.

– Он, э-э… в общем, не смог.

Еще утром там стояла крепость. Впечатляющая, если верить революционерам, которые ее воздвигли, и имперцам, которые бо́льшую часть месяца пытались ее взять. Построенная на холме с дюжиной пушек, из-за которых даже лучшая имперская кавалерия с крепчайшей защитой не могла преодолеть и половины пути.

Что, впрочем, ни хера не значило против Алого Облака.

Так меня звали в те времена. Во времена, когда у меня еще была магия. Когда я все еще была Дарованием, любимицей Госпожи Негоциант настолько, что та никогда не требовала Мены за мою силу. Я просила небо, и она давала его мне. Я просила свет, и она давала его мне. Я просила пламя…

И Алое Облако его низвергло.

На ту крепость. На сотню крепостей. На сотню, тысячу солдат, чей пепел взметнулся в небеса, когда я с ними разделалась.

Вот все, что от меня, от Алого Облака, требовал Империум. И все, что я ему давала. Взамен меня осыпали медалями, титулами, песнями, в которых нет рифм, и легендами, в которых нет романтики. Мне было плевать. А им нет. Они были под впечатлением.

Почти все.

– Сколько? – спросила Дарришана.

– Что сколько? – отозвалась я.

– Сколько ты сегодня убила?

– Не спрашивай об этом, – застонала я, проходя мимо нее к офицерской палатке. Взмахом руки отправила офицера – какую-то усталую женщину, которая отдала этой волне лучшие годы – куда подальше и угостилась ее вином. – Их сверху не видно.

Я откупорила бутылку, нахмурилась. «Милость Алтона» – неплохое, насыщенное красное вино, которое давали высшим чинам. Вкусное, но она ненавидела красные вина – дескать, слишком грубые. Так что я сперла какое-то дешевое белое дерьмо и налила нам по бокалу.

– Мне сказали, что завтра мы выступаем, – продолжила я. – Все мы. Ты, я, Джинду, Враки. В какую-то крепость нолей. Как там ее звали? Всенощная? Не знаю. Но между тут и там куча городов, так что я подумала, может, отметим прежде…

Когда я развернулась, она на меня не смотрела.

Ее глаза были устремлены на погребальный костер на далеком холме, дым от которого змеился, свивался кольцами в небесах, на людей, которые однажды были воинами, а теперь стали холодным пеплом на затхлом ветру.

Из-за меня.

– Сколько? – повторила Дарришана.

– Я же сказала, я…

– Сколько ученых?

– А?

– Сколько медиков? Сколько фермеров? Сколько плотников? Маслобойщиков?! Молочников?! – Дарришана развернулась с влажными от ужаса глазами, с кривящимися от боли губами. – Сколько людей, которых там не должно было оказаться? Сколько ты убила, Салазанка?

Я сощурилась, вылила вино на землю.

– Это была крепость. В крепости сидят солдаты. Солдаты пытаются нас убить.

– Я… да, – она вздохнула. – Да, солдаты пытаются убить нас…

– Убить тебя.

– Нас! – рявкнула Дарришана. – Но солдаты не делают хлеб. Не делают обувь. Не пишут книги. – Она указала на пытающие руины. – В той крепости были люди, которые не пытаются нас убить. Но они все равно обратились в пепел.

– Они революционеры, – прорычала я в ответ. – Они ноли. Они враги!

– А ты – Дарование! – Пусть она не обладала сильным голосом, но когда срывалась на крик, было впечатляюще. – Любимица Госпожи Негоциант! Ты могла бы сделать своей магией что-нибудь другое.

– Например?

– Что угодно!!! – заорала Дарришана. – Ты могла заморозить их на месте, подчинить парализующими чарами, ты могла… не знаю, держать их в воздухе, пока не сдадутся.

– Я такого не могу.

– Откуда ты знаешь? – Больше никакого крика. Больше никакой злости. Выражение лица, с которым Дарришана на меня посмотрела, было мягким, нежным и полным боли. – У тебя больше сил, чем практически у любого другого мага Империума, столько, что ты способна сделать что угодно, повлиять на что угодно, быть где угодно.

Она вытянула руку к дымящимся руинам на холме.

Сверху, когда я пролетала, крепость казалась самой обычной – сборищем силуэтов и точек, смутно напоминающих поселение. Сверху все они выглядели именно так, слишком маленькими и далекими, чтобы быть настоящими.

Но теперь, даже когда от холма нас отделяли многие мили, она была слишком близко. Я видела огни, сотни алых пастей, хохочущих, изрыгающих в небеса столпы дыма. Я чуяла запах, этот живой привкус, всегда сопровождающий магическое пламя. И если бы я закрыла глаза и умолкла, интересно…

Услышала бы я их крики?

– Ты их сожгла, – прошептала Дарришана. – Как сожгла и предыдущих. Как сожжешь следующих. Вся эта сила… и ты не можешь даже…

– Назови мое имя.

Я помню и эти слова.

Они приходят всякий раз, когда она возникает у меня в голове, точкой в конце каждого предложения каждой мысли о ней. Воспоминания со временем померкли, иногда я даже не могу представить ее лицо.

Но я помню, как мы первый раз возненавидели друг друга.

– Назови, – повторила я.

Дарришана сжала губы. Я знала имя, которое она хотела назвать, имена, которые мы давали друг другу за завтраком, когда она плясала от радости, если с пайком подавали бекон, или когда я билась на дуэли с шестью магами подряд, если кто-то оскорбил ее прическу.

Но это все не мое имя.

Не мое настоящее имя.

– Алое Облако, – прошептала Дарришана.

Как имя божества. Вселяющее страх, мстительное, кипящее презрением.

– Я – Алое Облако, – проговорила я, отрывисто и холодно. – А это – Шрам. И мы – Империум. Меня отправили сюда не нежничать с нолями, не предаваться детским фантазиям. Меня отправили сюда покончить с войной.

– Они не…

– Они да! – рявкнула я. – Вот так и выглядит окончание войны. Это тебе не дешевая опера, где злодеи осознают, насколько были неправы, а потом мы все беремся за руки и поем о красоте или еще каком дерьме.

Я ткнула в кострище на холме. В людей, обратившихся в пепел. В небо, окрашенное огнями в алый.

– Вот, что это такое. Эта крепость, другие крепости, столько, сколько понадобится, чтобы все это кончилось, чтобы ты смогла устроиться поудобнее вдали от всего этого и трясти своей сраной башкой, как будто это что-то изменит.

Я, закусив губу, ждала, когда Дарришана примется меня проклинать. Или кричать на меня. Или схватит что-нибудь под рукой – ту же бутылку, например – и запустит мне в голову. Я ждала, когда все перерастет в ссору, драку. Мы ссорились и раньше. В драке я могла победить. Ссору я могла пережить.

Но Дарришана не разразилась руганью. Не стала кричать. Даже не шелохнулась.

Она просто… смотрела на меня.

Как будто не узнавала. Как будто никогда не знала.

– Эта война, – прошептала Дарришана. – Что она с тобой делает? С нами? Почему мы не можем придумать ничего лучше? – Ее дыхание стало поверхностным, взгляд – отстраненным. – Мы так и будем их сжигать, а они – возвращаться со своим огнем. Они будут жечь, и мы будем жечь, пока не останется ничего, кроме… кроме…

– Тише, – подняла я ладонь. – В тебе говорит Мена. Ты использовала слишком много магии, отдала Госпоже слишком много. Видишь угрозу там, где ее нет. Все не так плохо, как…

– Нет. – Дарришана взглянула на меня; ее глаза были до боли близко и полны слез. – Все хуже.

Я не знала, как это делается. Не знала, как помочь бороться с врагом, которого не вижу, который оставляет раны, которые не появляются на ее теле.

Это была не ссора. А что-то мне незнакомое. Это меня нервировало. Я подошла к Дарришане, протянула руку. Песнь Госпожи зазвенела слабой нотой.

– Дарришана…

Моя ладонь на что-то наткнулась, прежде чем успела коснуться ее руки. Воздух перед ней замерцал, свет выгнулся и стал плотным, словно оконное стекло. Я зарычала, сжала кулак и врезала по барьеру, взявшемуся из ниоткуда. А она смотрела на меня, и глаза ее слабо светились фиолетовым.

Сраные мастера щита.

– Дарришана! – заорала я.

– Не надо, – прошептала она.

– Не твори глупости, мать твою!

– Не творю, – отозвалась она, так же холодно, как и я прежде. Резало ли столь глубоко, когда я так говорила? – Не произноси это имя. Я дала его Салазанке. Не Алому Облаку.

– Я и есть Алое Облако.

– Да. И мне жаль, что мы обе не другие люди. – Дарришана развернулась и зашагала прочь, пока не стала казаться очередной крошкой пепла на ветру.

* * *

В жизни никогда не бывает как в опере. Истории не заканчиваются, когда занавес опускается, а зрители расходятся. На сталь отвечают сталью, на кровь – кровью, а огонь горит, пока есть чему гореть. И неважно, что говорится в операх, нельзя забыть то, что ты сделал.

Но можешь изо всех сил постараться.

Дом Кропотливого остался далеко позади столпом дыма, который растворялся в ночи, словно последние обожравшиеся вороны, лениво разлетающиеся от обглоданного трупа. Осталась там же и стража, явившаяся для расследования – ни один не был достаточно вдохновлен или глуп, чтобы отправиться за мной следом. Оцепенение, охватившее меня от холода и векаина, не утешало, но это было хотя бы что-то. Пробираясь по улицам наедине с темнотой и падающим снегом, я улучила время выдохнуть, подумать.

– Не-е-ет!

Ну, разумеется, какому-нибудь говнюку просто нужно было все испортить.

Я пошла на звук этого визга, который, как мне показалось, издал ребенок, и обнаружила взрослого мужика. На коленях, посреди небольшой площади, Урда с блестящими глазами зарылся по локоть в сумку и потрошил ее содержимое, разбрасывая перья и листы прямо по снегу.

– Нет, нет, нет, нет, НЕТ, НЕТ, НЕТ! – скулил он в сумку, словно внутри жило сострадательное создание, которое можно тронуть настолько, что оно его пожалеет и выдаст искомое. Когда этого не произошло, Урда стиснул кулаки и тщетно заколотил себя по черепушке. – Его не… его… его…

– Да твою ж налево, я сказала, мне жаль! – Его сестра стояла поблизости и попеременно орала то на него, то на Джеро. – Для меня-то это все одинаковые сраные каракули!

– Это были чертежи кораблей! – ткнул ей в лицо пальцем Джеро. – Да как, мать твою, ты можешь не знать, как они выглядят?!

– Они зашифрованы, сэр Говноштейн! – отмахнулась от него Ирия. – И нечего мне тут наждачкой зад тереть, потому что ты забыл упомянуть этот скромный факт.

– А он тут на что? – с издевкой повернулся Джеро к Урде, который стонал, уткнувшись в ладони. – Он дешифровщик. Поэтому мы и взяли его с собой.

– Он был занят, – проворчала Ирия.

– Занят? – фыркнул Джеро, двинувшись к нему. – Так занят, что пустил под откос весь…

Фразу и шаг резко оборвала Ирия, вклинившись между Джеро и братом. Она и сама по себе не самая приятная личность – смеялась она, на моей памяти, только когда кто-то пердел, истекал кровью или делал это одновременно, – но ее лицо так исказилось злобным оскалом, будто она же его и прорезала ножом.

– Не смей. Его. Трогать, – процедила Ирия. – Ты ему сказал взломать шифр – так он взломал. Сказал подделать подчерк того мертвого мудака – так он подделал. Если б хотел, чтобы он перепроверил нужный клочок, так сказал бы.

Лицо Джеро стало непроницаемым, тело под плащом напряглось. Не знаю, заметила ли Ирия – да я сама-то едва засекла. Когда встречаешь в Шраме убийцу, ожидаешь увидеть какого-нибудь орущего маньяка со здоровенным оружием и еще более здоровенным эго. Чаще всего так и есть. Однако это не истинные убийцы. Это подонки, которые видят в насилии способ добыть желаемое – деньги, еду, страх.

Настоящий убийца двигается медленно, обдуманно. Человек, который перерезал больше шей, чем целовал, не тратит время на угрозы или похвальбу. Он становится мягким, неподвижным, словно ночь, и двигается так медленно, что ты не заметишь нож, за которым он тянется, пока тот не вонзится тебе в живот. Его убийства особенные, они заслужили на то право – и он ими не разбрасывается.

И вот я, наблюдая, как рука Джеро сама собой скользнула за спину, где он хранил клинок, задалась вопросом, что же Ирия сделала, чтобы Джеро захотел его обнажить.

– У вас было свое задание, – прошептал он. – Моим было отыскать Кропотливого и убить. И я справился.

– Нет.

Рука упала. Тело расслабилось. Злость, спрятанная под маской, ушла глубже.

– Это я справилась, – приблизилась я. – А значит ты задолжал мне объяснение, что тут происходит. – Я перевела взгляд на тихонько всхлипывающего Урду. – Потому что выглядит, будто кто-то облажался.

– И облажался, – Джеро демонстративно отвел взгляд от Ирии, потер глаза и вздохнул. – Мы охотились за Кропотливым не только из-за посланий. У него были сведения о Железном Флоте. Если точнее – чертежи механизмов кораблей.

Я нахмурилась.

– Откуда ты знаешь?

Ага. Вспышка беспокойства на лице. Взгляд на кратчайший миг заметался, прежде чем Джеро нашел ответ и уставился на меня слишком внимательно. Повстречаешь достаточно лжецов, начнешь замечать эти крошечные подергивания. Даже у хороших лжецов они есть.

– Потому что он – единственный представитель власти Революции здесь, – произнес Джеро. – У кого им еще быть?

А Джеро был очень хорош.

– Я думала, что прихватила их, – буркнула Ирия, указывая на разбросанные по снегу бумаги. – Но это все дрянь. Кропотливый зашифровал подделки, оставил их так, чтоб я именно их нашла, мудак-параноик.

– Шпион-параноик. Да ладно. – Джеро проигнорировал ругательство, которое Ирия бросила ему в спину. – Как бы там ни было, эти чертежи крайне важны для нашего плана. Без них Урда не может работать.

– В смысле?

– Не могу изменить, не могу, не могу изменить… – скулил Урда, обхватив колени, а из его глаз струились слезы. – Если я не могу изменить, то я не могу исправить, и если я не могу исправить, то я не могу остановить, а если я не могу остановить, то я не могу…

– Эй.

Лихорадочное бормотание стихло. Урда уставился в землю. А его сестра рухнула на колени рядом.

– Посмотри на меня, – приказала она, взяв Урду за плечи. – Посмотри.

Ирию не назвать нежной. Не назвать даже доброй. Она жесткая и грубая, как кусок старой выделанной кожи. То, что она дала брату, когда он поднял взгляд – нечто жесткое, надежное, нечто серьезное, то, что не дало ему отвести этот взгляд.

– Мы продолбались, – произнесла Ирия. – Но мы продалбывались и раньше, и все исправляли. Продолбаемся снова – и опять исправим. И сейчас тоже исправим, хорошо?

Урда облизнул губы, вытер глаза, слабо кивнул и принялся глубоко дышать. Трогательная сцена – ну, насколько вообще можно увидеть в этом городе, – и как бы мне ни не хотелось портить атмосферу, я не могла не наклониться к Джеро и не шепнуть:

– Ничего они не исправят, да?

– Хер там, – отозвался он. – Если, конечно, не сумеют остановить корабль руганью и слезами.

Я сощурилась.

– Чертеж показывает, как остановить корабль?

– Не совсем, – вздохнул Джеро, почесывая шею. – Проскользнуть под орудиями корабля довольно легко – пока у тебя с собой нет огромной Реликвии невообразимой силы. Но как только раздобудем эту штуку, станем легкой мишенью для любого из кораблей.

– Если что-то их не отвлечет, – задумчиво протянула я.

– Именно.

– Судя по охренительному гемору в моей выдающейся заднице, которым стал этот ваш план, просто уничтожить их – явно не вариант.

– Чтобы вынести весь Флот, в мире, не говоря уже о Шраме, не хватит магов. А у нас не будет ни времени, ни инструментов, чтобы влезть в двигатели. – Джеро указал на Урду, который с помощью Ирии медленно поднимался на ноги. – Все наши надежды на этого мелкого говнючилу.

Я уставилась на Урду. Тот споткнулся о кусочек льда и шлепнулся лицом вниз. Я фыркнула.

– Так что мы в жопе?

– По сути, – вздохнул Джеро. – Чарограф способен убедить меч в том, что он должен вспыхнуть огнем, или плащ, что он крепок, словно сталь…

Осознание прилетело камнем по башке.

– Или корабль, что он не способен кого-то преследовать.

Джеро кивнул.

– Несколько сигил – и Урда мог бы застопорить их двигатели или удержать пушки. Настолько, чтобы мы, по крайней мере, успели уйти вместе с Реликвией. Но он не может убедить вещь в том, что она нечто иное, если не знает, что она такое изначально.

В чем бы тебя ни убеждали мои многочисленные травмы, я не считаю себя особенно глупой. Но я и правда предпочитаю простые вещи: крепкий виски, прямолинейных любовников и проблемы, которые можно решить мечом или, в случае особой сложности, взрывом.

Именно из-за вот такого дерьма.

Чарография – искусство сродни математике. Формально точное, но по большей части – птичье дерьмо. Процесс основывался на глубоком понимании объекта для росписи, и чем сложнее этот объект, тем больше возможность, что что-нибудь пойдет не так – поэтому чарограф не мог, скажем, превратить котенка в огнедышащее чудище.

Хватит и прошлого раза, во всяком случае.

И пусть строение корабля не столь сложное, как биология живого организма, он все-таки достаточно большой и мудреный, и попытка его изменить требует досконального понимания внутренних процессов. Сам по себе Урда попросту это не вытянет.

А она могла бы.

То, как я улыбнулась при мысли о ней, мне не понравилось. Улыбка должна быть уверенной, непринужденной, подобающей скитальцу. А та, в которой растянулись мои губы сами собой, оказалась глупой, как у влюбленной малявки. Так уж она на меня влияла. Заставляла думать всякое, когда я сама этого не осознавала. Как я и подумала о ней тогда.

О ее глазах, карих, серьезных, таких больших за стеклами очков. О ее волосах, всегда столь аккуратно собранных, за исключением пары черных прядок, что она никогда не могла усмирить. О ее лице, всегда столь суровом и строгом, пока я не скажу верное слово, верную шутку, не подмечу в ней верную черту, и она не улыбнется мне так же широко и глупо, как я тогда.

Интересно, что сказала бы Лиетт, если бы оказалась рядом.

«Безусловно, – расслышала я ее голос как наяву, – аэробль слишком крупный и трудноуправляемый, чтобы предусмотреть возможность ошибки, которую способно вовлечь стилистическое решение. И если учесть, что Революция как владеет единственными существующими экземплярами, так и является сборищем недальновидных подавленных пропагандой выродков, мы можем полагать, что их ограниченные способности к созиданию аналогичным образом не позволят им создать нечто чрезмерно сложное. Отсюда нам нужно всего лишь вывести наиболее очевидный способ сконструировать корабль, допустить, что они следовали именно ему, и экстраполировать все необходимое».

А потом она бы на меня посмотрела – а у меня эта широкая, глупая улыбка, которую вызывала сама мысль о ее лице, – поправила бы очки и поинтересовалась, с чего это я улыбаюсь. И улыбнулась бы в ответ. И я бы ощутила, как ноют шрамы на теле, и как давят тяжестью имена из списка…

И задалась бы вопросом, сколько еще пройдет, прежде чем она посмотрит на меня и снова увидит лишь чудовище.

– Мне нужно разобраться с этой парочкой. – Джеро мягко опустил мне на плечо ладонь. – Тутенг вон в той башне. – Он указал на вздымающуюся в ночное небо в квартале отсюда постройку. – Хватай его и передай, что мы готовы.

Я бросила на него унылый взгляд.

– Я только что чуть кровью не истекла. Почему это я должна?

– Предпочтешь остаться и иметь дело с близнецами?

Я сжала губы. Сощурила глаза.

– А тебе когда-нибудь говорили, Джеро, – произнесла я, – что ты уж больно часто напрашиваешься на зуботычину?

– Все время слышу. – Он подмигнул, отворачиваясь. – Обещаю, что когда все кончится, я напрошусь на что похуже.

13. Терассус

Так, не дай моему разочарованию тебя одурачить, мне уже доводилось участвовать в налетах.

Некоторые даже заканчивались без всеобщих смертей.

Например, в Последней Хвали Севрика меня и несколько господ определенных талантов и переменчивых нравов убедили устроить засаду на караван. Не бери в голову, как так вышло или кто кого пырнул первый – эта часть не важна, да и ты не докажешь, что это была я. А важно то, что я прекрасно понимаю, что для заговора нужна масса людей с массой талантов – одни применяются возложением рук, а другие держанием оных подальше.

Так что не пойми неправильно, я прекрасно осознавала, что Тутенг наверняка делал нечто очень важное.

Я просто не была уверена, важно ли оно настолько, чтобы не врезать Джеро, который заставил меня тащить свою избитую задницу по всем этим ступенькам.

Или, может, я просто была в плохом настроении.

Чертежи. Все свелось к рисункам на сраном клочке бумаги. Все наши замыслы создать лучший мир, все мои стремления найти имена из списка, все пошло прахом, потому что Урда не смог разобрать, какой из сраных клочков нужный. Агне не могла не убить единственного человека, способного нам помочь, а Джеро не удосужился рассказать мне план, чтобы я это предотвратила.

Все впустую. Все. Каждый труп, каждый шрам, каждая капля крови. Всё, что я сделала, все, кого я убила, все, кого я потеряла, всё привело в этот тупик. И все, что мне осталось – это окружившие меня тени и ждущие за спиной призраки.

Может, это меня и взбесило – нет, не взбесило, а привело в отчаяние; в груди поселился холодный спазм, который появлялся всякий раз, как люди разочаровывали сильнее, чем я сама, – когда я поднялась по ступеням башни и обнаружила Тутенга на самом верху.

Или, может, потому что пока я решала, мать их, вопросики, он свою ручную птичку наглаживал.

– Там не так уж далеко, – нашептывал Тутенг шеккаю в своих руках. – Честно. Иначе никогда бы не попросил…

Он поднял взгляд, вдруг заметив мое присутствие. В полумраке чердака костяные обрубки на месте рогов казались еще одной парой глаз, распахнутых и удивленных. В отличие от настоящих глаз, воззрившихся на меня с раздраженным безразличием.

– Мы отправляемся, – сказала я. – Стража на подступах.

Уши Тутенга дернулись. Он задумчиво хмыкнул.

– Еще есть время.

– Нет у нас сраного времени, – вздохнула я. – Это место кишит…

– Людьми, – перебил Тутенг. – А они кишат везде. Если Джеро хочет, чтобы его план сработал, то подождет. А теперь, если не возражаешь…

Он продолжил мрачно пялиться на меня, намекая, чтобы я помалкивала. Обычно я бы не стала слушать, но его птица тоже пялилась и… ну, если б тебе довелось увидеть ее взгляд, тебе бы тоже захотелось оставить их в покое.

Тутенг пробормотал птице еще несколько слов, и та тихо чирикнула. Он улыбнулся, кивнул, потом подошел к окну. Встряхнув руками, отправил птицу в полет. Та взмыла в ночное небо, но Тутенг продолжил ждать, наблюдая.

Как будто хотел убедиться, что шеккай благополучно выбрался.

– Куда он отправился? – поинтересовалась я.

– Уэйлесс, – ответил Тутенг. – Куда Джеро пожелал. Куда я ее попросил.

– Попросил? – Меня прошибло осознанием, глаза удивленно распахнулись. – Ты звероуст.

– Люди это так называют. – Он рискнул бросить на меня взгляд. – Знаешь много руккокри?

– Достаточно, чтобы знать, что те единицы, которые работают с людьми, в свои кланы больше не возвращаются. – Я дернула подбородком, указывая на его лоб. – Как рога потерял?

Тутенг улыбнулся – или нахмурился, с ним сложно понять, честно говоря. Но выражение все равно осталось недовольным.

– Деньги. Как и у всех.

– Продал?

– Можно сказать и так, – он вздохнул, снова выглядывая в окно. – Люди любят убивать друг друга. Но больше всего они любят неравные схватки. Когда у них ни царапины, так легче думать, что их войны – это хорошо. Так что, когда одни решали устроить засаду на других, я показывал им дорогу через дикие места. За металл.

Я поморщилась.

– Империуму?

– И Революции. Несколько раз даже Обители. Мне было без разницы. – Тутенг любовно провел по обрубку пальцем. – Как и моей матери, когда она их срезала и вышвырнула меня за порог. Никто из нас не скажет тебе, имперцы ли, революционеры ли разрушили наш дом, сожгли земли, убили моего племянника. Все, что она видела – это людей. И как я им помогал.

– Звучит жестко.

– Изгнанный из единственного дома, который знаешь, отверженный своим народом, вынужденный работать с теми же существами, из-за которых потерял рога? – Он фыркнул. – Ага. Маленько.

Я помедлила, не уверенная, хочу ли знать ответ.

– Чем Два-Одиноких-Старика тебе платит за все это?

– Многим.

Я пожала плечами.

– Со многим можно многое сделать.

– Можно. Матушка сделает еще больше, впрочем, когда я ей все отправлю.

– Что? На кой ляд тебе это делать?

– Потому что она моя мать. А они – мой народ. А ты – нет. – Тутенг продолжил пялиться в окно, в пустоту, где еще недавно был шеккай. Потом устало вздохнул и зашагал к ступеням. – Больше никого у меня здесь нет. И не будет, когда меня возьмут вороны.

Он помедлил у лестницы, взглянул на меня этими его темными глазами. Глазами, что видели страдание, мне неведомое, особенную боль, что звенела иной песнью, нежели мои шрамы.

– Что у тебя останется, когда тебя возьмут вороны?

Я не знала, как ответить. Когда я на все это подписалась, у меня было столько всего: лучший мир, освобожденный от войны, имена людей, подаривших мне эти шрамы, конец призракам, теням, кошмарам…

Но теперь…

Я просто уронила челюсть, пытаясь найти ответ.

– Шучу. – Тутенг улыбнулся, хлопнул меня по спине и зашагал вниз. – На самом деле мне плевать.

И на этом он меня оставил. Без ответа. Без причины продолжать. Без ничего, кроме одного слова, повисшего тяжестью.

Вороны.

И оно породило мысль.

* * *

– Нищий.

Будешь заниматься такими вещами достаточно долго, плохие идеи станут рефлексом. Слово сорвалось с губ, перед глазами вспыхнул образ – попрошайка в лохмотьях, съежившийся в переулке неподалеку от «Жабы», с крупной птицей на голове.

С вороной.

– Чего? – спросил Джеро.

– Нищий, – повторила я. – Которой болтался возле «Жабы». С вороной. Помнишь? – Я подняла взгляд. Мы пробирались по улицам. – Он сидел в точно таком же переулке.

– Ага, он там все время. И что? – Джеро хмыкнул. – Что, думаешь, он подойдет нам больше, чем Урда? – Он сощурился на близнецов, спешащих впереди. – А знаешь…

– Слушай. – Я взяла Джеро за плечи, заставила посмотреть мне в глаза. – Эти чертежи ведь секретные?

– Совершенно секретные.

– То есть за них заплатят кучу денег, верно?

– Да, но…

В его глазах, широко распахнувшихся, я увидела осознание. Он помнил нищего, помнил жирную ворону. Как и я, знал, кто они такие. И понимал, что я сейчас предложу.

– Нет, – голос Джеро стал тихим, встревоженным, глаза скрылись в тенях, когда он наклонился ниже. Заметив, что я собираюсь возразить, он поднял ладонь. – Да, ты права. Этот нищий именно тот, о ком ты думаешь. И нет, мы не станем к нему обращаться.

– У нас нет выбора, – отозвалась я. – Без чертежей нам ни за что не удрать с Реликвией. Сам сказал.

– Сказал, но…

– Ни у кого, кроме них, чертежей быть не может, верно?

– Нет никаких гарантий, что…

– И если мы не попытаемся, то все на хер зря, так?! – рявкнула я. – И весь тот монолог про лучший мир – это просто второсортная опера, м? Без Реликвии мы вернемся прямиком к тому, что было – к убийствам, к бойням, к… к…

«К тому ее взгляду, – просочились мне в голову мысли, которые я не могла изгнать. – Перед тем, как я ушла, чтобы снова убивать».

– К мести? – спросил Джеро.

Я холодно выдохнула.

– И к ней тоже. – Я наклонила голову к плечу. – Так что, Два-Одиноких-Старика их боится, или как?

Лицо Джеро стало непроницаемым.

– Наш покровитель предпочитает, чтобы его имя не упоминали на людях. Он осознавал присутствие лиходеев в этом городе еще до того, как сюда прибыл. Его мнение – и я с ним согласен, – что наша операция и без того сложна, чтобы привлекать к ней смертоносных, жадных воров, которые…

– Которые не мы?

– Которые не знают иной верности, кроме как другим смертоносным, жадным ворам. – Джеро покачал головой. – Должен быть иной выход.

– Он был.

Чуть ниже затылка пробежали мурашки. Такое случалось всякий раз, как меня собирались туда пырнуть. Я шагнула к Джеро, постаралась, чтобы голос зазвучал так же жестко и низко, как удар между ног.

– Мог бы и раскрыть мне план.

Что бы мы там себе ни говорили, чтобы почувствовать себя чем-то бо́льшим, чем просто ходячей кучей зависти и сожалений, почти все, что тебе нужно знать о человеке, ты выяснишь в первые пять минут разговора – а именно, хочет ли он тебя убить, насколько сильно и как скоро.

Джеро был не таков. Тот, кто носит морщинки как шрамы и улыбается так легко, просто обязан хранить массу тайн. Но когда я заговорила с ним так, когда увидела, как дрогнула его легкая улыбка, когда он ответил мне лишь пустым взглядом, я поняла, как он умудрился столько их сохранить.

Он мне не доверял.

Полагаю, удивляться тут нечему – вряд ли тебя поставят во главе секретного налета с целью свергнуть империи, если ты доверишься любому. Но удивительно, впрочем, то, что я ощутила укол боли. И возненавидела себя за него – я занимаюсь всем этим слишком долго, чтобы ждать, что Джеро вот так просто мне доверится.

И слишком, слишком долго, чтобы меня задело обратное.

Но… не знаю, наверное, просто очень уж приятно находиться среди людей, которые не смотрят на меня как на чудовище. Во всяком случае, хоть какое-то время.

– Ты права.

Я моргнула, пораженная. Этого я тоже не ожидала.

– Во всем этом, – Джеро вздохнул. – Мне стоило раскрыть тебе план. И у нас нет другого выхода. – Он глянул на Урду, нахмурился. – Чтобы был хоть какой-то смысл, Урде нужны эти чертежи. Или нечто максимально приближенное.

Джеро снова посмотрел на меня. Без легкой улыбки. Без глубоких морщин. И определенно без доверия.

Но, по крайней мере, уже ближе к тому. И боль отступила.

Во всяком случае, хоть на какое-то время.

– Ты правда считаешь, что мы сможем найти нужное? – спросил Джеро. – Вороний рынок не терпит зевак.

Как я уже сказала, будешь заниматься тем же делом достаточно долго, и плохие идеи станут рефлексом. Я бы подумала, что Джеро из тех, кто это понимает. И все же, запахивая палантин поплотнее и отправляясь дальше, я вряд ли могла винить его за осторожность.

В конце концов, просить о помощи убийц – это всегда плохой знак.

Особенно – Пеплоустов.

14. «Отбитая жаба»

Ладно, я знаю, Джеро сказал, что лучший способ избежать внимания – это выглядеть как тот, на кого остальное общество обращать это самое внимание не хочет, как, например, поступал Кропотливый. И ладно, да, признаю, идея звучит очень хорошо, очень практично и, как заметил Джеро, очень действенно.

Но так как мы только что продолбали Кропотливого, с действенностью как-то переборщили, верно?

Видишь ли, Революция, может, и ценит своих шпионов и саботажников, но пушки и взрывы она ценит все-таки больше. И пусть Кропотливый, может, и был превосходным шпионом – ровно до того момента, как оказался убит, и не люблю хвастаться, но я сыграла в этом немалую роль, – шпионил он для державы, которая не то чтобы вообще не понимала более утонченные искусства, помимо тех, что позволяют сотворить взрывы еще круче.

Для наших же целей были нужны люди, которые не просто заигрывали с утонченными искусствами как со средствами для достижения цели. Чтобы найти то, что нельзя отыскать, для того чтобы повернуть невозможное, мы нуждались в большем, чем могли снять с трупа шпиона средней руки. В подковерных играх Кропотливый был всего лишь любителем. У любителей забавы. Мы нуждались в профессионале.

А у профессионалов – принципы.

Вот почему в ранний час, когда рассвет еще не коснулся крыш Терассуса, основательно взъерошенный и грязный мужик проснулся от крика перекормленной вороны и узрел перед собой четверку незнакомцев в разной степени душевных мук и кровопотери. Возглавляла квартет женщина с белыми волосами в алом палантине, стоявшая над ним в промозглом переулке.

Нищий поднял затуманенный взор, явно не впечатленный нашей разношерстной компанией, не говоря уже о том, чтобы испугаться, и почесался.

– О, ого, – буркнул он. – Очень не хочется, поскольку вы, ребята, дерьмово выглядите, но, – он поднял миску, – подайте?

– Боюсь, мы тут по другому поводу, – Джеро шагнул вперед и кашлянул. – Мы хотим сделать маленькое предложение с…

Он умолк, когда я подняла ладонь. Что хорошо, значит, не придется ему влепить. Джеро, конечно, привел бы нас к цели после, несомненно, очаровательной привычной беседы, но меня сегодня несколько раз пырнули ножом, и я немного спешила.

Я запустила руку в сумку, вытащила монету и уронила с тяжелым звоном в миску.

– Вы оказали мне честь, мэм, – пробурчал нищий, склоняя голову. – Моя благодарность н…

Звяк. Звяк. Дзынь.

В миску упало еще три, каждая толще и блестящей, чем предыдущая. Мужик сжал губы, долгое мгновение смотрел на металл, потом поднял глаза на меня – куда более цепкие, чем положено нищим.

– Я ищу друзей, – тихо произнесла я.

Он окинул меня взглядом.

– А ты мне друг?

Я сунула руку в карман Джеро и, прежде чем он успел возразить, вытащила небольшой мешочек. Уронила в миску, чем выбила ее из рук нищего, и содержимое покатилось по земле.

– Мы все друзья, – ответила я.

Нищий поспешно подхватил металл и сныкал под лохмотья – которые, теперь заметила я, скрывали очень большой и очень острый клинок, – но самый блестящий оставил в пальцах. Оглядел, потом перевел взгляд на жирную ворону, сидящую сверху на карнизе.

Ловким щелчком нищий подбросил монету в воздух. И с равной ловкостью ворона цапнула ее клювом. Взъерошила перья, издала довольный крик и слетела с места. Нищий, удовлетворенный, взгромоздился на ноги и зашагал прочь. Урда глянул на нас, затем отправился следом.

– Не за ним, – поймала я его за плечо и развернула. – Мы идем за птицей.

– О, хвала небесам, – охнул Урда. – Уверен, этот парень – крайне прекрасный человек, но выглядит так, будто не мылся уже… погодите, мы идем за птицей?! Почему не за человеком?

Я нахмурилась, разворачиваясь в другую сторону.

– Какой в этом смысл?

– Но что если она… на нас испражнится?!

– А, об этом не беспокойся. – Ирия схватила брата за лацкан и потащила за мной по переулку. Джеро метнулся нас догонять. – На тебя даже птица срать не сподобится.

Они перешли на приглушенную грызню, к которой я не прислушивалась. Я не сводила глаз с вороны, следуя за блеском ее добычи, и ленивый полуполет-полуприпрыжка вел нас по извивающимся переулкам сквозь разбомбленные напоминания о войне, терзавшей этот город.

Со стороны для любого другого бы казалось, что самая обычная птица просто несется куда-то с добычей. В чем и заключался весь смысл. Никто бы не догадался, что ее путь тщательно спланировали руки, так хорошо ее раскормившие. Равно как никто бы не догадался, что любой шаг в сторону с этого пути кончился бы нашими лежащими на земле телами, истекающими кровью из-за тысяч стрел.

Я мельком глянула на темные окна разрушенных построек, нависающих над нами. Я их не видела. Но я их чувствовала – безжизненные взгляды, спрятанные под масками, кончики арбалетных болтов, следующие за каждым нашим шагом, пальцы на спуске, готовые выстрелить, если мы хоть как-то выдадим свою ненадежность.

Как я уже сказала, у профессионалов есть принципы. И ни у кого нет столь требовательных принципов, как у профессиональных убийц.

Только шагни не туда. Только дернись. Только глянь не в ту сторону не в тот момент, и мы будем мертвы. Это, как тебе могло подуматься, может заставить людей воздержаться от высказываний до боли, до глупости очевидных.

– Я все еще считаю, что это плохая идея.

Однако же.

– Если Пеплоусты унюхают хоть намек на наш план, начнут выискивать способ отхватить кусок. – Джеро не дурак – не поднимал головы и шептал так тихо, чтобы слышала только я. Но говнюк, потому что вообще заговорил. – Мы не можем позволить себе такие сложности.

– Надо было думать до того, как сжег дом, – пробормотала я в ответ.

– Ты, слышал, сожгла сотню.

– Но я-то не жалуюсь, верно? – Я прикрыла губы палантином получше. – Да, идея плохая. У нас остались только такие. Если Урде нужно это дерьмо, то найдется оно только у Пеплоустов.

Джеро поморщился, как обычно морщатся, зная, что отвратительный человек высказал отличную мысль. Даже стало жаль, что нельзя улыбнуться. Улыбки вызывают подозрения. А подозрения заставляют пальцы на спуске чесаться.

– Мне было бы легче, если бы мы взяли с собой Тутенга и Агне, – прошептал Джеро.

– Да-да, все находят присутствие огромной женщины с магическими мускулами очень обнадеживающим, – пробурчала я. – Все, кроме Пеплоустов. Моя плохая идея, и будем делать по-моему плохо. – Я искоса глянула на Джеро. – Если не нравится, так не лги мне, мать твою, больше.

Не пойми неправильно – дело не в том, что я сентиментальна. По крайней мере, не на эту тему. Мне лгали многие, и кто-то из-за этого умер, кто-то нет. Такой уж в Шраме образ жизни, образ выживания.

В случае Джеро, умолчание – как называешь ложь, когда ты слишком богат, умен или привлекателен для лжеца – задело не меня, но наше общее дело. Дело, которое должно закончиться лучшим миром и кучей людей, которых я в нем похороню. Если лажа Джеро положила всему этому конец, положила конец моему списку, лучшему миру, самой возможности, что однажды я сумею притвориться, что все это нормально…

Ну. Может, мне все-таки стало немного обидно.

Это, в любом случае, объясняет, почему было так приятно видеть, как он завалил хлебало.

Мое внимание привлек пронзительный птичий крик. Упитанная ворона радостно проскакала по карнизу ветхого дома, а потом уселась в гнездо над треснутой дверью. Довольно каркнула, устроив тушку среди веток, которые принялась привередливо украшать своей грязной добычей.

Воронье гнездо казалось на доме потрепанной шляпой под стать еще более потрепанному наряду. Щербатый, осыпающийся, воткнутый посреди запущенного квартала, все еще покрытый шрамами войны, дом выделялся исключительно тем, что его окна не были забиты досками, но щеголяли уродливыми лоскутными шторами, а крыльцо не укрывал снег, когда остальные руины потихоньку обваливались все больше, окутанные слоем белой пыли.

Печальный, обветшалый домик посреди печального обветшалого квартала, ничем не примечательный, кроме того, как сильно хочется сморщиться и отвести взгляд, когда проходишь мимо.

Что, как можно догадаться, делало это место идеальным для черного рынка.

Или для того, чтобы убить нас и пустить органы на алхимические составляющие. Но если будешь зацикливаться на том, кто хочет спереть твои почки, никогда ни к чему не придешь.

Я толкнула дверь, шагнула в темную комнату и понадеялась на лучшее. Не первый раз такое делаю.

В нос ударил резкий запах трав. Если бы глаза не привыкли к темноте, поклялась бы, что меня окружают всевозможные наркотики. Но как только увидела разнообразные баночки вдоль скромной стойки, впрочем, я поняла, что просто-напросто попала в поганую чайную. За столами никого, за исключением парочки стариков, которые остекленело пялились в дымящиеся пахучие чашки чая перед собой. Где-то на фоне вопил сломанный вокафон.

– Четыре чашки? – прохрипел голос; перед нами возникла крошечная женщина в простом плаще поверх халата, с чайником в одной руке и подносом в другой. – Фирменного?

Мой взгляд скользнул с нее на стойку в дальней части помещения, а потом на маленькую дверь, спрятанную в углу. Я повела носом.

– А есть что-нибудь более редкое? – поинтересовалась я. – Что-нибудь из Уэйлесса, может?

Вокафон зажевал ноту. Блеклые глаза всех стариков медленно обратились ко мне. Так медленно, что едва заметишь. И определенно не заметишь, как они тихонько зарядили под столами ручные арбалеты.

Старуха выдерживала мой взгляд – я же держала руки подальше от оружия. Спустя мгновение она втянула воздух сквозь зубы и указала подбородком на маленькую дверь в углу.

– Там, – проворчала старуха. – Бери сама.

– М-да, – охнул сзади Урда. – Должен сказать, уровень обслуживания тут куда ниже того, что я ожидал. Зовите меня пижоном, но я не думаю, что иметь немного гордости – это слишком много для…

Его, к счастью, прервал резкий тычок локтем в ребра, прежде чем это успел сделать болт в горло. Я благодарно кивнула старухе и направилась к двери.

– А, а, – донесся мне в спину хрип старухи. – Четверо – много. Места не хватит. – Она сощурилась, мутные глаза остановились на Ирии. – Она останется. Остальные идите.

Я стиснула зубы, пальцы непроизвольно дернулись в жажде обхватить оружие. Это, разумеется, была мера предосторожности – разделить нас, оставить заложника, чтобы, как они полагали, мы не доставили беспокойства. Довольно справедливо, если учесть, что я была с ног до головы в крови и носила с собой огромный револьвер. Если мы хотели пройти дальше, иного выбора, кроме как пойти на их условия, у нас не оставалось. Что, я надеялась, понимали все.

– Нет!

Но на хер меня с моей верой в лучшее, верно?

– Нет-нет-нет-нет, – Урда охнул и затряс головой. – Н-нельзя оставить Ирию. Мы команда. Нельзя. Вы меня не заставите. Вы… вы не можете… я не могу… не могу!

Он стиснул голову ладонями так сильно, будто пытался удержать мозги, чтоб те не вытекли. С губ сорвался жалобный вой. У меня заколотилось сердце. Я перевела взгляд с одного старика на другого, проследила, как поднялись под столом арбалеты. Я не знала, что за херню Урда творит, не знали и они. А этого, видимо, с головой хватало, чтобы нас прикончить.

Какофония вспыхнул, призывая мою руку. Я обхватила пальцами рукоять. Медленно, ровно выдохнула и…

– Эй.

Все руки замерли. Все, кроме рук Ирии. Она взяла брата за плечи, заставила посмотреть ей в глаза.

– Все будет хорошо, – произнесла Ирия. – Я буду здесь. Ты будешь там. Если понадоблюсь, то просто, – она наклонилась ближе, – свистни, ладно?

Губы Урды дрогнули, словно он хотел возразить. Но в конце концов закрыл глаза, слабо кивнул и вместе с Джеро направился к двери. Арбалеты снова скрылись под столами, и я тоже сдвинулась с места.

– Эй.

Ирия поймала мою руку. Я развернулась и увидела вовсе не скалящееся, бранящееся, грубое лицо скитальца. Ирия Клеть, Похитительница Богатеев и Призрак Добродома, посмотрела на меня, силясь выразить глазами беспокойство.

– Урда, – шепнула она, – не очень ладит с теснотой. Я не могу потерять… – Ирия облизнула губы. – Просто следи за ним, ладно? Пригляди. – Она сглотнула ком. – Я нужна ему, понимаешь?

– Понимаю.

Я сделала было шаг, но Ирия стиснула меня крепче.

– Обещай.

Я выдержала ее взгляд, по одному отодрала ее пальцы от своей руки.

– Обещаю.

Ирия кивнула, выдохнула шумно, нервно.

– Ладно. Хорошо. О том, что Какофония не сдерживает обещания, молва не ходит. – Она нашла себе стул и уселась. – Я тут, неподалеку.

Я кивнула в ответ и поспешила к Джеро и Урде, и шаг мой стал куда беспокойнее, чем мне хотелось. Видеть такие чувства у такого человека всегда тревожно. Это превращает их из чудовищ в людей в мире, где чудовища выживают, а люди – нет. А сейчас мне было нужно чудовище, безжалостный скиталец, а не обеспокоенная сестра. Скиталец, которого я могу подвести без угрызений совести. Сестра, что всю ночь не спит, глядя на пустое пространство, где должен быть ее брат…

«Довольно. – Я вытряхнула эти мысли из головы. – Не смей, мать твою, так выглядеть перед Пеплоустами. Не переживай за нее. Кроме того… – Я мрачно скривилась. – Если Урда не выберется отсюда живым, то ты, ясен хер, тоже».

* * *

Так бывает не всегда – на моей памяти, по крайней мере, – но если ты оказываешься в темном подвале, вдали от тех, кто может услышать, и смотришь на дверь, за которой почти определенно ждет гибель, то ты, наверное, любишь принимать плохие решения.

– И все?

А еще тебе, наверное, нужно перестать водиться с мудаками.

– А ты чего ждал? – поинтересовалась я.

– Не знаю. Что-нибудь более загадочное?

Урда, сощурившись, окинул взглядом дверь – массивный, окованный железом барьер, который непонятно что забыл в подвале чайной.

– Я слышал истории о Пеплоустах и их… рынках. – Он сморщился так сильно, что я разглядела очертания его черепа. – Грязные, жуткие слухи о телах, которые режут на ингредиенты и эликсиры, способные подарить шесть секунд полного знания, а потом у тебя телесные жидкости из всех отверстий хлынут и… знаете что, а почему бы нам не придумать что-нибудь другое?

– Ага, воры в историях всегда кажутся круче, – вздохнула я. – А потом встретишься с парой-тройкой и узнаешь, что они просто мудаки при деньгах, которые работают на еще больших мудаков при деньгах.

– Так значит это все неправда? – Урда с надеждой улыбнулся. – Про тела… и отверстия?

– Нет, это полнейшая правда. – Джеро протолкнулся мимо него к двери. – Пеплоусты выдерут нам печень, если подумают, что заработают с них медный накл. – Он оглянулся на меня и Урду. – И если бы они не украли революционные технологии, нас бы тут не было. Заходим, находим нужное, убираемся. Согласны?

Я кивнула холодно. Урда – пылко. Джеро кашлянул, развернулся к двери и занес кулак. Два быстрых стука, пауза, три плавных, пауза подольше и еще шесть быстрых. Затем, с довольной улыбкой, Джеро отступил назад.

Воцарилось неловкое молчание.

– Что это за херь? – осведомилась я.

– Условный тайный стук, – отозвался Джеро. – Просто подожди.

Я открыла было рот, чтобы обратить внимание на идиотизм необходимости тайного стука, когда мы и так в тайной комнате тайной чайной, куда нас привела тайная, мать ее, ворона, но деревянная панель двери вдруг скользнула в сторону. В ней показалась пара усталых, покрасневших глаз, и голос, который как будто принадлежал не просыхающему шесть дней пьянице с полным ртом щебня, прохрипел:

– Чо за херь?

Джеро снова шагнул вперед, прочистил горло.

– Друзья. В поисках кое-чего особенного.

– Друзья? – Глаза сощурились. – Хм. Странно. А я чо-т вижу только кучку недоумков. Но эй, если увидишь мудозвона, который тут стучал, будь добр, передай ему, ей или им, что мы этим дерьмом больше не страдаем. Чудненько. Спасибо. А теперь свали на хер.

– Погоди, я…

Возмущение прервала хлопнувшая заслонка. Джеро на мгновение зло стиснул зубы, но потом закрыл глаза, выдохнул, потер виски. Ярость уступила место размышлению, шестеренки его разума заскрежетали, пытаясь родить новый план как попасть внутрь.

И я уверена, Джеро выдал бы что-нибудь великолепное. Но эта ночь была слишком долгой, и я очень устала.

Так что пустила в ход собственный план.

Я отпихнула Джеро, прошла к двери и трижды врезала по ней кулаком. Заслонка сдвинулась, на меня воззрились все те же покрасневшие глаза.

– Лады, этот стук в самый раз, – прохрипел из-за двери голос, – но сдается мне, я сказал, что… что…

Голос умолк, глаза наткнулись на меня. Я стянула с лица – украшенного кровью и длинным шрамом – палантин и уставилась в ответ. Не стану лгать, то, как эти глаза распахнулись, когда он осознал, кто тут ему стучал?..

– Ох бля… это ты.

Не лучше, чем секс. Но около.

– Знаешь меня?

Молчание. Потом глаза мотнулись туда-сюда – кивок.

– Знаешь, как я войду?

Он облизнул сухие губы.

– Как?

Я пожала плечами.

– Думала, сам решишь. Ты нас впустишь. – Я откинула палантин дальше, положила на черную рукоять Какофонии ладонь и задумчиво побарабанила пальцами. – Или я постучу еще раз.

И снова молчание – глубокое, долгое, натянутое настолько, что человека задушить можно. Покрасневшие глаза пялились на меня, взгляд прыгал, оценивая, просчитывая варианты того, как все кончится, и сколько из этих вариантов кончатся чьими-нибудь кишками на стенах.

Заслонка снова захлопнулась. Я вздохнула.

– Ну, я пыталась.

Какофония едва успел покинуть кобуру, как раздался лязг чего-то увесистого и металлического. Потом пауза. А за ней дохнуло едкой вонью химии, пыли и денег – тяжелая дверь приоткрылась, и наружу шагнул изнуренный мужчина.

Низкорослый, щуплый, в мешковатой одежде с пятнами от еды, со всклокоченными волосами, собранными в высокий хвост, со щетиной, с длинной трубкой во рту. Одна ладонь покоилась на деревянном мече, заткнутом за пояс; закатанный рукав демонстрировал татуировку в виде широкого дерева на предплечье.

Он был грязным. Он был уставшим. Он смердел дешевым шелкотравом. И если не знаешь, скольких Руду Батог убил, поклянешься, что перед тобой всего лишь очередной попрошайка.

Черт, я-то знала! И все равно не могла сказать наверняка, что он не попрошайка. Но каким бы грязным он ни был, каких бы трудов ни стоило сюда добраться, я не сдержала улыбки.

– Ну, – произнес Руду, отступая в сторону и кивая на дверь, – типа добро пожаловать на Вороний рынок.

Назови меня бездуховной, если хочешь, но покупки всегда поднимают мне настроение.

15. Вороний рынок

Первая ложь, которую мы себе говорим – это что мы лучше зверей.

Имперец или революционер, неважно – в каждом обществе полно стихов, пропаганды, опер и военных песен, прославляющих великие дела человечества. Наши цели благороднее низменных инстинктов существ, что рыщут по этим землям, говорим мы себе. Мы не деремся за еду, территорию и секс. Мы боремся за идеалы, принципы и романтику – что сродни сексу, только болтовни больше.

Можешь назвать меня циником, но я давным-давно лишила себя иллюзий по этому поводу. Бесчисленные битвы, масса тягот и некоторые избранные шрамы помогли мне понять и принять то, что, если задуматься, между людьми и зверьми не так уж много различий. Да, мы усовершенствовали убийства и додумались, как сделать еду лучше, а отношения хуже, но, если достаточно присмотреться, ты увидишь, что и у них, и у нас одна и та же природа.

Вместо хищников у нас армии, бандиты и скитальцы. Вместо добычи у нас крестьяне, торговцы или любое количество невезучих мудаков, которые не в ладах с упомянутыми армиями, бандитами и скитальцами. А вместо падальщиков…

– КОМУ ИСПОЛИНСКИЙ ЧЛЕН?!

У нас Вороньи рынки.

– Проблемы в постели?! Неудовлетворенная любовница?! Не уважает отпрыск?! – ревела женщина в грязном фартуке, размахивая мясницким ножом в одной руке и пугающе здоровенным и засаленным фаллосом в другой. Ее голос отражался эхом в сырых сводчатых коридорах, перекрывая грохотание труб и сотню прочих голосов. – Орган этого зверя, должным образом обработанный, даст силы твоему дедуле трахаться две ночи напролет! Придай бодрости шагу, подогрей дела в спальне или продай кому-нибудь еще. Мне насрать, покупайте уже, эта дрянь жутко воняет!

Если бы тебя удивили ее торговые призывы, то удивило бы и небольшое скопище хорошо одетых господ, размахивающих перед ней торбами, в которых звенели деньги, и шумно требовавших дать им этот чудовищный член. И уж точно удивила бы туша здоровенного кошачьего пантерла, покрытого перьями, что разделывали от глазниц до яиц три энергичные дамочки и бережно раскладывали органы по склянкам.

Но, впрочем, только тебя.

На Вороньем рынке ни у кого нет времени на скромность.

Их не найти в цивилизованных местах, благородных и приличных городах со стражей и примитивными понятиями о власти закона. Но на задворках мира, где воздух заполнен страданиями и войны встречают с тем же усталым безразличием, что и плохую погоду, Вороньи рынки такое же обычное дело, как и трупы.

Они всплывают после великих битв, вслед за смертоносными эпидемиями или в местах иных бедствий – невзрачные люди в невзрачных нарядах появляются на полях битвы и в разоренных городах и грамотно все обчищают. Не остается ничего, от великолепных орудий и технологий до колец, сорванных с пальцев мертвецов. Пеплоусты забирают все и находят темный уголок, где это все продать.

Молва растекается как гниль и доходит до всех, кроме закона. И как мухи на труп слетаются покупатели. Некоторые безвредны – коллекционеры экзотических товаров и редких вещиц, вольнотворцы в поисках военных технологий, которые им еще не удалось украсть. Некоторые менее безвредны – главари банд, ищущие оружие, чтобы снарядить своих ребяток на грядущие облавы, скитальцы, которым не терпится найти новые игрушки, чтобы сеять хаос. Пеплоусты не против. Пеплоусты не задают вопросов.

Пока ты раскрываешь кошель и закрываешь рот, ты желанный гость Вороньего рынка, и неважно, кто ты – коллекционер, преступник или, скажем, невероятно привлекательный и очаровательный скиталец, втянутый в заговор с целью уничтожить две империи.

– Напомни, что вы там ищете?

Руду не слишком беспокоила кровавая сцена позади нас. Как и парочка алхимиков в ближайшей нише, склонившихся над котлом, из которого клубился бледный дым и приносил с собой далекий крик; и маньяк в защитных очках, восседающий на груде бронзовой взрывчатки и держащий табличку с надписью «БОМБЫ. ДЕШЕВО. НАДЕЖНЫЕ УБИЙСТВА»; и любой из дюжин мрачных, злобных или злоумышленных торговцев в нишах акведука, каждый из которых предлагал нечто более жуткое, чем предыдущий, покупателям, коих было не меньше дюжины перед каждым, жаждущим смертоносных товаров.

Вероятно, потому, что как скиталец он повидал уже более чем достаточно ужасов.

Или потому что обдолбался как тварь.

– Чертежи! – прокричал Джеро, чтобы его было слышно за взрывом чего-то у нас за спиной, пока Руду вел нас по лабиринту акведука. – Мы ищем чертежи. Или революционные технологии. Как и в прошлые шесть раз, что ты спрашивал.

Честно говоря, на Вороньем рынке довольно легко отвлечься. Черт знает, когда Пеплоусты присвоили подземный акведук Терассуса, который извивался под городом, но с тех пор они определенно извлекали из него пользу. Ни один дюйм каналов, который не был под водой или занят трубами, не остался без торговца, втирающего непотребства и жуть.

– Я вас понял, – отозвался Руду. Правда, судя по тому, что он даже не поднял головы и увлеченно набивал трубку доверху шелкотравом, понял он нас не особо. – Пардон, тут так сложно за всем уследить. Особенно, когда выдул три трубки.

– Может, хватит столько курить? – предложила я.

– Может, хватит быть сраной занудой? – Руду чиркнул по стене лучинкой, прикурил, глубоко затянулся и выдохнул облако розового дыма. – Кажется, у нас тут самый настоящий парадокс, м-м?

– У слова «парадокс» другое значение, – заметил Джеро.

– Да ладно? Ну, может, если дуну еще малость, то соображу. Или перестану тебя слушать. Ща проверим.

Надо ли говорить, что Руду мне нравился.

У нас в прошлом, конечно, были разногласия, но покажи мне пару друзей, которые не поджигали друг друга хоть раз. С тех пор мы нашли общий язык.

И под этим «языком» я имею в виду, что он более-менее правомерно обязан делать то, что я скажу.

Как ты мог уже догадаться, со всеми взрывами и убийствами, мы, скитальцы, народ не законопослушный. Единственный закон, который мы признаем, это Алый дар: бесхитростная безделушка, окрашенная алым, которая передается от одного скитальца другому по своей воле. И она позволяет владельцу получить единственное, что может дать скиталец – единственный дар.

Задание, одолжение, плата – неважно. Скиталец может потребовать в ответ на свой Алый дар что угодно, хоть купить выпивку, хоть убить Императрицу Катамы. Когда вручают Дар, нельзя отказать. Когда обмен совершен, его нельзя не почтить.

Случается, время от времени, что кто-нибудь нарушает эти правила. Иногда отказывается от Дара. Иногда не удовлетворяет запрос. Каковы бы ни были на то причины, итог один.

Скиталец, отвергнувший Алый дар, становится дичью. Никто за него не вступится, никто не утешит, кроме как ножом в темноте.

Мы не отдаем его просто так. Мы не тратим его просто так. И как бы ни было соблазнительно использовать Алый дар, чтобы Руду нашел нам необходимое, я не собиралась его на это тратить. Тем более, что в его обязанности все равно входит показывать нам достопримечательности.

– А разве… – Урда глянул через плечо на бушующий в очередной нише огненный ад. – А разве вас не должно вот это беспокоить? Вы разве не… э-э… охрана?

– Я скорее советник, – ответил Руду сквозь облако дыма. – В смысле, что со мной советуются, как бы хотели, чтобы я убил любых имперских магов, которые отважатся сюда сунуться. Помимо этого я получил четкие указания в дела не вмешиваться. – Руду неопределенно махнул рукой. – Опять-таки, с этим справятся вон те ребята.

Я не сразу поняла, что он указывает не на пустое пространство. Из теней позади прилавков за всем бдительно наблюдали Пеплоусты. Тела их скрывались под черными одеяниями, лица – под вороньими масками. На виду оставался только небольшой арсенал из арбалетов, клинков и фляг, которые Пеплоусты были готовы применить к любому, кто, по их мнению, того потребует.

Урду это почему-то не успокоило.

Если раньше он просто нервничал, то теперь с каждым шагом трещал по швам. Его взгляд метался между торговцами, покупателями и Пеплоустами, не зная, кого сильнее бояться. И всякий раз его рука ныряла в карман, нащупывала что-то, что я видела лишь мельком.

Металлическое… серебряное. Я сощурилась.

Это что… свисток?

– Короче, найти революционные цацки тут не должно быть слишком уж сложно, – продолжил Руду, демонстративно не замечая доносящихся сзади криков. – Война оставила целую кучу, валялись где попало. Танки, пушки, эти стремные тыкалки-стрелялки…

– Штык-ружья?

– Да-да, конечно. Все это рано или поздно оказывается в руках Пеплоустов, а это означает, что оно рано или поздно оказывается здесь. Обычно, им плевать, кто покупатель.

– Обычно?

– Ага, обычно. И обычно я не задаю вопросов. – Руду вдруг замер, мы резко остановились за его спиной. Затем он медленно повернул голову и бросил взгляд покрасневших глаз через плечо. – Но, с другой стороны, обычно я не вижу, чтобы Сэл Какофония шныряла в поисках революционных цацек. Так что не могу не поинтересоваться, не захотят ли Пеплоусты узнать, вдруг что-то не как обычно.

Я не моргнула, не дернулась, не шелохнулась – из теней за мной неотступно следили глаза, поблизости, слушая, отирались уши. Я чувствовала, как рядом напрягся Джеро, как его ладонь двинулась к потайному клинку. Моя ладонь невольно скользнула к нему, перехватила.

И невольно же осталась.

Было приятно… почти. Держать что-то, кроме револьвера или меча.

– Ручаюсь, если б они платили столько, чтобы мне было не по хер, я бы спросил, – усмехнулся Руду, выпуская дым меж зубов. – Но я тут не в богатых тряпках расхаживаю, верно? – Он поднял взгляд сквозь пелену. – О, эй, вот мы и здесь.

Перед нами возвышалась очередная ниша, освещенная тусклыми алхимическими фонарями. И из их теней вышли Пеплоусты. Нас окинули стеклянные глаза масок, руки крепко стиснули арбалеты.

– Трое не желают видеть здесь тех, кого не одобрили, – проворчал один Пеплоуст. – Двигайте дальше.

– Она со мной, – отозвался Руду. – Не переживайте.

Стеклянные глаза на мгновение задержались на нем, а потом уставились на Урду, словно чуяли страх, который он источал.

– А он кажется знакомым, – подал голос второй. – Это чего, инструменты чарографа?

Они шагнули ближе, Урда съежился у меня за спиной.

– Давай-ка побеседуем, ты да я, а потом мы сможем…

Пеплоуста остановили мои руки: одну я выставила перед ним, другую положила на рукоять Какофонии.

– Он со мной, – заявила я. – Никто его не тронет.

– И никто не угрожает Пеплоустам, – прорычали те.

– Я никому не угрожаю, – прохладно сказала я. – Просто говорю, что если хотите побеседовать, то можете побеседовать с нами. – Я похлопала по рукояти Какофонии. – С ним и со мной.

Я чувствовала на себе их взгляды: раздраженный – Руду, перепуганный – Урда, стеклянно-презрительный – Пеплоусты. Все они знали, что я совершаю глупость. Если я оскорблю Пеплоустов здесь, единственное, что мы тут добудем, это вечную вражду с организацией, которая способна убить нас всех во сне. А это плохо.

Но не настолько, как пустить молву, что Сэл Какофония нарушает свое слово.

Профессиональный вор все еще вор, а вор все еще трус. Их позы сообщили мне все, что надо: сколько бы Трое им ни платили, этого недостаточно, чтобы покрыть то, что я могу с ними сделать. Пеплоусты отступили, мотнули подбородками. Руду направился в нишу, Урда отчаянно рванул за ним.

Мы с Джеро поспешили их догнать, следуя на звук металлического скрипа и ударов одинокого молота, и к тому времени, как наш отряд воссоединился, мы оказались в… как бы описать?

Тебе доводилось бывать в этих пафосных борделях? Таких, где работники и работницы все красивые, приятно пахнут и уводят тебя в комнаты, полные шелковых подушек в форме сердца, и где гобелены с голыми людьми и статуи огромных членов и сисек повсюду?

Вот типа того, только с механизмами.

В противоположность бессистемному бардаку, царящему среди товаров остальных торговцев, все в этой нише было придирчиво обустроено, помечено, внесено в реестр и расставлено в порядке, который можно назвать лишь пугающим. Штык-ружья, бережно разложенные от большего к меньшему; крошечные сфероидные Реликвии, неприлично любовно наполированные; здоровенный доспех Паладина в углу, окруженный бесконечными пропагандистскими плакатами на стенах, изображающими суровых революционных солдат, которые расстреливают комичных имперских врагов, и милосердные лики Великого Генерала, прижимающего к груди революционных детишек. Вдобавок ко всему, на аккуратных полках красовался целый ряд механизмов, приспособлений и частиц, выбранных из грязи полей сражений.

Это была сокровищница революционных технологий. Именно то место, которое мы искали. И не пойми меня неправильно, я радовалась, что мы его нашли, но у меня по шее сзади пробежали мерзкие мурашки, как случалось каждый раз, когда я была уверена, но не могла доказать, что прежде чем я вошла в комнату, там кто-то самоудовлетворялся.

– Ты тут, Дерими?! – заорал Руду. – Членом клянусь, если ты там опять голый…

– Эм-м, извините?

Из-за гигантского доспеха высунулась пара глаз – один огромный, другой пугающе крошечный. И узкое, крысиное лицо со своеобразным колпаком, к которому крепились разнообразные увеличительные стекла, сверху и подобием бороды снизу. Я даже не сразу поняла, что смотрю на человека, а не на механизм, созданный из сальных волос и стекла.

– Сдается мне, я выложил баснословную, грабительскую сумму за это место, а также за дополнительную охрану? – осведомился он тоном, какой обычно использовали люди, которые часто получали в лицо. – Стало быть, если бы я и в самом деле находился тут в обнаженном виде – что, подчеркиваю, вовсе не так, – то поступал бы так в полном праве.

Я слышала его слова, но когда он вышел из-за доспеха, все равно напряглась. К узкому лицу прилагалось долговязое тело, облаченное в кожаный фартук, обвешанный всевозможными инструментами.

– И я сверх всякой меры уверен, что оставлял указания не обращаться по этому имени? – презрительно фыркнул мужик, вытирая руки о фартук. – Я, по долгу службы, известен как Сорокафунтовый-Бочонок. Будьте добры не забывать. Благодарствую.

– Ты вольнотворец? – поинтересовалась я, категорически не впечатленная.

– Вы Сорокафунтовый-Бочонок?! – охнул Урда, категорически впечатленный. Он бросился вперед с дрожащими руками, словно хотел коснуться вольнотворца, и дрожащими губами, словно знал, почему это плохая идея. – Тот самый?! Никогда не думал, что я… то есть не думал, что вы… ого!

– Епт, ты его знаешь? – поинтересовался Руду, вытряхивая из трубки пепел. – А я поспорил с дамочкой две ниши назад, что у него нет друзей. Ты стоил мне шести наклов, малец. И это после всего, что я для тебя сделал.

– Знаю его? Знаю ли? – бросил на него потрясенный взгляд Урда. – То есть знаю ли я о Сорокафунтовом-Бочонке, самом прославленном инженере и знатоке революционных технологий за пределами Уэйлесса?

– И в пределах тоже, – пробормотал Джеро, скрестив руки на груди. – Чтобы вернуть то, что этот ублюдок спер, они отправляли целые войска.

Сорокафунтовый-Бочонок стянул колпак и горделиво протер линзы.

– То, что запрещено – всенепременно необходимо, – отозвался он. – Если обратитесь к Законам вольнотворцев, единственным законам, что имеют значение, к вашему сведению, вы тотчас обнаружите, что знаниям Славной Революции Кулака и Пламени, – он умолк и окинул помещение взглядом, – а это, замечу, единственно верный способ на нее ссылаться, будьте любезны и спасибо за понимание, надлежит не копиться под замком, но быть представленными массам и/или любому, кто сумеет их добыть, что я и сделал. – Вольнотворец водрузил колпак на голову, поправил линзы и фыркнул. – Вот так-то.

– Четко. – Руду затянулся и выдохнул дым в сторону Сорокафунтового-Бочонка. – Короче, эти ушлепки ищут какую-то революционную срань.

– Тогда вы и в самом деле явились куда надо. – Сорокафунтовый-Бочонок попытался величественно отмахнуться от дыма. – Как вы, несомненно, понятия не имеете, ведь не способны на интуитивно понятный сбор сведений, как вольнотворец моего калибра, в последнее время нам доступно множество механизмов. После Гордого дезертирство неуклонно растет, солдаты массово бросают орудия.

– Гордого? – переспросила я, чувствуя прилив чего-то, полного надежды, который я, как мне думалось, восхитительно успешно подавила. – Ты про Кэв…

– Железный Флот, – влез Джеро, шагнув вперед. – Десять Стрел. Что ты о них знаешь?

– А, лишь все, что только можно знать, – засаленный мужик деланно кашлянул в сторону Руду. – Впрочем, раз уж вы нынче пребываете в месте, народу известном как Вороний рынок, я полагаю, вы явились покупать, а не дискутировать, о чем я крайне сожалею, ведь вы лишаете себя возможности приобрести ценные знания.

Джеро вздохнул.

– Так ты торгуешь или как?

– Да.

– Великолепно, мы ищем…

– При условии, – перебил Сорокафунтовый-Бочонок, – что вы сумеете доказать, что являетесь ценителями, способными проникнуться теми знаниями, что я накопил, ведь я не какой-то торгаш железной похабщиной, но уважаемый приверженец механических форм.

– Да еб твою, – застонал Джеро. – Можно я просто заплачу больше, чтобы пропустить эту часть?

– У вас, случаем, нет чертежа первого образца ходячего танка, известного под военным названием «Неопровержимый Лик Страждущих»? – осведомился Сорокафунтовый-Бочонок.

– Нет, я…

– Тогда нет, не можете. Я вложил в данную коллекцию безмерное количество сил и не намерен расставаться с ней, зная, что ее используют во зло.

– Заверяю вас, Сорокафунтовый-Бочонок, сэр, мы ни за что не отнесемся к вашим познаниям или вашему искусству без должного почтения, – подал голос Урда. – Однако мы испытываем необходимость…

– Урда, мать твою, не смей ему подыгрывать, – прорычал Джеро. – У нас нет времени на…

– Перво-наперво, не могли бы вы так любезны воздержаться от ругани, милейший? – Сорокафунтовый-Бочонок зачем-то коротко мне поклонился. – Не хотелось бы оскорбить чувства дамы, если есть такая возможность.

Я сощурилась.

– Чо?

– Кроме того, если у вас нет времени дискутировать, значит у вас нет времени и проникнуться, как гласит старинная мудрость, – презрительно оскалился вольнотворец. – А если вы неспособны проникнуться тем, чем я здесь занимаюсь, я не вынесу того, что…

– Прошу, он не имел в виду…

– О, я, блядь, определенно имел в виду…

– И пусть я восхищен вашей прямотой, я не могу, положа руку на сердце…

– Это ты еще не видел прямоту, ты засаленный…

И так далее.

Не хочу показаться грубой, но как только в одной комнате оказывается больше двух мужчин, остается, по сути, только ждать, когда обнажатся либо клинки, либо члены. У меня не было желания видеть ни то, ни другое, и ситуация, судя по всему, была из тех редких и раздражающих, которые нельзя разрешить просто всех перестреляв.

Я злилась, я страдала от боли, и я слишком, мать их, устала, чтобы все это делать.

– Да чтоб меня, – прошептала я, – что ж их угомонит-то?

Ноздри затрепетали, уловив едкий запах горящих листьев. У меня под носом издевательски проскользнул ленивый завиток розового дыма. Я опустила взгляд и увидела протянутую руку – и предложенную мне длинную трубку, полную запрещенных наркотиков.

Надо ли говорить, что Руду мне очень нравился.

16. Вороний рынок

Говорят, скиталец без пороков – ничто.

В этом есть доля правды. Те из нас, что ушли в скитальцы, как-никак, сделали такой выбор потому, что понятие подневольности перестало нас устраивать. Даже более недобрые описания нас, мол, скитальцы – жестокие безумцы, которые используют свои силы исключительно для удовлетворения извращенных желаний, что шастают туда-сюда в опьяненных магией головах, не то чтобы слишком ошибочны – и некоторые мои друзья действительно жестокие безумцы.

Лично я предпочитаю смотреть на это более оптимистично. Да, нам особенно не на что тратить нашу добытую нечестным путем прибыль, кроме как на выпивку, наркотики, приятное общество. Однако пороки играют в жизни скитальца важную роль. Для некоторых они лишь передышка от Мены, которую Госпожа Негоциант взимает в обмен на их силы. Для других – возможность забыть всех тех, кто заслуженно или нет желает им смерти.

Для меня? Всякое мгновение, когда я предаюсь порокам, это мгновение, когда я ничего не взрываю и никого не протыкаю, так что, можно даже сказать, общество должно меня благодарить, если я сижу в переулке и курю шелкотрав.

– Черт, женщина, я предложил тебе тяжку, а не дунуть как, мать его, дракон.

Если б только Руду был того же мнения.

Я, не обращая внимания на его возмущение, продолжила затягиваться. Дым перетекал изо рта в легкие, и с каждым вдохом боль отступала, гнев растворялся, и появлялось сильное желание заточить бутерброд.

Я задержала дыхание насколько смогла, потом выдохнула розовое облако. Губы растянулись в ленивой усмешке, я наблюдала, как дым пляшет, извивается у меня над головой, поблескивая крошечными искорками.

– Пеплоустам плевать, что ты накуриваешься во время работы? – поинтересовалась я, возвращая трубку. – Я думала, у них насчет таких штук есть принципы.

– Есть, – согласился Руду и пыхнул сам. – А у меня есть меч и куча магии, так что, если захотят побеседовать на тему, – милости просим.

Ты можешь подумать, что все скитальцы, восставшие против Империума, поступили так во имя более дерзких устремлений. Большинство отвергли нового императора, напрочь лишенного всяких магических способностей. И немалое число выбрали богатство и власть, по классике. Так что не стану винить, если решишь, что «хороших» скитальцев в природе не существует.

Таких и правда нет. Все мы, по сути, говнюки. А вот Руду – больше всего близок к тому, чтобы называться хорошим.

В армии он был наиболее известен по тому, как необъяснимым образом валился с опасной для жизни болезнью, как только на горизонте маячила битва. Обвинения в трусости от сослуживцев и вышестоящих его не волновали, и он с радостью ухватился за возможность стать скитальцем. Не из стремления разжиться богатствами, а лишь из глубочайшего желания не трудиться.

Я знала много лентяев и знала много честолюбцев, но еще никогда не встречала человека, чья лень была столь честолюбива, что он пошел на измену. В каком-то извращенном смысле я не могла его не уважать.

Но на этом и все, в общем-то.

– Ага, всегда было интересно, – я вытянула из-за его пояса деревянный меч – гладкий кусок деревяшки, который и в руках новобранца-то стыдно видеть, не говоря уже о закоренелом скитальце. – Почему ты таскаешь с собой эту штуку? Настоящим ты можешь сделать куда больше.

– Металл слишком дорогой, – ответил Руду. – А еще эта штука, если память моя не спит с другим, однажды сломала тебе три ребра.

– Два ребра, а я выбила тебе шесть зубов.

– Три ребра стоят больше, чем шесть зубов, так что победа за мной.

– Ты накурился.

– Это ты накурилась.

Черт, подловил.

– Знаешь, с металлом нет пути назад, – Руду вздохнул и вытянул ноги, рассевшись на полу сырой ниши, в которой мы решили побаловаться. – Как только его обнажишь, он не вернется в ножны, пока кто-то не умрет. Вытащишь – и люди вспомнят, что ты творил, и захотят вытащить свои. Прольешь им кровь, и кто-то возжелает твоей. Убьешь человека – лучше будь готов прикончить всю его семью, потому как рано или поздно один из них придет убивать тебя. А вот дерево? – улыбнулся Руду, вскинув свой меч. – Дерево добротно. Иногда оно гнется, иногда ломается, иногда сгорает, но всегда возвращается. Носишь при себе деревяшку – и она делает то, что тебе нужно. Носишь металл – и живешь в услужении ему до конца дней.

Я хмыкнула, глядя, как над нами проплывают мерцающие облачка шелкотрава.

– Скиталец, который устал от убийств. Ого-го.

– Черт, а ты нет? Я слышал молву, Сэл. Сколько народу тебя сейчас разыскивают, как думаешь? – Руду глянул на мое бедро, где Какофония негодующе вспыхнул под его настороженным взглядом. – Разве эта штука не тяжелеет?

Ага. Еще как. Бывали дни, когда я даже не знала, как подниму его вновь. Но всегда поднимала. Потому что неважно, сколько весит металл, клок бумаги в моем кармане всегда будет тяжелее. Каждое имя, нацарапанное в списке, давило мне на плечи тяжестью всего мира. Всякий раз, как я вычеркивала одно, груз становился немного легче.

Или… должен был становиться, во всяком случае.

– Ты, наверное, взялся не за ту работу, – заметила я. – Вряд ли Пеплоустам сильно нужен скиталец, который не может убить.

– Я не говорил, что не могу. Просто не хочу, – отозвался Руду, кашлянув очередным облаком. – И работу эту не хотел. До недавних пор я проворачивал отличное дельце на краю Долины. Я и мой партнер трясли проезжающих по дороге торговцев. Мы никогда не просили много, а они никогда не сопротивлялись. Легкие деньги, легкая жизнь. Было мило.

– Партнер, м-м? И кто же это был?

– Неважно.

– Я его знаю?

Руду помедлил, задумался и вздохнул.

– Ага. Ты знаешь Югола.

Еще одна важная роль, которую играют пороки – они удерживают тебя от того, чтобы вскочить, выхватить револьвер и свалить в поисках мрази, которая основательно заслужила грязную смерть от стали.

Угу. Я знала Югола.

Еще до того, как он ушел в скитальцы и стал Юголом Предвестником. Еще когда он был известен как Юголамол, один из самых талантливых мастеров мрака, присоединившихся к заговору Враки, дабы свергнуть Империум. Я знала его по той ночи, тому темному месту под землей, где он, и Враки, и Джинду, и каждая мразь из списка отняли у меня небо.

Я помнила его жеманным подхалимом, который мог пресмыкаться у ног вышестоящих, но не сумел найти смелости взглянуть мне в глаза там, внизу. Я помнила его взгляд, перепуганный, дикий, когда он стоял позади и наблюдал, как я падала, как истекала кровью…

Прямо как Дарриш. Когда она ничего не сделала. А я потеряла небеса навсегда.

– Эрес ва атали, – прошептала я.

– А?

– Ничего. – Я была слишком мила, чтобы говорить Руду, что собираюсь убить его партнера, и не слишком, когда спросила: – Что с ним стряслось?

– Ты стряслась, – ответил Руду, и в голосе засквозила злость. – До него дошли слухи, что ты добралась в Долину, и он свалил. Я вполне мог трясти караваны и без него, но это он их находил. Без него пришлось искать работу у Пеплоустов.

– На сколько?

– Недолго. Они не платят мне столько, чтобы я задержался тут дольше еще трех дней. После снова отправлюсь на восток, в Клефов Плач, но вопрос остается открытым. – Руду бросил на меня взгляд, полный ненависти, сколько ее способен вложить настолько накуренный человек. – Ты заставила меня найти работу, Сэл. Никогда тебя не прощу.

– Нет? – Я сунула руку в карман и выудила перо с красным кончиком. – А что, если я дам тебе вот это?

Руду уставился на Алый дар, который так давно мне отдал, с куда большей тоской, а потом протянул руку.

– Тогда все прощено. Отдавай.

– Иди на хер, мое. – Я убрала Алый дар в карман. – Думаешь, я потрачу его на нечто столь незначительное, как прощение?

– Я поделился с тобой травой.

– Ты предложил. И ты сломал мне два ребра.

– А ты мне выбила шесть зубов.

– Ты накурился.

– Это ты накурилась.

Черт, подловил.

Я взяла протянутую трубку, от души затянулась. С губ заструилось облако мерцающего розового дыма, и с ним ушли ярость, боль и способность сидеть прямо. Я чувствовала, как все вытекает – кости, кровь, мышцы, – превращая меня в жидкость, стекающую по стене на пол, и мне вдруг стало плевать, что он грязный.

Так вот, каково оно? Мне вдруг стало интересно. Быть нормальной? Просыпаться каждое утро и не гадать, с кем придется сражаться, кто за тобой охотится? Вот каково оно, сидеть рядом с кем-то и даже не думать, что он таит клинок и обиду? Я, наверное, малость романтизировала, но в свою защиту скажу, что до задницы обкурилась.

– Знаешь, что мне нужно? – задумчиво протянула я, глядя, как в облаке дыма пляшут искры.

– Да, но, если скажу, ты мне врежешь, – отозвался Руду.

– Потрахаться, – продолжила я, старательно игнорируя желание ему врезать. – После трубки не бывает ничего лучше, чем потрахаться.

– Тут ты не ошиблась, – хмыкнул Руду. – Было дело… что, уже два года назад? Я был проездом в Кривом Пути и выдул шесть трубок, в общем, наглухо накурен.

– В Кривом Пути? Там же полно тварей.

– И твари очень напрягают, а напряжение я снимаю шелкотравом. Я могу рассказывать?

– Прости, продолжай.

– Я встретил его. Старшего возраста, бывший имперец, с военным прошлым… ну, ты поняла.

– Седые волосы?

– Серебряные. Как цепочка на славном колье.

– Мило.

– Обычно я их терпеть не могу, но этот… – Руду хмыкнул, рассеянно поскреб подбородок. – Да-а, этот знал, как действовать не спеша. Настолько не спеша, что я в итоге остался в Кривом Пути на полгода. – Руду уставился на мерцающий дым над головой, и в голосе зазвучало усталое блаженство. – Он мне нравился.

– Что с ним стряслось?

Я не была готова услышать эту тишину. Долгую, похоронную тишину, когда люди пытаются на цыпочках обойти то место, которое раньше кто-то занимал… Я почему-то думала, что у таких, как Руду, этого не бывает.

– То же, что и всегда, – наконец ответил он. – Война стряслась. Магия. Мена. – Руду вздохнул, и с его губ сорвались несколько запоздалых завитков дыма. – Он этого не выдержал. Он ушел. Я его не остановил.

Я закрыла глаза, почесала шрам.

– Надо было за него бороться.

– Бороться, м-м? Как в опере?

– Оперы романтичны. Все любят романтику.

– Не все, – произнес Руду. – И никто не любит ее настолько, чтобы иметь дело со скитальцем. С враждой, сражениями, кем-то третьим.

– Некоторые отнюдь не против третьего. Однажды в Нижеграде…

– Не с таким третьим. Другим. Поющим.

А, точно.

С ней.

– Ты была Дарованием. Тебе никогда не приходилось платить Меной. Она никогда у тебя ничего не брала. Но мы, простые маги… – Руду нахмурился. – Смогла бы ты, Сэл? Просить кого-то оставаться рядом, пока Госпожа Негоциант отщипывает от тебя по куску? Черт, дело может быть не обязательно в Мене. Смогла бы ты просить кого-то оставаться рядом, когда что-то всегда готово тебя прикончить? Всегда придется с кем-то сражаться? Убивать?

– Смогла бы. И просила.

– А, точно, – Руду опять поскреб подбородок. – Джинду, верно? Джиндунамалар? Помню его по армии. Он был…

– Не. Его.

Руду хоть и был тепленьким, как свежий хлебушек, но идиотизмом не страдал. Он знал голос, которым я это произнесла, и не стал давить. Он просто вздохнул и откинулся на стену.

– А что насчет другой? Как та девчонка? Вся такая серьезная, в очках? – Руду глянул на меня. – Как с ней вышло?

И снова та тишина. Пустое, безмолвное пространство, которое раньше занимала она. И это пространство вдруг оказалось совсем рядом. Может, оно все время там было. Может, это и есть призрак – огромная пустота, которая повсюду следует за тобой.

Я хотела сказать Руду, что он не прав, что я боролась за нее и победила. И, наверное, временами я действительно побеждала. Но сколько раз мне приходилось бороться с ней самой? И сколько раз вместо победы она просто выживала? Сколько раз я заставляла ее гадать, что на этот раз победы не будет? Я хотела сказать Руду, что он не прав.

Когда не вышло, мне захотелось его ударить.

Но для этого я слишком накурилась. Слишком накурилась, чтобы говорить. Чтобы держать глаза открытыми. Дым растворился, крошечные звездочки растаяли, мои глаза закрылись, и меня окутало одеялом оцепенения.

После того, как покуришь, нет ничего лучше, чем потрахаться.

Но долгий, лишенный чувств сон тоже ничего.

* * *

Тебе никогда не приходило в голову, что сны подобны крови? Что если тебе врежут достаточно сильно, раскроят достаточно глубоко, они просто… вытекут наружу?

Я иногда так думаю. Я иногда гадаю, можно ли их все потерять. Гадаю, что останется. Кошмары? Пустота? Или просто… ты сам?

– Держи. Я кое-что раздобыла.

Просто мгновения твоей жизни. Фрагменты. Ошметки.

– Что за херь?

Сшитые воедино шрамами, так что ты не можешь вспоминать их без боли.

– Подарок. Для тебя, – произнес в моей голове спокойный, уверенный голос. – Общепринятый ответ на что – благодарность, а не сквернословие, если ты не знала.

Она улыбалась.

Именно потому я и знала, что это сон.

Или что-то около.

– Нет, нет.

Я сидела в постели, которую мы когда-то называли нашей, прежде чем та стала только ее. Неподалеку стояли две бутылки, виски и вино, обе полупустые. Лиетт сидела рядом со мной, и глаза ее казались огромными за стеклами очков. А на моих коленях лежала коробочка.

– Дело не в том, что я не благодарна, просто… не думала, что ты из тех.

Лиетт свела брови.

– Из тех, кто что? Выражает спонтанные проявления благосклонности материалистичным образом?

– Ага, – отозвалась я. – В основном потому, что ты вот такие штуки говоришь.

– Тогда верни, – потянулась Лиетт к коробочке.

Я выхватила ее, зарычала.

– Иди на хер, мое.

Лиетт улыбнулась – так невыносимо, как и всякий раз, когда я делала именно то, что она от меня ожидала.

– Тогда открывай.

Я открыла. Коробочка была скромной – коричневая, бумажная, с простой бечевкой, ее скрепляющей, Лиетт и правда плохого мнения о мишуре, – недостаточно большой для оружия, недостаточно булькающей для алкоголя. Я аккуратно ее развернула, уставилась на содержимое.

– Ножик.

Очень хороший ножик, не пойми неправильно: крошечное, идеально закаленное лезвие, с изящной деревянной рукоятью, в искусно сшитых ножнах.

– Ножик? – фыркнула Лиетт. – Полагаю, если ты считаешь, что клинок, мастерски выточенный непревзойденным кузнецом, рукоять, превосходно вырезанная непревзойденным деревщиком, и все это обработано от суровых погод, непреднамеренного вреда и всестороннего износа, это всего лишь «ножик», то разумеется. По моей точной оценке, требования, которые я заказала, делают сие произведением искусства. – Она поправила очки, сощурилась на нож. – Впрочем, кончик не столь утончен, как мне хотелось бы. Ручаюсь, что могу это исправить.

Я взяла ножик, перебросила из руки в руку. Хороший вес, баланс, острый как тварь, но…

– Для чего он? – спросила я.

Лиетт моргнула.

– Что значит для чего он? Это нож. Он для… ножовщины. Ну, знаешь, резать веревку, кожу, подобное.

– Ножовщина – это когда режут человека. А этим – спасибо тебе, кстати – даже не пощекочешь.

Я помнила этот день.

Спустя всего несколько недель после нашего знакомства. После того, как я первый раз ушла, и она решила, что это лишь случайность, которую мы переживем. До того, как я ушла второй раз, и она поняла, что это не случайность. В тот день мы поссорились – она сказала слова, которые меня ранили, я вышвырнула что-то в окно. А потом я держала ее в объятиях, и она положила голову мне на грудь, и в пространстве между нами мы нашли причину продолжить.

Ненадолго, по крайней мере.

Я помнила и этот сон.

Он каждый раз был разным – настолько, что я с трудом вспоминала, как оно случилось на самом деле. Иногда я говорила все правильно, и она смеялась, улыбалась. Иногда я говорила все неправильно, и мы тут же возвращались к ссоре. Однажды я просто схватила ее и поцеловала, и долго пыталась понять, чем же она пахнет.

Жасмин. Она любила цветочные запахи.

Но всякий раз концовка была одна. Неважно, что я говорила, что я делала, как старалась или нет. Концовка все равно была одна.

Улыбка исчезала. Лиетт отворачивалась. Я тянулась к ней. Она была слишком далеко.

– Прости, – произнесла я. – Он мне нравится. Правда.

– Нет, не нравится.

– Я же сказала, что нравится! – рявкнула я.

– Сказала, – согласилась Лиетт. – А еще сказала, что им нельзя убить человека. Да, нельзя. Он не для того. Я не… – Она стиснула зубы. – Я не хочу давать тебе оружие.

Я моргнула.

– Почему? Мне нравится оружие.

– Не нравится. Ты его любишь. Ты никогда не перестаешь думать об оружии.

Я сжала губы, по шее пробежали холодные мурашки.

– Перестаю. Переставала. Вчера же, разве нет? Когда говорила то самое, когда мы делали то самое?

Лиетт обхватила себя руками, закрыла глаза.

– И мне пришлось просить тебя вынести ту… ту штуку из комнаты, чтобы мы смогли. – Она глянула на дверь, за которой в своей первой кобуре, что он позже сжег дотла, лежал Какофония. – Я до сих пор чувствую, как оно пялится.

Я вздохнула, откинулась назад.

– Я говорила, он не может…

– Оно, – перебила Лиетт. – Это оружие, а не человек.

– Он! – рявкнула я в ответ. – Какофония – это Какофония. Он – это причина, по которой я вернулась живой. Шрам – это не развлекуха, мать ее. Я там сражаюсь.

– Даже не смей читать мне нотации по поводу опасностей, о которых я прекрасно осведомлена. – Лиетт развернулась ко мне, и суровый взгляд за линзами очков медленно погас. Она вздохнула, потерла виски. – Я… я знаю, что там тяжело. Знаю. Но… когда уже станет достаточно?

– Достаточно чего?

– Оружия, сражений, убийств? – Лиетт подалась вперед, уставилась на шрам, что извивался от моей ключицы до живота. – Когда уже станет… когда я смогу…

Она не сумела найти слова. Еще одна причина, по которой я понимала, что вижу сон. Но, как ни крути, ударило больно. Я упала на кровать, прикрыла глаза руками, вздохнула.

– Прости, – прошептала я.

Потянулась, вслепую зашарила по постели. Не знаю, потянулась ли Лиетт в ответ. Но ее ладонь все равно оказалась в моей.

– Прости за незнание, – продолжила я. – Хотела бы я знать столько же, сколько ты. Хотела бы видеть все, как ты, но не умею. Я не знаю, как… все наладить. Не знаю, как перестать любить оружие, или как перестать нарываться на бой, или как перестать… все это. Я не знаю, потому что я не думаю. Я просто нахожу клинок, нахожу имя, и все случается и… я не знаю, как положить этому конец. Я еще не поняла. Прости.

Я стиснула ее руку.

– Но это не все, что у меня в голове. Там ты. Всякий раз, как сражаюсь, я думаю о тебе. Всякий раз, как истекаю кровью, я думаю о тебе. Всякий раз, как падаю и в рот набивается грязь, все, о чем я могу думать – это что нужно встать и похромать прочь, чтобы вернуться к тебе. Я не знаю, как положить этому всему конец. Но я на пути к разгадке. Надеюсь, что на пути. Однажды я пойму.

И это все те слова, которые я не сказала тогда.

Все те слова, что я носила в себе, глубоко, с болью, как любой шрам.

Все те слова, что я потеряла, как потеряла тот нож, где-то на той суровой земле.

Мне все приснилось, потому что такого не случилось на самом деле. Но в то же время сны не такие. Этот не обволакивал нежностью. В нем все еще было больно.

Больно, когда я произнесла те слова. Больно, когда она стиснула мою ладонь. Больно, когда меж моих пальцев заструилась кровь.

– Правда? – просила Лиетт.

Я опустила взгляд. Ее руки стали ножами.

– Поймешь?

Я подняла голову. Лиетт больше не держала мою руку. Она стояла, далеко-далеко, на темной равнине. Солнце исчезло. Взвыл холодный ветер. Перед ней возникла тень.

– Или просто продолжить сражаться?

Дарриш. Светлоокая, хмурая, она соткалась из тени. За ней – еще кое-кто.

– Продолжишь искать оружие подобное тому, что у тебя было?

Джинду.

И Враки.

И остальные. Все они. Люди, которых я не знала, которых знала, все те, кого я убила.

– Каково это было, – заговорили они мертвыми голосами, – когда ты их сожгла?

Взорвалось пламя. Я прикрыла глаза ладонью. А потом земля пропала, осталась на многие мили внизу. Как и дома. И люди. И пламя.

Я летела высоко, гордо над ними, алым облаком на черных небесах. Но огни продолжали взметаться. А с ними – и руки. Почерневшие, со стекающей кожей, с торчащими костями пальцы тянулись, и дым доносил с собой крики.

– Каково это было, – шептали они, – летать?

И я закрыла глаза. И я раскинула руки. И я дала пламени подняться, поглотить и меня.

Так было легче, проще отдаться огню, чем признать…

Что это было великолепно.

С забитым золой ртом. С поцелованным пеплом вдохом. С полной шипов улыбкой. Голос шептал.

– Эрес ва атали.

И я исчезла.

* * *

– Она мертва?

Голоса. Далекие. Тихие. Угасающие.

– Нет. Глянь на трубку. Она просто накурилась.

Они стекали ко мне по капле, просачиваясь сквозь трещину где-то в недрах той темноты, где я лежала, обернутая мягким, заботливым мраком.

– Само собой, мы все тут помрем, если не разбудим ее. Помоги-ка.

Кто-то взял меня за плечи. Я знала это, но не чувствовала. Я ничего не чувствовала.

– Э-э… ты уверен? Разве можно будить людей, которые делают… это?

Погоди, нет. Меня осенило. Я что-то почувствовала.

– Еб твою, ты хоть раз можешь быть полезным?!

– Я не виноват, что мы все умрем! Прошу внести в протокол!

Раздражение.

Очень сильное раздражение.

Моя ладонь взметнулась, отбила схватившую меня руку. Веки затрепетали и разомкнулись, свет прокрался к глазам на безжалостных, отчаянных когтистых лапах. Сквозь головокружение и муть я умудрилась различить лицо – с очень уж обеспокоенным выражением.

– Эй, привет-привет. – Джеро облизнул губы, глянул через плечо и снова повернулся ко мне. – В общем, все пошло не по плану.

Я моргнула. Сощурилась. Кашлянула.

– А?

– Короче, – вздохнул Джеро, – вольнотворец…

– Который больше никогда с нами не заговорит! – вклинился визг Урды, встревоженный, лихорадочный.

– Заткнись, – отрезал Джеро. – У него таки были нужные нам чертежи. Не полный набор, само собой, но нам достаточно для отправной точки.

– Что не имеет значения, – опять влез Урда, – потому что Пеплоусты нас убьют. Милостивые небеса, мы оскорбили Пеплоустов! Я знал, что это плохая идея. Знал, знал, знал!

– Заткнись! – рявкнул Джеро. – К сожалению, он не захотел расстаться с ними ни за какую предложенную ему цену, так что мы…

– Мы их украли! – Урда тихо всхлипнул. – Украли! Мы преступили все законы вольнотворцев, мы попрали незыблемость соглашения с Пеплоустами. Люди от Катамы до Уэйлесса будут говорить, что Урда Дикое Перо всего лишь… всего лишь бандит!

– Завали рот! – едва сдержал крик Джеро, сжал губы и вскинул палец.

Тусклый свет алхимического фонаря мотнулся в нашу сторону, потом ушел мимо ниши. Джеро вздохнул, повернулся ко мне.

– Пойми, у нас не было выбора. Чтобы наш план сработал, нам просто необходимы те чертежи.

– И чтобы избежать смерти от рук Пеплоустов, – добавил Урда, – нам просто необходимо отсюда уходить.

– И чтобы отсюда уйти, – закончил Джеро, – нам нужна ты. Уловила?

Я снова моргнула. Причмокнула. Кашлянула.

– А?!

Ладонь Джеро захлопнула мне рот. Урда испуганно взвизгнул, выхватил перо и принялся нервно выцарапывать на стене сигилы.

– Что это было? – зашептал поблизости голос.

– Не знаю, – ответил другой. – А знаешь, может, стоит постоять тут, поболтать, пока они не сбегут. Давай вперед.

К одному лучу присоединился второй. И третий. И несколько вороньих масок, стеклянных взглядов, и куча мутных мудаков – не знаю, было сложно рассмотреть. Кроме блеска нацеленных на нас наконечников стрел.

Их разглядеть легко.

– Вот они! – заорал какой-то Пеплоуст. – УБИТЬ!!!

Тренькнула тетива арбалета. Болт просвистел мимо моего уха. Джеро с криком обнажил клинок. Урда яростно царапал что-то на стене. По коридору затопало еще больше ботинок, замерцало больше фонарей, больше стрел, больше вороньих масок, больше Пеплоустов.

Ситуация хуже некуда, не пойми неправильно.

Но я все еще была… капец как накурена.

Хотя это, впрочем, не повод не помочь.

Я вытащила Какофонию, нацелила на толпу Пеплоустов. Различить эмоции за масками невозможно. А вот с криками и попытками удрать сразу все ясно. Я прикрыла один глаз, спустила курок.

Щелк.

Ах, да. Патроны. Револьверам нужны патроны.

– В атаку! У них собственность Пеплоустов! – заорал один, пока другие, осознав свой косяк, поднимались на ноги.

– О нет, о нет, О НЕТ!

Визгу Урды вторили вспышка света и рокот камня. Сигилы вспыхнули, оживая, а за ними ожила и стена – камни взметнулись, перекрывая нишу барьером, в который тут же поврезались Пеплоусты.

– Эй, мудилы! – орали они с той стороны. – Думаете, что способны спереть собственность Трех?

– Стена? – поинтересовался Джеро.

– Зачарованная стена, да, – пролепетал Урда в ответ. – Я убедил стену, что она другая стена, плевое дело, то есть для кого угодно плевое дело. Я бы сделал ее выше, но они бежали сюда, и я не могу думать, и я не могу дышать, и я…

– Кто-нибудь, тащите алхимию или взрывчатку. Снесите эту дрянь.

И опять, все это прямо херово. Перейти дорогу Трем, стоящим во главе Пеплоустов, сам по себе немалый проступок, даже если дело не в деньгах. Если повезет, нас прикончат, как только снесут стену.

– Ужасно, ужасно, ужасно, – задыхался Урда. – Где Ирия? Мне нужна Ирия. Мне нужна…

Он порылся в кармане и вытащил ту серебристую штуку, которую тискал ранее. Свисток? Точно, самый обыкновенный свисток – правда, исписанный сигилами, которые я даже в трезвом виде не в состоянии постичь.

– Рано, – поймал его запястье Джеро. – Это еще не нужно, ясно?

– Мне нужна Ирия, – охнул Урда, едва сдерживая слезы. – Мне нужна моя сестра.

– Эта штука мощная. Ее нужно поберечь. – Джеро обхватил его щеки ладонями, заставил посмотреть в глаза. – Они сюда еще не вломились. Здесь только мы. Придумаем что-нибудь другое, хорошо?

Урда, казалось, был на грани того, чтобы ему поверить. По крайней мере, до тех пор, пока мы все сообща не вспомнили, что пришли сюда втроем.

А в нише нас четверо.

– А-а, епт. – Руду соскребся с пола, растер затекшую шею. – Я что, вырубился? – Он умолк, обвел покрасневшими глазами сцену вокруг. С усталым вздохом вытащил деревянный меч. – Ну черт. Это что, придется вас убивать?

– Нет, нет, нет, нет, НЕТ, НЕТ, НЕТ!

Урда оттолкнул Джеро, поднес к губам свисток и дунул изо всех сил. Звук ударил в стены нашей крошечной ниши, сигилы вспыхнули. И на стене позади него расцвела точка света.

А потом раскрылся зев.

Портал вспыхнул, оживая, завихрениями света и пустоты. Но это же невозможно… так ведь? Тут не было мастера дверей… мы с Руду, ясен хрен, не… так как…

– Ирия! – взвизгнул Урда, прыгая в портал, и исчез.

– Блядь. – Джеро вздохнул и взял меня за плечо. – А я надеялся, мы сможем этого избежать.

Я снова моргнула.

– Погоди, что ты…

Я вполне уверена, что упоминала, как не люблю порталы, м-м? Гадкие, мерзкие штуки, которые, судя по ощущениям, сначала выдирают тебе внутренности, а потом, с другой стороны, их перераспределяют. Не все такое переживают, иногда этих ощущений достаточно для смерти.

В общем, как выясняется, накурка шелкотравом тут вообще ничем не помогает.

Джеро жестко меня толкнул. Я провалилась в портал, в мир ослепительного света, пронеслась сквозь пустоту, пространство, которому не могла дать имя, и оно поглотило мои крики, как вдруг все столь же резко, скверно кончилось.

Я стремительно вылетела из портала и с размаху шлепнулась на что-то мягкое. Раны прошило болью, Урда, на которого я приземлилась, заворчал. А потом заорал, когда сверху на меня грохнулся еще и Джеро.

– Вы посмотрите, кто явился, – хмыкнул сверху голос. – А я уж думала, придется чаек заваривать, чтобы приманить лорда и леди Шикобздун обратно.

Ирия. Как она тут оказалась?

Она лениво подошла к порталу и махнула рукой. Свет практически мгновенно схлопнулся. Я моргнула, выглянула из кучи мужиков, обладающих потрясающим даром меня бесить.

Агне и Тутенг, по видимости, уютно устроившиеся за партией в карты за столом, подняли голову. За окном валил снег. Мадам Кулак вошла с подносом чая и высказалась насчет тех, кто марает ее полы. Ирия только усмехнулась и выдернула из-под меня Урду.

– Ловкий трюк, а? – снова хмыкнула она. – Прям жаль, что нельзя проворачивать почаще. Так что там… – Ирия облизнула губы. – Достали свои бумажонки, или меня тут только что переколбасило вхолостую?

17. Малогорка

– А бывает?

Сэл подняла взгляд, когда с его губ сорвались эти слова. Забросила камешек на груду изломанных деревяшек и металла, потом протянула руки.

– Бывает что?

– Что устаешь. – Мерет заворчал, силясь выдернуть из земли особенно большой обломок с куда большим достоинством, нежели можно было судить по звукам, которые он же и издавал. – От сражений, убийств… не знаю, от жизни скитальца.

Сэл сверкнула улыбкой слишком уж скромной для столь избитого и окровавленного лица.

– А ведь ты только что разглагольствовал о том, как прекрасно звучит жизнь скитальца. Вся та романтичная болтовня о способности все изменить. Я прям будто оперу слушала. – Сэл хмыкнула, встав рядом. – Что изменилось? Дело в резне? Большинство сразу теряют интерес к подобному образу жизни, как только осознают, сколько он включает в себя резни.

– Нет, дело не в резне. – Мерет прочистил горло, Сэл прижалась к его плечу своим, взявшись за обломок. – То есть да, само собой, я предпочел бы избежать такого количества резни в своем будущем, но мысль не меняется. Я могу понять…

– Смотри, – перебила Сэл, плавным движением опустившись на корточки, и крепче взялась за обломок железа. – Стой твердо. Присядь. Поднимай ногами.

Мерет кивнул, принял ту же позу.

– Готов?

Он снова кивнул. Они с Сэл принялись тянуть. Звуки их кряхтения смешались с шуршанием снега и чавканьем сырой земли. Железка медленно поддалась – крыло, может? Или носовая фигура? Сложно сказать – и вышла из вымокшей от талого снега почвы.

Следом потянулось тело.

– Отпрыски! – взвизгнул Мерет и выронил железку, чем заставил Сэл выругаться, но не обратил на это внимания. Он бросился к зацепившемуся за крыло человеку, потянувшись к сумке на бедре. – Держитесь, я могу…

И умолк. Рука соскользнула с сумки. Глаза опустились, вслед за падающими снежинками. Словно еще два белых комка, упавшие на труп, неспособные никому помочь.

«Ты можешь что?» – спросил он себя.

Мерет видел, что это мужчина – или казался им, по крайней мере. Вот и все. Огонь отнял у него кожу, мышцы, волосы, лицо. А то, что еще оставалось, разбилось при падении. И он лежал, цепляясь за комья земли, словно те могли подарить ему утешение.

Утешение, осознал Мерет, которое не мог подарить он.

«Не сумел ему помочь, – сказал Мерет себе. – Не сумел утешить в его последние мгновения. Ты бы помог, впрочем, если бы он простудился. Или повредил колено. Этим ты и занимаешься, верно? Мелочи?»

Мерет развернулся, окинул взглядом поле. Обломки, которые они смогли передвинуть, усеяли заснеженную землю небольшими горками. Словно могильники.

«Сколько там еще тел?» – Задался он вопросом. Погребенных под обломками, зовущих на помощь, умоляющих о спасении богов, в которых даже не знали, что верят? Истекающих кровью, изломанных, обгорелых…

Что он мог для кого-либо из них сделать? Как мог их спасти? А если бы сумел? То как мог бы спасти тех, кто последует за ними? И тех, кто будет дальше? Сколько еще мертвых внутри людей с пустыми глазами он оставит позади на пути к другим мертвым внутри людям с пустыми глазами?

«Что ты вообще здесь делаешь?»

Поле не ответило. Сколько бы Мерет на него ни пялился.

– Ты как, все еще собираешься помогать? – крикнула ему Сэл.

Мерет промямлил извинения, которые она не услышала, поспешил ее догнать. Схватился за край крыла – с металла скатились снег и ошметки обгорелой плоти, – и вместе с Сэл они потащили его к собранной груде, закинули на вершину этого могильника.

Сэл вытерла лоб тыльной стороной ладони.

– Так что изменилось?

– А?

– По твоим словам, жизнь скитальца вся из себя волшебная, – пояснила Сэл. – А теперь как будто не уверен.

– Я не… То есть да, но… то есть кто-нибудь вообще уверен насчет такого… то есть… – Мерет вытянул руки, но так и не нашел нужных слов. – Я не знаю. Я понимаю, что жизнь скитальца не волшебная. Понимаю, что они постоянно имеют дело с, э-э, довольно большим количеством крови.

Сэл окинула взглядом полное собранных из обломков могильников поле и шмыгнула.

– Ага, точно подметил.

– Но, признаюсь, даже несмотря на это, присутствует некий… романтизм?

Сэл бросила на него странный взгляд.

– Это мой рассказ прозвучал так романтично? Ты же знаешь, что большинство скитальцев не такие привлекательные, как я?

– Романтично – неподходящее слово. – Мерет вспомнил мертвеца и содрогнулся. – Совсем. Но… Шрам – трудное место, будь ты скитальцем или кем еще. Все страдают, все истекают кровью, все умирают… – Он уставился на груду обломков, на то, что некогда было великими вещами, созданными великими людьми. – Все всегда умирают.

– Они умирали и до того, как скитальцы вообще появились. Не война, так бандиты. Не бандиты, так звери. Не звери, так… не знаю, какая-нибудь адская чума, от которой легкие высрешь.

– Такой не бывает, – резко парировал Мерет. – А если б и была, с ней наверняка можно совладать. Как можно прогнать чудовищ, убить бандитов, остановить войны…

– Никто не может оставить войну.

– Но можно делать больше, – настоял Мерет. – Остальное же просто… добыча. Все, что мы можем – это убегать и зализывать раны. Но скиталец способен дать отпор, так ведь? В смысле, вот вы беспокоитесь, что на тракте вас ограбит бандит?

– Все же об этом беспокоятся, нет?

– Не все.

Мерет глянул на большой латунный револьвер у нее на бедре. И тот глянул в ответ; Мерет ощутил это сквозь кобуру. Револьвер смотрел на него. И улыбался.

– Ладно-ладно, в твоих словах есть смысл. – Сэл резко одернула палантин, скрывая револьвер. – Стоит только заметить его, так даже самые смутьяны обычно сваливают куда подальше.

– Но дело не только в револьвере, так ведь? В легендах, молве, во всем страхе, что окружает твое имя. Бывало так, что стоит его произнести – и от тебя уже бегут?

Сэл усмехнулась.

– Однажды.

– Бывало, что после этого кто-то возвращался получить еще?

Усмешка пропала.

– Однажды.

– Когда нападает зверь, что ты делаешь?

– Как правило, стараюсь этого избежать. – Сэл отошла, подхватила что-то с земли. – Но если не могу, то взорву его к чертям.

– А что насчет бандита? Когда они нападают на поселение, в котором ты находишься, как поступишь?

– Взорву их к чертям.

– Что, если революционный отряд попытается забрать тебя на службу? Или имперский судья встанет на постой в твоем доме? Или…

– Я не могу повторять бесконечно, Мерет, – вздохнула Сэл.

Она побрела обратно к груде обломков, волоча за собой бочонок. Перевернула его, и в воздухе завоняло маслом.

– Если все в такой жизни звучит столь великолепно, то что ж сам не попробуешь?

– Ну, э-э… – Мерет прочистил горло. – Скиталец – это ведь маг, так? У меня нет магии, следовательно…

– Есть масса знаменитых бандитов не скитальцев, – перебила Сэл, подтаскивая бочонок к следующей горке. – Рыжая Ринджар, Счастливчик Айро, Страшила – эта, надо заметить, та еще ушлепина. Думаешь, кто-то из них боится грабителей или чудовищ?

– Ну, нет, но они явно с рождения громилы?

– Рыжая Ринджар – да. А еще она дочь торговца. У Айро шестеро внуков. Страшила была поварихой. Все они начинали с малого.

– Но они не были аптекарями.

– Если ты знаешь, как спасти жизнь, то знаешь, как ее и отнять.

Сэл обходила могильники из обломков один за другим и обливала их маслом, пока не вытрясла все до капли и не кинула бочонок в последнюю груду.

– Остальное – приспешники, оружие, сила – ты собираешь по ходу дела. Единственное, что делает нас такими, какие мы есть, – это желание кого-то убить.

Сэл развернулась, посмотрела на Мерета. Не с беспечной усмешкой, которой временами сверкала, не с отстраненной тоской, которую он иногда замечал сам. Сэл смотрела на него так же, как и когда впервые попросила спасти ту девушку, Лиетт.

Она смотрела на него так, будто от ответа зависело все.

– Желаешь? – спросила Сэл.

Желаешь?..

Эхом повторил Мерет про себя. Он видел достаточно смертей. Даже более чем, честно говоря – и все еще проявлял стойкость там, где вид смерти потрясал других.

Не то чтобы это ни разу его не потрясло. Никто бы не смог видеть столько трупов, столько страданий и не дрогнуть. Но под всем этим жалким страхом хранилось нечто крепкое, острое и горячее, за которое он никак не мог ухватиться.

Злость.

Злость на армии, что выкапывали братские могилы, в которых он видел тела. Злость на бандитов, которые сжигали поселения, которые он оставлял позади. Злость на чудовищ, злодеев, торговцев горестями, которые досыта жрали на пирах страданий и хохотали, давясь кровью.

Иногда Мерет мог ухватиться за эту злость. Иногда мог удержать ее в руках и отточить так, чтобы вонзить кому-нибудь прямиком…

– Да, – вдруг сорвалось с губ. – Да, желаю.

Мерет не знал, какой ждал от Сэл реакции. Наверное, неверящий смешок или самодовольную ухмылочку, которой она сверкала всякий раз, прежде чем выдать что-нибудь несказанно умное. Но ни того, ни другого не последовало. Сэл просто смотрела ему в глаза еще мгновение, а потом кивнула.

Мерет говорил искренне. И она это понимала.

– Снаружи Долины есть одна банда. Угрюмые Братки. – Сэл хмыкнула. – Дурацкое название, но они славные, насколько это можно сказать о бандитах, а тот, кто умеет исцелять, им пригодится. Они покушаются на богатеньких мудаков, военные обозы, все такое. А ты явно из тех, кого волнует херня типа кодексов чести.

– Ну… в смысле, я не хочу убивать прямо кого угодно, но…

– За ними все равно должок. Так что могу тебя пристроить, если хочешь.

Мерет моргнул.

– Что? Правда?

И снова этот ее взгляд. Серьезный, жестокий.

– Ты делаешь кое-что для меня. Для Лиетт. Кое-что важное. Сэл Какофония не уклоняется от долгов. Если так я смогу отплатить, то пусть.

Мерет уронил челюсть. Вот же он. Ответ. Способ уцепиться за ту злость, дать отпор, что-то наконец изменить. Мерет запнулся, пытаясь подобрать слова, но они все смешались в кучу.

– Я бы… то есть я бы… само собой, я в первую очередь обязан думать о пациентах. Придется уладить все с Лиетт… что я с радостью сделал бы, даже если б не собирался… или если б не хотел стать… ого, бандитом? А какие кодексы чести? Мне придется поклясться в верности или пройти посвящение? Мне придется сунуть что-то себе в…

– Е-мое, спокойно, я же не про сию секунду. – Сэл полезла в карман, вытащила связку лучинок. – Но если так хочешь… если вообще хочешь что-то… я подсоблю.

Несмотря на ужас всей ситуации, Мерет вдруг усмехнулся.

– Не то, чего я бы ожидал от Сэл Какофонии.

– Слышь, жопа с ушами, обо мне ходит и хорошая молва, – ехидно ухмыльнулась та.

Сэл зажгла лучинку, бросила ее на груду обломков. Те мгновенно загорелась, масло и севериумный порошок вспыхнули фиолетовым пламенем, изрыгнувшим в небо дым.

– Напутствие отважным, – произнесла Сэл. – Привыкай.

– К чему? – Мерет поправил очки. – Ты так и не сказала, что делаешь.

– Возжигаю, – ответила она. – В честь мертвых.

– Мертвых?..

Грустная, нежная улыбка – опять то, чего Мерет от нее не ожидал – мелькнула и в тот же миг пропала. Еще одно прекрасное и холодное, сгоревшее, исчезнувшее в пламени.

– Кто-то должен их помнить, – произнесла Сэл. – Когда убийство совершено, у тебя останутся лишь воспоминания.

* * *

В Малогорку они возвращались, казалось, дольше, чем собирали обломки. Там Мерет носил всего лишь деревяшки, железки. На обратном пути на нем лежал груз потяжелее.

Этим утром Мерет был готов назвать Малогорку домом. До того, как небо разверзлось, до того, как сверху полился огонь, до того, как он понял, что война способна настигнуть его даже тут. Настигнуть где угодно. Есть ли вообще безопасность в мире, где даже небо взрывается пламенем?

Сможет ли он?

Сможет ли оставить все позади? Не только Малогорку, но все: и травы, и перевязки, и пациентов, и поиски нового поселения, зная, что вскоре и оно окажется разрушено, и беспомощность, и пустые слова, и людей…

Людей.

«Что они будут без него делать?» – гадал Мерет. Кто позаботится об их застарелых ранах и больных коленях? Кто станет варить настойки от бронхита и простуды? Кто…

«Кто их защитит, – спросил он себя, – когда к ним придет война?»

Мысль давила на плечи тяжкой ношей, и не она одна. Настойки и бальзамы хороши для мелких проблем. Но чем они помогут против падающих бомб и огненных чар? Как чашка чая от лихорадки поможет человеку, которого перемололо магией или убило выстрелом из штык-ружья в сердце?

Никак. Он никак не поможет. Он просто возьмет свою сумку, переберется в следующее поселение, начнет заново. А вся эта история так и будет продолжаться.

Но что, если не продолжится?

Что, если он встретится с этими Угрюмыми Братками? Что, если научится владеть мечом? Стрелять? Что, если он сумеет дать отпор и сражаться? Кто увидит в нем героя? Кто прибежит за защитой от бандитов? Кто продолжит свою скучную жизнь и мирно умрет в постели в конце долгого, утомительного пути благодаря ему?

И он смог бы. Смог бы все изменить.

Он все изменит.

«Тогда решено, – сказал Мерет себе. – Оставь все в прошлом. Все. Как только поможешь Сэл, твоя жизнь как Мерета подойдет к концу. Тебе нужно будет новое имя, вроде… Мерет Зломыслие. Нет, погоди, это скитальское имя… а на именах у них пунктик. Тогда – Злодейский Мерет. Или что-нибудь еще. Ты можешь быть кем угодно. Ты можешь делать что угодно. Ты наконец сумеешь…»

– Все хлопочешь?

Фраза Синдры ужалила покрепче холода – или ножа, если уж на то пошло. Мерет вздрогнул от ее хриплого голоса, увидел, как она сидит на стуле на крыльце его домика, с прикуренной сигаркой во рту.

– Э-э, да, вообще-то, – ответил Мерет. – Помогал Сэл убирать.

– Сэл, – повторила Синдра имя с той зловещей мрачностью, с которой говорят о чуме. – Ты ей помогал.

– Да. – Мерет, сам того не осознавая, подобрался. – Она попросила. Для выздоровления Лиетт нужен покой. Показалось неплохой мыслью.

– А ты не подумал, что лучше бы потратить это время на помощь поселению? – Синдра ткнула в его темные окна, брошенные открытыми двери. – Люди уходят, Мерет. Из-за нее. Из-за того, что она натворила и еще натворит.

Он дернулся, будто от удара.

– Да, это… это ужасно. Честно. Но она сюда упала. Это не ее выбор.

– А тебе не обязательно было выбирать ей помогать, и тем не менее. – На лице Синдры прорезалась ехидная усмешка, глубокая и старая, как ее морщины. – Теперь эти люди снимаются с места, бросают все нажитое, отправляются на дороги, кишащие бандитами и чудовищами, ведь им хватает здравого смысла понимать, что город со скитальцем долго городом не останется.

Мерет вздохнул, потер виски.

– Сэл так не поступит.

– Она уже снесла крышу одному дому.

– Пустому дому.

– Ты ее вообще слышал? Слова? Угрозы?

– Она… она просто пыталась привлечь их внимание и…

– Послушай себя, – Синдра поднялась во весь рост. – Хнычешь. Ломаешься. Находишь ей оправдания. Если она и правда такая великолепная, как ты говоришь, то почему не придумала что получше? Почему не смогла сделать что получше?

Губы зашевелились в поисках ответа, который не сумел найти мозг. Слова, которые она произнесла, выражение ее глаз смешались с легендами о кровожадных бандитах и образах разгромленной Малогорки.

Синдра протянула руку, опустила на плечо Мерета тяжелую ладонь.

– Мерет, людям нужда твоя помощь больше, чем…

– ИМ ВСЕГДА НУЖНА ПОМОЩЬ!

Его голос. Взрезавший зимнюю тишину, словно коса. Отразившийся от каждого столпа дыма и снежинки, залетевшей в поселение. Его голос… но звучал он чужим.

– Помощь будет нужна им всегда. – Слова все равно сыпались; Мерет смахнул руку Синдры, и его лицо скривилось оскалом, на который он не знал, что был способен. – Если не из-за нее, так из-за Империума, или Революции, или бандитов, зверей, погоды, магии, пушек, чего угодно. Шрам кишит, Синдра, тем, что способно их убить, способно разрушить их жизнь столь же легко, как и любой скиталец, и все, что я могу, это…

Собственный голос коробил. Выразить мысли словами было больно. Именно так Мерет и понимал, что все это правда.

– Все, что я могу – подбирать то, что осталось, и скреплять обратно перевязками. – Голос умолк, стал приглушенным шепотом. – И я устал это делать, Синдра. Я устал выставлять мишени, чтобы большие люди с большими орудиями их сбивали. А ты нет?

Женщина выдержала его взгляд еще мгновение, прежде чем тяжесть окрашенного дымом вздоха заставила ее опуститься обратно на стул.

– Да, я устала, – произнесла она. – Я устала от этого еще до того, как бросила Революцию, и устала от этого сейчас. – Она потерла ладонью глаза, обратила на Мерета изнуренный взгляд. – Но я знаю, что сейчас поступаю, черт возьми, лучше, чем раньше. И продолжу в том же духе. Потому что это все, что у меня осталось.

– Это все, что у нас вообще будет, Синдра, – отозвался Мерет, пытаясь в своей холодности звучать решительно, но даже сейчас собственный голос казался ему слабым. – У нас есть только то, что останется. Ничего, что мы могли бы назвать своим, ничего, что могли бы назвать своим и они, – он обвел рукой поселение, – кроме того, что люди с оружием решат им оставить. – Мерет покачал головой. – Но должно же быть больше. Должно же быть лучше.

– И это лучше – она, так? – Лицо Синдры исказила хмурая гримаса. – Скиталец даст тебе то, что нужно?

– Не все, нет, – ответил Мерет. – Но лучше, чем есть. Даже если придется малость раскинуть мозгами, как это использовать.

Злость вытекала из него с каждым выдохом, напряжение в лице развеялось очень изнуренной, очень легкой улыбкой. А ведь было приятно высказаться, сообразил Мерет, как вынуть из пальца занозу. Ранка может болеть и дальше, но уже меньше.

– И она уже взялась за дело.

Мерет развернулся, указал на поле.

Могильники венчали трагедию, отпечатавшуюся на той заснеженной земле, крошечными точками красного и фиолетового скрадывали скорбь и укрывали обломки корабля тенями.

Этим всего не решишь, признал Мерет про себя. Черт, ничего же толком не изменилось. Сэл по-прежнему опасный скиталец. Малогорка не заслуживала, чтобы ее людей изгнали в дебри. Крах корабля погубил эту землю на долгие месяцы, если не годы.

– Это хотя бы что-то, – произнес Мерет и Синдре, и себе. – Разве станет скиталец собирать обломки и сжигать мертвых, если он и правда чудовище?

Не скиталец, сказал он себе. Не одна из тех злодеев из историй, что убивают и грабят без раздумий. Она – нечто большее, знал Мерет. Не Отпрыск, не святоша, может, даже не особенно хороший человек.

Но другая.

И пока достаточно.

– Это она тебе так сказала?

В голосе Синдры не было презрения, злости. Только та же усталая доброта, с какой однажды пожурил Мерета учитель, с какой обычно утешают доверчивое дитя, у которого только что выманили денежку.

– А?

Синдра поднялась со стула, ткнула в сторону поля сигаркой.

– Перестань смотреть на огни, Мерет. Смотри на дым.

Он проследил за угольком сигарки, от земли, которую продолжала жечь Сэл, к огням, что мерцали фиолетовыми вспышками севериума, к вздымающемуся в небо дыму.

Дым стал исполинским столпом, густо-черным на фоне зимнего неба, словно воспаленная рана, мерцающим оттенками севериума, даже среди серости туч.

Огромным. Ярким.

Не промахнешься.

– Мы в Революции делали такие сигнальные огни, – продолжила Синдра. – Она не почитает память мертвых, Мерет. Она кого-то зовет. И всякий солдат, имперец и революционер, это увидит.

Она сощурилась.

– И каждый примчится сюда.

18. «Отбитая жаба»

Что бы ни говорили хроники, мудрецы и поэты, все смерти равны.

Для мертвых, во всяком случае.

Неважно, за что ты умираешь – за дело, за истинную любовь или за себя, – люди рано или поздно это забудут. Великие свершения накрываются медным тазом, истинные любови находят других истинных любовей, и ты в конце концов становишься костями и прахом, как и остальные.

А вот боль…

Боль иная. Боль боли рознь. Я терпела удары бандитов, мчавшихся на меня верхом на птицах, отлетала на двадцать футов – и мне достаточно было хлопнуть чего покрепче, чтобы подлечиться. Я услышала в темном месте четыре слова, которые лишили меня сна на многие ночи, так глубоко они ранили.

Боль – это оружие. И все зависит от того, кто это оружие держит, когда она в тебя вонзается.

С этой точки зрения, манипуляции мадам Кулак нельзя назвать самой болезненной штукой в моей жизни.

– АЙ!

Но где-то около.

– Что ты как маленькая. – Судя по тону добрейшая мадам вполне способна утешить, но намеренно этим не занималась, когда оттянула мне руку назад так, что та вот-вот и выскочила бы из сустава. – Сама попросила.

– Я просила массаж! – ощерилась я в ответ и вздрогнула, когда она поставила своего тезку мне меж лопаток и принялась за дело. – А получила пытку.

– Бесплатно, должна сказать, – заметила мадам, грубо разминая мне спину костяшками. – Имперская знать в столице немало платила за подобное удовольствие.

– Они были обкуренные? – Я стиснула зубы.

– Большинство – да. Это шло по отдельному прейскуранту. – Мадам опустила мою руку, подняла вторую, под которой скрывалась рана, аккуратно заштопанная и залепленная алхимической повязкой, и начала массировать бок. – Скажу тебе то же, что говорила им: позже ты будешь умолять продолжить, гаденыш.

Она не ошиблась. Векаин не даст истечь кровью, но после того, как вымоется из тела, ты пожалеешь, что вместо этого не помер. Мышцы, которые он забил, остаются сведенными, пока не расслабишь их доброй неделей мягкого массажа.

А так как подобным временем мы не располагали, мадам Кулак сделала выбор в пользу двух часов куда менее мягкого.

Я бы возмутилась. Как возмутилась, когда она затолкала меня в купальню и раздела. Но и тогда мадам не стала меня слушать. Она заставила меня стоять смирно, пока сама промыла мне рану, аккуратно заштопала и забинтовала, а потом принялась оживлять мне мышцы.

Больно было адски. К такому я привыкла. А к чему не привыкла, так это когда со мной вот так разговаривают и не получают за это люлей. Но можешь назвать меня старомодной, как по мне, спорить с госпожой – дурной тон.

В Катаме, как и можно ожидать от города, где магия решает бо́льшую часть проблем, искусства почитаются и нет никого более чтимого, нежели мастер. Магические практики, разумеется, считаются высочайшими, но любой, кто стремится к вершине определенного мастерства и становится непревзойденным, достоин восхищения и уважения. Это относится и к мастеру интимных искусств, таких как мадам Кулак.

И пусть я совсем не привыкла, чтобы ко мне относились как к мусору, и совсем не хотела этого признавать, но моим травмам после ее рук и в самом деле стремительно хорошело.

А вот во время – совсем другая история.

– Епт, женщина! – застонала я, запрокидывая голову, когда она взялась за бедро и ногу. – Какого ж хрена вольнотворец размаха Двух-Одиноких-Стариков не может позволить себе заживальника или нормального целителя?

– Может, – отозвалась мадам Кулак.

– Тогда почему…

– Потому что нельзя разбогатеть так, как Два-Одиноких-Старика, если швыряться деньгами направо и налево. – Она жестоко разминала мне ноги. – Изгнанная в эту глушь, я обзавелась парой-тройкой умений, когда клиенты оказались недостойны моих более утонченных искусств. Нет нужды раскошеливаться на нечто столь претенциозное, как мастер заживления, когда я могу выполнить сию работу столь же быстро. И кроме того…

Мадам Кулак склонилась надо мной, и ее привычное неприятно-суровое выражение лица сменилось улыбкой, которую я нашла куда более пугающей.

– Тебе это нравится.

Она ткнула мне в бок костяшкой, и я заорала. Но крик оборвался вместе с болью, когда мышцы из мучительной судороги ощутили неприятное тепло. Мадам Кулак отстранилась, уперлась ладонями в бедра и окинула меня, лежащую на столе, взглядом.

– Ну, наутро будешь вся болеть, но лучше уж так, чем иной выход. – Она взяла меня под руку, чтобы я встала и дошла до ванны – мраморной, полной горячей воды, способной вместить шестерых. – Спустя день сможешь двигаться.

– К тому времени полегчает? – поинтересовалась я, пока мадам помогала мне залезть.

– Я этого не говорила. Я сказала, спустя день ты сможешь двигаться. Тогда начнется следующий этап плана.

План.

Раны причиняли мучительную боль, даже после векаина и трудов мадам Кулак. Но резануло не это.

Когда мы вернулись, я не успела разнести Джеро за то, что он не рассказал мне про чертежи или что он их украл, не говоря уже о том, чтобы ему врезать. Он сбежал, как только мы явились сообщить Двум-Одиноким-Старикам последние сведения, сдав меня на поруки добрейшей мадам. Плести интриги. Замышлять.

Не пойми меня неправильно, если б мне не нравились опасные, безумные планы, я не ввязывалась бы в них со столь ревностной частотой. И я понимала необходимость секретности, когда дело доходит до планов настолько опасных и безумных. Не то чтобы я не верила, что Джеро и Два-Одиноких-Старика знают, что делают, но…

Когда тебя исключают из планирования, ты никогда не узнаешь, когда они начнут строить планы насчет тебя.

Я закряхтела, опускаясь в воду.

– Как так вышло, что угрюмая куртизанка, а ныне трактирщица знает о плане больше, чем та, кто вообще-то должна его воплощать?

– Видимо, люди просто находят меня более дружелюбной, тупая ты сука. А теперь сиди тут и отмокай. Это поможет исцелению.

Я откинулась спиной на край ванны, закрыла глаза и попыталась сделать, как сказано. Что стало значительно сложнее, когда мадам Кулак опрокинула мне на голову ведро обжигающе горячей воды.

Отплевавшись, я смахнула с глаз мокрые волосы и уставилась на мадам.

– Тоже поможет исцелению?

– Нет. Но поможет с запахом. – Мадам отбросила ведро в сторону и вышла. – Попытайся хорошенько оттереться, дорогая. Не могу допустить, чтобы в моей таверне смердело мертвыми революционерами и сточными канавами.

Я очень хотела выскочить из ванны и погнаться за мадам, но все-таки сдержалась. Я не собиралась терпеть молву, что Сэл Какофония оставляет оскорбления без ответа. Но если будут говорить, что Сэл Какофония не возражает против оскорблений, если может остаться лежать в приятной водичке?

Бывает репутация и похуже.

Я расслабилась, позволила воде вытеснить все. С каждым горячим вздохом ломота постепенно отступала. Рана, царапины и ссадины, скованность суставов, за которую стоит поблагодарить дорогу в эту темную дыру, что притворялась городом – все боли как будто растворялись в воде.

Кроме одной.

Пальцы сами собой скользнули к груди, нашли шрам. Мой шрам. Тот, что спускался от ключицы до живота, метил мое тело, словно тавро.

Я получила его многие годы назад. Одну жизнь назад, одно имя назад, одного любовника назад – все пресекло лезвие клинка. Где-то среди холода и темноты из меня кое-что вырвали. То, в чем я нуждалась, что я любила, что дарило мне небо, выбралось из моей груди и улетело во мрак.

Тогда я была кем-то другим. Верным солдатом Империума. Величайшим магом, которого им доводилось видеть. Истребительницей врагов, разрушительницей городов – и от той жизни у меня остался лишь шрам.

Он по-прежнему болел.

Как в первую ночь, когда я показала его ей. Когда она держала меня за руку и открыла мне имя, которое не открывала никому, и я поняла, что хочу, чтобы она меня увидела. Всю меня. Мы завалились в грязную комнатенку в убогом трактире, пьяные от вина, смеющиеся над плохими шутками, которые понимали только мы вдвоем. Она попыталась уложить меня на себя. Я не стала. Я смотрела на нее, она смотрела на меня, и я разделась. И показала ей шрам.

Она уставилась на него, на эту уродливую дрянь, что стала могилой моей былой жизни, и я хотела, чтобы она закричала, или рассмеялась, или просто почувствовала отвращение и ушла. Так мы обе избавили бы себя от стольких страданий. Но она ничего такого не сделала. Она села. Обхватила мои бедра руками. Притянула меня к себе так, прижалась губами к моей груди.

И поцеловала шрам.

И я не попросила ее прекратить, как бы ни было больно.

И я прошептала ее имя, как прошлой ночью, и как сейчас.

– Лиетт.

Когда-то я думала, что этого хватит. Просто ее губы. Просто ее имя. Я думала, все, что она могла мне дать – все ее ласковые слова, нежные прикосновения – уймут эту боль. Думала, что если я отгорожусь от этой боли, то смогу быть счастливой вместе с Лиетт, а она со мной, и неважно, как сильно ныл шрам по холодным утрам, когда я просыпалась рядом с ней.

Когда-то я правда думала, что смогу.

Но, как я и говорила, боль боли рознь. Та, что я ощутила, когда впервые оставила постель Лиетт, и близко не была так мучительна, как та, с которой я смотрела на список имен, подаривших мне этот шрам, и думала, что никогда не отмерю им столько же. За все эти годы, пока я приходила, уходила и с каждым разом все меньше пыталась унять мучения, я в конце концов осознала, что смогу отмерить боль только ей.

Я могла жить со многим. Неплохо поднатаскалась, честно говоря. Я оставляла за спиной города, которые сама же подожгла, и не оборачивалась. Я пронзала клинком людей, которые умоляли этого не делать, и продолжала спать крепким сном.

Но ранить ее…

Я закрыла глаза и с этим закрылась от того, что увидела в убежище Кропотливого.

Может, я действительно увидела там ее работу, ее сигилы. И может, если бы они попали мне в руки, я смогла бы по ним выследить, куда она пропала после того, как я последний раз ее видела. Может, я сумела бы ее найти и поклясться, что в этот раз все будет иначе, что боли больше нет.

Но список никуда не исчезнет. Как и шрам.

Так что я останусь тут. Помогу Двум-Одиноким-Старикам. А он поможет мне. И если, поступив так, я избавлю ее от боли…

Ну, если уж на то пошло, у меня бывали сделки и похуже.

Позади меня скрипнула дверь, по влажным плиткам прошлепали босые ноги. Я нахмурилась, прорычала в клубы пара:

– Если вернулась снова меня пытать, то, надеюсь, готова к драке.

Шаги замерли. Она кашлянула.

– Ну, если хочешь.

Я развернулась, услышав не тот голос, который ожидала. В дверях стояла Агне Молот, облаченная в изящный халат из фиолетового шелка, который благородно пытался скрыть ее внушительную мускулатуру.

– Но, кажется, что я тебя сделаю, – усмехнулась Агне.

– Прости, – я отвернулась обратно. – Я думала, что ты… кое-кто другой.

– Кое-кто занятный, надеюсь. – Довольно грациозно для таких внушительных габаритов Агне прошла к другой стороне бассейна и указала на воду. – Позволишь?

– А. Конечно. – Я потянулась к лежащей неподалеку стопке одежды. – Дай только оденусь и оставлю тебя.

– Не говори ерунды, дорогая. Мы только что вместе убили человека и сожгли его дом, – Агне рассмеялась, развязывая пояс и сбрасывая халат с плеч. – Будет малость глупо так друг друга стесняться, нет?

При виде нее, с шелком у ног, я как-то даже не смогла моргнуть. Как понимаю, мое мнение разделяли все, кому случилось увидеть все шесть с половиной футов Агне в обнаженном виде. Уверена, что любой бы оценил идеально очерченную фигуру, рельефные мышцы, блестящую, светлую кожу, словно Агне выточена из мрамора.

Но мой взгляд привлекло то, насколько чистой она была. Ни шрама, ни изъяна, каждый дюйм тела идеально гладок, идеально подтянут. Необычно для скитальца – большинство из нас щеголяли шрамами, сутулыми спинами, хмурыми лицами, напоминаниями о дорогах, по которым мы бродили, вытравленных на коже. А вот Агне выглядела так, словно никогда и не оставляла дом при имперском дворе, словно она была безупречной девой с непринужденным величием и нежным смехом. Что бы в ней ни замечали другие, я видела лишь эту безукоризненную осанку.

Ну, и бедра.

Они, черт возьми, выглядели такими мощными, что смяли бы мне голову, случись ей оказаться между ними.

– Я всегда принимаю ванну примерно в этот час. – Агне развернулась, потягиваясь, и на мускулистой спине я увидела скитальскую татуировку – кузнечный молот, тянущийся от загривка до талии. – В горах бывает довольно сухо. Стоит перед сном дать коже немного воды. Пришла бы раньше, однако наш уважаемый наниматель настоял на беседе.

– М-да? – Я задержала на ней взгляд настолько, насколько осмелилась, прежде чем Агне скользнула в воду. – И как он, рад?

– Со временем будет. – Агне удовлетворенно мурлыкнула, погрузившись по шею. – Прошу заметить, он был чуточку зол на бессмысленные разрушения, которые ты учинила.

– Я пыталась убить мужика. Так что ничего бессмысленного. – Я потерла глаза. – А что насчет Вороньего рынка?

– Пеплоусты, разумные ребята, не станут рисковать связями с вольнотворцами и поднимать лишнюю шумиху. Два-Одиноких-Старика сумел их задобрить значительной суммой. – Агне перекатила плечами. – Джеро, с его-то подвешенным языком, ухитрился пустить слух, что остальной хаос учинила парочка знатных, пошаливших с магией. Стража об этом пронюхала и мигом потеряла всякий интерес преследовать виновных, которым ничего не предъявишь.

Я уставилась на свое отражение в воде.

– Дома, которые мы сожгли… в них никого не было?

– О, были. Просто люди, которые неспособны пользоваться магией. – Агне слабо улыбнулась. – И если ты думаешь, что стража примет жалобу обычного ноля на мага при деньгах… – Она глянула на мои белые волосы, обвела их рукой. – Ну, ты имперка. Сама знаешь, как это бывает.

Ага.

Я и правда знала. Весь чертов Шрам знал. Главную причину, почему возникла Революция.

Не это заставило мой голос звучать так тихо, а взгляд скользить по воде. Не потому я смотрела на свое отражение и видела полное сожалений лицо.

– Кто-то убит? – спросила я.

Агне помедлила.

– В некотором роде.

– В некотором роде?

– Откровенно убитых нет, но травмы, потеря крыши над головой и грядущая зима… – Агне бессильно пожала широкими плечами. – Удивлюсь, если Терассус не потеряет несколько жителей.

– Блядь. – Я откинулась на бортик, закрыв лицо ладонями. – Блядь, блядь, бля-а-адь.

– Это вряд ли поможет, – пожурила Агне.

– Да ну? – Я мрачно уставилась на нее сквозь пальцы. – Начнешь рассказывать мне, что это не моя вина? Что это просто жуткая случайность?

Тепло и улыбки исчезли. Агне смерила меня холодным взглядом.

– Нет.

– Хорошо, потому что…

– Я начну рассказывать, что если ты не была готова к смертям, то не стоило уходить в скитальцы. – Агне подняла руку из воды, задумчиво уставилась на ладонь, каких-то несколько часов назад свернувшую человеку шею. – Как-никак, такова наша жизнь. Мы разрушаем. Мы убиваем. Когда мы служили Империуму, мы делали это для Императрицы.

Ее слова ударили, словно молотом по голове, холодным и мощным. Шрамы заныли.

– А теперь, когда мы скитальцы, – пробормотала я, – то для самих себя.

– Иногда.

Она, конечно, была права. Я поняла это еще до того, как открыла рот. Меня не потянуло блевать, как случается, когда внутри все перекручивает после первого убийства и так продолжается вплоть до четвертого. Нет, скорее из-за мыслей обо всех этих людях голова налилась тяжестью, шея словно стала свинцовой.

Я верила. В то, что можно сделать мир лучше. Настолько, что была готова принять цену этого. Но сколько…

Сколько людей нам придется убить, чтобы сделать мир лучше, прежде чем оно перестанет того стоить?

– А есть ли для нас другой способ? – сорвался с губ вопрос.

– Мы всегда будем разрушать. Нет нужды говорить об этом. – Агне обвела взглядом шрам на моей груди. Он заныл сильнее. – Иногда мы разрушаем то, что необходимо разрушить. Иногда убиваем того, без кого миру будет лучше. А иногда мы делаем что-то хорошее.

Мой голос был мягким, как пар вокруг нас.

– Когда?

– Не знаю. Но если ты не готова пытаться, не стоит быть скитальцем. Черт, да ты вообще не должна быть магом. – Агне подобралась ближе, взяла меня за плечо и сжала с нежностью, которой я не ожидала от таких рук. – Но ты маг. А потому должна пытаться.

Ее голос звучал незнакомо, словно она говорила на другом языке. Словам, которые она произносила, было место в опере или книге любовной поэзии. Таким словам не место в Шраме.

Здесь не пытаются. Здесь или делают, или умирают. Рыщущим по ночам тварям плевать, как ты сильно пытался от них сбежать, если они тебя поймают. Армиям плевать, как сильно ты пытался ратовать за мир, прежде чем они разрушили твой дом. Здесь не место таким, как Агне.

Такие слова, такие руки – мягкие, нежные, что я почти им поверила – огрели сильнее любого удара.

Может, поэтому и я спросила.

– Ты могла убить Кропотливого в любой момент, – заметила я. – Но не стала. Пока он не попытался тебя убить. Почему?

Она спокойно улыбнулась, уронила руку с моего плеча и скользнула обратно на другую сторону бассейна.

– Ты знаешь, какой Меной осадник платит?

Я кивнула. Госпожа Негоциант дарует силу, но требует у магов плату – и у каждого она своя. Мастера осады за всю свою мощь и неуязвимость отдают чувства. Страх, радость, любовь – осадники лишаются всего и в конце концов, если продолжают использовать магию, становятся пустыми оболочками, живущими впустую, убивающими ни за что.

Агне склонила голову вправо, отвела пряди волос. И там, между ухом и линией челюсти, я разглядела едва заметный шрам, единственный изъян на ее коже.

– Мне было восемнадцать, – произнесла Агне. – Я едва вообще представляла, что такое моя магия, не говоря уже о том, что придется платить. – Она опустила волосы, откинулась обратно на бортик. – И был юноша. У юноши был нож. Я среагировала быстрее, чем подумала. Тогда я в последний раз ощутила боль. Я могу принять удар в лицо, гореть, получить стрелу в грудь и ничего не почувствую. Госпожа Негоциант забрала ее у меня. Не знаю, что станет следующим, если продолжу использовать силы…

Она закрыла глаза, медленно, печально вздохнула.

– Но не хочу отдавать.

Думаю, ее слова имели смысл.

Или имели бы смысл для кого-то еще. Но с каждым ее словом мой шрам болел чуть сильнее.

– Что ж! – Агне встала, и вода, которая мне доходила до пояса, ей оказалась едва до середины бедра. – Вполне довольно сентиментальщины для одного вечера, полагаю, м-м? – Она подхватила с пола полотенце и принялась вытираться. – Не то чтобы мне не понравилась наша маленькая беседа, но не хотела бы брать на себя ответственность, если люди подумают, что Сэл Какофония любит болтать о девичьем. – Агне подмигнула, глянув через плечо. – Я знаю, как ты любишь молву о себе.

Я мрачно на нее уставилась. Агне, разумеется, была абсолютно права, но черта с два я позволю трепаться, что Сэл Какофония тщеславна.

– Кроме того, – продолжила Агне, откинув полотенце и надев халат, – скоро нас ждут дела.

Мой мрачный взгляд сменился удивленным.

– Какие дела?

– Тебе не сказали?

– Меня тут массажем жестоко добить пытались с тех самых пор, как мы вернулись. И никто ни хера не говорил.

– Сообщение, которое Урда написал за Кропотливого, милостью птицы Тутенга, достигнет ставки Революции в течение нескольких дней, – произнесла Агне. – Командование Железного Флота уведомят, что намеченный маршрут тщательно охраняют силы имперцев, и необходимо выбрать другой.

– Там, где мы можем устроить засаду, – закончила я. – При условии, что они не сообразят, что сообщение Урды поддельное.

– Будь хоть малейшая возможность этого, дорогая, Два-Одиноких-Старика бы его не нанял. – Агне затянула пояс халата. – Флот отправится нужным нам путем, однако вопрос, как попасть на борт, остается открытым. Аэробли не то чтобы славятся доступностью, м-м?

– И у Двух-Одиноких-Стариков есть план?

– Ну, он все-таки гений.

– Разумеется. – Я принялась выбираться из бассейна. – Тогда и мне пора, что ли.

– Вообще-то… – Агне подняла руку, поморщилась. – Тебя попросили провести в ванне чуть больше времени. С ароматическими маслами, если мы сумеем их добыть.

Я не знала, что именно она подразумевает, но была уверена, что хочу ей за это врезать.

– При всем моем уважении, дорогая, у тебя весьма характерное… амбре, – продолжила Агне. – Нечто сродни… м-м… самцу енота, который сношается с трупом мертвой сестры в луже блевотины, как высказалась Ирия?

– Так это она запросила?

– Да. Ну, одна из. Она из многих, по сути. – Агне кашлянула. – Всех нас, честно говоря. Довольно демократично вышло, вообще-то. – Она помахала рукой. – В любом случае, для следующего этапа все мы должны блистать очарованием, элегантностью и благоухать.

Я выгнула бровь.

– Это что за, мать его, этап такой?

– Ну, единственные существа, способные на такой полет, какой нам необходим, это оякаи. А этих птиц можно найти только в Терассусе. Если точнее, во владении…

– Знати, – закончила я за нее. – Ага, помню, видела. Как Два-Одиноких-Старика намеревается их заполучить?

– Знать, так уж сталось, устраивает завтра вечером прием – их любимая забава, как мне сказали. – В ее глазах блеснула искра, которая мне ни капли не понравилась. – А еще так уж сталось, что Джеро добыл приглашение для двух юных дам высокого происхождения. – Агне хихикнула, прикрывшись ладонью. – Или двух скитальцев, которые за оных сойдут. И ты понимаешь, что это означает.

Глаза широко распахнулись, сердце ухнуло в пятки.

– Не смей, мать твою.

Агне хлопнула в ладоши, запрыгала с ноги на ногу, позабыв про все достоинство, и крайне легкомысленно прыснула.

– Маскировка! – чуть ли не взвизгнула она.

– Маскировка, – простонала я. – Ненавижу, мать их, сраную маскировку.

– Ну, советую свыкнуться. – Агне с улыбкой обогнула ванну. – И тем временем подчистить свою речь. Мы с тобой, в конце концов, единственные в нашем маленьком заговоре способны сойти за имперок. – Она наклонилась и взъерошила мне волосы. – Так что постарайся хоть немного этому порадоваться, ладушки?

Агне умолкла, поднесла пальцы к носу, понюхала и скривилась.

– А еще вымой голову, – заявила она, выходя из купальни. – Мы собираемся свергать империи, дорогая. Давай попытаемся не пахнуть при этом, будто только что вылезли из хлева, м-м?

19. «Отбитая жаба»

– Его имя Келтифан. Келтифан юн-Атторо.

Говоря это, Джеро не сводил глаз с горшочка с кремом в руке, товарища еще дюжины таких же хрупких на вид горшочков с яркими алхимическими порошками, растворами и парфюмами, которые я лишь мельком видела в витринах слишком приличных для таких, как я, лавок.

– Служит… пардон, служил судьей, удостоенный наград герой войны. Его дочь, пусть и талантливый маг, таковой, однако, не является. Главным образом потому, что он просил освободить ее от военной службы.

– И получил согласие? – Я в замешательстве нахмурилась. – Никогда не слышала, чтобы Империум отпустил мага из армии.

– Не болтай. Из-за этого лицо слишком дергается. – Джеро макнул в крем кругляш ткани и прижал к моей щеке, поверх шрама. – Короче, да. Если учесть, что Келтифан заимел внушительный список должников вдобавок к внушительному списку тех, кого он убил во имя Империума, ему разрешили удалиться в Терассус вместе с семьей и прожить остаток дней в роскоши и покое. На определенных условиях.

– Каких условиях? – спросила я, чем заставила Джеро поморщиться.

– Я что, неясно выразился, когда сказал не болтай? – пробормотал он, поспешно хватая кисть и выправляя что-то у меня на щеке. – Честное слово, у тебя как будто нет ни капли уважения к любому ремеслу, которое не приводит ко взрывам. – Восстановив душевное равновесие, Джеро продолжил труды. – Условий было несколько: убить определенных людей, сделать некоторые пожертвования, опять кого-то убить и так далее, – однако нас волнует лишь одно. Во время службы Империуму наш друг-судья считался непревзойденным наездником. Со спин великих птиц он про-вел больше сотни успешных вылазок против Революции. Неизменно покорный Империуму, он согласился и дальше продолжать разводить для своей Императрицы оякаев. Здесь их выводят, взращивают, обучают, дрессируют для охоты и войны, да Келтифан осыпает их таким обожанием, что у птиц перышко к перышку, когда их наконец отправляют на линию фронта, под революционные пушки.

Я бы сказала «очаровательно», однако Джеро был очень уж увлечен своим занятием.

– Полагаю, именно поэтому добрейший судья так любит устраивать приемы в честь каждого нового взращенного поколения, – педантично продолжал Джеро, нанося тонкие линии крошечной кисточкой. – Это его последняя возможность выразить любовь к птицам, прежде чем они отправятся умирать на войну, которой не понимают, за людей, чьих имен не знают.

– Звучит дороговато, – заметила я. – Куда дороже, чем просто отдать Империуму мага. Почему просто не отправил дочь?

На этот раз Джеро не стал отчитывать меня за болтовню. Он замер и уставился мимо меня, куда-то вдаль.

– Наверное, – произнес Джеро, – не хочет, чтобы она умерла.

Я не знала, что ответить. Это было неприятно слышать. И еще хуже – об этом думать. Но обошлось – Джеро не дал мне ни того, ни другого, продолжив работу.

– Не суть важно. Сегодня счастливый вечер и для нас, и для его птиц, которые сперва получат в свою честь роскошный прием, а потом улетят с шестью лихими незнакомцами вместо того, чтобы отправиться, ну, ты поняла, умирать страшной смертью под пушечным огнем. При условии, конечно, что вы с Агне не просрете всю затею. Вы с ней единственные, кто способен сойти за имперцев – ну, ты, она и близнецы, но я и близко не настолько пьян, укурен или туп, чтобы отправить этих двоих на приличный званый ужин, – продолжил Джеро. – Вы попадете внутрь, найдете подходящее для портала место, а остальное сделает Ирия.

– А остальное – это убийства, – добавила я.

– Если мы провернем все правильно, убийств не будет. Имперцы будут заняты своим шикарным пиром, а мы ускользнем, пока никто ничего не понял.

Джеро отодвинулся на шаг и окинул меня взглядом. На его лице сверкнула улыбка – та, которую я заметила лишь однажды, когда Джеро увидел хладный труп Кропотливого, – и он сдвинул горшочки с кистями в сторону.

– Добро, а теперь можно поболтать. Вопросы?

– Всего три.

– И первый это?

Я глянула на его крайне внушительную коллекцию косметики на столе.

– Где ты так с макияжем-то натаскался?

Джеро уставился на меня так, словно я только что спросила у него нечто напрочь менее справедливое и напрочь более тупое. Но я не удержалась: мы почти три часа провели в его комнате – я то стояла, то наклонялась, то сидела в разных позах на стуле с высокой спинкой, а Джеро деловито наносил пудры, румяна и крема на мое лицо и тело.

– Милая моя, – отозвался он сочащимся высокомерием голосом. – Я хорош во всем, чем занимаюсь.

Я поскребла в затылке.

– Просто я не то чтобы встречала много мужчин с такой… – Я оглянулась на его стол, – коллекцией.

– Ну, а я не то чтобы встречал много женщин, которые выглядят, пахнут и хохочут, как будто только что вывалились из пьяной драки, которая закончилась оргией, так что, думаю, мы квиты. – Джеро бросил на меня мрачный взгляд. – Кстати говоря, непременно придержи язык среди имперцев. Пошлая речь выдает быстрее всего.

– Я вообще-то выросла в Катаме, – отозвалась я, вставая и растирая затекшие от сидения мышцы. – И могу вести себя как пристойная дама, когда хочу, петушара.

– Ну да. – Джеро вздохнул. – Близкое знакомство с косметикой полезно любому мужику, который не хочет походить на кусок говна. А так как по работе на Двух-Одиноких-Стариков мне надо походить на много разных кусков говна, то я разбираюсь в макияже лучше других.

– И все равно, – не сдалась я. – Как-то многовато усилий. Почему б не нанять мастера мрака? Скиталец без усилий придал бы мне любой вид.

– И мастер ясновидения – коих на имперском приеме определенно будет полным-полно – увидит все насквозь. А мою работу они не раскусят. Магия ненадежна. Мода непреложна.

Звучало, думаю, логично. И пусть на мой вкус их, конечно, крайне маловато, но существует более чем достаточно историй о том, что Сэл Какофонию, женщину со шрамами и рисунками облаков и крыльев на руках, будет очень легко заметить на приеме, полном людей, которые хотят убить ее на месте.

– Вторым вопросом я собиралась узнать, как ты умудрился так хорошо уложить мне волосы, – продолжила я, – но, кажется, ответ будет тот же.

– А. Нет. Тут потому, что я водил компанию с кучей куртизанок.

Я моргнула.

– Погоди, но…

– Не напрягайся. Что третье?

Я смотрела, как Джеро убирает свои горшочки. И пусть он вроде как сосредоточился на деле, я знала, что краем глаза он следит за мной. Всегда следит, пряча взгляд в морщинках вокруг глаз, за всеми, кто бы ни оказался рядом, где бы мы ни были. Агне этого не замечала, близнецы этого не замечали, удивилась бы, если Два-Одиноких-Старика замечал.

А я – да.

Потому что тоже однажды была солдатом.

– Когда, – тихо спросила я, – ты оставил Революцию?

Джеро продолжил то, чем занимался. Просто движения стали медленнее. Он ждал, что в конце концов я спрошу.

– Когда ты поняла, что я в ней был?

– Заподозрила, когда мы только встретились, – ответила я. – У тебя солдатские привычки – ходил слишком скованно, постоянно искал врагов там, где их нет. Ты знал, как выследить Кропотливого, где он прятал бумаги, как использовать векаин. – Я скрестила руки на груди, уставилась на Джеро. – Дезертирство из Революции карается смертью. Но ты до сих пор жив.

– Жив.

На этот раз он замер. Уперся ладонями в стол. Содрогнулся всем телом так сильно, будто съежился в кого-то сломанного.

– А мой брат – нет.

«Ага. – Я поморщилась. – Вот и оно».

Джеро покачал головой, попытался вернуть самообладание и не сумел.

– Брат был старше меня. Когда он присоединился к Революции, я пошел за ним. Мы сражались. Мы убивали. Он погиб. Наш сержант не дал мне забрать тело. Мы отдали Революции годы службы, годы войны, жизнь моего брата. – В голосе прорезалась горечь. – А Революция не дала ему даже могилу.

Джеро снова содрогнулся. Я смотрела ему в затылок – и хотела сказать себе, что молчу из уважения, мы с Джеро бойцы, мы привыкли к молчанию. Мы говорим оружием, действиями, но не словами. Я сказала себе…

Но не врала достаточно хорошо, чтобы поверить.

Но поверить проще, чем жить с правдой. Потому что я видела столько смертей, потеряла столько людей, прошла столько миль под грузом своих шрамов, и попросту всегда ждала, что умру где-то, где никто меня не оплачет, никто не похоронит. А правда – то, что в ответ на слова Джеро, холодные, горькие, надтреснутые, я чувствовала… ничего.

И эта правда ранила меня глубже любого клинка.

– Как его звали? – спросила я.

– Джанди, – ответил Джеро.

– Нет, имя, которое ему дали. Вам дали.

Джеро оцепенел. Осторожно глянул на меня через плечо.

– Минувший, – ответил он. – Джанди и Джеро Минувшие.

Это многое объясняло.

Революционные имена – такая мешанина извращенной логики, значений и прилагательных, но в основных моментах я разобралась. Когда семья присоединялась, они получали от Великого Генерала имя, основанное на их преданности или ценности для его Революции. Некоторые – Гордые, Суровые, Неумолимые, Благовольный – считались почитаемыми.

А некоторые – нет.

– Два-Одиноких-Старика знает?

– Именно поэтому он меня и нанял. Остальные не знают. – Джеро опять бросил на меня взгляд. – И знать им не обязательно.

Я кивнула.

– Где погиб твой брат?

– Кто такая Лиетт?

Я дернулась, как от удара. И первым порывом было вытащить это имя у него через гланды. Но пришлось довольствоваться мрачным взглядом.

– Чего?

– Ты звала ее во сне. Я не выдаю тайн, не получая их взамен. Я скажу, где погиб Джанди… если ты скажешь, кто это такая.

Сколько людей знали Джеро Минувшего? Немногие, наверное. А может, теперь только я. Ему было нелегко это говорить, я понимала. Тайны – как ножи, засевшие в сердце. Их больно носить, но еще больнее – трогать. И судя по тому, как Джеро стоял, по-прежнему содрогаясь, по-прежнему съеживаясь, этот засел особенно глубоко.

И все же.

Не так глубоко, как мой.

– Ладно, – произнес Джеро, когда тишина очень уж затянулась – я демонстративно не отвечала. – Хватит болтовни. Надо еще закончить твою маскировку.

Я глянула на свои предплечья, на скрытые под слоем грима татуировки, и нахмурилась. Джеро впечатляюще потрудился, не пойми неправильно – но у меня в равной степени впечатляюще затекло все тело от долгого неподвижного сидения. Я, конечно, осознавала всю тонкость операции, однако начинала подозревать, что могла бы уже перестрелять всех на пути к этим сраным птицам.

Джеро, ничего не замечая, распахнул дверцы своего шкафа и принялся перекапывать одежду с энтузиазмом течной сучки.

– Мои навыки работы с гримом, сколь бы ни были потрясающи, как мы убедились, все же не вполне достаточны, чтобы провернуть наше дельце. – Джеро перебирал кучу нарядов, костюмов и шляп – у него было очень много шляп. – Пусть сейчас ты и выглядишь как та, кто не может прорыгать первые шесть куплетов «Моей дражайшей матушки», мы оба знаем, что это не так.

– А тогда ты проникся, – буркнула я ему в спину.

– И хотя я всецело верю в твою способность вести себя прилично, – продолжил Джеро, не обращая на меня внимания, – на одной вере только до кладбища можно доехать. – Он умолк, улыбнулся какой-то находке и вытащил ее из шкафа. – Моя задача…

Джеро повернулся ко мне, держа одеяние обеими руками и сияя улыбкой.

– Подарить тебе все преимущества.

С его пальцев струился длинный отрез мерцающего шелка аметистового цвета. Крой по моде империи – свободный от бедра, с обтягивающим лифом и широким поясом. С меня, кажется, только за просмотр такого должны были взять плату.

– Ну? – поинтересовался Джеро, и в его взгляде смешались ожидание и нетерпение.

– Это платье, – заключила я.

Судя по тому взгляду, что он адресовал мне, было бы куда милосерднее двинуть ему по роже, а потом скормить ему его собаку.

– Это платье скрупулезно создано по последнему писку катамской моды, – продолжил Джеро. – Оно одно уже позволит тебе легко смешаться с элитой Империума. В нем ты можешь застрелить кого-нибудь хоть посреди приема, и все просто посчитают это последним веянием. – Он поднял руку, передумав. – К твоему сведению, никого застреливать посреди приема не нужно.

– Ага, это мило и все такое, но, – я обвела ладонью свои бриджи, почему-то все еще грязные, несмотря на стирку, – я как-то больше… – мой взгляд задержался на очень длинной, очень красивой юбке, – по части штанишек.

– Ты идешь на роскошный прием для роскошных людей, – отозвался Джеро. – А роскошные люди не носят штаны. – Он шагнул ближе. – Слушай, ты поймешь, о чем я, как только примеришь.

Я отскочила на шаг, словно Джеро наставил на меня оружие.

– Откуда ты знаешь, что оно мне вообще подойдет?

– Умоляю. Мадам Кулак специально сшила его для тебя.

– Откуда у нее мои мерки?

– Я дал.

Я распахнула глаза.

– Откуда… откуда у тебя мои мерки?!

* * *

Я уставилась в зеркало.

– Ну? Что думаешь?

Я не знала, на кого смотрю.

Послушать молву, так Сэл Какофония была той, чей вид заставлял ветер захлебнуться, а птиц – ринуться прочь с небес. Говаривали, что она жестка, словно клинок в ее руке, что она является из тьмы и несет в ладонях огонь, что она носит скитальские татуировки как броню, а шрамы как трофеи, что она идет по земле и оставляет после себя пепел и крики.

– Видишь ли, тебя под рукой не было, так что мадам пришлось местами прикидывать на глаз.

Женщина в зеркале была не такая.

Маленькая, стройная, в фиолетовом платье, слишком облегающем грудь, слишком свободном в ногах. Одетая в шелка вместо кожи. С заплетенными в изящные косички волосами, которые больше не падали ей на лицо. И вместо шрамов и татуировок у нее… ничего. Ни ран. Ни крови. Ни грязи.

Я пялилась на нее. Она пялилась на меня.

– Оно, несомненно, ограничит тебе свободу действий, – продолжил Джеро. – Но от бедра идет разрез, что хорошо на случай, если дела пойдут плохо. Чего, само собой, не случится, но ни один план свержения империй не идет без сучка.

И ни одна не узнавала другую.

– Ты колеблешься, – вздохнул Джеро. – Понимаю. Привыкнуть сложно, но заверяю…

– Я выгляжу нормальной.

Слова сорвались с моих губ, но голос показался чужим. Это говорила женщина в зеркале. Та, что не была ранена, не была изрисована татуировками, не была… сломана.

Она могла отправиться куда угодно, эта женщина. На рынок за покупками вместо того, чтобы охотиться на людей. В таверну без опасений, что там ее дожидается убийца. Домой, где нет клинков и револьверов, к кому-то живому, а не к призраку, и они бы вместе выпили, наслаждаясь компанией друг друга, вместо того, чтобы стараться забыть.

Она никого не убивала, эта женщина, которая жила под всеми моими шрамами, татуировками, историями.

Я ее не знала. Но я ей завидовала.

Рядом стоял Джеро. Никаких тебе заверений, соболезнований, слов, ничего. Он тоже смотрел на женщину в зеркале и, я знала, видел то же, что и я.

– Да, – тихо произнес Джеро. – Выглядишь.

Он, я знала, тоже ей завидовал.

Я скользнула по платью ладонями. Ощущать кожей шелк, без кровавых пятен, без грязи, было странно.

– Я могу его оставить? – спросила я. – Когда мы закончим?

Джеро кивнул. Я мягко улыбнулась.

– Наверное, просто хочется… выглядеть нормальной. Даже если не могу…

– Можешь.

Я впервые посмотрела на отражение Джеро. Он стоял рядом – я не заметила, когда он оказался так близко. Не осознавала, насколько он высок, или насколько глубоко прорезались его морщинки, или когда его руки оказались на моих плечах.

– Когда мы закончим, – произнес он, – появится место без Империума, без Революции, без солдат, убийц, охотников. Два-Одиноких-Старика выстроит его, благодаря той Реликвии. И мы ему поможем. Как только все кончится, мы станем героями.

Джеро сжал мои плечи. Его руки были нежными. Теплыми.

– Или мы можем просто ничем не выделяться.

Он вздохнул. Его лицо в зеркале помрачнело. Его руки соскользнули с моих плеч. Джеро ничего не сказал – не было нужды. Я сама поняла.

Это приятная мечта. Но всего лишь мечта. А пока что мы все еще убийцы, он и я. Пока что мы собираемся красть, лгать, изворачиваться. Пока что мы собираемся создать это место из кровопролития, воровства и гибели империй.

Мы не нормальные.

Пока что.

– Думаю, сойдет.

Я прошлась – вернее, изо всех сил попыталась, в туфлях-то – по комнате. Шелк обнимал куда плотнее, чем я ношу обычно, да и к такому слою грима на коже я вряд ли бы когда-то привыкла, но терпимо.

– Только одна проблема.

Я развернулась, пытаясь рассмотреть собственную задницу.

– Куда мне в этой штуке прятать Какофонию?

Джеро сверкнул кривой улыбкой, которая подсказала, что где-то в течение вечера я совершенно точно врежу ему по яйцам.

– Да, – произнес он, – насчет этого…

20. Поместье юн-Атторо

Вино – напиток для ушлепков.

Не пойми неправильно, я знаю множество отличных любителей вина. В том числе мои некоторые старейшие и дражайшие друзья. Что, впрочем, не означает, что они не ушлепки.

Не то чтобы виски не был напитком для ушлепков, но виски для честных ушлепков. Виски не лжет – ты с первого глотка понимаешь, откуда он, сколько стоит и переживешь ли ты ночь с ним. А вот вино – для ушлепков совсем иного рода.

С виски ты ввяжешься в драку и, если компания приятная, пососешься. С вином ты в основном потратишь кучу времени на трепотню.

– Не то чтобы я ненавидел нолей.

Вот таких ушлепков.

– Скорее наоборот, я с огромным уважением отношусь к тому, что они способны достичь, несмотря на ограниченность. – Келтифан юн-Атторо прервался для последнего глотка из бокала и задумчиво хмыкнул. – Ноли строят наши мосты. Ноли мостят наши дороги. Ноли делают Империум тем, что он есть.

Он взмахнул ладонью. Слуга с серебряным подносом полных бокалов тут же спешно приблизился. Явил пустые глаза, пустую же улыбку. Келтифан взял новый бокал и снова махнул. Слуга низко поклонился – с шуршащим звуком – и удалился к дюжине точно таких же слуг, готовых разносить хорошо одетым гостям угощения и десерты.

Должна признать, качество слуг Келтифана впечатляло. Они быстро реагировали, ничего не роняли и обходились без разрывов. Честно, если бы не пустые глаза, шуршание, с которым они двигались, и одинаковость – вообще не скажешь, что перед тобой бумажные големы.

– Однако сражаются ли они за это? – измышлял Келтифан, поглаживая бороду. – Знают ли, что такое искусство? Что такое платить Госпоже Негоциант Меной, дабы усмирить дикарей и хранить цивилизацию дальше? Нет, разумеется. Да как вообще можно им это описать? Как описать музыку глухому, красоту слепому?

Его седые волосы и глубокие морщины свидетельствовали о возрасте, но жесткая выправка и многочисленные ордена на черно-фиолетовых одеждах говорили мне, что Келтифан на самом деле так и не оставил имперскую армию. Клинок на бедре хоть и не знал битв годами, был отполирован до блеска и заточен. Военный до мозга костей.

– Как нельзя и доверить им командование, – продолжал он. – А посему вся эта их «Революция» есть полнейшая чушь.

А значит он действительно верил во все дерьмо, которое лилось из его рта.

Наверное, я могла бы проявить больше понимания. Империум, в конце концов, изрядно его одарил, в том числе и внушительным особняком, в котором мы и находились.

Самое большое из всех вырисовывающихся на скалах домов, поместье Атторо раскинулось на почти три мили с обширными садами, жизнь растений в которых поддерживали согревающие чары, с загонами для верховых птиц, казармами для домашней стражи и винными погребами, способными держать многочисленных, очень многочисленных гостей в хмельном веселье.

В фиолетово-бронзовых тенях они слонялись по безмерным пиршественным залам, щеголяя высокими имперскими прическами, а более знатные – еще и масками, смеясь, отпуская шутки, подпевая зачарованным инструментам, исполняющим мелодии из старых опер. Призраки-марионетки розовых и фиолетовых воинов воссоздавали известные сражения в до отвратного живописных, пусть и иллюзорных подробностях, вызывая у зрителей восхищенные аплодисменты.

И над всем этим нависали птицы.

Оякаи. Десять штук. Каждая в два раза выше человека. Длинные, тонкие, словно копья, ноги с острыми когтями. Широкие клювы лодочкой. Ясные, умные глаза. Они следили за приемом с расположенных на высоте насестов. Их оперение было мягким, черно-белым с вкраплениями красного и синего, и время от времени представало во всей красе, когда птицы раскрывали огромные крылья и испускали протяжный крик, заставляя всех внизу притихнуть и восторженно воззриться.

Всех, включая меня.

Каждый раз, как я смотрела на птиц, у меня перехватывало дыхание. Чтобы полетать на такой часок, вновь ощутить ветер в лицо, я перебила бы сотню людей.

– Так вот, если они бы желали мира и вернуться к прежней жизни, мы бы, несомненно, им позволили.

А значит я могла бы, наверное, потерпеть этого мудилу еще несколько часов.

Келтифан продолжал бубнить, вроде как не замечая, что мой взгляд блуждает по залу. Где-то тут, среди этого моря ушлепков, должно найтись место, которое подойдет нашим целям. Все, что нам нужно – забытое помещение, заброшенная кладовая, полная дерьма конюшня – неважно, лишь бы никто не заметил возведенный портал.

За марионеточными иллюзионистами, призрачным оркестром и случайным безрассудным хвастовством, перерастающим в спонтанную дуэль между гостями-магами, которым хватило вина и недостало самоуважения, магию никто не ощутит. Однако здоровенная дверь с фиолетовыми завихрениями, ведущая в никуда, имеет обыкновение привлекать внимание, которое нам-то как раз и не нужно. А достать столь необходимых нам оякаев, если мы не найдем место для портала Ирии, не выйдет.

И тем не менее, обратив взор к потолку, я невольно задалась вопросом – а как даже такой мастер дверей, даже столь печально известная как Ирия Клеть, сумеет помочь нам выкрасть чудовищных птиц ростом в десять футов, вооруженных острыми когтями?

Особенно, когда эти вышеупомянутые чудовищные птицы восседают посреди приема, кишмя кишащего магами, которые, чтобы остановить нас, могут и будут пускать в ход все доступные им силы, включая, но не ограничиваясь призывом огня из пустоты, призраков из худших кошмаров и, может, плюющихся пчел… и эти пчелы будут сотканы из молний или какой-нибудь еще херни, неважно.

Я не знала, что эти сверкающие мудаки способны учинить.

«Но я знаю, что они могут убить меня куда, мать их, быстрее, чем если б я была вооружена, – думала я, особенно злобно отхлебывая из бокала. – Ебучее спасибо ебучему тебе, ебучий Джеро».

Логику я, конечно, понимала. Все-таки оружие по имени Какофония редко приносит пользу на задании, зависящем от скрытности. Но без его веса на бедре, жара его латуни, без знания, что я могу убить любого…

Мне было холодно. Холоднее, чем следовало.

На ухо зудел старый хрыч, а у меня ни виски, чтобы это дело запить, ни револьвера, чтобы ему лицо размозжить. Так что настроение было не из лучших.

Но это все-таки не означало, что я не собиралась вести себя как профессионал.

– Эй, – прервала я чушь, которую он там нес – про налоги или еще какую-то херню, кажется. – Есть тут комната, которой никто не пользуется?

Келтифан нахмурил прилизанные брови.

– Прошу прощения, миледи?

– Типа… туалета? – Я поскребла затылок и допила вино. – Или кладовая? Не знаю.

Я бы содрогнулась от совершенно неприличного румянца, залившего его щеки, если бы уже не орала внутри от его абсолютно неприличной ухмылки.

– Миледи, – произнес Келтифан. – Я… признаю, прошло немало времени с тех пор, как почила госпожа этого дома, но не знаю… – Буквально сияя, он прочистил горло и расправил плечи. – Могу я поинтересоваться для чего?

Я закатила глаза.

– Потому что просто умираю, как хочу полирнуть твой усохший член, разумеется.

После этого он залился совсем другим оттенком румянца.

– Что вы только что…

– Дорогая! Вот ты где! – вмешался очаровательный голос, за которым явились очаровательные шесть с половиной футов завернутых в шелк мышц.

Агне, с элегантно уложенными волосами и развевающимся платьем, втиснулась между мной и судьей. Взяла меня под руку – ровно с той силой, чтобы дать понять, что при желании ее сломает.

– Я повсюду тебя искала! – Агне грациозно развернулась к Келтифану и слащаво заворковала: – Надеюсь, моя спутница не оскорбила вас безмерно, добрейший судья.

– Собственно говоря, – прорычал Келтифан, сузив глаза, – она как раз произнесла нечто, заслуживающее дуэли, будь мы в столице.

– О, как понимаю, она просто ужасна, не так ли? – Агне слабо махнула в его сторону с хитрой ухмылкой. – Она, знаете ли, из нижней стороны Катамы. Чувство юмора у них там внизу жутко непристойное, верно? – Агне взяла руку Келтифана в свою, стиснула. – Вы получили орден Почета Столицы, так ведь, сэр? Вы должны знать все о похабности нижней стороны?

Келтифан моргнул, потряс головой, словно не понимал, что творится. Я и сама-то едва понимала.

– Э-э, да, конечно, – произнес он. – У-ужасно непристойно. И все же…

– О да, полностью согласна. Похабность похабностью, однако манеры никто не отменял. Но вы же, безусловно, не станете держать зло на дурную шутку? – Агне недвусмысленно шагнула ближе, надула губы. – Она – моя единственная подруга здесь, сэр. Прошу, позвольте мне наставить ее на путь истинный вместо того, чтобы изгнать и оставить меня совсем одну?

Келтифан перевел взгляд с меня на Агне, мягко улыбнулся. Поднес ее затянутую перчаткой руку к губам, поцеловал.

– Моя прекрасная лань, я опозорю себя, если не исполню вашу просьбу.

Черт. Видимо, она и правда заслуживала считаться нашим очарованием.

Агне низко склонилась, прежде чем, едва не сбив меня на хрен с ног, уволочь в стремлении убрать меня от него подальше. Она притянула меня к себе и прорычала на ухо:

– Ты что, блядь, творишь?

– Выебываюсь. – Мы прошли мимо пафосной дамы, которая соображала слишком туго, чтобы заметить, как я выхватила у нее из руки бокал вина. – Знатно.

– Мы должны искать способ доставить сюда остальных, – зашептала Агне. – Чему совершенно не способствует твоя заметность.

– Моя? А сама-то?

– А что я? – фыркнула она.

Я обвела залу ладонью. Агне глянула на примерно дюжину мужчин, сбившихся в кучу и следящих за ней с обожанием. Она улыбнулась, изящно сделала ручкой и тут же учинила между ними спор о том, кому предназначался жест.

– Это не то.

– Как это не то?

– Потому что я манипулирую вниманием множества людей, которые иначе заметили бы, как ты ищешь место для портала, чем вообще-то и должна заниматься. – Агне фыркнула и поправила перчатки. – А еще я выгляжу великолепно. Ничего не могу поделать.

Я хотела вызвериться, но она и правда выглядела сногсшибательно.

– А какая, мать его, разница? – прошипела я, тыкая в оякаев над головой. – Эти дряни на виду у всех. Как мы, на хер, собираемся их отсюда вытаскивать?

Агне отмахнулась от моих переживаний.

– Не беспокойся. Джеро разберется.

– Как?

– Есть план.

– Какой план?

– Я… вообще-то не знаю. – Агне вздохнула, наблюдая за толпой. – Два-Одиноких-Старика – вольнотворец. Механик. Тот, кто собирает подвижные детали. Сами детали не знают свое назначение, но если механизм работает, они его выполняют.

– Отличная метафора, если б мы действительно были подвижными деталями, а не парой женщин, которых ждет ужасающее смертоубийство, если все полетит к чертям, – прорычала я. – Шанс чего куда выше, если учесть, что мы, сука, не знаем план.

Агне нахмурилась, пытаясь родить ответ. Когда не вышло, она просто опустила мне на плечо ладонь и вздохнула.

– Я тебя отсюда вытащу, – сказала она. – Что бы куда ни полетело. Обещаю.

Агне глянула поверх моей головы в другой конец зала. Между строем колонн свисали портьеры, но в просветах виднелись смутные очертания мебели. Толпа там редела от шумного сборища до считаных пар, устремившихся в полумрак. А большинство их так заняты своими бокалами или губами друг друга, что не заметили бы и пушечный залп, не говоря уже обо мне.

– Цель будет там, – прошептала Агне. – Туда еще никто не проходил, даже слуги, а я слежу весь вечер.

– Тем скорее кто-то заметит, что туда прошли мы.

– Об этом я позабочусь, – заверила Агне.

– Как?

– Я бы рассказала. – Она подмигнула. – Но ты выбесишься.

И Агне, развернувшись на пятках, грациозно прошествовала к центру залы. Огляделась, демонстративно уронила бокал, со звоном брызнувший стеклом, и мигом изящно прилегла рядом.

– Ох батюшки!.. – едва повысила голос она.

А с тем же успехом могла дунуть в военный рог.

К ней мигом ринулось поистине поразительное количество мужчин – и немало женщин. Юные маги-выскочки, бывалые воины, почетные гости – представители всех слоев общества смешались, сражаясь и браня друг друга в стремлении стать первым, кто поможет Агне подняться.

Пока вокруг нее собиралась, привлекая любопытные взгляды, толпа, Агне успела сверкнуть мне усмешкой и подмигнуть. Я мрачно воззрилась в ответ. Что это была за херь? Все силы осадника в ее распоряжении, а она просто, мать ее, упала и к ней сбежались все слюнявые рожи? Что это еще за дерьмо из-под птицы…

Ого, а она была права. Я действительно обозлилась.

А еще на меня действительно никто не смотрел, когда я проскользнула мимо различных тел в различных любовных позах, и скрылась за портьерами.

И оказалась в комнате, полной призраков.

Стоило мне их увидеть, как рука сама собой метнулась к бедру. Они вырисовывались из тьмы, дюжины силуэтов, что подкрадывались все ближе. Мое сердце подскочило, застряло где-то в горле, не давая дышать, а пальцы все искали револьвер.

Я осознала, что его при мне нет, где-то в тот же миг, когда поняла, что силуэты не движутся.

Фигуры. Мебель. Может, зеркала. Десятки их, скрытых тканью. Это была игра теней, думаю, потому я и решила, что они все шевелятся. Или нервишки шалили. Никто не двигался. Они не настоящие.

«Они не настоящие, – повторила я себе, выравнивая дыхание. – Они не настоящие. Призраки не…»

– Я по тебе скучаю, – шепнул мне на ухо голос.

Я развернулась. Увидела, что кто-то стоит в сумраке. Не предмет под тканью – а человек, женщина во мраке. И она смотрела на меня.

Я уставилась на нее, ожидая, что она пошевелится, заговорит. Но нет. Наверное, очередной призрак. Или меня кто-то засек. В любом случае, я не могла закрыть на это глаза. Я медленно двинулась к ней и различила черты – женственные изгибы, нежные губы, глаза.

Полные печали.

Сердце пропустило удар – а потом до меня дошло, что они вырезаны из камня. И изгибы. И губы, замершие в движении. Статуя, говорящая, шепчущая далеким, пустым голосом.

– Я всегда буду с тобой.

Я нахмурилась. Как-то не так я представляла себе, что наконец поеду, мать его, крышей. Мне казалось, будет куда больше стрельбы и криков.

– Тонна металла.

Я рывком развернулась. Еще один силуэт, еще одна женщина. Эта, впрочем, уже оказалась не статуей. А человеком из плоти и крови, с мерцающими фиолетовым глазами.

Пусть я заметно ощерилась от неожиданности, женщина не обратила на меня никакого внимания. Она подошла, держа руки за спиной, встала рядом. Прямая осанка, безукоризненно выверенный шаг. И, даже стоя неподвижно, под длинным церемониальным мундиром она была заметно напряжена, словно и тут, когда рядом только я и статуя, ждала, что одна из нас на нее бросится.

Ничего не могу сказать про стремный, мать его, кусок камня, но судя по мечу на бедре пришелицы, я уж точно ни черта такого делать не собиралась.

– Две сотни за саму статую, дабы придать ей сходство, восемь сотен за оперную актрису, дабы воссоздать голос, – прошептала женщина, изучая изваяние. – Но самым дорогим был труд чарографа. На него ушла тысяча.

Она подняла узкую ладонь в белой перчатке и провела двумя пальцами по подергивающимся губам статуи. Сузила аметисты глаз, столь острые и ясные, что мне казалось, камень вот-вот закровоточит под ее презрительным взглядом.

– Два полных полка солдат, каждый вооружен новейшим зачарованным оружием, более чем достаточно, чтобы удержать крепость на самой спорной территории. – Женщина уронила руки. – Вот сколько добрейший судья потратил на сожаления.

– Сожаления?

Она обратила свой острый, как лезвие, взгляд на меня, и в скудном свете комнаты я смогла урывками рассмотреть ее черты.

Волосы, по-имперски белые, коротко остриженные, срезанные на висках. Отменные ботинки и бриджи подчеркивали стройную, мускулистую фигуру, которую военный мундир пытался скрыть. Невысокая, поджарая, словно клинок, отполированный до зеркального блеска и заточенный убивать.

– Покойная леди юн-Атторо. Убитая во время революционной контратаки, когда они напали на гарнизон на краю Долины. Он заказал это, дабы ее «почтить».

Я глянула на статую.

– Романтично.

– Бессмысленно. – Женщина изучала изваяние, словно могла найти в нем слабость. – Он мог почтить ее, оставшись на службе, помогая Империуму, сражаясь. Келтифан, как и остальные надутые птицы, хлещущие пойло снаружи, измеряют свою ценность тем, что можно увидеть, трофеями, балладами, как дурные скитальцы.

– И как должен измерять свою ценность воин?

– Для воина есть лишь одна мера. – Ее взгляд вдруг опустился. Ладонь легла на эфес меча. – Сколько жизней спас их клинок.

Я негромко, протяжно хмыкнула. Женщина стремительно, словно хищник, перевела взгляд на меня.

– Вы не согласны?

– Нет. – Я прочистила горло. – По крайней мере, в теории.

– Продолжайте, – произнесла женщина тоном, намекающим, что это плохая идея.

Что меня еще никогда не останавливало.

– Это, конечно, все хорошо и благородно, – таки продолжила я. – Не найду ни изъяна, ни разумом, ни чувствами. И все-таки…

Я ощущала, как этот острый взгляд с каждым словом впивается в меня все глубже. Но мой собственный взгляд оставался на статуе, на каменных глазах, устремленных в скорбную даль. Какую бы истину она ни видела в темноте, я очень хотела ее узнать.

– Думаю, – я вздохнула, – я понимаю неспособность отпустить.

Я развернулась к низкорослой женщине и слабо, печально улыбнулась.

– Все равно или поздно понимают.

Та нахмурилась. Взгляд из колкого стал обескураженным, и женщина испытующе сощурилась. Приоткрыла рот на краткий миг, потом заговорила.

– Вы, э-э… – Она поскребла в затылке. – Со мной флиртуете?

Я ответила тем же прищуром.

– Чо, нажралась?

Ее глаза вдруг распахнулись. Кинжальная острота мигом исчезла, и на смену ей пришли дрожащие губы, трясущаяся голова и машущие в неуклюжем предложении мировой руки.

– О! О нет. Мои извинения, мадам. Я лишь подумала… просто… – Женщина вздохнула, опустила глаза и робко на меня взглянула. – Я впервые нахожусь в городе так долго. Я как бы… не общаюсь с людьми… – Она кашлянула. – Особо.

Я вскинула бровь.

– Полагаю, заняты на фронте?

На губах женщины расцвела усмешка.

– Что меня выдало? Мундир? Клинок?

– Они, – ответила я, – и пафосная речь о воинах и оружии.

– О. Точно. В любом случае, вы правы, мадам. – Она взяла мою ладонь и, согнувшись в поклоне, прижалась лбом к моим пальцам. – Веллайн ки-Янаторил, почетный клинок Императрицы, к вашим услугам, миледи.

Я не сдержала усмешки. Такую благопристойность можно увидеть только в опере. Черт, да этот жест в Катаме не использовали сотню лет. Буду откровенной, он заставил меня почувствовать себя не таким уж лазутчиком и даже…

Не знаю. Особенной?

– Вы оказываете мне честь, мадам, – ответила я, когда она отпустила мою руку. И глянула в сторону портьер, за которыми был в самом разгаре прием. – Хотя полагаю, что армия предпочла бы видеть вас там, оказывающей честь более важным людям.

Веллайн низко, недовольно заворчала.

– Будь моя воля, я вернулась бы на фронт вместо того, чтобы тратить время и хлестать переоцененное вино с переоцененными людьми.

Мой взгляд скользнул к ее мечу… и глаза чуть не вылезли из орбит. Я узнала клинок, темно-фиолетовый оттенок, покрывающий металл. Имперское оружие, которое с почестями дарует сама Императрица.

И она никогда не вручает такие тем, кто не пролил ради нее океан крови.

– Однако, как жаждут напоминать мне досточтимые генералы, – продолжила Веллайн, – деньги – вот что держит армию на марше, а эта кудахчущая знать обожает держаться как можно ближе к войне, но не марать руки.

Веллайн обвела рукой скрытую под тканью мебель.

– И посему я тут, с менее впечатляющими трофеями Келтифана. Идеальное место, чтобы спрятаться. – Она сверкнула улыбкой. – Хотя все же рада обществу соратника.

Пришлось удержаться и не выплюнуть вино в изумлении – пусть оно и для ушлепков, но все же алкоголь. Я кашлянула, натянула свою самую самодовольную ухмылочку и захлопала ресницами, надеясь, что выходит не слишком уж стремно.

– Что вы, мадам, – произнесла я. – Я всего лишь путница из столицы, что изо всех сил стремится…

– Я вас не выдам, если вы об этом переживаете, – сказала Веллайн. – Я скорее брошу вас птицам, чем этим пижонам.

Я удержала улыбку еще мгновение, пока не перенапряглась. Вздохнула в бокал, делая очередной глоток.

– Как вы заметили?

Веллайн указала на свою щеку, ровно там, где у меня был шрам.

– Морщинки в уголках вашего ранения, когда улыбаетесь. Вряд ли кто-то еще заметил.

«Кто-то еще, – подумала я, снова глянув на ее меч, – кто не оставлял таких ран».

– Болит?

Я моргнула.

– Что?

– Все еще болит?

Ее взгляд опять стал пронзительным, хоть и уже не столь острым.

Разумнее было солгать, сказать нет. А потом продолжить врать, под каким-нибудь предлогом отправить ее отсюда, чтобы завершить начатое дело. Но я этого не сделала. Я встретила ее взгляд. И произнесла:

– Каждый день.

Веллайн кивнула, прижала к боку ладонь.

– Мой тоже. Уже десять лет, а иной раз просыпаюсь – и как будто заново получила.

«Десять лет, – подумала я. А выглядела она не старше… двадцати шести? Двадцати пяти? Моложе? – Сколько же она сражается?»

– Где? – спросила я.

– Зеленоречье. Моя первая битва, – ответила Веллайн. – Собственно, на краю этой самой Долины. – Ее взгляд устремился куда-то вдаль. – Раны наших сражений за этот край еще слишком свежи, Революция все еще слишком дерзка. Могут в любое время хлынуть через границу и раздавить их.

– Раздавить… кого?

Она глянула на меня.

– Всех. До единого. Всех имперских подданных, которые прибыли сюда в поисках свободы от войны, и смут, и ненависти, что терзают любой другой угол этой отчаянной земли. Благодать полна этих душ.

Мозг мигом вернулся в день нашей встречи в подвале, к разложенной на столе карте. Тутенг упоминал ее – землю, над которой мы направили Железный Флот. Теперь она полна имперских подданных? Когда только успели? Зачем Империум отправил столько своих подданных в место, которое совсем недавно было охвачено войной?

Резонные вопросы, однако я задалась иным.

Почему Два-Одиноких-Старика ничего мне не сказал?

– Поэтому в Терассусе в последнее время переизбыток знати, – вздохнула Веллайн. – Императрица полагает, то Благодать созрела для заселения. Богатые пижоны жаждут разрастись, нажиться. Они купят землю, пристроят и за каждый клочок будут драть столько денег, сколько он не стоит.

Веллайн мягко улыбнулась.

– Но ее защита ляжет на нас.

– Нас?

Она снова улыбнулась.

– Я не универсальный солдат, как бы грустно ни было это признавать. У меня есть некоторая подмога в виде…

– ЭЙ! СЮДА! Я НАКОНЕЦ ЕЕ НАШЛА!

Крик ударил по ушам, страх – по груди. Я рывком развернулась, на взводе, потянувшись за оружием, которого у меня было. Портьеры раздвинулись. Блеснула сталь, и в комнату шагнул человек с клинком в руке. Я сжала кулак, готовая к нашедшей меня схватке.

– Спокойно.

А еще меня нашла ладонь Веллайн. И я сама того не заметила, как мое дыхание замедлилось.

– Спокойно, – прошептала она. – Мы все еще в безопасности. Они здесь из-за меня.

«Они» быстро заявили о себе. Или, по крайней мере, «она».

Высокая, стройная, мускулистая – я знаю это наверняка, потому как ее платье открывало столько кожи, что без него она, наверное, выглядела бы пристойнее. Волосы, длинные, золотистые, ниспадали гривой по спине, когда она вошла, сияя усмешкой, столь же острой, что и ее клинок.

– Капитан! – проревела женщина. – Тебя повсюду ищут! Каждый пижон в Терассусе хочет, чтобы ты…

– Шеназар, – коротко и властно произнесла Веллайн, выронив мою ладонь. – Мы в битве?

Женщина, Шеназар, моргнула.

– Э-э… нет?

– Ты собираешься кого-то убить?

– Не в настоящий момент.

– Тогда почему твой клинок обнажен? – сузила глаза Веллайн.

– А-а, ну брось, капитан, – Шеназар вскинула меч – имперский, отметила я. Она тоже в чине. – Какой смысл носить меч, если нельзя им размахивать? А еще каждый раз, как я вытаскиваю эту штуковину, кто-то сует мне бокал вина.

Веллайн сурово на нее воззрилась.

– И сколько ты выпила?

– Шесть… – Шеназар сощурилась, пытаясь вспомнить. – …надцать?

– Больше ни капли.

– Чего?! – Лицо Шеназар исказилось сперва замешательством, потом гневом и наконец жалобной гримасой, а вот мое застряло на раздражении. – Но, капитан!..

– Я предупреждал, – между портьер проскользнул еще один голос, за которым проследовал и человек.

Мужчина. Утонченный телом в столь же утонченном мундире и бриджах, с идеально уложенными черными волосами, с идеальным во всех отношениях лицом, которое делает мужика скучным. Впрочем, кажется, это было взаимно, так как он уставился на меня ничуть не впечатленным взглядом карих глаз поверх бокала. Я не могла его винить – по сравнению с ним я выглядела откровенно убого. Он же был идеален.

Если, конечно, не обращать внимания на неестественную костяную пластину, торчащую у него изо лба.

– Тем не менее, капитан, – произнес он скучающим тоном, – ваше отсутствие заметили. Банальный сброд…

– Далторос, – предупредила Веллайн.

Далторос закатил глаза.

– Хорошо, небанальный сброд требует вашего возвращения. – Он махнул в сторону Шеназар. – Не будете ли вы столь любезны, чтобы избавить ваших верных солдат от необходимости их развлекать?

– Что ж. – Веллайн вздохнула. Затем указала на меня. – Но сперва имею честь представить…

– Капитан, умоляю, – Далторос развернулся и пошел прочь. – Еще хоть одно самовлюбленное ничтожество, и я начну терять благостный облик.

– Ага. – Шеназар шагнула за ним, демонстративно убирая меч в ножны. – Эй, а если Дал отдаст мне свое вино, это же не считается, правда?

– Если намереваешься его отобрать, то меч тебе таки понадобится.

Веллайн проследила за их уходом с явным неудовольствием на лице. Закрыла глаза, глубоко вздохнула и фыркнула.

– Сраные маги, – прошептала она и повернулась ко мне. – Прошу прощения. Остальные Бесноватые нуждаются в моих услугах. Но даже если и не нуждаются, я все равно хотела бы узнать ваше имя.

– Сэл, – вырвалось у меня.

– Сэл. – Веллайн покатала имя на языке, нашла его экстравагантным. Но все равно улыбнулась и кивнула. – Рада, что вы меня сегодня нашли. В следующий раз, прошу, не тяните.

Еще раз коротко поклонившись, Веллайн исчезла и оставила меня одну в темноте – с зарождающимся в голове вопросом.

На кой ляд ты выдала ей свое настоящее имя?!

Я потрясла головой. Вот что с тобой творит вино – делает расхлябанной, неосторожной. От виски же просто хочется бить морды и писать хреновые стихи. Поэтому-то ушлепки пьют вино – им плевать.

Сперва Веллайн заметила мой шрам, теперь знала имя. Может, через час, может, через день, но нет ни единого шанса, чтобы такая женщина в конце концов не догадалась, кто я такая. А значит в нашей операции возникнет гораздо больше сложностей.

В некотором роде стало интересно, почему я должна была оставить револьвер, если в итоге все равно облажалась, но времени на размышления не было. Времени не было ни на что, кроме как допить вино, выбросить бокал и сунуть руку под платье.

Из крошечного, вшитого в области талии кармана я выудила кусочек красного мела. Огляделась, чтобы вокруг опять не начали сновать очаровательные, суровые незнакомцы, потом шагнула в дальнюю часть комнаты и нашла место между двумя особенно безвкусными статуями.

Я схватила край простыни и протерла деревянную стену. Аккуратно взявшись за мелок, вывела квадрат, достаточно большой, чтобы вместить человека. На мелке засветились, оживая, крошечные сигилы Урды.

Создавать порталы – дельце с подвохом. Потому что все-таки нельзя постоянно срать на законы времени и пространства без определенных мер предосторожности. Чтобы обеспечить благополучный переход, нужно идеально вывести линии на чистой поверхности зачарованным мелом. Один косяк – и портал может рухнуть, а те, кто внутри, окажутся в ловушке.

Поэтому, наверное, не стоило пить столько вина, но, как говорят, рожденный пить бухать обязан.

Или… кто-то наверняка говорил.

Нарисовав квадрат, я дважды в него постучала. Портал молчал. Я нахмурилась, постучала еще раз, и снова ответом была тишина. Так продолжалось минут десять – я стучала, квадрат оставался квадратом. Только я начала гадать, сделала ли все правильно – все-таки приговорила две бутылки вина, – как вдруг кое-что произошло.

Я расслышала ее песнь.

Мелодию Госпожи Негоциант, далекую и причудливую, едва заметную ноту среди извергающейся снаружи, в зале, магии. И когда портал ожил, он оказался слаб, тускло сияя фиолетовыми завихрениями света.

И из него выскочила Ирия.

Вся покрытая кровью.

– Ирия? – позвала я, когда она с хрипом рухнула на пол, и потянулась ей помочь. – Какого хрена тут творится?

Скользкая от алого ладонь вцепилась мне в руку. Ирия уставилась на меня снизу вверх одним бешеным глазом – второй залило кровью из рассеченного лба. И, едва дыша, прохрипела:

– У нас проблема.

21. Обитель-младшая

– Распущенность!

Вой унесся в ночь. Вскинулась сотня факелов.

– Тщеславие!

Следом – клинки; широкие лезвия вонзились в небо, словно могли выколоть звезды.

– МАГИЯ!

И поднялся крик.

Сотни – невозможно сказать точно, сколько – запрокинули головы, испуская протяжный, злой вопль. Длинные хвосты красных повязок на глазах затрепетали, словно пламя на ветру. Люди размахивали оружием и факелами, вырезали на своей плоти кровавые сигилы, жгли себя, чтобы показать устойчивость к боли. В считаные секунды площадь вся вымокла от крови, а небо запылало огнем и фанатизмом.

И уже не первый раз добрейший народ Обители замыслил разнести все на хер.

Толпы мужиков, каждый в кровавых отметинах, с повязками, скрывающими глаза, обратили слепые взоры к середине площади. Над ними возвышалось неказистое чучело человека из гнилых веток и костей, увенчанное рогатым черепом невероятного зверя, столь свежего, что на нем еще осталась хрящевина. Двадцатифутовое чучело стояло в ночи, безмолвное, неподвижное.

Так что почти не заметишь скрюченную женщину у подножья.

– Настал час выжечь грех из этого города!

Если бы она не верещала все, мать его, время.

Незрячая Сестра окинула толпу посвященных взглядом. В пустых глазницах, из которых давным-давно все выскоблили, горели две сферы ведьминого огня, по ее венам текла темная сила, что даровал ей ее бог. Незрячая Сестра подняла гнилой посох, раззявила гнилой рот, прохрипела гнилым голосом:

– Ваш долго тлевший в этих стенах пыл, задыхающийся от вони излишеств, жаждущий вдохнуть чистый запах пепла, наконец вырвется на свободу! Возрадуйтесь, братья, ведь сегодня мы…

Она вопила дальше, но я перестала вслушиваться. Побьешься с обительщиками с мое, и все их речи сольются в одну. Куча криков про сжигание, убийства, грехи и так далее – какую бы темную магию ни давал своим приверженцам Видящий Бог, он, по всей видимости, не счел нужным выдать им более широкий набор призывов к насилию.

Кроме того, я оказалась там не ради Незрячей Сестры.

Среди сплетающихся клубов дыма я видела человека, обмякшего у столба, к которому его привязали. Не в той одежде, в которой я видела его в последний раз, и лицо его было разукрашено жуткими оттенками фиолетового от синяков и запекающейся крови, но я все равно его узнала.

Джеро.

Избитый. Окровавленный. Бездыханный.

Он висел на веревках, с опущенной головой, неподвижный. Я знала, что он жив, только потому что обительщики не предлагают своему богу мертвечину.

«Что означает, – подумала я, оглядывая толпу вопящих алых демонов, – живым он надолго не останется».

Вне Обители последователи Видящего Бога предпочитали держаться небольшими стаями, чтобы не попадаться на глаза силам, враждебным к умалишенным, которые пытаются сжигать людей заживо. А в таком количестве они обычно собирались только по двум причинам: помолиться или убить кучу народу.

И, разумеется, они всегда имели обыкновение убивать кучу народу после молитвы.

Так что причина, думаю, все-таки одна.

А суть вот в чем: что бы они тут ни затевали, без подношения их богу не обойдется. Отчего вставал вопрос…

– Как, блядь, это получилось?!

Я повернулась к Ирии, которая сидела на корточках рядом, прижимая кусок ткани к рассеченному виску. Ирия моргнула и сощурилась, из-за раны ее взгляд казался еще мрачнее обычного.

– А как, блядь, думаешь, леди Писялизя? – ощерилась она. – Нас отдрючили!

Я подняла руку, заставляя ее замолчать – не то чтобы я считала, что нас кто-то расслышит за ревом толпы, но голос Ирии походил на сломанную арфу, которой выстрелили из пушки.

Обитель-младшая – имя, под которым стало известно скопление ветхих и разбомбленных построек, – была пережитком войны, оставшимся догнивать. Восстанавливать город, расстрелянный Революцией, оказалось не так важно, как возводить дворянину третий сад, поэтому поселение осталось полуразрушенным и непригодным для жителей Терассуса.

Отбитые культисты же находили его вполне прекрасным.

Обительщики еще сильнее распотрошили уже разваливающиеся дома. Поснимали свесы, двери, крыльца. Все деревянное, что можно было отодрать и пустить в костры, которые они так обожали и развели по всей площади. Единственные нетронутые постройки были переполнены оружием и тщательно охранялись.

Лишь по счастливой случайности Ирии удалось найти более-менее целый дом, чтобы открыть там портал. Из этого же дома мы и наблюдали за происходящим сквозь приоткрытое окно.

– Тут такое дело, – Ирия вздохнула. – Пока вы с Агне строили глазки знати, мы с Джеро занимались другой частью плана. Мы собирались прийти сюда, глянуть на пепложопых сукиных детей и убраться. Только мы не ожидали…

– ВНЕМЛИТЕ ЕГО БЛАГОСЛОВЕНИЮ!

– Угу, – Ирия махнула куда-то в сторону Незрячей Сестры. – Джеро замаскировался и работал как обычно, но вдруг…

– Как обычно? – поинтересовалась я. – И сколько раз Джеро тут бывал? Что он вообще тут делал?

– Та часть плана – не моя же задача, а? – прорычала Ирия. – Не знаю, блядь, что стряслось, но на этот раз его раскусили. Дыркоглазая потаскуха уставилась на нас, будто мы себе херы на лбах нарисовали.

– Незрячие Сестры чуют магию. – Я выглянула в окно. – В остальном они слепые. Обычную маскировку они не раскусят.

– Ну а в этот раз, мать их, раскусили, – пробормотала Ирия. – Было б неплохо знать заранее, что они научились новым трюкам.

– Ага, было бы, – сердито посмотрела на нее я. – А еще было бы неплохо знать в буквальном смысле, сука, все, что сейчас происходит! Откуда взялись все эти обительщики? Что вы тут делали?

– Шпионили за ними, как и сказала.

– Но зачем? Что там за другая часть плана?

Ирия уставилась на меня с видом, какой обычно держат на случай, когда просыпаются после ночи с шестью виски и понимают, что завалились спать рядом со скотом.

– Я… не знаю. – Она почесала голову. – Два-Одиноких-Старика сказал, что делать, только одному Джеро. Мое дело было только открывать порталы.

А мое дело было только найти место для портала. Два-Одиноких-Старика ничего никому не сказал, и единственного человека, знающего весь его план, вот-вот ждет смерть.

«Почему? – невольно думала я. – Если сраный план включает в себя Империум и, мать ее, Обитель, то какого ж хера он ничего нам не сказал? Почему он нам не доверяет? Что еще он не…»

Это был бы весьма полезный и разочаровывающий ход мысли, уверена, если б меня вдруг не прервала очень характерная вонь. Она поднялась над запахом пепла и углей, словно облако мух над трупом.

Она отдалась медью на языке, просочившись в ноздри, заставила взбунтоваться органы чувств, а мозг вскипеть. И я поняла, что лучше зажать нос, потому что уже однажды сталкивалась с этой особенной вонью.

И той ночью горели целые города.

Я выглянула в окно и увидела их – алые клубы, что поднимались тут и там от низко висящих жаровен, вокруг которых сгрудились обительщики, вдыхая красные, исчезающие в их глотках облака.

– Етить меня, – прошептала я, – у них огневдох.

– Это еще что за херь? Наркота? – Ирия фыркнула. – Как так я о ней не слышала?

Возможно, потому что это невероятно редкая, дорогущая и невероятно, невероятно ядовитая алхимия, секреты которой знает только Обитель и которую они доставали из закромов, только когда собирались на войну. Огневдох заставлял человека переставать чувствовать боль, жалость, страх, превращая средней руки слабака в самого смертоносного воина, какого только знал мир.

По крайней мере, на несколько часов, пока наркотик не взорвет ему голову.

Единственная затяжка способна изменить ход битвы. А обительщики вдыхали эту дрянь бушелями. Они не стали бы ее принимать, если бы собирались учинить обычную резню.

– И чо это за здоровенный членоног, на которого они пялятся?

Рогатый череп торчал над крышами домов, чучело было столь огромно, что его пришлось закрепить несколькими канатами. В деревянной грудной клетке, словно бьющееся сердце, горел огонь. И в его свете я видела тела.

Народ Терассуса. Мужчины. Женщины. Насаженные на колья, торчащие из его тела, жуткие украшения, орошающие грубое изваяние багрянцем.

Я не знала, как обительщики умудрились построить эту штуку незаметно. Я не знала, на кой ляд она им. Я не знала, как они протащили сюда столько наркотиков, оружия, людей.

Но понимала зачем.

Это не обычный поход побуйствовать и порезать несчастных горожан во имя «очищения». Обительщики не явились бы в таком количестве, настолько вооруженные, если бы не намеревались биться с соперником, который даст отпор.

– Империум. – Осознание прилетело, словно кирпич в лицо. – Они нападут на сраный прием.

– Гонишь? – Ирия выглянула из-за подоконника. – Ну, тогда хорошо, что мы не там, да?

– Это часть плана? – Я с перекошенным от гнева лицом схватила ее за плечи. – Натравить сраных обительщиков?! О чем, блядь, он думал? О чем думала ты?!

Ирия моргнула.

– Хорошие вопросики, не отрицаю, и я тоже была б рада их просечь. – Она ткнула в сторону окна большим пальцем. – Но если ты все еще собираешься это сделать, то советую заткнуть уши, потому что…

– ПРИВЕСТИ ЖЕРТВУ!

– Ага, вот это.

Джеро рухнул в руки пары фанатиков, и те грубо потащили его обмякшее тело к громадному чучелу из веток и костей. Лицо Незрячей Сестры раскололось широкой улыбкой, когда фанатики примотали Джеро к правой ноге чучела.

– Узрите предвестие нашей победы! – Сестра вскинула скрюченные руки к чучелу. – Мы даруем тебе тело, о Видящий Бог! Мы даруем тебе ноги для ходьбы! Мы даруем руки для кары! Мы даруем глаза для видения!

Она протянула ладонь. Фанатик вложил ей в пальцы жестоко зазубренный клинок. Улыбка стала еще шире, Сестра устремила на Джеро незрячий взор запечатанных глаз.

– Мы даруем кровь, дабы тебя питать.

Блядь.

Разумеется, тонкости культуры Обители – не говоря уже о роли, которую она играла в замысле Двух-Одиноких-Стариков – для меня темный лес, но смысл этого балагана я поняла достаточно хорошо.

Теперь было бы разумно сбежать – слишком много бойцов, оружия, слишком много возбуждающего гнев наркотика в воздухе. Было бы разумно выяснить, какого хрена пытался сделать Два-Одиноких-Старика на самом деле. Было бы разумно сделать буквально что угодно, кроме того, что я в итоге учудила.

Но етить его налево, ты наверняка об этом уже догадываешься, да?

Я протянула руку.

– Дай свой нож.

Ирия странно на меня глянула, но все-таки дала. Я взвесила нож в ладони – слишком легкий, чтобы нанести серьезный вред, однако я убивала и меньшим. Ирия пронаблюдала, как я подношу лезвие к своему платью и срезаю юбку, и распахнула глаза, мельком увидев голую ногу.

– Э-э, м-да, – произнесла Ирия, почесывая затылок. – Я знаю, про тебя ходят истории, в которых говорится, что ты э-э… но сейчас как-то не…

– Я достаю Джеро и убираюсь отсюда. – Я повязала отрез ткани на лицо. – А валишь ты с нами или нет, зависит от того, хватит ли тебе ума не заканчивать это предложение.

Ирия закатила глаза.

– Батюшки-блядь-светы. Сэл, мать ее, Какофония придумала план. И какую же я играю в нем роль?

– Сиди тут. – Я подобралась к двери, осторожно ее приоткрыла. – Присматривай за порталом, готовься его захлопнуть, как только мы пройдем и… – Я сощурилась, заметив на запястье Ирии широкий браслет. – Это что…

Та ухмыльнулась, тряхнув запястьем. И наружу развернулся складной щит Кропотливого, немного погнутый, но все еще крепкий.

– Как новенький, а? Джеро починил его для меня и… ЭЙ!

Я сдернула щит с ее запястья, нацепила на свое и тоже прикинула вес. Неплохой. По крайней мере, можно раскроить череп. Я, как правило, не пользовалась революционным снаряжением.

«Но, с другой стороны, – подумала я, взмахнув запястьем и свернув щит обратно, – как правило, я не страдаю такой херней ради мужиков».

– Он мой! – возмутилась Ирия.

– Мне он больше нужен, – отозвалась я, смерив ее спокойным взглядом. – Я пристрелила его предыдущего владельца, если тебе так хочется за него подраться.

Ирия умолкла, и я буркнула:

– Жди. Ты нас увидишь.

– Ага, – фыркнула Ирия, скрещивая руки на груди. – Буду высматривать полуголую чокнутую сучку. – Она махнула рукой. – Ну давай, вперед, вали. Но не думай, что я станут тут телиться, если эта дерьмовая каша заварится еще круче.

Я не собиралась думать о том, что это значило. Не собиралась думать ни о чем. Если б я начала думать, то начала бы и осознавать, насколько это глупая идея, насколько безнадежно я в меньшинстве, что даже если и удастся убраться отсюда живьем, Два-Одиноких-Старика все равно не рассказал мне все, и это означает…

А-а, ну вот опять я за свое.

Думаю, когда должна жутким образом убиваться о фанатиков.

22. Обитель-младшая

Я выскользнула за дверь и, пригибаясь, заскользила по площади. Вонь огневдоха билась в мою импровизированную маску, пытаясь просочиться сквозь ткань в нос. И даже так я все равно чувствовала судороги в мозгу, жгучий пепел на языке.

Но обительщики не замечали, как я крадусь мимо всего этого сборища. Внимание их было приковано к чучелу, что возвышалось над ними.

– Час близок!

И к свихнутой бабе у его ног.

– Огонь красит небо кровавым цветом, братья! – скрипела Сестра. – Вечное око Видящего Бога направлено на нас! Готовьтесь! Готовьтесь!

Обительщики взревели в ответ, их крики, словно дикие звери, когтями рвались из глоток. Все вскинули к чучелу блестящую сталь. И ее было охереть как много.

И было б охереть как хорошо прямо сейчас иметь при себе магический револьвер.

«Копье… громоздко. Меч… нет, коротковато. – Я обводила взглядом поднятое оружие, выискивая что-нибудь более подходящее вместо хилого ножичка. – Хлыст… да кому они вообще на хер сдались?! Глефа… или алебарда? Черт, всегда их путаю. – Я потрясла головой. – Сосредоточься. Нужно что-то тяжелее, чем…»

Мысль оборвалась, как только взгляд наткнулся на широкий, зазубренный топор, сияющий, словно большая, уродливая луна.

Губы расплылись в улыбке.

«Ну привет, красавчик».

Я подобралась к обительщику с краю толпы, размахивающему топором, словно долгожданным подарком. Фанатик в запале так усердствовал, что меня не заметил. Его рот был раззявлен, из глотки рвался бессвязный вой.

Пока я, конечно, не всадила в нее нож.

В глотку. Легкое. Почку. Мне уже давненько не приходилось ни с кем так разделываться, но я помнила старое правило сражения с обительщиками – правило трех ударов. Жизненно важные органы, быстро воткнуть, не полагаться на кровотечение. Пока дышит, фанатик будет биться.

Даже этот успел слабо замахнуться, пока оседал на землю. Я быстро огляделась. Кажется, никто не думал, что убийство их дружочка малость интереснее бесноватого бреда Сестры, но это ненадолго.

Я подняла топор, взвесила и улыбнулась. Сейчас мы с этим малышом зажжем. Все, что нужно – прикинуть кратчайший путь через толпу, дождаться лазейки, а потом двигаться быстро, но осторожно, не тратить ни единого мгновения на…

– ДА БУДЕТ ПРИНЕСЕНА ЖЕРТВА!

Ну или, думаю, можно было начать сию, блядь, секунду.

Я вскинула взгляд. Увидела занесенный кинжал в руке Сестры. Увидела, как содрогнулась грудь Джеро в ожидании удара.

И я побежала.

Они ревели, выли, визжали, жаждущие насилия.

Никто не расслышал крики иного рода, пока я не оказалась на полпути сквозь толпу.

Я замахивалась, рубила, секла. Кровь брызгала на камни, мое платье, лицо. От каждого удара отлетала нога, раздавался полный боли крик, падал обительщик, зажимая рану в боку. Те, что уже обдолбались, толком ничего не замечали, пока не опускали взгляд и не видели, как истекают красным на мостовую. А с трезвыми…

– ЕРЕТИК!

Везло меньше.

Обительщики набросились плотью и сталью, продираясь сквозь друг друга в стремлении первым меня убить. Я дернула запястьем, ощутила отдачу ударов, попавших в щит, и врезала им по челюстям. Замелькали клинки, зацепили кожу, краем глаза я увидела, что все окрасилось алым. Ко мне тянулись руки, рвали платье, дергали за волосы.

Я толкалась вперед, несмотря на боль. Я выдиралась из их пальцев. Я продолжала двигаться дальше. Я продолжала размахивать топором.

Огневдох рвался мне в рот. Грудь горела от каждого судорожного вздоха. Голова пульсировала, истерзанная наркотиком, от которого закипал мозг, и фанатичными воплями, долбящими по ушам, а обительщики все наваливались и наваливались.

Я не видела их лиц, только безумные ухмылки и звериные оскалы под повязками. Я не чувствовала их клинков, руки онемели от того, сколько тел я перерубила. Я не смотрела. Не думала. Не останавливалась.

Мои глаза, мысли, топор – все сосредоточилось на нем.

Я вырвалась из толпы со вспышкой алого и стального. Незрячая Сестра вытянула шею, повернувшись ко мне, ее рот недовольно исказился, и в следующий миг край моего щита врезался ей в подбородок.

Я схватила ее усохшее тело, подтащила к себе, прижала лезвие топора к горлу. Развернулась, попятилась к чучелу, и ко мне хлынула волна окрашенной алым плоти. Ко мне ринулась сотня разинутых ртов, сотня мелькающих в воздухе орудий, сотня жадных до крови тел, они вопили, орали, хохотали, молились, кровоточили…

А потом… замерли.

Крики смолкли. Оружие опустилось. Волна мышц и крови накатила, готовая меня поглотить, но затем медленно отхлынула. Обительщики напряженно стояли, все скрытые повязками взгляды впились в меня. Или, вернее, в каргу, которую я держала, и ее скрюченную ладонь, что она подняла, приказывая им остановиться.

Я не знала, какой магией Видящий Бог наделял своих последователей. Я не знала, как они знали, слепые, что происходило или как Сестра скомандовала такой орде встать. И я не знала, как, блядь, мы с Джеро выберемся отсюда живьем.

– Я ощущаю в тебе отсутствие предусмотрительности, дитя.

Сестра, по всей видимости, тоже.

– Зачем явилась в сие священное место? – прохрипела она с весельем, даже несмотря на пустивший ей кровь топор. – Зачем осквернила неприкосновенное? Видящий Бог придет за тобой, рано или поздно, как придет за всеми.

– И ты можешь отправляться его приветствовать в том аду, где он там обитает, – отозвалась я, выискивая в толпе тех, кто не вовремя наберется храбрости. – Но нас с собой ты не заберешь.

– Сэл… – Голос Джеро был слабым от боли, дыхание прерывалось. – Тебе… нужно…

– Завали, – прорычала я и прижала топор к горлу Сестры чуть сильнее. – Скажи им, что как только мы уберемся подальше от вашей гуляночки, я с радостью тебя верну. А в каком количестве кусков – зависит от того, насколько благоразумными мы все желаем быть.

Не хочу хвастаться, но я убила кучу людей. Столько, что перевидала все лица, какие бывают у людей перед тем, как они отправятся к черному столу. Притворные мольбы, дерзкая ругань, злобный гогот – и каждого я пронзала клинком, не моргнув глазом.

Мне, наверное, везло, что я еще никогда не чувствовала того холодка, который пробежал по спине, когда Незрячая Сестра просто испустила долгий, медленный вздох, словно говорила с недалеким ребенком, а не с женщиной с топором.

– Я ничего не могу им сказать, девочка, – прохрипела Сестра. – Ведь я не вправе говорить.

– Дерьмо из-под птицы, – ощерилась я, прижимая топор еще сильнее. – Скажи, что того желает ваш бог или что еще. Они обожают эту чушь.

– Разве не видишь? – усмехнулась Сестра. – Это вне нашей воли. Их. Моей. Твоей.

– Дамочка, это я тут с, мать его, топором. Я правила устанавливаю.

– Нас привели сюда знамения, дитя. – Она говорила не дыша, источая благоговение. – Одно за другим они явились нам. Один за другим мы явились сюда. Нас призвали в это пристанище воспаленной грязи искры, что разожгут огонь, дабы воспламенить весь этот мир.

– Чего? – Я скривилась – понимать, что за херню эти невменяемые несут, трудно, хотя настолько внятно они, как правило, не говорили. – Про какой огонь ты…

– Сэл!

Я глянула через плечо. Джеро смотрел на меня здоровым глазом, со встревоженной настойчивостью на лице, которую не хватало сил озвучить. Что там читалось в его морщинках? Приказ? Мольба?

Нет… извинение.

– Убей меня, если хочешь, – прохрипела Сестра. – Спаси его, если сможешь. Беги так далеко, как пожелаешь, в любую тень, что еще останется. – Ее улыбка расползлась уродливой раной. Вскинутая ладонь дрогнула. – Но когда великое пламя поглотит всякое пристанище грязи и ереси, и не станет теней, где спрятаться, вспомни это…

Сестра повернула ко мне голову. Кости и кожа ее шеи болезненно щелкнули, скрипнули. Огни в глазах горели, подсвечивая незамутненное, пугающее веселье в улыбке.

– Ты и обрушишь огонь, – произнесла Сестра, – Какофония.

Я уставилась на нее, на горящие глазницы, лишь на мгновение. Потому что в следующее она уронила руку.

И раздались крики.

Вой ввинтился мне в голову, от грохота ног по мостовой задребезжали внутри кости. Обительщики ринулись вперед, размахивая сталью и решительно не обращая никакого внимания на мою заложницу.

Я выплюнула ругательство и пнула ее ногой в спину. Сестра врезалась в свою орду, заставив их отскочить и удержать ее от падения, но затем они вновь ринулись на меня.

Мой разум лихорадочно заметался, взгляд тоже – между клубами огневдоха и наплывом тел в поисках лазейки. Они стремительно приближались. Я глянула на Джеро, тот воззрился на меня уже расписавшись кровью в покорности судьбе. Я глянула на небо и увидела лишь чучело – деревянные ноги, венчающий тушу череп…

И веревки, которые удерживали всю конструкцию вертикально.

Я понятия не имела, сработает ли такой ход. Я понятия не имела, что произойдет.

У меня был только топор.

Его я и использовала.

Я принялась рубить канаты. Один за другим они резко обрывались и выстреливали в небо, словно плети. За нарастающими воплями фанатиков я едва их слышала – треск канатов, свист ветра.

И скрип деревянной махины.

– НЕТ! – зазвенел вой Незрячей Сестры, и она потянулась шишковатой ладонью, но и то, и другое было тщетно. – ЕГО БЛАГОСЛОВЕННЫЙ СОСУД!

Слепые взгляды обительщиков обратились вверх. И кровожадные вопли превратились в крики отчаяния.

Чучело покачнулось. Без канатов громадное тело начало заваливаться назад. Оставшиеся подпорки не выдержали и лопнули. Я едва успела срезать веревки, удерживавшие Джеро, прежде чем груда деревяшек и костей обрушилась вниз.

Обительщики ринулись в нашу сторону, но лезли мимо нас в отчаянной попытке спасти чучело от падения. Никто и слова не вякнул, когда я закинула руку Джеро себе на плечи и поволокла его к укрытию Ирии.

– Не знаю, как так вышло, – прохрипел он мне на ухо. – Моя маскировка, они всегда на нее велись… я не могу… я не…

– Ногами шевели, а не языком, ушлепок, – прорычала я в ответ. – Они набросятся, как только поймут, что не… смогут… спасти…

Я осеклась, глянув через плечо и увидев, как громадное чучело обрушивается на дом.

Тот самый, где они держали огневдох.

Ладно, наверное, идея была довольно глупая.

Взрыв огня. Разлетевшаяся вдребезги древесина. Сотня голосов, взвывших, заглушавших стон дерева. И огромное, мать его, облако цвета крови, накрывающее все вокруг.

Дом взлетел на воздух градом золы и обломков. И, словно кровь из раны, огневдох загорелся и хлынул на площадь гигантским клубящимся облаком.

Оно скрыло под собой обительщиков, и сквозь пелену наркотика я увидела, как они начали меняться. Безумные усмешки едва ли не раскалывали надвое лица. Фанатики царапали себе тела, извиваясь от удовольствия при виде пущенной крови. Крики вывернулись хохотом, визгом, всхлипами, блевотиной, гротескной и безумной симфонией жизненных процессов, рвущихся наружу из того облака, будто новорожденный из алого чрева.

Одна затяжка огневдохом способна сделать человека бесстрашным.

Не знаю, на что способен полный, мать его, запас, но могу поспорить, что кончиться все могло моей смертью.

Будь я менее скромна, я бы, наверное, воспользовалась моментом и полюбовалась на свой талант взять и обратить нечто вроде человеческого жертвоприношения во что похуже. И не пойми меня неправильно, я-то скромностью не отличаюсь.

– Блядь, ДВИГАЙ!

Просто не было лишнего времени.

Я обхватила Джеро за торс и крепко прижала – пришлось перестать его тащить и начать нести. Обительщики позабыли о погоне, но это уже не имело значения. За них справился огневдох, преследовавший нас, словно хищник жертву, лениво выпуская багровые когти.

– Так не должно было… – простонал Джеро. – Они не должны были знать… глупо… глупо…

Может, это огневдох заставлял его бормотать тупую чушь. Или боль от ран. Или он всегда был таким тупым, а я просто не замечала. В любом случае, если б он не захлопнулся, я бы его там и бросила.

Впереди замаячила дверь к убежищу Ирии. Я поднажала, пригнулась насколько могла и вынесла ее плечом. Сдвинув Джеро на одну руку, захлопнула дверь как раз, когда облако красного дыма расползлось по окну снаружи.

Ирия отвлеклась от почесывания задницы и озадаченно на нас уставилась.

– Чо за херь там стряслась? – проворчала она.

– Двигай к порталу, – прохрипела я, задыхаясь от усилий и подтаскивая обмякшего Джеро ближе.

– Чо за сраный галдеж? – Ирия подошла к окну, сощурилась. – И чо за красная дрянь? – Она хмуро на меня воззрилась. – И где мой сраный нож?

– Портал! – ощерилась я.

– Чего? В его-то состоянии? – Ирия настороженно оглядела Джеро. – Не знаю. Порталы заковыристые. Будешь недостаточно крепким, и они могут…

За ее спиной брызнуло стекло. Наши взгляды устремились на засевшего в окне обительщика, которое он только что выбил головой. Тот поднял лицо с засевшими в коже осколками и прошипел:

– Хочу лизнуть твою грудную клетку.

Ирия моргнула. Всхрапнула. Сплюнула.

– Ага, ладушки, – буркнула она. – Погнали.

Я шагнула вперед и засадила топор фанатику в череп. Ирия бросилась в дальний край комнаты, оживляя портал. Песнь Госпожи зазвучала в ушах безмятежностью, затопившей крики, клубящийся дым, ощущение того, что вся улица содрогалась…

Погодите.

Я замерла, прислушалась. Слабый звук, словно треск грозы, прошил воздух. И еще. И еще. С каждым разом все громче, пока под ногами не задребезжали половицы.

– Бегом, – я попятилась к Ирии. – Бегом!

– Ты хочешь быстро или правильно? – злобно выплюнула она и потрясла головой. – Блядские недоучки вечно думают, что срать на законы времени и пространства так просто, брякнул слово и готово.

Она вытянула руки. Фиолетовый свет расцвел порталом, растянувшимся по деревянной стене, словно живой. Ирия внимательно изучила его и спустя мгновение повернулась ко мне.

– Выглядит стабильно, – проворчала она. – Пойду первая, проверю. Потом осторожно переправь Джеро, а я на той стороне мягко…

Окончание фразы я не услышала, зато увидела, как у Ирии вышибло дух, когда я толкнула Джеро в нее, а потом их обоих в портал. Фиолетовый свет подернулся рябью, словно вода, и они исчезли, оставив меня одну.

По крайней мере, пока не рванула крыша.

Хлынул огонь. Посыпались горящие обломки, заставляя меня увернуться. Что-то огромное пыталось пробиться внутрь. Я задрала голову и увидела, как гигантский кулак из веток и пламени рывком высвободился. В крыше зияла дыра.

И оттуда черной тенью на фоне алого тумана на меня уставилось нечто колоссальное.

Когда так же поднатореешь в этом деле, как я, выработается особый вид чутья – на моменты, когда ситуация становится невероятно, целиком и полностью, безвозвратно блядской. Ощущение, будто тяжесть давит на затылок. Или будто на горло лег топор.

Я всмотрелась в нависшую надо мной громадную тень. Почувствовала ту тяжесть.

Поддавшись ей, рухнула навзничь, в портал, и исчезла.

23. Поместье юн-Атторо

– Пойми, речь о том, чтобы изменить мир, – наконец произнес Джеро, тяжело дыша от боли. – Здесь тебе не заурядная кража золота и шелкового бельишка. Сохранение секретности требует некоторой независимости в действиях.

Он умолк, выискивая на моем лице признаки, что гнев отступил.

Увидев, что ни черта подобного, Джеро кашлянул.

– И пусть Два-Одиноких-Старика не сомневается в нашем интеллекте или преданности, он подозревает, что разумнее раскрыть каждому лишь часть, – продолжил Джеро, – на случай, если кого-то захватят, подвергнут пыткам или подкупят, план не пострадает. Есть же смысл, да?

Он умолк, ожидая, что я кивну.

Увидев, что ни черта подобного, Джеро поморщился.

– Слушай, если бы мы забрали имперских птиц и не замели следы, нас бы нашли. – Он хватанул воздух ртом. – Нам был нужен отвлекающий маневр, крайний, на кого повесить исчезновение оякаев и…

Джеро глубоко, отчаянно вздохнул.

– Как только захочешь перестать меня душить, дай знать.

– Не вопрос, – отозвалась я, еще крепче сжав его горло. – Я скажу.

Обычно я не стала бы так реагировать. Предательство, уловки, ложь – в Шраме все это часть жизни даже крестьянина, не говоря уже о скитальце. И пусть я глотнула огневдоха, его все равно было слишком мало – после всего дерьма, которое я занюхивала в жизни.

Но вопрос все-таки возник: почему именно это предательство от именно этого человека так меня взвинтило. К счастью для меня. К несчастью, для него.

– Сэл, – мягко – ну, или насколько мягко она вообще способна – позвала Ирия, безуспешно потянув меня за руку в попытке освободить Джеро. – Брось. Он не знал, что так выйдет.

– О, тогда он просто еще один, мать его, член клуба «Я ни хера не знаю»? – развернулась я к ней, пока Джеро слабо скреб мои пальцы. – До тебя, блядь, не доходит? – Я снова оскалилась на него. – Нет?! Просишь меня ввязаться в безумное предприятие и не утруждаешься сказать, что замешана Обитель?! Не подумал, что про сотню с хвостом обдолбанных религиозных психопатов и эту их деревяшку… череповатую дрянь хорошо бы упомянуть?

Джеро прохрипел несколько слов, пытаясь меня переубедить. И если бы мои пальцы не сжимались на его трахее, ему бы, наверное, удалось – он был очень убедительным, именно потому я его и душила.

– Ты даже не должна была узнать! – возмутилась Ирия, силясь отодрать мою ладонь от Джеро. Правда, ее руки были хилыми для этого еще до того, как наполовину онемели после магии. – Черт, да ты могла туда вообще не соваться! Все сработало бы, даже если б он помер! Если так бесишься на него, то чего тогда спасала?

Хороший вопрос. Хороший вопрос с плохим ответом.

Ирия права – я и могла, и должна была оставить Джеро умирать. План пошел наперекосяк еще до того, как я узнала про Обитель. Разумнее всего было бросить его на смерть и убраться из города, пока не случилось что еще.

Но когда я взглянула на Джеро, изломанного, окровавленного, то увидела не человека, который мне лгал, хранил от меня тайны, чуть не стоил мне жизни. Я увидела того, кто смотрел на меня как тогда, в начале вечера, с морщинками от улыбки и ясными глазами, рассказывал свои тайны, спрашивал о моих так, что мне захотелось их выдать.

Когда-то на меня уже так смотрели.

И я была готова на безумные поступки, чтобы увидеть такой взгляд снова.

Но это не тот ответ, который я желала услышать. И не тот, который я собиралась дать как Ирии, так Джеро. Вместо этого я сжала пальцы в очередной раз и выплюнула кое-что другое:

– Потому что мне не надо, чтобы трепались, мол, Сэл Какофония позволила кому-то другому убить того, кто ее нагрел.

– А тебе надо, чтобы трепались, мол, Сэл Какофония просрала кучу денег из-за гребаной гордости? – не отступила Ирия. – Потому что так все и будет, если ты не дашь ему вдохнуть.

На самом деле, такое я уже однажды вытворила.

Тем не менее, я бросила на Джеро последний мрачный взгляд и разжала руку. Джеро рухнул на пол, хватая воздух.

Не то чтобы моя вера в то, что Два-Одиноких-Старика наградит нас за труды, больше ничего для меня не значила, но мысль о том, чтобы дать умереть Джеро, еще одному, кто посмотрел на меня так и больше уже никогда…

Не знаю. Может, я способна прощать. Или я полная, мать ее, дура. Иногда сложно увидеть разницу.

Но как показывали красные следы на горле Джеро, я свою точку зрения, по крайней мере, высказала.

Я оглядела темную комнату. Снаружи, в зале, все так же гудел прием. Доносился смех, играли инструменты, куча людей безмятежно проводили время, не зная насколько они близки к жестокой резне, которую над ними учинит сборище религиозных психопатов. Ни мое отсутствие, ни мое возвращение, ни последующее удушение Джеро никто не заметил.

– План, – я сердито посмотрела на Джеро, – каким бы он ни был, накрылся. Нельзя здесь оставаться.

– Ага, не могу не согласиться. – Ирия окинула меня взглядом, фыркнула. – Больше не настолько модная принцесса Сверкопися, м-м?

Я оглядела себя. Вся открытая кожа – а с обрезанным платьем ее стало несколько больше – была покрыта порезами, синяками и грязным от сажи потом. Знать любила экстравагантность, но вряд ли я сумела бы убедить их, что это я просто-напросто задаю новую моду.

– Иди найди здоровячку, – Ирия прошествовала к стене и принялась выводить красным мелом квадрат. – Я сооружу портал нам на выход.

Ладонь Джеро, вскинувшись, поймала ее запястье. Взгляд его был твердым, морщинки превратились в шрамы на лице.

– Нет, – произнес Джеро. – Действуем по плану. – Он указал на квадрат. – Давай. Иди за Тутенгом.

– Они тебя паяльником в голову поимели или твоя мама просто тупых детишек любила? – Ирия подняла руку. – Я едва пальцы чувствую. Моя Мена слишком дорого обходится. Я найду сил, может, разве что на один портал, а все сверх того грозит необратимым повреждением нервов, и обойдется еще дороже. Тебя расписали в цвета похотливой редиски. – Ирия ткнула в меня онемелой рукой. – А она наполовину накачалась сраной колдунской наркотой. Все кончено.

– Нет. Не может. Нам нужно, чтобы все получилось, нужно. – Джеро поднялся на ноги, пошатываясь и тяжело дыша. – Приведи Тутенга. Мы вернемся сами.

– Ты так глубоко башку в жопу засунул, что дерьмо в уши забилось? – прорычала Ирия. – Я сказала…

– Я слышал, что ты сказала. – Голос Джеро стал мертвенно тихим, взгляд – холодным как зима. – Теперь услышь, что скажу я. Если ты шагнешь в этот портал и уйдешь, то лучше надейся, что найдешь океан достаточно широкий, чтобы спрятаться от меня, потому что как только я отсюда выберусь, я начну тебя искать. И найду. И верну тебя в сотне разных склянок.

Ирия распахнула глаза и захлопнула рот. Черт, даже мне показалось, будто по голове кинжалом прилетело. Джеро отошел от Ирии.

– Иди. За. Тутенгом.

Ирия перевела взгляд с Джеро на меня, поморщилась.

– Ни пуха, блядь, ни пера.

Она взмахнула рукой. Зазвучала песнь Госпожи. Портал ожил. Ирия исчезла. И я осталась наедине с человеком, которого ужасно хотела прикончить, но не могла по причинам, что были похожи на птичье дерьмо.

И эта ситуация была мне не очень-то по душе.

– Они скоро вернутся, – произнес Джеро, обретя равновесие. – Мы можем воспользоваться моментом и восстановить силы, прежде чем… погоди, ты куда?

И потому я решила уйти.

– Иду за Агне, – ответила я, – и мы на хер убираемся отсюда.

– Сэл, я…

– Нет, – выплюнула я, сдвинув портьеру, за которой открывался зал. – На хер твой план. На хер твоего нанимателя. И на хер тебя.

Голос Джеро резко понизился до холодного шепота.

– Ты разве не слышала, я только что говорил…

– Слышала. – Я развернулась, окинула его взглядом. – И если думаешь, что найдешь угрозу, способную меня остановить, то не стесняйся, вываливай. – Я сощурилась. – Но будь готов ее воплотить прямо сейчас.

Джеро открыл рот и безмолвно завис. Затем опустил взгляд в пол.

– Ага, – произнесла я, протискиваясь между портьерами. – Так я и думала.

* * *

– Во что она одета?

Я слышала шепотки столь же отчетливо, как чувствовала на себе взгляды. Запятнанное кровью и сажей, мое платье висело лоскутами и отдавало вонью огневдоха, так что я не могла никого винить. Как и не могла особенно обращать внимание.

– А разве… разве здесь костюмированный бал, или она в самом деле…

Я пропускала это мимо ушей.

– Зовите стражу. Или слуг. Или кто там вышвыривает мусор.

И это тоже.

– Ох святые небеса, мускулы как у Отпрыска!

А эту девулю я, может, позже разыщу.

Но разбираться с презрением, неодобрением и стражей, которую могут отправить по мою душу, придется тоже позже. Пока я проталкивалась сквозь пирушку, потрясенные и сгорающие от любопытства взгляды, устремленные в мою сторону, все принадлежали не тому человеку, которого я искала.

И которого нашла мгновение спустя.

Где-то с краю, окруженная поистине впечатляющей толпой внимающих мужчин, Агне купалась в вежливом хихиканье и трепетном обожании. Как только я направилась к ней, все эти люди превратились в толпу, которая толкалась, пихалась и орала в попытках привлечь ее внимание.

Я вздохнула, хрустнула костяшками – и ломанулась.

– Сэл? – Агне бросила на меня – вернее, на замызганное создание, что в буквальном смысле пробилось сквозь толпу мужчин и возникло перед ней – озадаченный взгляд, который быстро превратился во встревоженный, когда она заметила раны. – Что происходит?

– Мы уходим, – прорычала я.

– Но как… – Она глянула на оякайских птиц, по-прежнему царственно восседающих высоко над толпой. – Ты поняла, то самое.

– Отменяется, – ответила я. – Все отменяется. Вообще все.

– Что? Почему? Что стряслось?

Объяснение, что в план, в который нас с ней не посвятили, хотя мы рискуем ради него шкурой, затесались кровожадные фанатики, накачанные наркотиками, заняло бы слишком, слишком много времени.

Поэтому я бросила на нее взгляд, который пытался все это поведать.

Сомневаюсь, что получилось нечто близкое, но, судя по осознанию на лице поморщившейся Агне, она поняла следующее: либо что-то пошло кошмарно наперекосяк, либо я сама сейчас заставлю что-то пойти кошмарно наперекосяк.

– Ладно. – Агне оглядела множество мужчин, уставившихся на нас с нарастающим беспокойством. – Давай поступим по уму. Я найду вежливую причину откланяться, и пока мы будем действовать осмотрительно, осторожно и…

– Мэм, – шагнул вперед дерзкий юнец-ухажер и, держа одну ладонь на эфесе клинка, опустил вторую на мое плечо. – Если сия скабрезничающая нахалка вам досаждает, окажите мне честь…

Поскольку юнец не окончил бы фразу как «проглотить собственные зубы», мой кулак врезался ему в челюсть. Что, наверное, не очень помогло.

Агне сурово на меня уставилась.

– А это прямо противоположно тому, что нам необходимо достичь.

– Не согласна. – Я развернулась к толпе и выставила окровавленные костяшки. – Если ни у кого нет аргументов получше или челюсти покрепче, мы уходим.

Нельзя рассчитывать на то, что богатеи не тупые, но можно, по крайней мере, на то, что они не будут тупить, когда на кону их кровь. Сборище ухажеров дружно отступило на несколько шагов, открывая мне коридор. Я тем временем взяла Агне за руку.

Музыка и смех начали затихать по мере того, как распространялся слух о грязной женщине со склонностью раздавать пижонам зуботычины. Сквозь гул приглушенных разговоров доносился лязг оружия и брони. На меня устремлялось все больше и больше взглядов, а значит скоро доберется и стража.

Но ничего страшного. Портьеры, скрывающие заднюю комнату, маячили впереди. Агне вежливо улыбалась и рассыпалась извинениями за свою хмельную подругу, а я все тащила ее по залу. Мы выберемся отсюда, вернемся в город. Через минуту окажемся далеко от этого особняка и всех мудилищ в нем, лишь бы…

– Сэл?

…не произошло ничего такого.

Веллайн шагнула из толпы и встала между мной и моим выходом. На ее лице отражалось скорее любопытство, нежели тревога, но вот ладонь на эфесе намекала, что это ненадолго.

– Что происходит?

Я как-то начинала основательно уставать от этого вопроса.

– Охереть не встать.

Женщина с длинными волосами – кажется, ее звали Шеназар – шагнула вперед на пару с угрюмым мужиком, Далторосом, и заняла позицию за спиной Веллайн. Оглядела красующиеся на мне бесконечные порезы и синяки; усмешка ее при этом становилась все шире.

– Это что, кровь? – радостно поинтересовалась Шеназар. – Где-то драка? На этих сборищах нынче можно драться?

– Нет, разумеется, – пробормотал Далторос, рассеянно почесывая торчащую изо лба костяную пластину. – Иначе здесь не было бы столь скучно. В данных обстоятельствах…

Веллайн вскинула руку, и они оба покорно умолкли.

– Сэл? – обратилась Веллайн уже с куда меньшим замешательством.

Я начала было отвечать, выдумывать какую-то ложь, но слова малость запоздали. В ее глазах вспыхнуло осознание.

Острый аметистовый взгляд смерил меня с ног до головы, подмечая каждую пятнающую меня каплю крови, прежде чем впериться мне в глаза на долгий, холодный момент.

Веллайн выдвинула клинок из ножен. Я стиснула кулак. Она приняла боевую стойку. Я размяла плечи.

Вот где-то сейчас было бы очень, сука, неплохо иметь при себе магический револьвер.

Мы не проронили ни слова, но обе поняли, что я не собираюсь тут оставаться, а она не собирается дать мне уйти. Я была выдохшаяся, окровавленная, безоружная, без единого шанса выстоять против нее – но я клокотала гневом, который искал жертву, и малость упоролась наркотой.

Так что почему бы не броситься на нее первой.

– СТОЯТЬ!

Развернувшись, я с раздражением отметила, что убиться было бы куда проще, если бы меня перестали, сука, отвлекать.

Песнь Госпожи смешалась с лязгом брони. Сверкая фиолетовым светом в глазах и размахивая клинком в латной рукавице, почтенный судья Келтифан вынырнул из толпы с батальоном стражи за спиной.

– В мой дом проникло великое зло! – проревел Келтифан, и его глаза сузились до щелок. Судья навел на меня меч; сигилы на клинке вспыхнули голубым, и сталь заволокло белым инеем. – Пусть мне пока непонятно, ни как ты сюда проникла, ни какие гнусные дельца намерена воплотить, я знаю, что тебе этого не удастся.

– Сэл, – позвала Веллайн тихо, но жестко. – Что бы ни происходило, не обязательно доводить до кровопролития. Не сопротивляйся. Давай все проясним.

Если учесть, что «все» включало в себя то, как я проникла сюда с помощью мстительного вольнотворца, который планировал украсть имперских боевых птиц с целью напасть на опасные вооруженные силы, в мои планы это не входило.

Разумеется, если учесть, что с одной стороны от меня стояла женщина с мечом, а с другой – мужик с еще большим мечом, отступление пока тоже не планировалось.

Ей-богу, признавалась я себе, обозревая поистине внушительное количество людей, вооруженных куда лучше меня, тут сложно прикинуть вариант, который не закончится тем, что меня выпотрошат.

Кроме одного.

И он явился в виде упавшей на пол тени.

Мой взгляд скользнул к стеклянной крыше. Я увидела нависший над ней силуэт, черный на фоне снега. Я увидела белые трещины на стекле. Я увидела блеск чего-то металлического в темноте наверху.

Келтифан медленно проследил за моим взглядом. Запрокинул голову к крыше.

Как раз, когда та разлетелась вдребезги.

Задребезжало стекло. Закричали гости. Что-то стремительно спикировало сверху с градом сверкающих осколков и приземлилось на Келтифана с лязгом брони и брызгами крови.

Стражники отскочили, Веллайн обнажила клинок, наша стычка позабылась – нечто, сидящее над распростертым телом Келтифана, механически вонзало в него клинок, пока оно не перестало подергиваться.

Обительщик медленно поднялся на ноги. Его мачете покрывала кровь. Его улыбка была широкой, маниакальной. Из-под обрывков повязки пялились глаза.

А из них ярко-алыми струйками текла кровь.

– При-вет, – произнес фанатик безумным голосом. – Мы идем.

– Мы? – осведомилась Веллайн.

Но это было не обязательно.

Они явились одиннадцать секунд спустя.

24. Поместье юн-Атторо

Стены кровоточили.

Ручьями. Струйками. Водопадами.

Из окон. Из дверей. С потолка.

– МОЯ КРОВЬ – ОГОНЬ!

И все кричали.

Обительщики хлынули в зал, размахивая оружием, истекая кровью из глаз и ртов, прорезая себе путь в подогретой наркотиком оргии алой стали. Утонченные, изнеженные аристократы с воплями убегали, стража и вооруженные гости пытались пробиться сквозь них и добраться до врагов.

Столы, превращенные в заграждения, раскалывались надвое под топорами фанатиков. Бокалы летели на пол и разбивались, становясь покрытым винными пятнами ложем для мертвых тел. Иллюзорные оперные певцы продолжали блеять веселые мелодии, выступая фоном для воплей, призрачные тела мерцали, когда сквозь них проносились обезумевшие фанатики.

– ОНИ НА МНЕ, Я ЧУВСТВУЮ!

И я стала целью.

Ко мне, размахивая мачете размером с половину меня, ринулся сектант – здоровенный детина, украшенный дюжиной ран и плюющийся кровью изо рта. На его лице, измазанном алым, горела паника, он бежал прямо по телам.

– ИХ НОГИ ГОРЯТ! СНИМИТЕ ИХ С МЕНЯ! СНИМИТЕ! СНИМИ…

Фразу он не закончил.

Наверное, потому что остался без трахеи.

Пальцы Агне сжались вокруг горла детины, ее глаза сверкнули фиолетовым, в ушах зазвучала песнь Госпожи. Агне оторвала от пола обительщика, который бешено забил по ее руке клинком – на коже не оставалось ни следа, – и глянула на меня.

– Полагаю, вот что стряслось? – поинтересовалась она.

– Агась, – отозвалась я, раскрывая щит и подхватывая подвернувшийся топор.

– Хм. – Агне снова посмотрела на фанатика. – Ты была права.

Взмахнув запястьем, она швырнула обительщика лицом в пол. Череп детины раскололся с влажным треском, по полу заскользили ошметки белого и серого, смешиваясь с красным.

– Все это и правда долго объяснять.

Презрительно пнув мертвого фанатика в ребра, Агне отправила его в полет. Признаю, я впечатлилась – она разобралась с ним, даже не моргнув глазом.

А теперь, если она сумеет повторить то же самое примерно шесть сотен раз, мы, может, выберемся отсюда живыми.

– МЫ ПЕРЕРОЖДАЕМСЯ, БРАТЬЯ!

Наверное.

– В ОГНЕ И СТРАДАНИИ ОН С НАМИ!

Мой взгляд привлекла столешница вдали, на которой стоял еще один фанатик, буквально порубленный на куски, с хлещущей изо рта с каждым словом кровью. Несмотря на все раны, обительщик все равно выглядел гораздо лучше того несчастного пьяницы, чьей отрубленной головой размахивал, словно трофеем, продолжая горланить.

– ОН БЛИЗИТСЯ! РАЗВЕ НЕ ЧУЕТЕ? ЧУЕТЕ…

Остальное я не расслышала. В следующий миг мой слух затопила бессловесная, неблагозвучная симфония. Зал заполнила песнь Госпожи Негоциант.

И пробудилась жуткая мощь.

Воздух позади фанатика замерцал – будто ночь набрала полную грудь и задержала дыхание. А потом из пустоты шагнула она. Невысокая, стройная, словно клинок, с нацеленным в глотку обительщика аметистовым взглядом, холодным и острым.

Но и близко не таким холодным, как ее меч.

Фанатик повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как меч Веллайн – или, если точнее, расплывчатый силуэт, которым он был, – словно призрак проходил сквозь его шею. Даже успел вскинуть оружие, прежде чем его тело содрогнулось и замерло. На шее возникла тонкая алая линия. Фанатик еще раз пошатнулся. А потом его голова упала с плеч и покатилась по полу.

Веллайн едва на это глянула. Она мгновенно переметнула внимание на кишащую внизу рукопашную.

– Вывести гражданских! – крикнула Веллайн. – Те, кто с магией, защищать тех, кто без! Сегодня не умрет ни один имперец!

Она вскинула клинок, фиолетовый, обагренный кровью, и гаркнула:

– ОНТОРИ ТУН ВАТАЛА!

На алых крыльях мы летим.

Имперский боевой клич. Старейший. Первый.

В ответ песнь хлынула сотней голосов.

Воздух взорвался буйством льда и пламени, молний и полетов, сверкающей стали, расцветающих порталов, взметающихся тел. Потрясение сменилось яростью, гости-маги бросились в атаку против напавших.

Мастера жара и стужи вступили в битву, изливая из ладоней огонь и лед, выкашивая ряды фанатиков. Дверники открывали осадникам порталы, сквозь которые те обрушивались на спины врага. Мастера щита выставляли барьеры, сдерживая натиск. Над всем этим носилась Шеназар – ее легкое одеяние уже превратилось в лоскуты, – хохоча со страстью небесника, то и дело ныряя в гущу и вырезая обительщиков.

Такое буйство магических сил сломило бы даже самый матерый революционный отряд. Черт, даже фанатики бы, наверное, подумали дважды.

– ДАЙ ОТВЕДАТЬ ТВОЙ ГРЕХ!

Ну, знаешь, если бы они не съехали с катушек от наркоты.

Краем глаза я заметила, что ко мне ринулся очередной обительщик. Я рывком развернулась, вскинула щит. Фанатик врубился в него грудью, даже не заметив, и замахал мечом в попытке до меня добраться.

Я зарычала, толкнула его назад. Он попятился, шатаясь, а потом снова прыгнул – и получил топором, который я воткнула ему в череп. Обительщик рухнул, лезвие накрепко засело в трупе.

Ну, и так сойдет, подумала я, подбирая его оружие. Мечи всегда казались мне более традиционными.

Кто-то схватил меня за плечо. Я опять развернулась, и новообретенный клинок врубился в ребра.

Агне опустила взгляд на дыру, которую я проделала в ее красивом платье, и нахмурилась.

– Мне, знаешь ли, его не выдавали. Я захватила его из дома.

– Потом отплачу, – буркнула я, поворачиваясь лицом к бойне. – При условии, что мы выберемся живыми.

– По-моему, у нас все неплохо.

– Это у тебя неплохо! – рявкнула я. – А те из нас, у кого кожа НЕ непробиваемая, малость в отчаянном положении. – Я уставилась на бойню, где то и дело всплескивались магия и кровь. – Ну и какой теперь, на хер, план?

Агне посмотрела на потолок, мотнула подбородком.

– Полагаю, такой.

Я проследила за ее взглядом к насестам оякаев. Невзирая на хаос внизу, огромные птицы казались странным образом невозмутимыми, даже не вскрякнули. Но как только я заметила на лапе одной из птиц силуэт в плаще, то начала понимать.

Я не представляла, когда он сюда явился, не говоря уже о том, как невредимым пробрался через весь замес и вскарабкался по колоннам к насестам, однако Тутенг поглаживал перья здоровенной птицы и нашептывал ей что-то, неслышимое за грохотом битвы.

Что бы он там ни говорил, оякай прислушивался. Он склонил голову, закрыл глаза и прижался лбом ко лбу Тутенга. Шум, убийства, страдания – они ничего не замечали, разделяя миг тишины, длящийся вечность.

Затем Тутенг похлопал птицу по боку и снова что-то шепнул. Оякай издал крик, спрыгнул с насеста, приземлился на дальнем конце залы и, опустив голову, скрылся в огромном коридоре. Тутенг проследил, убедился, что птица ушла, потом глянул на следующую, прыгнул на канделябр и перескочил на другую сторону.

– Он уводит птиц, – пробормотала я, и все вдруг стало ясно. – Обительщики – отвлекающий маневр. Два-Одиноких-Старика все спланировал.

– Должна признать, задумка весьма разумна. – Агне поморщилась – ее платье обдало брызгами крови. – Кроме части с массовой резней, во всяком случае. – Она потянулась, схватила нападавших за шеи, столкнула их мордами и уронила на пол. – Тем не менее, он не выведет птиц, если отвлекающий маневр не продлится достаточно долго.

– И?

Агне бросила на меня убийственно серьезный взгляд.

– Все это, – она обвела руками битву, – окажется напрасно.

Мне было тяжело это слышать. Как и большинство истин. Агне права – если мы не выберемся отсюда вместе с птицами, то весь этот разгром и убийства бессмысленны. Пусть я все еще слишком мало знала об этом плане, я понимала, что изрядное количество собравшихся тут и желающих моей смерти не станут ждать, пока я рассуждаю о морали.

Ни за что не допущу, чтобы трепались, мол, Сэл Какофония не извлекает для себя пользу из плохой ситуации.

Или, мол, сталкивалась с битвой, которую не могла усугубить.

Я вздохнула. Перехватила меч покрепче. А потом ринулась в ад.

Отголосок вони огневдоха, исходящий от обительщиков, звон песни Госпожи и летающие в воздухе чары, отдача, от которой немела рука, когда я отбивала удары щитом – я видела происходящее мимолетными ощущениями и обрывками звуков. Била, куда могла, отступала, куда приходилось, металась между клинками и под чарами, продвигаясь все ближе к насестам оякаев.

Мне приходилось привлекать внимание к себе и отвлекать от Тутенга, пока тот отсылал птиц в другой зал. Все больше тел валилось на пол, битва редела, рано или поздно кто-то заметит пропажу десятифутовых птиц.

К счастью, накачанных наркотой фанатиков и отчаянных, брызжущих чарами магов пока более чем хватало, чтобы все смотрели не на потолок, а на беловолосую женщину, просто умоляющую ее прикончить.

Некоторые девчонки рождены под счастливой звездой, я права?

Мелькнуло движение. Ко мне несся фанатик… вернее, его верхняя половина. Поблизости торчала толпа обительщиков, и они рубили мечами и топорами пустоту.

Казалось бы, если не знать, куда смотреть.

Воздух мерцал тут и там, задерживая вдох, прежде чем она появлялась. Холодная и жестокая, словно ее окровавленный клинок, Веллайн возникала из ниоткуда, ночной кошмар во плоти. Ее меч двигался с призрачной легкостью, взрезая фанатиков лишь для того, чтобы вновь исчезнуть вместе с ней, пока те бесполезно замахивались на пустоту, где она только что стояла.

Песнь Госпожи взвыла с движением Веллайн, пропадающей и возникающей обратно с бесплотной грацией и невозмутимой жестокостью. Одна за другой, словно волшебным образом, на фанатиках появлялись раны, лица искажались, будто они могли сквозь наркотический туман изумиться, мол, что это, черт возьми, было.

Они падали. Один за другим. Лепестки, срезанные с алого цветка.

И она осталась стоять одна.

И смотреть на меня.

– Впечатляет. – Я размяла плечи. – Ты мастер скорости.

– А ты, – Веллайн смахнула красный сок с клинка и нацелила его на меня, – Сэл Какофония.

Мое тело напряглось, отчетливо ощущая сколько ран его украшало. Безусловно, она вообще-то не говорила прямо, что намеревается меня убить, но я еще никогда не слышала, чтобы мое имя произносили с таким надрывом, или по крайней мере не думала о подобном.

– Догадалась, а?

– Я должна была догадаться раньше, – холодно ответила Веллайн. – Я изучала имена и повадки каждого известного на землях Шрама скитальца. И пусть они все до единого клятвопреступные кровожадные враги, лишь одна сеет подобный хаос везде, где бы ни ступила ее нога.

Я растянула губы в самой широкой, самой уродской ухмылке, какую только сумела изобразить. И безупречная маска Веллайн раскололась гневом.

Хорошо.

Нужно было удерживать ее внимание на улыбке, чтобы не смотрела в глаза. Сражаться с мастером скорости, как гласила давняя мудрость, сродни тому, что сражаться с болезнью. Лучшее, на что можно надеяться – убраться с хотя бы парой конечностей.

Госпожа дарила им неестественную скорость, непогрешимую грацию и рефлексы столь отточенные, что они предвидели удар еще до того, как противник успевал о нем подумать. Бросить вызов любому из них равно смертному приговору, не говоря уже о той, кто только что прикончил десяток обдолбанных наркотиком фанатиков за столько же секунд.

Однако их можно пережить. И можно победить.

У меня есть шрам, это подтверждающий.

– Должна быть польщена, – отозвалась я, склоняя голову к плечу. – Которую историю слышала? Ту, где говорится, какая я красотка?

– Я не слушаю пьяниц, что выблевывают твои легенды вместе со своим вином, – произнесла Веллайн, сузив глаза. Тоже хорошо – если она раздражена настолько, чтобы говорить таким тоном, значит раздражена настолько, чтобы промахнуться. – Меня обучали все мастера меча, знаний и искусства под покровительством Императрицы. Я – Клинок Империума, страж его народа, погибель его врагов и надежда его будущего.

– Какой длинный список титулов, – заметила я. – Благодаря историям хотя бы иногда можно перепихнуться.

Веллайн стиснула зубы, переступила, воздух вокруг нее подернулся рябью. Я напряглась, чувствуя в ее глазах жажду расправы, но не выдала этого лицом. Если бы я дала хотя бы намек на то, что собралась сделать, Веллайн мгновенно бы увидела, как это обойти, и я превратилась бы в очередной труп на полу.

– У тебя был похожий, – проговорила Веллайн. – Алое Облако.

Ее клинок не шелохнулся, но я все равно ощутила, как истекаю кровью.

Это имя. Эта жизнь. Единственный шрам на мне, который не увидеть и который болит сильнее всего. Откуда она узнала? Никто вне моего списка не знал это имя, не знал, что я творила.

Что я потеряла.

– Почему? – спросила Веллайн. – Ты была надеждой Империума, Дарованием. Ты могла спасти тысячи, сделать эту землю безопасной для грядущих поколений. – Она вперилась в меня взглядом, пронзающим глубже всякого клинка. – И все же ты здесь, ты скиталец, очередной ничтожный головорез среди множества. Позволь одну просьбу.

Презрение в ее глазах растаяло. И этот новый взгляд резал столь же глубоко.

– Скажи, почему ты от нас отвернулась.

Почему-то всегда думала, что у меня есть на это хороший ответ. Тот, что я оттачивала, пока он стал не хуже настоящего оружия. Однако хороший ответ – не правдивый ответ. И когда пришло время, и я посмотрела в эти серьезные умоляющие глаза, я дала правдивый.

– Потому что когда настает час, – прошептала я, – и ты истекаешь кровью на полу, ни один из титулов не заставит их запнуться, когда они будут переступать через твое тело.

Глаза Веллайн распахнулись шире.

Остальное случилось так быстро, что я не могла угнаться. Воздух вокруг нее замерцал. Песнь Госпожи зазвенела до боли высокой нотой. Веллайн испарилась. Сзади как будто плеснуло легким ветерком.

Я развернулась.

Меня обдало искрами, я приняла ее клинок на свой, уводя его от сердца вверх. Глаза Веллайн горели изумлением и яростью. Если бы она оказалась хоть каплю спокойнее, удар бы вышел быстрее, чем я сумела блокировать. Однако она хотела быть уверена, что прикончит меня одним ударом.

Я так на многих действую.

– Ты, – недоверчиво прошептала Веллайн, – ты отбила Рывок Волчьего Клыка?

Ну конечно, ей вот просто надо давать, мать их, имена своим приемам.

Я схватила ее за запястье, оттолкнув клинок. Запрокинула голову и ударила. Ощутила треск кости, тепло брызг на коже. Веллайн отшатнулась с хлынувшей из носа кровью, потрясенно на меня уставившись.

Я вытерла с лица ее кровь, встряхнула ладонью.

– Думаю, назову этот приемчик «Стивен».

Веллайн так вспыхнула яростью, вот-вот кровь в буквальном смысле вскипит. Она подняла клинок, готовая вновь напасть.

Хорошо. Если подогревать ее злость, если она и дальше будет ошибаться, может, даже выберусь отсюда живой…

– Капитан!

Если, конечно, не явятся другие два мага.

Тогда, думаю, я в жопе.

Шеназар, спикировав, приземлилась рядом с Веллайн; ее клинок был густо залит алым. Из столпотворения ленивой походкой выбрался невредимый и невозмутимый Далторос, занявший позицию с другой стороны. Оба оценили залитое кровью лицо командира, вскинули оружие и встали в прекрасно мне знакомую стойку под названием «готов на хер убивать».

Я подняла меч, отступая. Меня уводили все дальше от толпы, к огромной оконной нише с видом на мерцающие огни Терассуса. И с каждым шагом мое напряжение все росло.

От Веллайн меня спасла сказочная удача, но троим убить меня – раз чихнуть.

Так на кой ляд тянут?

– Резня окончена, Сэл, – произнесла Веллайн. – С обительщиками скоро разберутся. Какое бы безумие ты ни планировала, все кончено. Сдавайся.

Вот оно как. Веллайн хотела сведений – раскрытый заговор, очередная кучка почестей от Империума. Имело смысл, вот только…

– Прошу.

Чего это она, черт возьми, так умоляла?

Я не могла сказать, что Два-Одиноких-Старика и Джеро не заслуживали того, чтобы я сдала их с потрохами. Но не могла сказать и то, что Агне, Ирия и остальные этого заслуживали. И определенно не могла представить, что если сама сдамся Империуму, который предала, дело кончится чем-то кроме моего трупа, превращенного в трофей.

Так что сделала единственное, что таки могла.

Я подняла меч. Я уперлась пятками в пол. И понадеялась, что хоть прическу ей испорчу, прежде чем она меня проткнет.

Трое магов обменялись взглядами и короткими кивками, придя к тому же выводу. Они продолжили наступление. И я шагнула навстречу.

А потом сотряслась земля.

Сперва слабо, я едва ощутила сквозь подошву. Но все-таки заметила. Веллайн вскинула руку, приказывая остальным застыть, с подозрением на лице задумалась, почувствовала ли то же самое, что и я.

Второй раз ее подозрения развеялись.

Пол под ногами дрогнул. Снова и снова, с каждым разом все сильнее, пока я не ощутила отдачу в груди. Хаос сражения – песнь Госпожи, вой, крики ужаса и боли – умолк под натиском громогласного, тяжелого звука.

И чего-то ровного, далекого, слабого.

Сердцебиение.

И оно нарастало.

– СМОТРИТЕ!

Кто-то заорал. Все глаза, кровоточащие и нет, обратились вверх, за окно.

Среди снега и темноты зажглась искра, алым свечением во мраке. С каждым ударом сердца она становилась ярче, подсвечивая сделанную из обломков деревяшек грудь, рогатый череп громадного зверя, здоровенный кулак из дерева и пламени, что занесся и…

БЛЯДЬ.

Я ринулась вместе с остальными прочь от окна, и кулак пробил стекло, взметая град осколков и снег. Внутрь влетел холодный ветер, завывая под грохочущие удары сердца и сотрясающие все вокруг шаги – в зал ввалилось нечто огромное.

Я уставилась вверх, на череп, царапающий потолок.

Чучело уставилось вниз, на меня.

И мне вдруг подумалось: а ведь Веллайн была права, наверное, когда говорила, что я вечно приношу кучу бед.

25. Поместье юн-Атторо

Я сражалась с главарями и армиями за их спиной до последнего бандита.

Я входила в логово зверей, известных лишь по количеству съеденных людей.

Я видела вещи более жуткие и диковинные, чем ты только можешь представить, разбросанные по этому пропащему миру, о некоторых я даже колеблюсь заговаривать, потому что знаю, ты не поверишь.

Так что поверь вот во что: я никогда не видела ничего – ничего! – подобного.

Битва затихла. Мечи опустились, глаза взметнулись вверх. Даже умирающие, казалось, перестали стонать. Под взглядом этой штуковины, двумя кострами, горящими в пустых глазницах, все звуки, кроме треска его огня и биения его сердца, как будто стали запрещены.

Богохульны.

Оно не было чудовищем, это чучело, что нависло над теми из нас, кто все еще стоял на ногах. Оно не двигалось на инстинктах или по приказу, раскачивая огромным черепом вперед-назад, источая дым и роняя угли из тела. Оно не нападало, как поступило бы чудовище, ведомое голодом или яростью. Оно просто стояло, глядя на нас сквозь пелену черного дыма, изливающегося из его сердца. Оно не выдавало ни гнева, ни голода, никаких чувств, помимо смутного безразличия.

Оно не было чудовищем.

Я знала, как убивать чудовищ.

А эта штуковина… она…

– МОЙ ГОСПОДИН!

Обительщик подобрался ближе, не обращая внимания на засевший в груди меч, и выронил отрубленную конечность, которую нес. Его глаза, плачущие кровью, блестели исступлением, что могло сравниться разве что с одержимостью его же улыбки. Фанатик рухнул на колени, глядя на чучело снизу вверх.

– Я молился так долго, что я… я не… – Губы задрожали, силясь выговорить слова, которые все не шли. – Я так рад, что увидел тебя… до того… до того, как…

Голова обительщика запрокинулась назад. Рот широко разинулся. И из него, из ноздрей, из глаз хлынул поток крови, осушивший его за шесть секунд. На седьмую, когда огневдох догорел в его венах, фанатик рухнул на пол высохшей, пустой оболочкой.

То, что кровоточащий изо всех щелей человек был лишь вторым по шкале странностей, что-то да говорило о нашем положении.

– Эта дрянь… – прошептала я, уставившись на чучело, – не может быть…

Даже самый разумный обительщик все равно безумец. Обительщик, накачавшийся наркотой настолько, что голова взорвалась, внушал еще меньше доверия. Но в чем таки можно на него положиться, так это что он узнает своего бога.

И все же, даже глядя на эту хреновину, даже чувствуя, как слова умирающего засели в мозгу, будто копье, я не была уверена.

«Неужели это, – гадала я, – тот самый Видящий Бог?»

Огромный череп, словно в ответ, со скрипом горящего дерева повернулся. Сквозь завесу дыма в меня вперился пустой взгляд. И меж ударами его сердца я расслышала голос.

– Ты.

Нет, не расслышала.

– Я тебя помню.

Ощутила. Так же остро, как любую рану.

Стремление удрать засело где-то глубоко внутри, похороненное под слоем страха так, что сдвинуться с места стало невозможно. Я не могла бежать, не могла шелохнуться, не могла думать, чувствуя голос в голове, будто пламя, расползающееся по измученной засухой равнине.

– Но ты не помнишь меня.

Раскаленный голос прожигал мысли, тревоги, оставлял обнаженным внутри меня нечто, чье существование я боялась признать.

– Ты не чувствуешь меня шрамами, как я чувствую тебя. Ты не чувствуешь мою боль, как я чувствую тебя. Ты не слышишь меня, как я слышал каждый твой миг жалости к себе, каждую неуверенную похвальбу, каждую молитву, которую ты думаешь, что никто не слышит.

Должна бежать. Должна пошевелиться. Должна сделать хоть что-то. Но не могла заставить ноги сдвинуться, заставить глаза моргнуть. Не могла ощутить ничего, кроме жгучей боли от этого голоса в голове, дрожи от ударов этого бьющегося сердца на коже.

– Я знаю ничтожные страхи и печали, которые тобой движут. Знаю, что они привели тебя сюда в поисках конца боли, страданиям, шрамам, что ты носишь. И я знаю, что как бы отчаянно ты ни искала…

За черным дымом что-то сдвинулось. Лоб черепа треснул, огромная рана расколола его надвое. Кость разошлась, открывая блестящие красные жилы, дрожащие с каждым ударом сердца. Медленно, словно алый занавес, раздвинулись и они. А затем среди дыма пробудилось нечто.

– Ты никогда не найдешь избавления от боли.

Глаз.

На меня воззрился единственный голубой глаз, чистый и ясный, словно первое утро зимы.

– Будущее начертано на твоей плоти, Салазанка.

Мое имя. Мое настоящее имя. Чучело его знало.

– Зло, обрушившееся на тебя, ты обрушишь на сей девственный мир. Сие не принесет тебе радости. Но я не стану этим довольствоваться. Как и те, кто от меня зависит.

Мое тело сотрясалось от жара. Легкие заполнял дым. Глаза, не мигая, смотрели на эту единственную голубую сферу. Я ничего больше не замечала. Ни все сильнее заволакивающий все дым. Ни вспыхнувшие ярче огни.

– Впрочем, как бы там ни было…

Ни огромную деревянную ногу, что зависла надо мной.

– Мне жаль.

И опустилась.

Затрещало дерево. Захохотал огонь. Запела Госпожа. Две тонны обломков рухнули вниз, взметая облако пепла и гари там, где ударила нога чучела.

А я осталась жива.

Почему-то.

Ответ пришел, лишь когда огромный глаз снова скрылся за черной пеленой. В пылающие легкие снова проник воздух, утих огонь в венах. К телу вернулись чувства – достаточно, чтобы заметить обхватившую мою талию руку.

– Почему ты не сдвинулась?!

Веллайн. Голос ударил по ушам, жесткий. Но не такой, как прижатый к моему боку меч. Она, должно быть, вытащила меня, столь быстро, что я не успела заметить. Когда я наконец додумалась схватить ее руку, она обхватила мое запястье пальцами и вывернула его мне за спину, утягивая меня подальше от чучела.

– Гражданские ушли? – крикнула она своим спутникам, когда те бросились к ней. – Все в безопасности?

– Еще нет, – отозвалась Шеназар, глянув в конец зала.

Кучка людей съежилась позади группы магов, отбивающихся от тех обительщиков, чьи головы еще не рванули от огневдоха.

– И не будут, если мы ничего не сделаем, причем быстро.

Шеназар была права. Если пламя расползется, все гобелены, портреты и сокровища торжественного зала, а заодно и люди, станут лишь дорогими угольками. Если чучело хотя бы чихнет, особняк превратится в самый большой погребальный костер на весь Шрам.

Я знаю, что черепа не могут чихать. Завали на хер пасть. Ничего лучшего не придумала.

– Мы не можем сражаться с чем-то подобным, – Веллайн не сводила с чучела глаз. – Шеназар, ты можешь его сдержать?

– Сдержать? – изумленно уставилась на нее Шеназар. – Капитан, когда я говорила, что могу вырубить любого, я имела в виду состязания по выпивке.

– Ну, блядь, попытайся! – прорычала Веллайн. – Далторос, пока она даст нам время, нужно вывести гражданских.

– Какая жалость. – Далторос зевнул, глянув на охваченных паникой гостей. – А все самое интересное только начиналось. – Он перевел взгляд на меня. – Как быть с вашей подругой?

– Она отправится с нами.

– Черта с два, – рыкнула я.

– Капитан, мы не справимся с обительщиками, гражданскими, гигантской грудой неведомой ебани и еще пленницей сверху, – возразила Шеназар.

– Она преступница против Империума и главная причина, по которой все это, – Веллайн мотнула подбородком в сторону хаоса, – творится. Она отправляется с нами ответить за свои деяния. А теперь – вперед.

Шеназар поморщилась, но кивнула. Она взмыла в воздух и силой магии унеслась к чучелу, обнажив меч, готовая нанести удар. Что бы она ни смогла предпринять, для чучела это станет лишь мимолетным развлечением.

А значит у меня не так уж много времени, чтобы найти выход.

– Слушай друзей, капитан, – презрительно бросила я, дергаясь в хватке Веллайн. – Если думаешь, что я пойду с тобой мирно…

Я осеклась. Прохлада стали показалась на разгоряченной коже вспышкой агонии; Веллайн прижала к моей шее клинок и зашипела на ухо:

– У тебя нет выбора, Алое Облако, – она выплюнула имя, сочась злобой и болью. – Ты бросила Империум. Ты бросила его народ. Тысячи могли бы оказаться спасены, если бы ты не ушла в скитальцы. Ты ответишь за все без исключения.

Веллайн подалась ближе. Вывернула мне руку так, что натянулся сустав. На клинок стекла струйка крови. И глубоко внутри меня, где-то в той полной боли части, которая знала, каково это, получить такую рану, что-то зашлось криком.

– Что бы ты ни замыслила, план провалился, и погибли люди, – продолжала Веллайн сурово и холодно, словно зима. – Тебе не сбежать. Больше никто не умрет. Никто не придет тебе на помощь. Все кончено, Сэл.

Я скрипнула зубами, сглотнула ком.

– Ошибаешься, – прохрипела я под клинком. – Сейчас будет Стивен.

– Стивен? Кто, блядь…

Я резко двинула головой назад. Затылок врубился Веллайн в лицо. Раздался хруст переносицы – на сей раз окончательно сломанной, – волосы вымокли в свежей крови. Веллайн вскрикнула и ослабила хватку, чем я как раз воспользовалась, чтобы врезать ей кулаком между ног.

Веллайн рухнула навзничь, выронив лязгнувший о пол меч, неспособная вдохнуть, а я рванула наутек.

Она была хороша, должна признать. Может, даже лучше Джинду. Но, тут уж мне поверь, никакое обучение у всех мастеров Империума не подготовит к тому, когда тебе расквасили пирожок.

Я, ясен хер, не собиралась задерживаться, чтобы рассказать ей об этом. Приходилось действовать быстро, прежде чем гигантское чучело, которое хотело меня прикончить, или множество смертоносных магов, которые тоже хотели меня прикончить, заметят, что я творю.

Я ринулась к чучелу. Громадина размахивала пылающими конечностями, пытаясь сбить Шеназар, снующую вокруг и тщетно наносящую удары по шее и суставам. Ветра ее магии разносили повсюду льющийся из чучела дым. Я бежала, кашляя и напрягая слезящиеся глаза.

Земля сотряслась, рядом обрушилась здоровенная нога. Я застыла как раз вовремя, чтобы под нее не попасть, вскинула руку, прикрывая лицо от огня. Ринулась вперед, увидела засевший в лодыжке чучела обломок доски, обхватила его руками и дернула.

Жар был невероятным, мучительным. По телу лился пот, легкие силились вдохнуть воздух. Больно. Ужасно.

Но меня обжигало и больнее.

Взревев, я выдернула обломок размером с руку, горящий, словно факел. Бросилась прочь от чучела и его дыма. Набрала полную грудь чистого воздуха и оглядела зал со всеми его бесценными, изысканными горючими сокровищами.

А потом принялась за дело.

Я пронеслась по залу, перепрыгивая через трупы и мусор, мечась между схватками, в которых обительщики бросались на магов, а те швырялись в ответ чарами. А вслед за мной расцветал огненный сад. Портреты имперских героев безмятежно улыбались, окутанные пламенем, залитые спиртным столы вспыхивали, словно свечи, бумажные големы-слуги бродили среди хаоса туда-сюда в блаженном неведении, что разносили огонь все дальше с каждым шагом.

Раздавались крики, вопли, отчаянный вой – я заставляла себя не слушать, не думать о том, что делаю. Я держала в голове слова Агне. Если здесь нас остановят – если здесь остановят меня, – то все, все эти призраки, вся эта кровь, окажутся напрасны. Так что я закрыла уши, зажмурила глаза и продолжала бежать.

Теперь понимаю, что если бы оставила глаза открытыми, то, пожалуй, не вбежала бы прямиком в ботинок Веллайн.

Она возникла с шепотком ветра и нотой песни Госпожи, а ее ботинок, врезавшись мне в живот, вышиб из меня дух. Я рухнула, пытаясь вдохнуть, импровизированный факел откатился в сторону. Подняв взгляд, сквозь пелену боли и дыма я увидела блеск стали.

Моя рука вскинулась, и щит, раскрывшись вовремя, отразил удар. Поверх края разукрашенное кровавыми струйками лицо Веллайн исказилось маской гнева.

– Почему?! – крикнула она. – В чем смысл всего этого? Или ты просто не знаешь счастья, пока люди не умирают и что-то не горит?

Может, это все дым в легких, или наркотики в мозгах, или боль, сотрясающая тело, но мне показалось, будто по кровавому месиву на ее лице стекают слезы.

– Что с тобой случилось, Алое Облако?

– Кончилось Алое Облако, – отозвалась я, сильнее упираясь ногами в пол. – Умерла за державу, которая срать на нее хотела, сжигая людей ради знамени, которое никогда не сожгут, сражаясь на войне, которая не имеет значения. Алого Облака больше нет.

Я толкнула ее, заставляя отступить. Веллайн подняла клинок, глаза ее вспыхнули фиолетовым светом, и вокруг нее завихрилась песнь Госпожи.

– Мое имя, – произнесла я, – Сэл Какофония.

Я растянула губы в жуткой усмешке, обвела рукой зал.

– И я только что все это учинила.

Веллайн проследила за моей ладонью. Ее глаза распахнулись шире от ужаса.

Чучело продиралось сквозь океан огня, растекшегося во все уголки зала. Мертвецы тонули под плеском алых волн, дым и пепел стали пеной на их гребнях. Вдали крошечным островком съежились гости.

– Ты хороша, девочка, – продолжила я. – Насколько могу судить, лучшая за все существование Империума. Держу пари, можешь убить меня играючи. Держу пари, можешь спасти всех в этом зале. – Я сплюнула кровь на пол. – Но и то, и другое не успеешь.

Ужас, ярость, ненависть – под кровью на лице Веллайн вскипели чувства. Клинок дрогнул, будто умоляя ее меня прикончить. Песнь Госпожи достигла пронзительного крещендо. Веллайн встала в стойку, готовая напасть.

Но на ее глаза навернулась влага.

Веки сомкнулись.

И она прошептала:

– Я тебя за это убью.

Она исчезла.

И возникла вновь.

На другом конце зала, далеко от меня.

Ебтыть, еще бы чуть-чуть и все. Я даже на мгновение поверила, что Веллайн оставит людей умирать, лишь бы со мной разделаться. Черт, она может даже не всех-то и спасет. Глупая у меня вышла затея. Глупая, скверная, жестокая затея, от которой в груди поселилась боль похуже ожогов и ран.

Но она сработала.

Мне хотелось сблевать. Мне хотелось расплакаться. Мне хотелось рухнуть от изнеможения и ужаса и просто лежать, пока не перестанет быть так больно.

Может, я так бы и поступила.

Но, знаешь ли.

Кругом бушевал огонь, так что…

26. Поместье юн-Атторо

Я бежала по коридору, ослепленная дымом. Новые раны боролись со старыми шрамами за право прикончить меня первыми. В легких полно чада, в голове – наркоты. Я оставляла за собой чертовски много крови, но все еще бежала, все еще дышала, все еще жила.

Я бывала в переделках и похуже.

И если бы в ближайшее время в башке перестало звенеть, наверняка бы даже вспомнила, в каких именно.

По крайней мере, я стряхнула погоню – пять минут беготни по коридорам, и все, никого не слышно. Правда, существенно мешали крики и все такое, но меня занимали проблемы посерьезнее.

Особняк нарочно выстроили просторным. Птицы ненавидят тесноту, а оякаи крупнее многих. Все, что мне было нужно – следовать по коридорам, достаточно большим, чтобы пропустить здоровенную, хмурую птицу. И если этот особняк сродни домам обычного имперского ушлепка-богатея, где-то достаточно высоко, чтобы дать птицам взлететь, должно располагаться гнездовье. Если Тутенг и Джеро надеялись забрать птиц, то направились именно туда.

Есть же смысл… да?

Мыслительный процесс давался с трудом. Я слишком изнывала от боли, слишком много крови потеряла, слишком много огневдоха нанюхалась… я уже не знала, где есть смысл, а где нет. Я не знала, зачем я здесь, когда выяснилось, что Два-Одиноких-Старика мне солгал, когда из-за меня мертвы столько людей, когда…

– Все бежишь?

Никаких криков. Никакой песни. Никакого огня. Я четко услышала ее голос.

Я увидела ее впереди, среди клубящегося дыма. Маленькую, худенькую, улыбчивую. Слишком прекрасную для этого гнусного места, и все же она смотрела на меня этими своими нежными глазами, словно не замечала обагрившую меня кровь.

– Дарриш? – прошептала я.

«Нет, – сказала я себе. – Очередной призрак. Наркота. Раны. Что-то. Она не настоящая».

Не настоящая.

Так почему я перестала бежать?

– Знакомо, да? – Дарриш зашагала ко мне, не замечая витающего в воздухе пепла, не глядя на мои запятнанные алым руки. – С огнем по пятам, с мертвыми телами за спиной, с надеждой, что, если бежать достаточно быстро, можно спастись от пожара, который сама же и учинила?

– Ты не настоящая, – прошептала я, когда она приблизилась.

– Разве?

Дарриш подняла руку, прижала к моей щеке ладонь, как делала когда-то. Когда я возвращалась, хромая, в казармы после того, как задание пошло наперекосяк. Когда я, поникнув головой, часами стояла перед ее дверью, прежде чем постучать. Когда Дарриш держала меня в объятиях, и гладила по волосам, и говорила, что все это того стоило…

Ее ладонь была такой же, как прежде. Теплой. И такой мягкой.

– Разве я не кажусь настоящей? – прошептала она, и ладонь соскользнула с моей щеки. – Разве я не была настоящей, когда ты приходила ко мне всеми теми ночами?

– Была, когда я надеялась на тебя в ту ночь, когда Враки отнял мою силу! – рявкнула я, перехватывая запястье Дарриш и отталкивая ее. – Была, когда ничего не сделала, чтобы мне помочь. А сейчас – нет.

– Может. Но может, я никогда не была для тебя настоящей, – произнесла она. – Может, я всегда была лишь приятным сном, к которому ты возвращалась, когда убегала от мертвецов, которыми усеивала поля как Алое Облако. Может, я была тем, от чего ты могла бежать, когда я в тебе нуждалась.

Ее слова ранили, но в улыбке не было злобы. Дарриш на нее неспособна. Даже ненастоящая.

Как сейчас… правда?

– Сэл Какофония, – хмыкнула она. – Скиталец. Убийца людей и чудовищ. Обладательница Наследия Безумного Императора. Но ни в одной истории не говорится о том, сколько ты убегаешь, м-м? От чего на этот раз?

– Ни от чего.

Дарриш выглянула из-за моего плеча.

– Похоже на роскошный пожар. Не твой лучший, но похоже на то.

– Я не бегу.

– Нет? Тогда что ты делаешь?

Я не должна с ней говорить. Я должна двигаться. Она не настоящая. Не настоящая.

– Птицы, – прорычала я и потащилась дальше. – Мы забираем птиц, забираем Реликвию, мы оканчиваем войну.

– Ох, Отпрыски, какие мы бескорыстные! – хихикнула Дарриш и медленно зашагала спиной вперед, чинно сложив руки сзади. – И все это ты собираешься сделать из доброты душевной? – Она склонила голову набок. – Или только чтобы меня убить?

Не говори с ней.

– Вот, ради чего все это, так? Все пожары… они просто для того, чтобы добраться до имен из твоего списка, чтобы их убить.

Двигайся дальше.

– Ведь ничего не будет нормальным, пока ты знаешь, что мы где-то есть, правда? Виски невкусный, поцелуи несладки, все неправильно. Все, кроме нашего убийства. Всех до последнего из списка.

Она не настоящая.

– Все пожары того стоят, верно? Как стоили и тогда, пока ты могла ко мне возвращаться. Ты будешь все жечь и жечь, и ничего страшного, пока ты можешь держаться на шаг впереди дыма.

Она НЕ настоящая.

– И когда закончишь, Салазанка, и последнее имя в списке окажется вычеркнуто, ты просто продолжишь бежать впереди огня? Или наконец остановишься, обернешься…

ОНА. НЕ. НАСТОЯЩАЯ.

– И увидишь пепел, который ты оставила?

Дарриш остановилась. Поняла руку, указала поверх моего плеча.

Не стоило оборачиваться.

Но я обернулась.

Пламя лизало коридор, выныривая алыми языками из черных пастей-проходов, изрыгающих дым. И я увидела там еще одну женщину – хрупкую, нежную, легкую, словно пепел на ветру.

Она уставилась на меня большими глазами за стеклами больших очков, с ужасом на лице. Протянула руку и прошептала:

– Сэл…

Я протянула руку в ответ.

И крикнула:

– Лиетт!

Пламя поглотило ее. Она исчезла. Остался только пепел.

– Огонь все горячее, Салазанка, – хмыкнула у меня за спиной Дарриш.

Я заорала, взметнула щит, готовая размозжить им ей лицо. Но когда развернулась, Дарриш пропала. На ее месте стояла обугленная шелуха, которая когда-то была человеком, вся черная, кроме широкой улыбки на впалом лице.

– Уноси-ка ты ноги.

Я моргнула.

Она исчезла. Лиетт исчезла. Обе ненастоящие.

А вот огонь – вполне. И он никуда не делся.

Я двинулась дальше. Остановка дала моему телу осознать, насколько оно устало. Каждый шаг перемежался гримасой, резью, болью, которая будет возвращаться каждое утро до конца моих дней. Если, конечно, я выберусь отсюда.

Но я продолжала идти. Со следующими по пятам огнем и дымом я шагала, пока огромный коридор не сменился таким же дверным проемом, а тот – необъятной комнатой.

Стоило шагнуть на порог, как меня хлестнуло холодным ветром, так, что кровь и пот застыли на коже. По деревянному полу разметались гнезда, насесты, игрушки, жутковатые останки крупных животных, служивших птицам обедом. Северная стена отсутствовала напрочь, ее заменяли гигантские двери, снесенные с петель. По краям мерцали сигилы.

Сигилы чарографа. Но где он сам?

– Оно на меня смотрит? Ох, Отпрыски, кажется, оно на меня смотрит.

А-а. Вот где.

Оякаи расположились на полу, ничуть не тронутые ни явным разгромом их дома, ни смертью предыдущего хозяина. Они сгрудились вокруг Тутенга, и руккокри неторопливо обходил их, прижимаясь к голове каждой рогатым лбом и нашептывая слова, которые я не могла расслышать за кое-чьими воплями.

– Я не могу! Не могу!

Урда стоял в тисках рук Джеро, а тот силился подтащить его к одной из птиц.

– Это… это опасно!

– Ты только что вошел через магическую дверь, которая из ниоткуда открылась посреди громадного особняка, который, сука, горит! – рявкнул Джеро, пытаясь совладать с чарографом. – Как, черт возьми, это опаснее?!

– Негигиенично! Что если оно меня клюнет? А поцарапает? Я могу подхватить болезнь! Например… – Урда сглотнут ком. – Перьечумка.

– Такой болезни не существует!

– Ты не знаешь наверняка! Никто не знает! Это совершенно неизведанная территория! Я отказываюсь становиться первым пациентом, умершим от…

– Блядь, шевели уже булками, майор Говнодав. – Ирия толкнула Урду к птице единственной рабочей рукой. Магия портала взяла слишком много – правая рука висела плетью, левая нога проволоклась по полу, когда Ирия шагнула за братом. – У меня рука, на хер, медным тазом накрылась, так что рулить будешь ты.

– К-как? Я никогда даже пальцем птицы не касался!

– Тутенг об этом позаботился, – отозвался Джеро. – Просто держи поводья. И давай, блядь, лезь!

– Д-должен быть другой способ! – возразил Урда. – Должен же…

Ирия молниеносно вскинула ладонь и схватила брата за воротник, заставляя посмотреть ей в лицо.

– Что я тебе сказала после смерти мамы?

Урда уставился на сестру, захлопав ресницами. Снова сглотнул ком, кивнул. Ирия кивнула в ответ, разжала пальцы. Под аккомпанемент легких похныкиваний Ирия и Джеро таки запихнули Урду в седло. Закряхтев от усилий, он помог сестре забраться следом.

– Встречаемся в условленном месте. Мы за вами. – Джеро оглянулся на руккокри. – Тутенг!

Руккокри нахмурился, встретившись взглядом с птицей. Коротко похлопал ее по клюву и что-то шепнул. Птица закрыла глаза, поднялась на длинные ноги и рванула к выбитым дверям.

– Нет-нет-нет-нет-нет-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ…

Возмущения Урды утонули в крике птицы. Оякай расправил крылья, оттолкнулся от пола и взмыл в ночь. Клубящийся дым и падающий снег расступались, словно боясь замарать такое создание. Они так и не сомкнулись, пока темные крылья оякая не растворились во мраке.

– Ладушки. – Джеро вытер пот со лба. – Теперь забираем остальных птиц… – Он развернулся. И увидел меня. – Ох черт.

Его глаза не распахнулись шире. Губы не задрожали, силясь выговорить извинения. Джеро уставился на меня, настороженно, недоверчиво. Я видела это выражение на сотнях лиц сотни людей, которые считали меня мертвой – ровно до того момента, как я протыкала их клинком.

– Сэл, – прошептал Джеро, когда я приблизилась. – Ты выбралась.

– Ага. – Я вытерла кровь с лица тыльной стороной ладони. – У меня это неплохо получается, как выяснилось.

Я не узнавала этого человека, который смотрел на меня, это месиво из ран и похожих на шрамы морщинок. Я не видела в нем человека с мягким взглядом, который повстречал меня холодной ночью посреди глуши. Не могла найти того, кто с приятной улыбкой наливал мне вино, и сидел со мной, и притворялся, что мы оба нормальны. Я не представляла, где тот человек, что делился со мной – тихими словами, какими говорят лишь такие, как мы – тайнами, которые мы скрываем, как наши раны.

Этого человека – у которого натянут каждый мускул, ощетинившегося от боли и страха – я не узнавала.

Но взгляд… дикий, готовый убивать…

Этот взгляд был мне знаком.

– Слушай, – прошептал Джеро, выдыхая. – Мне нужно тебе сказать…

– Тебе нужно заткнуться, – отрезала я. – И убираться отсюда. – Я ткнула назад, откуда валил дым. – Всем нужно убираться.

Джеро открыл рот, явно желая что-то сказать. Я сощурилась, явно намекая, что делать этого не стоит. Что бы он там ни хотел выдать, я хотела это услышать, когда буду в состоянии его удушить.

В итоге Джеро слабо кивнул и указал на оякая. Потом протянул руку, чтобы помочь мне забраться в седло. Я сверлила его взглядом, пока не убрал. И не отошел на десяток шагов.

Я ухватилась за седло. Нутро обожгло болью – от наркотика, ожогов, ран. Я скрипнула зубами, сдержалась.

– Уже покидаете нас?

И ты не поверишь, тут же нашла себе еще одну боль в пятой точке.

Его голос был томным, как и походка – худощавый мужчина шагнул в гнездовье, словно покидал отменный ресторан, а не особняк, до краев заполненный пламенем. Одежда висела лоскутами, прорезанная дюжиной ран, опаленная дюжиной ожогов. Однако взгляд его, под костяной пластиной, торчащей изо лба, оставался спокойным, невозмутимым.

Далторос.

А я ведь с минуту даже верила, что выберусь оттуда без вот такого сраного нежданчика в последний момент.

– Лично я могу простить бардак, который ты учинила. – Он стряхнул с обнажившегося плеча пепел. – Нет, правда, я скорблю о потере предметов искусства куда больше, чем о знати, которую ты погубила. Однако…

Далторос сощурил глаза. Они блеснули фиолетовым светом. Поверх треска огня зазвучала песнь Госпожи Негоциант, чистая, как колокольный звон.

Он маг.

Ну конечно, он маг.

С хера ли ему им не быть?!

– Капитан придерживается мнения, что все подданные Империума, какими бы пижонистыми ни были, заслуживают ее покровительства. Это обязанность Клинка Императрицы и цель нашего пребывания здесь.

Кожа Далтороса подернулась рябью, словно вода. Раны по всему телу начали затягиваться. Покрасневшая обожженная кожа вернула здоровый розоватый цвет. За то мгновение, пока я осознавала, в какой глубокой заднице оказалась, он расправил плечи, целенький, бодренький, готовый снова сражаться.

Мастер заживления.

Сраный мастер заживления.

Он был свеж, я – в умате. Он был силен, я – истощена. Даже если бы мне удалось чудом наскрести сил и разбить ему нос, Далторос восстановился бы в мгновение ока.

Кожа, кровь, голова – все пылало. И все же почему-то внутри поселилось нечто ледяное.

– Оскорбление Империума я переживу.

Далторос зашагал ко мне.

– Оскорбление Императрицы меня не волнует.

Он поднял меч. Я взметнула щит.

– Но оскорбление капитана? – Далторос покачал головой. – Этого я не стерплю. В какого бы скитальского бога ты ни верила, советую просить у него прощения, потому как я не оставлю ничего…

Фразу он не закончил.

Ну, вернее, закончил, но не уверена, что булькающие звуки, которые он издал, когда вокруг его шеи сомкнулись пять изящных пальцев, считаются за слова.

Затем в ход пошла вторая рука, схватившая его за лодыжку. Далторос в замешательстве выпучил глаза, разинул рот, силясь закричать, когда его вздернуло вверх. Затем на лице Далтороса отразился ужас – когда он оказался нацелен в стену, словно копье.

И тут же брошен.

Его тело врубилось в камень. Раздался влажный хруст. Далторос рухнул на пол и остался лежать.

Агне, покрытая сажей и грязью, перевела взгляд с того, кого только что швырнула в стену, на меня.

– Прости, – произнесла она. – У вас тут интим намечался?

Я мигнула, уставившись на изломанную груду, которой стал Далторос, и покачала головой.

– Не, все в порядке.

– Вот и ладушки, – Агне прошла вперед, и я увидела, что на ней ни царапины. Она приблизилась к крупному оякаю с перьями глубокого лазурного цвета. – Я возьму эту птицу, если никто не против.

После этой сцены она могла бы взять хоть мою невинность, и я ни слова бы не сказала.

Мы поспешно оседлали птиц, Тутенг на своей встал впереди нашего отряда и махнул рукой. Оякаи, отвечая на странную силу, которой он обладал, взяли разбег. Одна за другой птицы взмыли в воздух. Одна за другой расправили крылья.

И мы полетели.

Дым и жар остались позади. Ночной воздух, сладкий, холодный, до боли чистый, ударил в лицо, заполнил грудь. Падающий снег таял на моей коже, и вместе с ним таяла боль. Я дышала так глубоко, что вот-вот и потеряла бы сознание и вывалилась бы из седла.

Но этого не произошло. Я летела сквозь ночь с птицами, которых мы украли, впереди пожара, который я учинила. С каждым вдохом я шептала ветру:

– Я справилась.

После всего – после всей лжи, всех ран, всех моих дерьмовых поступков, мы справились. Птицы наши. План еще в действии. Я осталась жива.

Почему-то.

Я оглянулась через плечо. Пламя поглотило особняк целиком, подсвечивая ночное небо, словно погребальный костер. И посреди него, не обращая внимания ни на пламя, ни на чернеющие вокруг его ног трупы, стояло чучело.

Его пустой взгляд был устремлен вверх. Единственный глаз, холодный, голубой, был прикован ко мне. Алое сердце билось.

Точно в такт с моим.

27. Малогорка

Страдания заставляют мир казаться совсем крошечным.

Вот первое, что Мерет усвоил, когда прибыл в Долину Борруса после великой войны, которая потрясла эту землю. Когда он столкнулся с этим всем – сломанными конечностями, которые не срастались правильно, ночными кошмарами, что не давали людям спать, временами, когда люди вдруг просто заливались слезами без причины, – все это, казалось, так… душило.

Ему иногда становилось стыдно за такие мысли. Но другого слова Мерет подобрать не мог. Страдания затягивались вокруг его шеи, словно петля. От деревни к деревне, от дома к дому, они неизменно были везде. В том или ином виде, но всегда. И всегда сжимались чуть крепче, всякий раз, как Мерет делал вдох.

Может, поэтому он и продолжал перебираться с места на место.

Ему даже не приходило в голову, до того, как он встретил женщину со шрамами и здоровенным револьвером, насколько же огромен Шрам и каких ужасов ему, Мерету, посчастливилось избежать. Он слышал истории о фанатиках Обители и их чудовищах, но считал их всего лишь… байками, далекими от его работы и тех, кто в ней нуждался. Черт, даже Империум, нынешний хозяин Долины, иногда казался чем-то мифическим – магов Мерет если и видел, то издали.

Но рассказ этой женщины… это чересчур.

Чересчур много огня, криков, смерти. Чересчур много чудовищ и слишком мало героев, способных их остановить. В нем были все войны, которых Мерет силился избежать, вся кровь, от которой он стремился уйти. А теперь все это – и женщина, которая все это разожгла – рухнули в его поселении.

Может, поэтому он встал и охнул:

– Мне нужно подышать.

Сэл глянула на него с другой стороны стола.

– Ты как, в порядке?

«Нет», – подумал Мерет.

– Да, – сказал он, слабо мотнув головой. – Да, я… я просто…

Мерет запнулся, но затем похлопал себя по ногам ладонями.

– Если долго сидеть без движения, то кровь собирается в сгустки, знаешь? От них можно умереть.

– Серьезно? – Сэл откинулась на спинку стула, почесалась. – Какая унылая смерть.

«Лучше, чем сгореть заживо».

– Точно. Унылая, – подтвердил Мерет. – Так что я пока… ну, ты поняла…

Сэл уставилась на него, с пустотой в голубых глазах, со сжатыми губами. На мгновение Мерет задумался, не уличит ли она его во лжи, не догадалась ли, что он собрался сделать. Но даже если и догадалась, Сэл ничем себя не выдала и склонила голову.

– Лады, – отозвалась она. – Я тут посижу.

Мерет снова кивнул, молча. Побрел к двери.

Он шел, пока не убедился, что его не видно из окон.

И тогда побежал.

Он рванул к подножью холма, спотыкаясь о камни и кустарники, впуская в легкие холодный воздух, и не остановился, пока усталость не перекрыла страх. Мерет согнулся пополам, упираясь ладонями в колени, глядя широко распахнутыми глазами, не мигая.

«Чудовища, – сказал он себе. – Она сражается с чудовищами. Она сжигает города. Она убивает людей. Она – скиталец, сраный магический убийца на войне, кишащей магическими убийцами. И как скоро они последуют за ней сюда? Как скоро начнется новая война?»

Мерет окинул взглядом Малогорку, ее скромные домики, которые он так хорошо изучил. Поймал себя на попытке представить, как их окутывает пламя, как поля изрыты траншеями, чтобы вместить все тела. Как скоро чары или пушка превратят дом старика Риттиша в груду дров? Как скоро Даниску и трех ее детишек раздавит нога какого-нибудь чудовища?

Как скоро, гадал Мерет, они поймут, что в этом виноват он?

«Синдра права, – сказал он себе. – Ты привел Сэл сюда. Ты позволил ей остаться. Ты виноват. Ты виноват. Ты виноват. Ты…»

– Мерет?

До его ушей донесся хриплый голос, который обычно сопровождали жалобы на больные суставы и плохую погоду. Поблизости стоял Родик, весь угловатый и седоволосый, рядом с отжившей свой век птицей, запряженной в еще раньше отжившую свой век повозку, полную пожитков.

– Ты в порядке, юноша? – Родик покинул имперскую территорию много лет назад, но акцент не поблек ни с годами, ни с расстоянием. – Вид такой, будто сейчас стошнит.

А ведь Мерет даже не думал, что его тошнит, пока Родик это не упомянул. Так что ограничился коротким ответом, булькнув:

– Порядок. – Он глянул на телегу, взгроможденные на нее пожитки. – Вы… уезжаете?

Родик ужасно помрачнел.

– Не по своей воле. Я держал этот дом сорок лет и вырастил в нем шесть детей. Я бы предпочел его не оставлять. – Он указал куда-то вниз по дороге. – Но не хочу видеть, как с ним случится такое.

Дом госпожи Калавин. Шикарный, строгий, даже в руинах. Револьвер Сэл снес крышу полностью, а обломки досок второго этажа превратились в зубцы его короны. Этот дом выдержал шесть бандитских налетов, как свидетельствовали местные предания. Больше сотни человек с сотней оружий.

И Сэл разрушила его единственным выстрелом.

– Многие уходят, – продолжил Родик. – Кроме Синдры. Я думал, что пережду здесь с ней, но она… – Он вздохнул, с усталых губ сорвалось облачко пара. – Синдра сказала, что этот скиталец не знает милосердия.

«Она права, – сказал Мерет себе. – Она всегда права».

– Родик, – произнес он, – я не хотел…

– Ты не виноват, – Родик поднял руку, прерывая его извинения. – И ты слишком много помогал Малогорке, чтобы я упрекал тебя в желании сделать чуть больше. Но, Мерет… – Родик взглянул на вершину холма и содрогнулся, будто ожидал, что Сэл в любую минуту вылетит наружу и снова примется стрелять. – Она того не стоит.

Мерет сглотнул.

– Не стоит чего?

– Этого поселения, усилий, того, через что ты проходишь, чтобы ей помочь. – Родик сощурился. – Ты когда-нибудь видел дело рук скитальца, Мерет?

– Я видел следы войны в округе и…

– Тогда ты видел дело рук цивилизованных людей, доведенных до предела. Но скитальцы… – Губы Родика сжались, дыхание стало прерывистым. – Я возвращался из Гнутоели, доставлял туда древесину, шесть лет назад. Спустя полдня вспомнил, что не получил подпись на доверенной бумаге. Я вернулся и…

Голос умолк, затерялся среди холодных снежинок, опускающихся на землю с неба.

– И что? – подтолкнул Родика Мерет.

– И… ничего, – прошептал тот. – Города не стало. Он был разрушен до основания. Людей разметало, они висели, насаженные на обломки своих домов, лежали, размозженные о камни улиц. Больше шести сотен человек. Исчезли за половину дня. Позже я узнал, что это дело рук небесника, ее звали Ванта Зефир, или что-то вроде. Она ни черта у них не взяла. Ничего не требовала. У нее не было никаких причин. Она просто заявилась и…

Родик содрогнулся, глубоко вздохнул.

– Война делает из людей зверей, Мерет, но рано или поздно они опять становятся людьми. Скитальцы же… Скитальцы даже не звери. У тех есть причина убивать. – Родик оглянулся на дом Мерета. – Слушай… в повозке еще есть место. А старушка, – он указал на свою птицу, – еще крепкая. Доставит нас в ближайший город к восходу солнца. Давай со мной, Мерет. Ты не захочешь оставаться, когда здесь случится то же самое, что и с Гнутоелью.

– Родик, я не…

– Что тебя беспокоит? Гордость? Храбрость? Даже самый смелый мертвец – все еще мертвец, юноша, а признательность этого скитальца кончится ровно в тот момент, как ей понадобится через тебя переступить. – Родик вздохнул, опустил на плечо Мерета ладонь, ободрительно сжал. – Послушай. Нам не обязательно продолжать разговор. Можем на этом навсегда разойтись. Сейчас я иду в дом, забрать еще кое-какие вещи, а потом отправляюсь. Если к тому моменту ты будешь сидеть в повозке, я не скажу ни слова. Но я буду рядом. И у тебя будет новое поселение. Лады?

Мерет попытался найти, что сказать, но сумел только слабо кивнуть. Родик с кряхтением ответил тем же, затем побрел в свой дом и захлопнул дверь, оставив Мерета в худшем положении, в каком только может очутиться разумный человек.

Наедине со своими мыслями.

Они звенели внутри черепа: тревога боролась со страхом, страх задыхался под ужасом, ужас пырнула и утаскивала в темный переулок вина. Мысли карабкались друг на друга, стремясь быть услышанными, каждая тараторила так быстро и так неистово, что выхватывала лишь долю мгновения.

Тебе здесь не место.

Ты им нужен.

Кому ты поможешь, если умрешь?

Кто им поможет, если тебя не станет?

И все такое.

Так было всегда. Мерет занимал себя странствиями, исцелением, а еще беспокойством о странствиях и исцелении, как раз для того, чтобы не иметь дело со своими мыслями. Одни мысли приводили к другим, а потом к третьим, они все копились и заполняли голову такой тяжестью, что в конце концов тянули его к земле, где он оставался лежать, парализованный, пока не уставал настолько, что больше не мог их удерживать.

Но стоило коленям задрожать, как сквозь хаос пробился шепот ни на что не похожего голоса. Более напористого, чем другие.

Беги.

Страшного. Холодного. Глубинного.

Убегай. Далеко. Быстро. Не умирай здесь.

Разумного.

Прошу.

Мерет уставился на повозку, на манящее пустое местечко между кухонной утварью и лесорубным топором. Как раз достаточно для него, Мерета, как нарочно осталось. Не придется ничего делать, не придется объясняться, не придется даже думать об уходе. Просто забраться в повозку.

Так он и поступил.

Вернее, попытался. С каждым шагом дыхание давалось все труднее, ноги все сильнее тряслись, пока Мерету не начало казаться, что он рухнет, так и не успев дойти.

– Уезжаешь?

Но как-то нехорошо хлопаться в обморок от страха перед дамой, правда?

Под холодным серым небом ее синяки ярко выделялись на коже. Лиетт стояла в считаных шести футах от Мерета, сложив руки за спиной, и глядела на падающий снег. И все же он как будто… огибал ее, кружил вокруг, но не опускался на плечи. Даже ветер, взметающий снежинки, не касался ни единого волоска на ее голове. Лиетт стояла как будто отдельно от мира, отстраненная, холоднее самой зимы.

– Закономерно, если да.

Мерет моргнул, вдруг осознав, что она обращается к нему.

– Тебе, э-э, не стоит гулять… – произнес он. – С такими-то травмами.

– Я не гуляю.

– В смысле, ходить, и правда, лучше не нужно…

– Ты уезжаешь?

Лиетт смотрела на Мерета. Он не заметил, как она шелохнулась, но теперь ее взгляд устремился на него. Сквозь него. Словно темный нож. Мерет замешкался, пытаясь сообразить, что соврать, как оправдаться, но стоило только что-нибудь придумать – и глаза Лиетт самую чуточку сощуривались, словно она видела, как слова зреют у него на губах, и заранее знала, что это ложь.

– Ага.

И поэтому сорвалась правда.

– Да, уезжаю. – Мерет сглотнул холодную слюну, облизнул потрескавшиеся губы. – Я не хочу больше тут оставаться. Не хочу быть тут, когда начнутся бои. Или когда закончатся.

Лиетт продолжила глядеть на падающий снег, не обращая ни капли внимания на то, как странно он от нее отлетает – словно стремится убраться с дороги, чтобы она рассмотрела нечто далеко за пределами серой облачной пелены над головой.

– Они же грядут? – спросил Мерет. – Бои? Убийства?

– По всей вероятности.

– Из-за нее.

Лиетт закрыла глаза.

– По всей вероятности.

– Она принесет этому поселению погибель. – Слова, горячие и пылкие, вылились с холодным выдохом и рухнули на землю к снегу и слякоти. – И это я привел ее сюда. Я мог бы ее прогнать. Мог бы отказать. Но я привел ее в поселение, и теперь все мы…

– Нет.

Единственное слово. Краткое, пусть и произнесенное без особой злобы – и все же Мерет его скорее ощутил, чем услышал. Единственное слово с множеством ножек, что проползло у него по венам.

– Нет?

– Нет.

– Нет, она не принесет этому поселению погибель, или нет, это не моя вина?

– Это неважно.

Мерет моргнул, окинул Малогорку взглядом.

– Ладно, звучит мудро и все дела, но раз речь идет все-таки про разрушение поселения, не могла бы ты разъяснить чуть подробнее?

Он сам не знал, почему чуть не подпрыгнул, когда Лиетт шевельнулась. И почему вздохнул с облегчением, когда она сняла очки и принялась их протирать.

– Если мы оставим в стороне мириады прочих законов, обозримый мир измеряется решениями и последствиями, – проговорила Лиетт. – Первое запускает цепочку событий, второе служит мерой влияния событий, что в свою очередь обусловливает следующее решение, и так далее. Все в природе, в конце концов, циклично.

– Хорошо, так что…

– Почему ты привел нас сюда?

– Что?

– Ты не был обязан. Мы с тобой друг другу чужие, и скорее всего больше никогда не встретимся. А она… – Лиетт подняла взгляд, указала в сторону руин дома госпожи Калавин. – Что ж, сам видел. Ты заслуживал бы похвал по любым меркам, этическим ли, здравомыслящим ли, если бы пренебрег нами обеими. Но ты не отвернулся.

Мерет потер шею, начиная думать, что эта девушка нравилась ему куда больше без сознания.

– Я не отвернулся… – произнес он. – Потому что вы нуждались в помощи.

– Мы могли бы найти ее где-нибудь еще.

– Но…

– Или умерли бы. В любом итоге в твоей помощи не было необходимости.

– Я знаю, но…

– Твое присутствие могло быть несущественно, с учетом всех обстоятельств.

– Да ради, блядь, всего святого, вам нужна была помощь, и я был рядом! – вдруг сорвался Мерет. – Если б я ничего не сделал, то никто бы ничего не сделал.

На лице Лиетт прорезалась невыносимо самодовольная ухмылка. Мерет слабо понимал, как она умудрялась раздражать его еще сильнее, чем Сэл. Наверное, потому они и держались вместе. Птицы одного говнистого полета, как гласила давняя мудрость, которую он только что выдумал.

– Следовательно, получаем последствия. – Лиетт водрузила очки обратно на нос и окинула взглядом Малогорку. Ухмылка исчезла, оставив позади нечто глубоко печальное. – Очередное поселение разрушено. Больше тел в земле. Больше крови. Больше смертей. – Она закрыла глаза. – Ты этого боишься.

– А ты нет?

– Боюсь, – ответила Лиетт. – Но по другим причинам.

– Но чего тогда? – прошептал Мерет в отчаянии. – Чего ты боишься?

– Я боюсь… – Она повернулась и посмотрела на его дом. – Того, что с ней случится.

– Ты о том, что она сделает? Она убийца, губительница…

– Еб твою, недоумок, ты думаешь, я этого не осознаю?! – рявкнула Лиетт. – Она убийца, да. Это и есть последствие. Шрамов, которые она носит, дара, который она потеряла, той… дряни, которая разъезжает у нее на бедре. И у того, что Сэл сделает дальше, тоже будет свое последствие, которое повлечет следующее, и следующее, и так, пока она не сожжет дотла весь мир.

Поднялась буря. Холодный ветер пронесся по улочкам, пронизывая сквозь одежду, заставляя сумку Мерета захлопать. Он обхватил себя руками, отвернулся от шквала снежинок.

Лиетт не сдвинулась ни на дюйм, на ее голове не шелохнулся ни один волосок.

– Единственный способ положить циклу конец, – прошептала Лиетт, – это внедрить новое решение. – Она поправила очки. – Следовательно, не имеет значения, твоя это вина или нет. Есть последствие. Мы живы из-за тебя. И что бы ни произошло из-за нее, произойдет из-за тебя.

Лиетт опять перевела взгляд на небо, к чему-то за облаками, что видела лишь она одна. И ветер почтительно утих. Посыпался снег. Лиетт молчала.

И там, рядом с ней, Мерет снова остался наедине со своими мыслями.

– Ты можешь сказать мне…

Лишь на один стылый, вечный миг.

– Имеет ли значение, – прошептал Мерет, – останусь я или уеду?

Лиетт наконец посмотрела на него. Ее темно-карие глаза оказались глубже, чем он мог представить. И где-то в их недрах он, казалось, разглядел частичку того, что заставляло Сэл стоять рядом с ней, обнажив оружие, готовой убивать.

Лиетт улыбнулась и шепнула:

– Да.

Мерет моргнул, кашлянул.

– Э-э… прости, но ты имеешь в виду да, мне стоит остаться, или да, в смысле, что ты можешь сказать, имеет ли это значение?

– Ох, сука, пресвятые небеса, – Лиетт закатила глаза. – Разумеется, я имею в виду да, в смысле…

Слова оборвались, сквозь снегопад прорезался крик. Лиетт осела на колени, сжимая голову. Ветер взвыл, сочувственно, одновременно с ней. Метель дрогнула и вдруг разлетелась от нее во все стороны.

Волосы Мерета захлестали его по лицу. Ветер ударил, словно кулак, угрожая сорвать одежду с тела, сбить с ног. Мерет крепко зажмурил глаза, вскинул руку, прикрываясь.

И не убежал.

– Лиетт! – крикнул он, опустившись рядом на колени. – Что происходит? Где болит? – Мягко обхватил ее лицо ладонями. – Посмотри на меня.

Ветер стих. Снежинки застыли в воздухе. И Мерет умолк.

Он уставился в глаза Лиетт. И они, черные, глубокие, словно полночь, уставились в ответ.

– Не говори ей.

Ее слова в его венах, скользкие, лихорадочные. Ее рука на его запястье, холодная и неземная. Ее слезы на щеках, замерзающие.

– Пожалуйста, – прошептала Лиетт. – Не дай ей думать, что она виновата.

– Что… что происходит? – затаил Мерет дыхание. – Лиетт, я не могу…

– Пообещай!

И вновь он ощутил, как ее голос просочился в его вены. Но вместо скользкого он стал… живым. Вокруг грудной клетки обернулось нечто горячее, голодное, прильнувшее с отчаянной нуждой. Неуютное, слишком жаркое, слишком живое, слишком полное желания и тоски. Может, поэтому Мерет и сказал то, что сказал.

– Обещаю.

Или, во всяком случае, это была одна из причин.

Лиетт зажмурилась. Вздохнула полной грудью. И когда снова взглянула на Мерета, ее зрачки опять стали широкими, глубокими.

– Спасибо, – прошептала она.

– Мерет? Готов?

Его внимание привлек хриплый голос. У повозки, привязывая остаток пожитков, стоял Родик. Старик дернул узел, проверяя, потом взгромоздился на повозку сам и взялся за поводья. Птица раздраженно вскрякнула. Родик бросил на Мерета вопросительный взгляд.

Место для него все еще пустовало.

И снова мысли принялись перебивать друг друга, гудеть в голове. Они кричали на Мерета, ломились изнутри, боролись за право сорваться с губ. Но на этот раз все они твердили одно и то же.

«Беги, – говорили они. – Беги далеко, беги. Выживи. Выбери жизнь. Дыши. Беги».

– Нет.

Родик вскинул бровь.

– Прости, что?

– Нет, я не поеду, – Мерет хватанул воздух ртом, кое-как выговаривая слова. – Я помогу больше, если останусь.

– Ты ничем не поможешь, если умрешь.

– Знаю.

– А ты умрешь, Мерет. Синдра сказала, солдаты идут. Империум, Революция, неважно – за одним явится и другой, а на таких, как мы, насрать им обоим.

– Знаю.

– Даже если скиталец не выстрелит тебе в спину – а она выстрелит, ты же сам понимаешь, – с ними ей не справиться. Ты уверен?

Мерет, если честно, не был уверен. И стоически молчал по большей части потому, что силился не дать пролиться перепуганному лепету, который бурлил и норовил хлынуть наружу. Мысли так и бушевали в голове, вопили на него, умоляли бежать.

Но он не мог. Не сейчас. Он не мог искать новый дом, чтобы вновь его бросить, новых людей, которые умрут на его глазах, новые трупы, которые придется забыть.

Этот цикл нужно прервать. Найти новый смысл.

И Мерет нашел его для себя.

Родик не понимал и не одобрял – черт, да если верить выражению глаз старика, он вот-вот затащил бы Мерета в повозку сам. Но это стремление покинуло его вместе с горестным вздохом.

– Слушай, – прошептал Родик. – Если вдруг образумишься, у меня в амбаре старая повозка. Колеса вмерзли, но чуть приложишь силу и сдвинешь. Старый Угрюмец, моя вторая птица, тоже осталась в загоне. Не самый шустрый, но повозку потащит, если хорошо с ним обращаться. Будет тебе, аптекарь, благодарность за все, что ты делал для этого поселения.

– Спасибо, Родик. Я знаю, у вас не так много…

– И останется чертовски меньше из-за той бабы. – Взгляд Родика на мгновение задержался на Мерете. – Спасибо, Мерет. За все, что ты для нас делал.

Он щелкнул поводьями.

Птица издала крик.

Повозка загрохотала по дороге, и Малогорка опустела еще сильнее.

– Надеюсь, я поступил правильно. – Мерет проследил, как повозка миновала ворота и скрылась из виду. – Как думаешь?

Он повернулся к Лиетт. Но та исчезла, не оставив даже следа.

Все так же падал снег. Где-то вдалеке вздохнул ветер. Мерет в который раз остался один.

Один, если не считать мыслей в голове, страха в сердце и женщины, ради которой он решил здесь задержаться.

Потащившись вверх по холму, обратно к дому, Мерет понадеялся, что она ответит ему той же любезностью.

Или, по крайней мере, выстрелит ему в лицо.

28. «Отбитая жаба»

В байках и прочей лжи тебе наверняка доводилось слышать про Кодекс Скитальца.

Об этих правилах тебе наверняка поведал какой-нибудь артист, сплетник или пьяница.

Скитальцы не нападают на того, кто не способен бросить ему вызов. Скитальцы не отберут у тебя последний грош. Если выдашь верную строку из нужной оперы до того, как скиталец нападет, тебя не убьют.

Я не говорю, что прямо все они дерьмо из-под птицы. Где-то вполне могут быть скитальцы, которые так и поступают. Однако в целом этот «Кодекс» силен не более, чем запах пива от пьяницы. Среди скитальцев считается оскорбительным напасть, не представившись – и то, в основном потому, что так вы оба можете прикинуть шансы убить друг друга. Помимо этого нет никаких принципов, кодексов, ничего, что сделает скитальца отличным от любого другого бандита, кроме магии.

Миф о Кодексе, впрочем, служит определенной цели.

Если скиталец нападает на твою деревню, сжигает твой дом, крадет твои деньги, ты сдаешься. Перестаешь работать, смеяться, жить, потому что скиталец может прийти за тобой в любой момент.

Но где кодекс, там порядок. Если где-то есть правило, которому ты не следовал, но на будущее запомнишь, ты выживешь.

Мысль о том, что сборище сверхсильных маньяков следует какому-то закону, утешает людей. Даже маньяков.

И может, если бы я хорошенько подумала, хорошенько напилась, хорошенько солгала, я сумела бы убедить и себя, что все случившееся прошлой ночью – часть какого-нибудь кодекса, а не куча людей, которые сгорели и умерли без причины.

Разорвись мое очко.

Я пыталась.

Я проснулась спустя два часа, как ушла спать, спустя шесть, как мы оставили оякаев за чертой города и пробрались обратно, спустя пять, как легла в постель, изнывающая от боли, измазанная собственной кровью, и не сумела убедить себя, что прошлая ночь значила хоть что-то, кроме массы крови, огня и…

Ну, как я сказала. Я пыталась.

Я вытащила себя из постели. Снаружи падал снег, за ним наблюдала птица, укрывшаяся от него снаружи моего окна. Холод терзал раны, вгрызался в кости. Там, где я была окровавлена, меня мучила боль, там, где не мучила боль, я изнывала от холода. Так себе ощущения, но я не против.

То, что было потом, куда хуже.

Я ощутила на себе его взгляд. Две точки вперились мне в затылок, обжигающе-горячие на фоне холода. Я пыталась не обращать на него внимания всю ночь – его жгучий взгляд, полный ненависти шепот. Даже сейчас мне хотелось просто-напросто выйти отсюда, шагать и шагать, и никогда больше его не видеть.

Но мы заключили сделку, он и я.

Так что я развернулась.

Какофония все еще был тут. И пялился.

Ровно там, где я его оставила – на столе, на старом плаще. Плащ сгорел дотла. На столе красовалось черное пятно. От латуни поднимались кольца дыма. Я взглянула в его глаза. Медленно подошла, чувствуя, как с каждым шагом холод уступает место жару, пока мне не показалось, будто я сунула протянутую руку в камин.

Пальцы дрогнули. Я закрыла глаза.

Схватилась за рукоять.

И заорала.

Не назвала бы это болью – то ощущение, которое пронеслось по телу. Боль ты знаешь. Вот и я до того момента тоже думала, что знала. Какофония обжигал меня и раньше, иногда до жестких отметин. Но тут…

Он как будто дотянулся сквозь рукоять и проник в меня. Я чувствовала, как горит его латунь, раздирая мою руку по жиле, пробирая до мозга костей, до груди, где огненные пальцы обхватили сердце и ласково сжали.

Я оказалась на полу. И не знала, когда это произошло. Я дышала, но не знала как. Я ничего не чувствовала сквозь огонь, который выжигал меня изнутри. Ничего, кроме рукояти в пальцах и голоса в ушах.

– Дура. – Голос Какофонии был золой на ветру, обещанием бедствия. – Предатель.

– Не… предатель… – выдавила я сквозь зубы. Если бы я открыла рот, откусила бы язык. – Не… мой выбор…

– Твой выбор. Твоя осечка. – Какофония горел ярко, гневно, злобно. – Позволила убедить себя в том, чтобы меня оставить. Ты склонилась пред их волей. Сколько теперь мертвы? Сколько криков ты слышишь в ночи?

Срать он хотел на мертвецов. Его волновали только маги, которых он мог бы сожрать.

И все же… он был прав? Смогла ли бы я остановить резню, будь Какофония со мной? Когда Джеро сказал, что он причинит больше вреда, я поверила. И посмотри, куда меня привело то, что я поверила Джеро.

Если б только я могла думать. Если б только было не так больно. Если б только…

– Без нас умрет больше, – прошипел Какофония. – Без меня умирают не те люди. Без меня не те люди остаются жить. Без меня… – Латунь подернулась рябью, содрогнулась, выдохнула горячим. – Ты ничт…

– НЕТ!

Собственный голос прозвучал в моей голове так тихо, но Какофония все равно заставил за это поплатиться. Боль затопила меня, разорвала в клочья тело, обратила кровь в пар под хлещущим горячим языком. Мучительно.

Но у меня бывало и хуже.

А он – не тот, от кого я намерена выслушивать такую херь.

– Не ничто. Не твоя слуга. – Из уголков рта упали капли слюны, зашипели на латуни. – Мое имя… Сэл Какофония. Мы заключили сделку.

Боль отступила. Пар рассеялся. Жар остыл.

Самую малость.

– Хочешь порвать, так вперед, – продолжила я. – Без меня ты никуда не уйдешь. Без меня ты никого не убьешь. Без меня ты останешься гнить в той черной дыре, в которую я тебя заброшу.

Его латунь вновь подернулась рябью, взбаламученная. Но жар под моей ладонью продолжил отступать. Я подняла револьвер.

– Со мной, – прошептала я, – ты даешь мне мою месть. И я даю тебе…

– Гибель.

С этим словом рассеялась последняя нота агонии. Тело постепенно пришло в себя. Кровь остыла. Вернулась знакомая, обычная боль. Но это слово, ухмыляющееся, восторженное слово…

Я ощущала его еще долго.

Я медленно поднялась на ноги. Нашла кобуру, убрала в нее Какофонию, натянула одежду, пристегнула ремень на пояс. Какофония лег на бедро привычной тяжестью, финальным аккордом боли.

Хорошо. Нужно было запомнить эту боль. Запомнить, почему я сюда пришла. И почему должна была уйти.

Не Джеро. Не Агне. Не призраки, которые за мной следовали, не сны, которые меня терзали. Не возвышенные идеалы, и фантазии старика, и вся эта трепетная, лживая брехня о том, чтобы сделать мир лучше.

У меня за плечами лишь пепел. Впереди – ничего, кроме списка. Ничего, кроме людей во мраке, которые должны умереть за то, что сотворили. Ничего, кроме шрамов и имен, которые должны за эти шрамы ответить.

Ничего, кроме мести.

И него.

Я шагнула к двери, толкнула ее, и вместе с ним мы отправились мстить.

29. «Отбитая жаба»

Терассус, как мне сказали, после той ночи стал другим.

Обительщики оставили на пути к торжественному приему груду развалин, дорога чучела к особняку зияла шрамом из почерневших отпечатков ног. Снег благородно пытался скрыть под собой этот ужас, но на самом деле сумел лишь подарить мертвецам могилы глубиной меньше обычного.

Уцелевших обительщиков выследила и казнила стража, отряды которой увеличились в три раза – выжившая знать приказала своей охране тоже прочесывать город. Погибших подсчитали, уведомили их семьи. На следующий день в сгоревший особняк отправилась поисковая группа, готовая сразиться с чучелом. Все, что они обнаружили – это жуткую груду рассыпавшихся пеплом трупов и веток, увенчанных черепом, что возвышалась над руинами и осыпалась гнилью под порывами сильного ветра.

Злые чары, окутавшие Терассус той ночью, оставили рану. Люди, когда-то считавшие, что их величайшая забота – жаловаться на знать, забились в дома, слишком боясь выйти и оплакать сограждан.

Некоторые, как я, гадали, сколько из них больше никогда не выйдут из четырех стен.

– Утречка, соседушка!

А некоторые – нет.

Урда стоял на кухне таверны, позади него тихонько шипел паром варочный котелок. В руках Урда держал пару чашек, полных горячей бурой жидкости. На лице его сияла широкая улыбка.

Словно день был самым обычным.

– Как спалось? – Урда подошел ко мне, продолжая лучиться счастьем. – Не поверишь, но я спал потрясающе! Был уверен, что вот просто умру на спине той гигантской птицы. Что она меня уронит, или выбросит, или проглотит и вытошнит густую кашицу, которой когда-то был я, в клювики своим детишкам… ты знала, что птицы так делают? Мерзость… Но где-то после того, как я сорвал голос, полет стал просто… захватывающим! Кофейку?

Урда сунул мне в руки чашку. Я уставилась в нее. Кофе. Самый обычный кофе. Урда вручил мне его, словно все в порядке, словно мы ничего не натворили, словно из-за нас никто не умер.

– Невероятно, правда? Я! Урда! Ветер бил в лицо, трепал волосы и одежду, а я совсем не боялся! Ну, немного, когда перья срывались и одно, кажется, попало мне в рот, но в остальном было невероятно! Поверить не могу, мы правда летали! Поверить не могу, что мы будем летать еще! Разве не поразительно? Ой, ты не пьешь кофе, потому что слишком горячий?

Не знаю, что сыграло.

Может, его улыбка – слишком широкая и гордая. Или то, как он все лепетал, трепался, как ни в чем не бывало. Или мне просто было больно, и я хотела, чтобы кому-то стало больнее.

Не знаю, почему внутри что-то сорвалось.

Все еще не знаю, когда я швырнула в него чашкой.

Урда взвизгнул и повалился на пол, хватаясь за лицо. Я лишь слегка оцарапала его осколком фарфора, на щеке осталась едва заметная красная полоска. Но Урда уставился на меня так, будто я только что пырнула его мать.

– С-сэл, – прошептал он. – Что ты…

– Ты знал?

– Что?

Я схватила его за ворот, рывком поставила на ноги, подтащила так близко, что ощутила запах высыхающего на коже кофе.

– Ты знал? – повторила я. – Ты знал про Обитель? О нападении?

– Я… я не… я не… – Урда бешено замотал головой. – Я… я должен был всего лишь нарисовать… нарисовать карту… я не знаю, что…

– Карту. – Я впечатала его спиной в стену. – Столько мертвецов, все покатилось к чертям, а ты просто рисовал сраную карту?!

– Сэл, пожалуйста! – К глазам Урды подступили слезы. Он затрясся так сильно, что я почувствовала сквозь его одежду. Его голос превратился в дрожащий поток страха. – Я не… Я не могу… Я не… Я не понимаю, чего ты хочешь!

Честно говоря, я и сама не понимала. Этим никого не вернешь. Не сделаешь то, что мы натворили, менее ужасным. И, ясен хер, не возместит потерянное всем призракам, всем мертвецам, не исправит всю ложь, все концовки, о которых я думала, но они не сбылись.

Все это заботы целителей, послов, строителей – тех, кто умеет чинить.

Я же? Я всегда умела только причинять боль.

Чем и занялась.

Я стиснула ворот Урды так, что затрещала рубашка. Чарограф пялился на меня, из его глаз уходил свет, тело обмякло. Как будто он умер. Даже как назло не отбивался, не дал мне той боли, за которую я могла держаться.

– А НУ ОТПУСТИ ЕГО!

За него это сделал кое-кто другой.

Что-то врезалось мне в спину. Руки, слишком тощие, чтобы меня задушить, повисли на шее. Ноги, слишком слабые, чтобы причинить мне боль, заколотили по моим ногам. Кто-то, совершенно не умеющий, изо всех сил отчаянно пытался меня убить.

Я схватила одну руку, скинула напавшего на пол. Ирия с грохотом приземлилась так, что из легких вышибло воздух. И все же она сразу подскочила, хрипло задыхаясь, выхватила хлипкий ножик и встряла между мной и Урдой.

Так себе стойка – я могла бы сбить ее с ног легким толчком. Так себе хватка – я могла бы вырвать нож у нее из руки. Я видела лишь способы ее покалечить. А она видела лишь того, кого ей надо остановить.

– Тронешь его еще раз, – прошептала Ирия, ткнув в мою сторону ножом, – я тебя убью.

Никакой ругани. Никакого бахвальства. По глазам Ирии было видно, что она понимала, своей штучкой она меня даже не поцарапает. А по слезам – что ей на это плевать.

Она его сестра.

Что бы ни произошло прошлой ночью, они есть друг у друга.

Может, поэтому я сегодня проснулась не в настроении убивать.

Но это мне не помогло. Не знаю, что сумело бы. Я однозначно вознамерилась, сука, размахивать кулаками, пока не онемею или не помру настолько, чтобы стало плевать.

Я сжала кулаки. Двинулась вперед.

– Друзья мои.

На мое плечо легла ладонь, легкая как перышко. И всего четыре изящных пальца с безупречным маникюром ласково надавили.

Так, что я рухнула на колени.

– Буянить в любом заведении – это, в лучшем случае, неотесанность. – Агне сделала медленный, грациозный шаг и глянула на меня сверху вниз, легко удерживая меня одной рукой. – А в доме, где вы гости, сие граничит с непростительным.

Меня охватила злость, я хмуро воззрилась на Агне снизу вверх. Я хотела ввязаться в драку, причинить боль, пострадать самой, что угодно, лишь бы не думать, и Агне четырьмя пальцами положила этому конец.

Я переметнула мрачный взгляд на Ирию, почти ожидая, что девица набросится на меня с ножом. Но ее оружие валялось на полу, где она его выронила, а сама Ирия опустилась рядом на колени, удерживая в руках брата.

Урда был… не здесь. Не знаю, как еще описать. Он по-прежнему дышал, моргал, но взгляд где-то блуждал, губы шептали слова, которые я не понимала. Тело обмякло в руках Ирии, словно дохлая рыбина. Я как будто действительно его убила.

– Эй. – Голос Ирии был тихим, она шептала, прижав ладонь к щеке брата. – Есть кто дома?

Урда не ответил. Даже не посмотрел. А она продолжала касаться его щеки, держать его за руку.

– Просто дыши, – продолжила Ирия, сжимая его ладонь. – Так глубоко как можешь. Все пройдет. Всегда проходит. – Она улыбнулась ему так ласково, что выглядело на ее лице как-то непристойно. – Слушай, я знаю, я уже спрашивала, помнишь то лето, когда она отвела нас на побережье? Как раз перед тем, как я ушла в армию?

Урда разинул рот. С трудом сглотнул. Дыхание стало прерывистым, тяжелым, словно он был ранен.

– Помнишь, нам было… сколько? Шесть? Семь?

– Восемь, – произнес Урда одними онемевшими губами. – М-магия… магия проявляет себя в восемь лет.

– Точно. Восемь. В общем, на берег вынесло ту штуку, дрожащую такую, и я взяла тебя на слабо, чтобы ты ее съел, и ты съел, и мою вербовку отложили на два месяца, чтобы я осталась, пока ты не поправишься. Ты в кровати читал столько книг. Какая там мне понравилась? Там что-то синее? Про живность?

– Синее… синее… – Урда закрыл глаза. Глубоко, прерывисто вздохнул. – Синие вены Шрама. Это была книга про речных зверей. – Он стиснул руку сестры. – Это была книга, – повторил он. – Это была книга…

Когда Урда снова открыл глаза, то, судя по взгляду, он постарел на сотню лет. Его дыхание осталось тяжелым, но выровнялось. Он мягко улыбнулся сестре.

– Спасибо, – произнес Урда. – Было… в этот раз было плохо.

– Ага. – Ирия помогла ему встать. – Каждый раз плохо. – Она, придерживая брата за спину, повела его к двери. – Давай. Нам не обязательно тут оставаться.

Ирия Клеть, как гласила молва, была безжалостной преступницей. Она открывала порталы в дома богатеев и по ночам крала их детей. Она роняла целые караваны в двери в земле, наблюдала, как они разбиваются, рухнув из дыры в потолке, и обыскивала обломки. Она однажды разрезала мужика пополам, закрыв на нем портал, когда он попытался забрать больше причитавшейся ему доли добычи.

Если подумать, после того, что я сделала не с кем-то, а с ее братом, меня тоже могла ждать подобная жуткая судьба. Или пинок в междуножье. Или, по крайней мере, ворох грязных ругательств на голову.

Но, помогая Урде уйти, Ирия даже не оглянулась.

– Извиняюсь.

Агне подняла меня с колен одной рукой, второй отряхнула.

– Я надеялась пощадить твою гордость, – произнесла она. – Но решила, что лучше разрядить потенциально опасную ситуацию.

– Да не было бы ничего опасного, – буркнула я.

Агне встретилась со мной взглядом на мгновение, потом улыбнулась.

– Конечно. Моя ошибка. – Она указала на ближайший стол и до сих пор исходящий паром котелок.

– Могу я попросить тебя присоединиться ко мне на чашечку кофе?

Я даже не попыталась скрыть презрительную усмешку.

– У меня дел дохренища.

Я направилась к двери. Агне вскинула руку, вжала ладонь в косяк, преграждая мне путь.

– Мадам. – Она слегка сжала пальцы, оставляя в дереве идеальный отпечаток. – Я настаиваю.

Как я сказала, такой штуки, как «Кодекс Скитальца», не существует. Но, в целом, твои шансы на выживание в этом промысле становятся выше, если стараться воздавать друг другу по справедливости и рассчитываться с долгами. Той ночью Агне спасла мне жизнь. И если я могла уравнять чаши весов тем, что выпью с ней чашку кофе, то, пожалуй, предложение не такое уж плохое.

А еще, знаешь, она способна проломить мне голову парой пальцев, если вдруг захочет. Что тоже сильно мотивировало.

Агне улыбнулась, когда я уселась на стул, и заняла место напротив. Я потянулась к кофейнику, но лишь получила шлепок по руке. Предупреждающе глянув, Агне вернула кофейник в варочный котелок. Я закатила глаза и подчеркнуто скрестила руки на груди. Агне тем временем раздобыла пару фарфоровых чашек, блюдец, салфеток и расставила их на столе.

По имперской традиции, заметила я. У скучающей знати Катамы оказалось столько свободного времени, что они решили, будто кофе и чай нужно подавать определенным способом, иначе невкусно. Столицу заполнили утонченные люди с изящными ручками, которые посвящали всю жизнь осваиванию и совершенствованию различных способов подачи чая. Агне подавала кофе с не меньшей изысканностью – настолько, что я почти забыла, как эти руки у меня на глазах ломали мужикам шеи.

В Шраме нечасто можно увидеть имперскую традицию.

Пожалуй, потому что наливать приходилось целую, сука, вечность.

Я просекла, к чему это все, как Агне тянула время, позволяя неловкой тишине повиснуть, словно труп в петле. Я не намеревалась доставлять ей такое удовольствие.

– Если собираешься говорить, – пробормотала я, – что мне стоит извиниться перед Урдой…

– Тебе стоит, – Агне не отвлеклась от разливания – в Катаме считалось невежливым отрывать взгляд от чашки. – Но ты не станешь.

Вспышка необъяснимого гнева заставила меня нахмуриться.

– Почему ты так думаешь?

– А что, станешь?

– Ну… нет, но…

– Но теперь могла бы? – Агне позволила себе слабо улыбнуться. – Исключительно мне назло?

– Не исключительно. Но да, по большей части.

Агне хихикнула.

– Знаешь мою любимую историю о тебе, Сэл Какофония? – Она перестала наливать. – Или предпочитаешь Салазанка?

– То, с чем дело пойдет быстрее.

– Я услышала ее в винном баре Зеленоречья, – заговорила Агне. – Сказ о женщине с револьвером в виде ухмыляющегося дракона, которая была во фригольде буквально неделю назад и заходила в таверну через дорогу. И тем не менее, когда я выглянула в окно, то увидела лишь пустое пространство. Звучит знакомо?

Таки да.

– Руины расчистили всего за неделю, м-да? Я мало что оставила от того заведения.

– Говорили, что ты пришла туда в поисках некоего имени и стакана доброго виски. Тебе отказали и в том, и в другом. Так что ты сломала кому-то руку. Тогда тебе дали бутылку дешевого виски, и ты перевернула стол. Тогда тебе отдали прибыль за день, и ты сожгла всю таверну дотла.

Это… в основном правда.

Я справлялась об имени из своего списка. Кто-то в ответ вытащил нож, и я сломала в ответ руку. Потом кто-то попытался разбить мне о голову бутылку, и я разбила об их головы стол. Затем показались ручницы, кто-то предложил от меня откупиться, и после того все малость в тумане.

– Никто не умер, как мне сказали, – продолжила Агне. – Когда люди вернулись, посреди руин они обнаружили бутылку виски и деньги. – Она закончила наполнять чашку, вручила ее мне ручкой вперед. – Ты сожгла таверну только потому, что они не дали тебе желаемое.

– Шрам – суровое место, – отозвалась я, взяв чашку, но показательно не отхлебнув – пить прежде наливающего считалось невежливым. – Не будешь биться, не получишь то, что нужно.

– И все же ты находишь в этом удовольствие, нет? Тебя питает злость. Злость заставила тебя напасть на Урду.

Я вздохнула.

– Ты говоришь, я должна с ним объясниться.

– Нет. Это не имеет значения. Тебе нужна злость. Урде – нет. У него есть сестра.

– А?

– Ты когда-нибудь слышала, как они стали, так сказать, напарниками? – Агне налила вторую чашку, поставила ее перед собой. – Они, как ни странно, родились в Шраме. Не в Империуме, как мы. Жили с матерью в маленьком поселении, на восточной границе, ближе всего к имперским гаваням. Полагаю, поэтому их деревню и выбрали.

– Для чего?

– Чтобы Революция сделала из них показательный пример, – ответила Агне. – В небесах, мол, возник аэробль, накрыл поселение пушечным огнем и удрал, пока имперские небесники не успели ответить. Дом оказался уничтожен, и мать вместе с ним. Урда как-то умудрился вытащить сестру из-под завалов, но…

Я мигом перенеслась в тот момент, когда Урда дрожал в руках Ирии, безмолвный, оцепеневший, с совершенно пустым взглядом, устремленным на далекий, невидимый никому ужас.

Вот, куда он ушел. Я сегодня окунула его в темноту. Может, даже более страшную, чем моя.

– Ирию призвали в имперскую армию, как и всех дверников, – продолжила Агне. – Урда, лишенный магических способностей, вскоре стал подмастерьем у чарографа. Им было восемь, и у них не осталось больше никого, кроме друг друга, а потом отняли и это. Трагический сюжет, не так ли?

Так. Но я не собиралась признавать вслух. Все равно никак не исправить то, что разбила ему об лицо чашку.

– Разумеется, двенадцать лет спустя Ирия ушла в скитальцы, забрала Урду из его поселения, и вдвоем они в итоге совершили уймищу афер, грабежей и краж по всему Шраму, но это не так важно.

– И что тогда важно? – буркнула я.

– То, что с ними всегда все будет хорошо. – Агне наконец закончила наливать себе кофе и подняла чашку в обеих ладонях в традиционном тосте. – А ты?

Я мрачно уставилась, но жест повторила.

– То есть ты говоришь, что случившееся ночью тебя не колышет?

– Не говорю.

– И ты не против, что Джеро нам врет?

– И этого не говорила.

– Тогда, может, прояснишь момент, – я не слышала гнев, пронзительный визг, что подкрадывался все ближе, – как, блядь, Два-Одиноких-Старика и его сраный план сделают мир лучше, когда прошлой ночью он просто взял и убил всех тех людей?

Агне отпила из чашки, уставилась на меня поверх края.

– Никогда не слышала истории, в которой бы говорилось, что Сэл Какофонию волнуют случайные жертвы.

– А еще ты никогда не слышала историю, в которой бы говорилось, что я люблю собак. – Я уставилась в чашку, гадая, как бы так ее сломать, как разбить, чтобы заставить Агне услышать, чтобы наконец полегчало. – Никто не рассказывает историй про такое дерьмо. А если бы рассказывали…

Чем больше я смотрела, тем больше чувствовала… усталость. Даже держать чашку было слишком тяжело. Дышать – слишком тяжело. Так что, когда я вздохнула, все слова, которые я больше не могла сдерживать, хлынули прямо в кофе.

– Если бы рассказывали, – прошептала я, – то, может, сумели бы объяснить мне, за что все умирают.

Я ожидала, что между нами повиснет долгая тишина.

Ожидала, что Агне скажет мне подобрать сопли, что наши проблемы намного серьезнее, что я – нюня, эгоистка, слабачка. Ожидала, что она подастся вперед и просто-напросто отвесит мне затрещину настолько сильную, что я снова почувствую себя нормально. Я ожидала, что Агне Молот поведет себя как молот.

Но нет.

Она просто сделала долгий, медленный глоток кофе и поинтересовалась:

– Как спалось?

– Чего?

– Спалось хорошо?

– Нет.

– И мне нет. – Агне поставила чашку, уставилась в нее. – Когда проснулась, по моей постели полз паук.

– Что это з…

– Ты знала, что раньше я боялась пауков? Даже когда выросла, они меня ужасали. Они так быстро двигаются и могут оказаться где угодно, со сверкающими клыками и глазами. Но на этот раз я проснулась, увидела его и не почувствовала страха.

Агне прерывисто вздохнула.

– Я ничего не почувствовала.

Она не встречалась со мной взглядом – и дело было не в церемониале, – отвернулась, сглотнула что-то твердое, горькое. Она не хотела, чтобы я заметила слезы, подступающие к ее глазам. Из-за паука.

– Я посмотрела на него и увидела просто существо, – продолжила она, – восемь крошечных ножек, которые я могла в любой момент раздавить. Я раньше их боялась… до прошлой ночи.

И тогда я поняла, почему она плачет.

Осадники, как иногда говорят, ходят у Госпожи Негоциант в любимцах. Им даруется мощь, выносливость, сила разрывать горы на куски, сотрясать землю.

Взамен Госпожа забирает их чувства. Страхи, улыбки, печали, радости.

В расцвете силы мастер осады похож на ледник – неукротимый, непрошибаемый и ужасно, ужасно холодный.

Этим утром Агне проснулась чуть холоднее, чем ложилась.

– Полагаю, именно потому я так люблю церемонию наливания, и красивые платья, и приятные запахи, – произнесла она, вытирая слезы. – Потому что однажды я малость хвачу лишнего с силой, и перестану их любить. Буду смотреть на чашки и чайники и тоже видеть лишь то, что я могу раздавить. Однажды я использую слишком много силы… – Агне взглянула на меня и грустно улыбнулась. – И начну видеть так же и людей.

Я знала, что такое терять. Я носила шрамы в подтверждение этого. Но несмотря на все, что у меня вырвали Дарриш, и Враки, и Джинду, они не сумели отнять шутки, над которыми я смеялась, запахи пота, от которых мне хотелось кого-то целовать, оперные строфы, которые меня бесили, и я не могла объяснить почему. Однажды, когда я уже не смогу поднять меч или выстрелить из своего револьвера, и много после, все это по-прежнему у меня останется.

У Агне – нет.

– Полагаю, поэтому я и присоединилась по приглашению Джеро, – произнесла она с улыбкой, глотнув кофе. – Я оплакивала мертвых, потому что однажды не смогу. Я верю в этот план, принести в мир добро, потому что однажды… – Она улыбнулась пустой чашке. – Однажды я перестану понимать, что такое добро.

Потом она рассмеялась. Нервно, высоко, перемежая шмыганьем и легкими всхлипами, наливая себе еще чашку уже безо всяких церемоний.

– Прости, – произнесла она. – Прости, я понимаю, что это тебе никак не поможет. Я просто… не знаю…

– Ага. – Я тоже налила себе еще кофе. – И я.

– И все же тебе стоит поговорить с Джеро, – произнесла Агне. – Я уверена, у него были причины так поступить.

– У всех, кто наваливает дерьма, есть причины, – пробормотала я. – Пахнет от того не лучше.

– Верно, – с улыбкой согласилась Агне. – Если сочтешь их неубедительными, то почувствуешь себя гораздо лучше, когда набьешь ему морду, с чувством выполненного долга. – Агне снова пригубила кофе. – Хотя, полагаю, если сразу перейти ближе к делу с мужчиной, тоже будет весьма приятно.

– Иногда. – Я томно улыбнулась. Скользнула рукой по столу, легонько зацепила кончики пальцев Агне. – Но я не прочь провести время и с женщиной.

Агне Молот, которая буквально прошлой ночью проломилась сквозь орду брызжущих слюной, накачанных наркотой убийц и заработала разве что царапину, уставилась на мои пальцы широко распахнутыми, ошарашенными глазами.

– Ох. Ух ты. – Она нервно рассмеялась, мягко сняла мою ладонь со своей и опустила на столешницу. – Э-э, прости, я весьма польщена… – Агне умолкла, окинула меня взглядом, сжала губы. – То есть я очень, очень польщена, правда. Но… – Она кашлянула, робко улыбнулась. – Я предпочитаю мужчин.

Я моргнула.

– О, я не… – А потом сощурилась. – Погоди, серьезно?

Агне нахмурилась.

– Ты как будто потрясена.

– Да нет, всегда пожалуйста, просто ты такая… такая…

Она подмигнула.

– Не совсем то, чего ты ожидала, хм-м? А я-то думала, что я вершина женственности.

Агне встала в полный рост, тепло улыбаясь. Под рубашкой напряглись могучие мышцы.

– Мое имя – Агнестрада ки-Дондорил, – произнесла она, закрывая глаза. – Я люблю цветы и носить платья, я обожаю розовый цвет и могу сломать любому шею парой пальцев. – Агне накрыла сердце ладонью. – Все это правда. Пока что.

Она опустила руку мне на плечо, мягко сжала, хотя могла приложить чуть больше силы и убить меня одним мизинцем, а потом вышла из кухни, оставив меня наедине с мыслями, болями и запахом пепла в носу.

И я решила, что мне это не нравится.

30. «Отбитая жаба»

Я не стала размениваться на любезности вроде стука в дверь, а предпочла ее толкнуть и просто войти.

Так что, думаю, Два-Одиноких-Старика вполне закономерно не стал размениваться на любезности вроде того, чтобы на меня взглянуть.

Он – ссутуленный, щурящийся – сосредоточил внимание на крошечном городе, что раскинулся перед ним на столе. Последнесвет, во всей своей миниатюрной воссозданной славе, робел в его тени. С ювелирной лупой на глазу, вольнотворец работал маленькой щеточкой, добавляя детали к самой высокой башенке, что возвышалась над остальным городом.

– Чем могу быть полезен? – пробормотал Два-Одиноких-Старика в город, едва слышно.

– Ничем, – коротко ответила я. – Просто зашла сказать, что рву когти.

Я была готова к обвинениям, угрозам, разномастным оскорблениям моей чести – как была готова сломать ему челюсть, если он их мне предъявит. А вот к тихому, уклончивому «хм-м» – нет.

Я пришла нарваться на скандал. Не начнет Два-Одиноких-Старика, так начну я.

– Я не знала, верю ли в ваш план сделать мир лучше, – продолжила я. – Но после вчера поняла, что и план, и замысел – говно.

– О?

– Как, по-твоему, должна была пройти эта операция, если ты не собирался делиться с нами тем, что творишь? Что ты втягиваешь Обитель?! – Я потрясла головой. – Как, блядь, должен работать этот твой план, когда из-за него все умирают?

– Отличный вопрос, – отозвался вольнотворец, по-прежнему не поднимая взгляда.

Он не слушал. Может, считал, что человеку с таким списком, как у меня, плевать, кто там гибнет. Может, однажды даже было время, когда в своем предположении он бы не ошибся.

Но я не оружие в чьих-то руках. Если кто-то и умрет, то лишь потому, что я знала, что так необходимо.

– Ну что, как с ответом?

– Боюсь, что никак, – отозвался Два-Одиноких-Старика. – Я не ожидал ни пленения Джеро, ни присутствия сооружения Обители.

– Так что? Все случайность?

– Нет. Случайностей не бывает. Для жертв, во всяком случае. Обительщики задумывались как отвлекающий ход изначально, эдакий полезный маневр, который мы могли подготовить и запустить при необходимости озаботить город настолько, чтобы спокойно отступить, случись так, что нас бы преждевременно раскрыли. Мой замысел. Исполнение Джеро. С чем он справлялся весьма блестяще, пока не перестал.

– Ты… – Кровь застыла в жилах. – Это ты впустил обительщиков в Терассус, да?

– Я убедил определенных людей, выступавших против их присутствия, отнестись к ним терпимо. И благодаря талантам Джеро я держал их под контролем с целью убедиться, что они не причинят вред никому, кроме тех, кого мы определим.

– Если это цель, то ты на хер промазал.

– Я осведомлен.

– И что ты будешь с этим делать?

Два-Одиноких-Старика помедлил мгновение, но затем продолжил раскрашивать башню.

– Как, – произнес он, – можно загладить вину перед мертвыми?

Моя кровь вскипела. Челюсти сжались так крепко, что еще немного и зубы треснут. Палец на рукояти Какофонии дрогнул.

– Я слышала ровно то же самое от каждого бандита, скитальца, кретина, который хоть раз выхватывал нож, – прорычала я. – Каждый труп у вас за плечами – лишь груда мяса, не больше. Потрясете башкой, посетуете и забудете через секунду. А всякий человек, которого вы забываете, а он выползает из того дерьма, что вы заварили…

Я сощурилась, шрам на глазу отозвался болью.

– Это очередная я.

Два-Одиноких-Старика наконец поднял взгляд, внимательно рассмотрел меня и все мои шрамы. И у него слегка дернулась губа.

– Не знаю, сколько их я вчера сотворила, сколько выкарабкаются оттуда в шрамах, сколько придут в поисках мести, – проговорила я, чувствуя, как огонь внутри иссякает, уступая место чему-то холодному, острому. – Но я сотворила их из-за тебя. И когда они явятся, мне придется с ними разобраться. Из-за тебя. Так что я ухожу.

– Ясно.

– Если захочешь меня преследовать, ничего страшного. – Я отвернулась, держа ладонь на рукояти Какофонии. – Но кого бы ты за мной ни отправил, я верну его тебе по частям, так что…

– Я отлучусь на минутку?

Я стиснула рукоять револьвера, бросив через плечо хмурый взгляд. Даже не думала, что вмажу ему по морде уже за то, что он меня перебил, но черт, не буду ж я привередничать.

Когда я развернулась, Два-Одиноких-Старика успел наоборот отвернуться. Он отложил кисточку и краски, медленно встал во главе стола. Снял с ремня маленький мешочек, вынул свисток. Серебряный свисток, скрупулезно испещренный сигилами.

Прямо как тот, что был у Урды на Вороньем рынке.

Вольнотворец поднес его к губам, нерешительно, будто боялся. Собрался с духом, закрыл глаза, выдал единственную, коробящую ноту. А потом…

Явились они.

Люди.

Женщины. Мужчины. Дети. Бабули и папаши, тетушки и дядюшки. Повозки, запряженные крепкими рабочими птицами, непослушные дети, гоняющие собак по улицам. Смех. Пение. Споры. Плач.

Жизнь в миниатюрном Последнесвете.

Крошечные фантомы расцвели на улицах и в домах крохотного города вспышками света, и сотни призрачных жителей принялись за ежедневные дела. Их голоса слились в негромкий гул, рассказывая все те же истории, что и всегда, смеясь над теми же шутками, что и всегда, и никто ничуть не замечал ни свою призрачность, ни двух нависших над ними людей.

Но Последнесвет снова ожил. Заполнился людьми.

– Завораживает, не так ли? – тихо проговорил Два-Одиноких-Старика, словно боялся, что фантомные люди поднимут глаза и увидят нас. – Все это пробудила единственная нота. Я выстроил величайший город, какой только знал этот мир, и все же никак не могу разгадать, как им это удалось.

– Кому? – спросила я.

– Близнецам, – ответил вольнотворец. – Ирия и Урда. – Он провел пальцем по украшающим свисток сигилам. – Не заметила, случаем, еще тогда, на Вороньем рынке? Когда мастер дверей открывает портал, он его вытравливает, выверяет, чтобы портал уводил именно туда, куда нужно. Поэтому дверник не способен открыть портал туда, где еще не был. И тем не менее…

И тем не менее. Когда Урда дунул в свисток, Ирии там не было.

А портал все равно открылся.

– Подозреваю, дело в том, что они близнецы. Их связь, какой бы она ни была, выходит за пределы простой биологии и пронизывает их труды. И наоборот, кстати, обратила внимание? Как правило, чтобы сигилы ожили, необходимо присутствие чарографа. А эти сработали всего лишь по свисту. Силы близнецов действуют на расстоянии. Я мог бы разгадывать тайну их способностей всю жизнь.

Два-Одиноких-Старика поднял взгляд и улыбнулся.

– И все же попросил у них лишь эту небольшую услугу.

Нас окутала благоговейная тишина. Два-Одиноких-Старика молчал, наблюдая за своим воскрешенным народом. Губы вольнотворца растянулись в улыбке, безмятежной и полной печали. Он закрыл глаза, позволяя радостному гулу горожан его окутать.

Затем он полез в карман, вытащил лучинку…

И поджег весь город.

– Эй!!!

Я сама удивилась своему порыву потушить пламя, которое пронеслось по городу бушующей волной, поглощая крошечные домики, каналы, пожирая людей. Но они были всего лишь иллюзиями, не знающими ничего, кроме легенды, предписанной чарами. Они продолжали смеяться, окутанные огнем.

Я изумленно уставилась на вольнотворца.

– Ты на кой ляд это сделал?

– Напомнить себе, – тихо ответил тот, – почему я здесь.

– Но Последнесвет…

– Мертв, – закончил Два-Одиноких-Старика за меня. – Как и сие бледное подобие. Сколько бы раз я его ни возводил, как бы он ни разрастался, он никогда не будет в безопасности, пока его судьбу решает оружие и чары. Я не осознавал, сколь хрупко мое творение, – вольнотворец уставился на языки пламени, – пока не увидел, как оно горит.

Жизнь в Шраме тяжела. Уж я-то могу рассказать об этом получше многих. Мне не привыкать сражаться, убивать, выкарабкиваться с самого дна и уходить, оставляя позади больше крови, чем во мне было, когда я вошла.

Но ровно до этого момента, думаю, я просто не знала, что такое тяжело.

– Ты права.

Я подняла голову. Два-Одиноких-Старика стоял рядом и встретился усталым взглядом с моим.

– Было глупо с моей стороны не поведать тебе наши истинные планы, глупо обращаться с тобой как с инструментом, а не партнером, глупо думать, что цель оправдывает средства.

Я, конечно, не ожидала, что тот, кто построит и сожжет крошечный город, будет весь из себя рассыпаться в изысканных извинениях, но это было не важно. Извинения, оправдания, философские размышления – я слышала, как ими сыпал каждый бандит, и главарь, и солдат, который не хотел оказаться в той же яме, куда с радостью укладывал других.

Слова, которыми торгует человек, глядя на свои грехи – это его суть. Извинения – всего лишь оболочка из олова и дерева.

– Если по-прежнему желаешь уйти, я тебя не остановлю, – произнес Два-Одиноких-Старика. – Я не стану жаждать возмездия, больше не назову твоего имени. Все, что я прошу – одна услуга.

Я вскинула подбородок, слушая.

– Позволь кое-что тебе показать.

Я на краткий миг сощурилась, потом вздохнула. И кивнула. Вольнотворец выдавил кривую, тонкую, словно проволока, улыбку, толкнул дверь и повел меня за собой.

Народ Последнесвета позади нас продолжал смеяться и петь, пока огонь пожирал его без остатка.

* * *

Я помнила его лицо.

Когда мы вместе служили в армии, он был всего лишь очередным магом. Талантливый мастер мрака, способный плести галлюцинации силой мысли, но талантливых магов множество, а умение сеять страх не считалось таким уж особым искусством, чтобы запоминаться.

Когда мы оба присоединились к Враки Вратам и его заговору свергнуть Императрицу и вернуть Империум магам, которые его выстроили, он был всего лишь очередным приспешником. Всего лишь башкой, которая кивала на все, что говорил Враки, всего лишь ртом, что повторял ту полную недовольства трепотню, которую от него ждали.

И той ночью – ночью, когда они пронзили меня мечом, и вытянули из меня магию, и бросили меня истекать кровью на холодной земле – он был всего лишь очередным взглядом из темноты, наблюдающим, ничего не говорящим, ничего не делающим.

Как Джинду.

Как Дарриш.

Как все они.

Я помнила его лицо. Но имя?..

Его имя стало шрамом на моем теле.

Двадцать шестое в моем списке.

– Югол Предвестник.

Я знала, что это он. Однако в тусклом свете подвала я его едва узнала. Тощее тело, прикованное к стене, вообще слабо напоминало человеческое.

Голый, изможденный, тонкую, как бумага, кожу усыпали раны и разрывы. Голова – с лохматыми черными волосами, с острым, покрытым синяками лицом – свисала на грудь, рот был завязан тряпкой. Запястья болтались в цепях, вздернутые над головой. Пальцы превратились в фиолетовое месиво – чтобы, небось, не плел чары. В этом, правда, не было необходимости, ведь прикованный к стене человек едва дышал.

Лишь татуировки хохочущих черепов, сбегающие по его рукам, выдавали, что он опасен.

– Мы обнаружили его несколько дней назад, неподалеку отсюда, – произнес у меня за спиной Два-Одиноких-Старика, безо всякого интереса наблюдая за этим жалким подобием человека. – Его силы весьма устрашающи, как мне было сказано. Впрочем, подозреваю, даже скиталец становится куда меньшей угрозой, если его отравить.

Но, как видишь, некоторые трудности все же возникли. – Два-Одиноких-Старика кивнул на раны мужчины. – Когда все закончилось, он без промедления позаботился о том, чтобы этот человек больше не смог использовать свои силы.

– Кто? – спросила я.

Ощутила, как на меня устремился усталый взгляд вольнотворца.

– Джеро.

И тогда я заметила. Короткие, глубокие раны, каждый удар с хирургической точностью разрывал сухожилия. Дело рук того, кто знает свое ремесло, кто хочет, чтобы его жертва не могла сопротивляться.

Дело его рук.

Он постарался. Нашел человека из моего списка. Заставил его страдать.

– Мы намеревались раскрыть сие при… ну, полагаю, в нашем ремесле не бывает приятных обстоятельств. Тем не менее. – Вольнотворец склонил голову. – В благодарность за твою работу, а также в подтверждение, что Два-Одиноких-Старика не дает пустых обещаний.

Я моргнула, глянула в его сторону.

– А?

– Он твой. Плоть и все обыденные тайны, которые под ней скрываются. Поступай с ними как заблагорассудится.

Я посмотрела на вольнотворца, а потом тупо уставилась на Югола Предвестника.

Странная штука, держать в руках нити чьей-то жизни. Всегда думаешь, что знаешь наверняка, как поступишь, что скажешь. В твоей голове они не люди, они чудовища, скопления старых ран и плохих снов. А когда видишь их, как я видела изломанную оболочку на стене, ты вдруг осознаешь, что все заготовленные реплики почему-то не звучат.

Странная штука. Каждый раз по-разному.

Но лучше не становится никогда.

– Что-то не так? – спросил Два-Одиноких-Старика.

– Нет, – отозвалась я и не соврала.

Все так – это он мне и обещал, на это я и согласилась. И вместе с тем…

– Просто… где он все это время был?

– Прошу прощения?

– Что он делал? – спросила я. – У него…

Руду.

У лучших людей имена как занозы. Имена, что впиваются в тело и мозг и болят, когда ты о них думаешь. И о том, как бы причинить им боль в ответ. У Югола не такое. Но я думала вовсе не о нем.

– У него был напарник, – у меня перехватило дыхание чуть сильнее, чем хотелось бы. – Когда-то. – Я кашлянула, ощутила на языке привкус тухлятины. – У него… есть что-то еще? Что он делал? Он…

Он этого заслуживает?..

В горле встал ком. Так, что не просочиться голосу. Чем больше я думала, тем горше становился привкус во рту.

– Это имеет значение?

Я не могла ответить. По крайней мере так, как мне хотелось бы. Раздались шаги – Два-Одиноких-Старика приблизился.

– Возможно, у него был напарник. Возможно, у него была семья, – произнес он. – А возможно, и нет. Может, он убил больше людей, чем любой скиталец на этой земле. Или, может, он просто напивался вусмерть в переулке, пока Джеро его не обнаружил. Он по-прежнему Югол Предвестник, предатель Империума, член Заговора против Короны. – Вольнотворец остановился рядом, взглянул на меня. – Он по-прежнему в твоем списке.

– Да, но…

Какофония заклокотал в кобуре. Я чувствовала, как его жар просачивается в мое тело, как раскаленный докрасна палец обвился вокруг сердца и едва ощутимо сжал, предупреждая.

– Любопытная дилемма, не правда ли? – задумчиво проговорил Два-Одиноких-Старика, почти неслышно хмыкнув. – Его поступок сделал тебя такой, какая ты есть. Наш поступок создал тех, кто выполз из особняка Келтифана. Вероятно, однажды мы тоже очнемся на стене в подвале. Мы, может, будем этого заслуживать. А может, и не будем. Наше прошлое принадлежит кому-то еще.

Вольнотворец мягко взял мою руку, вложил что-то в ладонь и сомкнул мои пальцы.

– Его будущее принадлежит тебе.

Два-Одиноких-Старика одарил меня слабой улыбкой, а потом развернулся, вышел, шаркая, и закрыл за собой дверь. Я разжала пальцы, лишь когда стихло эхо его шагов.

Какой-то ключ. Не какой-то. К оковам Югола.

Я перевела на него взгляд.

Он смотрел на меня.

В какой-то момент Югол успел очнуться и теперь следил за мной с отчаяньем в глазах.

Интересно, слышал ли он наш разговор, различил сомнение, что, закравшись, звучало в моем голосе. Я надеялась прочитать в его глазах, что нет. Хотела увидеть в них ненависть, пылающий гнев, что ему не удастся отсюда выбраться, увидеть те мерцающие глаза, которые по-прежнему являлись мне во снах всякий раз, как я вспоминала ту ночь, тех людей, таких как он, как Дарриш.

Все, что я видела в его глазах – это человека, который не хотел умирать.

Выглядела ли я для него так же той ночью, когда Враки вырвал из меня магию, когда они отняли у меня небо? Гадал ли, чем я это заслужила? Имело ли это значение? Они все равно свершили задуманное. Он все равно даже не попытался помешать.

Мне не должно было быть так сложно. Я не должна была столько тянуть. Не должна гадать, кто он такой, не должна думать ни о чем, кроме того, что он в моем списке, а раз он в моем списке, то должен умереть.

Но…

Я потянулась приспустить кляп.

Может…

Боль обожгла руку, заставила пальцы скрючиться, словно сучковатые когти.

– НЕТ.

Голос Какофонии, жаром в ушах, в сердце, звоном по телу. Он прорвался в меня снова, злой, раскаленный язык огня.

– Вспомни его, – ощерился Какофония. – Вспомни, что он с тобой сделал.

– Но… – охнула я. – Что если…

– Не имеет значения. – Жар отступил, самую малость, замер где-то на грани почти теплоты. Почти нежности. – Он не имеет значения. Как и все, что он делает. Его судьба была предрешена той ночью. Он это знает – и знал с тех самых пор.

Я скрипнула зубами. Моя рука опустилась, замерла у пояса.

У меча.

И боль отступила еще на шаг.

– Кому бы он ни помогал, кому бы не помогал, – зашептал Какофония, – все это ради него самого и той вины, что он несет на плечах. И ни разу он не задумался о тебе, о том, что у тебя отнял, что они с тобой сотворили.

Югол распахнул глаза. Яростно замотал головой. Из-за кляпа донесся звук – крик? Мольба? Проклятие? Мог ли он слышать голос Какофонии?

Или издал тот звук потому, что я обнажила меч?

– Позволь ему жить, и его имя будет жить вечно. – Голос Какофонии стал чем-то внутри меня, пылающим ярко, но не горячо. Чем-то, что заставило меня поднять клинок. – Он будет пятном на лике справедливости, оскорблением тебя, всего. Убей его, и это твое имя будут шептать. Твое имя станет потрясать таких, как он, и держать чудовищ в тени.

Я пыталась напомнить себе, что Какофония не человек и не может знать, что такое проливать кровь. Какофония – оружие. Он убивает, разрушает, пожирает останки. Движимый этим голодом, Какофония вынужден его утолять. Я пыталась себе это напомнить.

И понять, когда успела приставить к горлу Югола меч.

– Как может этот мир жить спокойно, когда в нем обитают существа подобные ему? Как можешь ты жить спокойно? А она?

Я зажмурилась, сглотнула ком. Югол приглушенно всхлипнул.

– Все твои жертвы, все сделанное, чтобы вырезать гниль вроде него из трупа этого мира, будут напрасны, если ты его пощадишь.

Я снова скрипнула зубами, сжала эфес. Югол лязгнул цепями, кровь из ран брызнула на пол.

– Без мести нет справедливости. Без приговора нет будущего. Убей. Стань собой.

Капля крови скользнула по клинку, упала мне на кисть. Югол кричал, пока не остался лишь влажный хрип.

А на ухо все продолжал шипеть полный огня голос.

– Верни себе небо.

* * *

Я шагнула за порог. Дверь за спиной скрипнула, с тихим щелчком закрылась. Я уставилась на длинный коридор от подвала к четырнадцати деревянным ступенькам, что вели обратно в трактир.

Острие меча скрежетало, волочась по полу, заглушая прерывистое дыхание и шаги, пока я шла к ступенькам и преодолевала их. Одну за другой.

Меня встретила темнота кухни. Кофейник на столе, забытый и остывший. Паутина в углу под потолком. Я вдохнула холодный воздух.

И ощутила вкус золы.

31. «Отбитая жаба»

– Частенько мы этим занимаемся, м-м? – поинтересовалась Агне.

– Ты о чем? – отозвалась я, продвигаясь вместе с ней по коридору.

– Не уверена. – Агне задумчиво хмыкнула под плеск жидкости. – Мне, как и любому верноподданному магу, наверное, не хотелось уходить в скитальцы, но признаюсь, молва доходила весьма соблазнительная.

– Продолжай.

Мы, пятясь, спустились по ступенькам.

– Обещай, что не посчитаешь оскорблением, если я скажу, что истории о тебе не входят в число моих любимых, – проговорила Агне, пока мы обходили стылую кухню.

– Обещаю, – соврала я.

– Не то чтобы в них не было своей привлекательности… в особенности в эротических, не побоюсь сказать, однако они все столь… гнетущие.

Мы прошли общую комнату, убедившись, что залили как можно больше пола.

– Я обожала рассказы о том, как скитальцы путешествовали в одиночку, упивались свободой Шрама и его просторами, ковали судьбу для самих себя, а не для Империума.

– Ожидания не оправдались, ха? – хмыкнула я. – Само собой.

– Ну, думаю, у меня хватало и взлетов, и падений. – Агне вздохнула, мы пропятились на выход и вылили остаток масла на крыльцо. – Наверное, мне просто казалось, что будет меньше…

– Сожжений?

– Предательств.

– А-а. – Я вытряхнула последние капли из жестянки, забросила ее обратно вглубь таверны. – Ну, к ним не сразу, но привыкаешь.

Я развернулась. Урда стоял рядом с остальными, под сыплющим с неба снегом. Чарограф шагнул ко мне и с улыбкой на лице протянул зимнюю куртку.

– Снегопад только начался, – произнес Урда. – Подумал, тебе пригодится что-нибудь чуть более теплое и чуть менее… – Он скользнул взглядом по раздолью моей покрытой шрамами кожи, и его передернуло. – …открытое.

Я натянула куртку и оказалась вынуждена признать, что она довольно, мать ее, неплоха. Промасленная кожа, обрамленная мехом или чем-то таким же мягким у ворота и манжет – не давала щеголять татуировками, но, наверное, это простить можно. Мне уже давным-сука-давно не было так тепло.

– Где ты ее взял вообще? – Я застегнула пояс куртки, натянула палантин на нижнюю половину лица.

– Выдалась свободная минутка вчера вечером, и я подумал, раз уж скитальцы вечно так… – Урда заметно сдержал дрожь – …оголяются, то там, куда мы отправляемся, тебе все-таки что-то понадобится. Поэтому достал свою иголку и взялся за дело.

Я моргнула.

– Серьезно?

– Я никогда не шучу о потере тепла.

– За одну ночь. Потрясающе. – Я вытянула руку, полюбовалась. – Хотя что я удивляюсь, после того фокуса, который ты провернул на Вороньем рынке.

– Неплохо, да? – Урда просиял и распушил хвост. – Надо признать, исполнять такое мы можем нечасто – на такой свисток, да будет тебе известно, уходит крайне солидное количество Праха и сигил, однако с тех пор, как мы заключили договор с нашим нанимателем, недостатка мы не испытывали. И тем не менее хватило только, чтобы изготовить свисток для него.

– Для его игрушечки, – буркнула я.

– Верно… погоди, игрушки? Нет, для…

– Так это, – перебила я. – Почему не меч или что-то более полезное? Оружие, которое открывает порталы, сподручнее свистка.

– Ну, да, но дело в принципе обратной пропорциональности материала, – ответил Урда, как будто я понимала, о чем он толкует. – Такое заурядное действие, как заставить меч вспыхнуть пламенем, сделать легко, но чем сложнее задача – скажем, достичь гармонии с магией моей сестры, чтобы мы могли использовать ее чаще, – тем на меньший объект можно воздействовать. Именно поэтому не часто увидишь зачарованные дома.

– Хм. Логично. Но почему свисток?

Урда моргнул.

– Я люблю свистки.

– Ага. Точно. – Моя улыбка продержалась еще мгновение, прежде чем сердце кольнуло чем-то холодным. Я вздохнула, подошла ближе. – Слушай, то, что я сказала… и сделала… и думала. Прости. Не стоило.

Урда поднял ладонь, останавливая меня.

– Не бойся, друг, и не вини себя. У всех нас бывают мгновения, когда мы становимся малость… – чарограф слегка поморщился. – …на взводе. Я все понимаю и полностью тебя прощаю.

– А я, блядь, нет, – выплюнула его сестра, протопав мимо с ящиком в руках. – Ей-то не пришлось иметь дело с тобой, жопа, пока ты всю сраную ночь канючил про нужную нитку для твоего моднючего проекта.

– Кетгут просто необходим, чтобы швы не расползлись! – Урда поспешил ей помочь, и вдвоем они загрузили ящик в повозку. – В конце концов, негодной работе нет оправданий.

– Я тут хожу и жопной дырки не чувствую, потому что он заставил меня порталом бегать за сраной ниткой для твоей поганой куртки, а все потому что ты слишком, сука, тупая, чтобы носить рубаху. – Ирия мрачно воззрилась на меня и фыркнула. – А дырка у меня одна, знаешь ли. Так что ты, леди Моднопопец, все еще в моем дерьмосписке.

Ирия убрела проверить что-то на повозке. Я нахмурилась вслед.

– Не беспокойся насчет нее, – шепнул мне Урда. – Она тоже не в обиде. Просто всегда становится сварливой, когда чувствительность возвращается. – Урда кашлянул. – Как знаешь, магия требует от дверников жертвовать чувствительностью тела. Если использовать слишком много. Перегнешь – и лишишься навсегда.

– Если ты знаешь, что я знаю, то почему тогда рассказываешь…

– Но! Моя сестра, при всем ее скверном характере, уникальна. Она способна отойти от онемения быстрее большинства. Сама говорит, это потому что она так осторожна с магией. – Урда подался ближе, заговорщицки зашептал: – Но лично мое мнение – это потому, что она такая заноза в жопе, что даже Госпожа Негоциант ее не остановит.

– ЭЙ!!! – заорала Ирия. – Вы там чо, жопу мою обсуждаете?!

Урда улыбнулся мне, а потом поспешил угомонить сестру. Я следила, как он уходит, как уходят они, с куда большей завистью, чем была готова признать. Вчера я разбила их на куски. Сегодня они стянули все раны так крепко, что даже не видно трещин.

Но, может, они делали это всю жизнь.

Я завидовала. Мои трещины были так глубоко, что им не срастись.

Мы, согласно плану, ни свет ни заря собрались на площади. Тутенг давным-давно отбыл позаботиться об оякаях. Агне старательно разнимала близнецов: Ирия, по всей видимости, пришла в ярость, потому что ее брат что-то не то говорил, делал или дышал, и гонялась за съежившимся Урдой. Два-Одиноких-Старика тихо переговаривался с мадам Кулак, пока та запрягала в повозку пару хмурых рабочих птичек. Моя Конгениальность и еще парочка ездовых болтались поблизости.

Приглядывающий за ними Джеро изо всех сил старался не высовываться.

Но для меня он выделялся, как слишком темная тень весной.

Мы не разговаривали с тех пор, как вернулись. Во время сегодняшнего путешествия я надеялась продолжать в том же духе. Не пойми меня неправильно – мне не надо, чтобы народ трепался, мол, Сэл Какофония не профессионал. Я способна работать с кем-то, кто мне не нравится, даже если по милости этого кого-то меня чуть не прикончили и в итоге полегло куда больше народу, чем было необходимо, потому что этот кто-то не подумал, что я достойна важных сведений.

Но мне не надо, чтобы народ трепался, мол, Сэл Какофония взяла и не вбила зубы в черепушку тому, кто упорно продолжал пороть херню.

Я надеялась, что сумела передать это все мрачной рожей, когда Джеро мельком глянул в мою сторону и сразу отвел глаза, но ежели вдруг он не догадался, я всегда могла выдать ему зуботычину попозже.

– Наше пребывание здесь подходит к концу. – Два-Одиноких-Старика, в слишком уж тонкой для такого холода куртке, что его как-то не слишком уж заботило, неторопливо приблизился к двери трактира. – Подумать только, в этих скромных стенах был сделан важнейший шаг в истории Шрама. Настал час проститься с «Отбитой Жабой». С признательностью.

– Я вас сюда не за признательность впускала, – съязвила мадам Кулак, встав рядом с вольнотворцем. – И эту херню провернуть позволю не за признательность.

– Разумеется, – Два-Одиноких-Старика извлек из-за пазухи плотную пачку свитков. – Все необходимые меры приняты, переправа оплачена, размещение запланировано. Надеюсь, вы останетесь довольны возвращением в столицу, мадам.

Я знала мадам Кулак и как мастера интимных искусств, и как брюзгливую говнючилу, которая терпела придурков только за кучу денег. Так что увидеть, как она уставилась на свитки, словно те были мертвым ребенком, вернувшимся из могилы, как слезы катятся к уголкам приоткрытых в потрясении губ…

Интересно, которая из них настоящая.

– Что-то не так, мадам? – уточнил Два-Одиноких-Старика.

– Нет, просто… – Она перевела взгляд на трактир. – После моего изгнания прошли годы. Я управляла этим трактиром так долго, не знаю, смогу ли…

– Нам нельзя оставлять следы. Слишком многое сказано в этих стенах, – голос вольнотворца стал жестким, лицо помрачнело. – Что было согласовано. Для переговоров уже поздно. Слишком поздно.

Мадам слегка съежилась.

– Да. Вы правы. Разумеется. – Она фыркнула. – Это, в конце концов, лишь паршивый трактир. С радостью от него избавлюсь.

Лицо Двух-Одиноких-Стариков снова посветлело, он улыбнулся. Снова сунув руку в карман куртки, вольнотворец извлек лучинку.

– Не окажете ли честь?

Мадам кивнула. Взяв лучинку, чиркнула ей по каблуку – и бросила на крыльцо.

Трактир медленно разгорелся, огонь лениво пробежал по нашему масляному следу. Мы намеренно оставили его так, чтобы пожар не привлек внимание, пока мы не уберемся подальше.

Два-Одиноких-Старика повернулся к нам; за его спиной взметнулось пламя.

– Вы все получили указания, – произнес он. – Вы все получили маршруты. Избегайте обнаружения. Никаких лишних остановок. Не отвечать ни на чьи вопросы. Не оставлять следов. Через четыре дня мы воссоединимся в условленном месте.

– Да, да. – Ирия, сидя на повозке рядом с Урдой, взялась за поводья. – Вся эта сраная театральщина заставляет жалеть, что мне когда-то было совсем плевать на оперу.

– Дорога дальняя, – услужливо отозвался Урда. – Я тебя просвещу!

Ирия вымучила широченную притворную улыбку.

– Восхитительно! Просвети заодно, как сделать сраную петлю, чтоб удавиться. – Она оскалилась на брата, щелкнула поводьями. – Ну, погнали, уродцы, пока я не надралась и в сознании рулить.

Птицы щебетнули и тронулись с места, утянув за собой задребезжавшую по мостовым Терассуса повозку. Агне, верхом на массивном, крепко сбитом охеренном камнеглоте, остановила его и протянула руку вольнотворцу.

– Позвольте, милорд?

– Вы оказываете мне честь, миледи, – усмехнулся Два-Одиноких-Старика, принимая помощь. Агне с легкостью втащила его на свою птицу. Он глянул сверху вниз на меня. – Ради всего святого, Какофония, надеюсь, в дороге ты сдержишь себя в руках.

– Было б легче, если б я отправилась одна, – отозвалась я.

– И рискованней в случае засады, – парировал вольнотворец. – Нельзя потерпеть крах. Мы слишком близко к цели.

Я заворчала, но его, видимо, такой ответ устроил. Два-Одиноких-Старика кивнул. Агне пришпорила птицу. Та тронулась, переставляя ноги высотой с мой рост, оставляя меня с пожаром, отменной курткой и…

– Готова?

Ко мне подошел Джеро с поводьями Конгениальности в одной руке и своей птицы в другой. Не говоря ни слова, даже не глядя на него, я забрала повод и запрыгнула на свою девочку. Было приятно вернуться в седло, даже если придется ехать бок о бок с ушлепком.

– Скучала по мне, принцесса? – заворковала я, поглаживая длинную, уродливую шею Конгениальности. – Скучала по лучшей подружке?

Конгениальность издала низкий, мерзкий звук и от всей души серанула. Так что… да, наверное?

– Как она, бед не натворила? – поинтересовалась я у мадам Кулак.

Та не ответила. Она стояла перед трактиром, ее трактиром и наблюдала, как расползается пламя.

– Мадам, – негромко позвал Джеро.

– А? – оглянулась она.

– Вы будете в порядке?

– Ох. Да. Я просто… – Мадам вновь повернулась к огню. – Ничего. Не беспокойтесь обо мне. Благодарствую.

Джеро задержал на ней взгляд, потом перевел его на меня. Кивнул. Мы пришпорили птиц, отправляясь под треск вздымающегося за спиной пожара.

Мы покинули Терассус тем утром. Из-за нас остались разрушенные дома. Из-за нас погибли люди. Из-за нас чьи-то жизни разлетелись на осколки.

К полудню мы должны были стать призраками.

И люди, потерявшие в ту ночь все, никогда не узнают наших имен.

32. Долина

Я не имею привычки знать слишком много, однако в трех сферах я все-таки считаю себя знатоком: опера, как причинять людям боль и что делает виски годным.

В редких случаях, как в ту ночь, все три сплелись в поистине чудесной гармонии.

Все началось с того, что мы подслушали пару торговцев, которые остановили повозки посреди дороги, чтобы, собственно, поторговаться, но дело, видно, так не заладилось, что они принялись хаять друг друга по поводу вкуса в опере. Два-Одиноких-Старика отдал распоряжение не привлекать внимания в пути, и мы правда собирались проехать мимо без единого слова, но я посчитала своим долгом вмешаться.

Понимаешь, один выдал, дескать, «Окопная серенада» Валкаллена превосходит «Селанию» Арисидона. И что мне оставалось делать? Молчать?!

В общем, к тому времени, как я уладила спор, я заприметила в повозке ящик виски. Если учесть, что спиртное, которое мы пили у мадам Кулак, сгорело вместе с таверной, я подумала, а почему б не уговорить торговца продать мне бутылочку. И после того, как пригрозила сделать с его пальцами то, что Ванкаллен сделал с театром, он соблаговолил.

Место, где я таки смогла бы насладиться добычей, мы нашли только спустя несколько часов.

Я приложила горлышко к губам и, несмотря на желание осушить все до дна, ограничилась легким глотком. «Толлмил и Толмилл», пусть и не такой крепкий, как «Эвонин», не предназначен, чтобы им заливаться. В каждой капле должна быть симфония земляных ноток, что сопровождалась едва ли не медовым рефреном и умеренным жжением, которое лишь слегка шибало в нос.

Я сделала еще глоток. Потом еще один, побольше. Потом хлебнула.

Причмокнула. Шмыгнула носом. Вздохнула.

Не дело.

Во рту все еще стоял вкус пепла.

Я заткнула бутылку пробкой, развернулась и пошла по тропинке. В таких недрах Долины леса боролись с горами за титул самого жопного места для путешествий. Камни и деревья, усыпающие склоны этой земли, словно стрелы, считались древними, еще когда люди только начинали заглядывать в Шрам на огонек. В далекой дали от городов с их бедами, они стояли, безмолвные и беспристрастные, а я все пробиралась меж ними.

Не то чтобы мне это помогало.

Холодный горный воздух донимал меня, лез под куртку, но все, что я ощущала – это запах дыма. Во рту держался вкус виски, но я до сих пор чувствовала горечь пепла. Между мной и Терассусом лежали два дня и восемьдесят миль…

И все равно как будто недостаточно много.

Может, так теперь будет всегда. Может, любого расстояния будет мало. Может, я вечно буду ощущать вкус пепла и запах дыма, что бы ни пила. Может, вот, во что теперь превращались шрамы – не просто раны, но воспоминания, места…

– Эй.

Люди.

Когда я вернулась в лагерь, скромную полянку сухой земли, укрытую от снега нависающими ветвями, солнце успело полностью скрыться. Поблизости стояла наша убогая палатка, еще чуть в стороне были привязаны птицы. Конгениальность вела битву – и, разумеется, побеждала – с птицей Джеро за последний ошметок корма. А Джеро…

Просто стоял. Торчал посреди лагеря, словно воткнутый нож.

– Тебя долго не было, – произнес он. – Уже думал, что придется искать.

Какие бы твари и бандиты тут ни обитали, шансов их хорошенько отделать было больше у девицы с магическим револьвером и дрянным настроением, чем у ушлепка с ножом и красивой улыбкой.

Я могла бы все это ему сказать. Но тогда пришлось бы с ним разговаривать.

Благо, он счел достаточным ответом уже то, что я молча прошла мимо и уселась у костра. Джеро добавил в огонь хвороста и устроился напротив меня. Я по-прежнему намеревалась довести наше общее дело до конца, а для этого совсем не обязательно с ним разговаривать. Черт, да так даже лучше.

– Прохладно сегодня.

Не то чтобы он был согласен.

– Те торговцы говорили, что такие бури бушуют неделями. – Джеро понаблюдал за падающим снегом, жуя что-то из запасов. – Дурное предзнаменование для них, а для нас самое то. Чем плотнее тучи, тем больше укрытия, когда будем высаживаться на борт аэробля.

А еще за следующие две ночи жопы отморозим. Чем выше мы забирались, тем более тонкой казалась куртка, которую мне вручил Урда. Ветер тут был резче, холод – злее. Из-за последнего труднее всего приходилось моим шрамам – они ныли под одеждой с той же силой, как в день, когда я их получила.

– Это, честно говоря, может стать причиной, провернем ли мы дело или же расшибемся насмерть, – продолжал размышлять Джеро, почесывая щеку. – У Железного Флота самые большие орудия всей Революции. В ясный день они бы нас перестреляли. Разумеется, даже если мы высадимся, мы не представляем, сколько сил окажется на борту. Пространство на аэроблях ограничено, и тем не менее там может расположиться дюжина подвижных доспехов, Хранитель Реликвии и хрен знает сколько рядовых революционеров.

Джеро на миг помрачнел, глядя в костер, на лице заплясали тени.

– Каждый первый – сраный фанатик, – горько прошептал он. – Все их мысли отданы этому их Великому, сука, Генералу, каждый первый готов делать все, что он только скажет, или сдохнуть в процессе.

Молчание скажет о человеке больше, чем слова. Люди способны плести любую мудреную ложь – и Джеро лучше многих, – но, сталкиваясь с молчанием, они начинают выдавать то, что у них на уме.

А Джеро явно что-то тяготило.

Морщинки очертились слишком резко, глаза стали слишком холодными, тело – слишком напряженным. Его чувства по поводу Революции уходили корнями куда глубже слов, глубже даже мертвых братьев. Спросила б, если бы не ненавидела его.

– Так, а у тебя… э-э… есть мысли по поводу?

Но я ненавидела, так что не спросила.

Джеро выжидающе уставился. Я от души глотнула из бутылки.

– Как бы, – он кашлянул, – у нас вот-вот начнется борьба не на жизнь, а на смерть. Было бы полезно узнать, что ты думаешь по…

– У нас есть два выхода.

Джеро стих. Я повернулась к нему, не моргая.

– Либо ты продолжаешь трепаться и довольствоваться моим молчанием, – произнесла я, – либо продолжаешь трепаться с полным ртом выбитых зубов, и тогда я тоже пообщаюсь.

Он сжал губы. Отвернулся. Чего я и ожидала, так что перевела взгляд на костер.

– Ладно.

А вот этого не ожидала.

– Чо?

– Я сказал: ладно. – Джеро встал, заложил руки за спину и вскинул подбородок. – Бей. Сколько нужно бей. – Когда я сощурилась, он вздохнул. – Я знаю о твоем прошлом, знаю, для чего тебя использовали, и сам поступил точно так же. Но чтобы все – в смысле, вообще все – сработало, нам нужно друг с другом говорить, – Джеро приблизился на шаг, указал на свое лицо. – Так что если ты выбьешь мне зубы и это произойдет, то валяй.

Я долго его разглядывала, пытаясь понять, какой такой фортель он пытается выкинуть. Ничего не сообразив, я поднялась на ноги и подошла. Когда Джеро не сбежал и не дрогнул, я стиснула бутылку как можно крепче, замахнулась и…

Надо было его ударить.

А так я, довольствуясь малым, торопливо двинула ему бутылкой в живот – вроде как передала.

– Держи, – вздохнула я. – Моя ненависть к тебе поуменьшится, если напьемся оба.

Не стану оскорблять тебя попытками убедить, что он этого не заслуживал, или молоть чушь про высшее благо. Не стану винить, если ты возненавидишь меня за то, что я не заставила его ощутить ту боль, которую он причинил другим. Но…

Не знаю. Наверное, я была не готова добавлять в свой список еще одно имя.

Да и для ненависти как-то чертовски холодно. Так, что я стянула палантин, встряхнула его обеими руками – и он стал плащом. Закутавшись, я съежилась в нем, словно маленькая злобная кукуха в маленьком гнезде ярости, и уставилась в огонь.

– Полезные у твоего палантина, однако, чары, – заметил Джеро, прилично отхлебнув из бутылки. – Что, раздобыла в…

– Нет. – Я усмехнулась. – Кончай давай.

– Что кончать?

– Шуточки шутить. И никаких добродушных разговорчиков. А если только попробуешь подстебнуть – я тебя пырну.

– Ладно, то есть… – Джеро уселся обратно на полено, глотнул из бутылки еще раз. – Мы возвращаемся к молчанке?

Я вздохнула, запахнула плащ поплотнее.

– Не знаю… а ты знаешь какую-нибудь алкогольную забаву?

Джеро поскреб подбородок.

– В Революции у нас была игра под названием «насест». – Он усмехнулся. – Выпивку, конечно, истины Великого Генерала запрещают, но к нам в руки время от времени попадало вино или виски из конфискованных грузов. Тогда мы забирались на дерево, представляешь? И передавали по кругу бутылку. Кто последний упадет, тот победил.

Джеро повернулся ко мне с широченной улыбкой. Я уставилась в ответ с видом, который, я очень уж постаралась, говорил «ну и какого ж хера я не разбила тебе морду, пока была возможность».

– А еще иногда мы играли в «трибунал».

Я заворчала, предлагая развить мысль. Эта игра, по крайней мере, не так явно предполагала, что один из нас в итоге окажется в кровище.

– Когда один человек – свидетель, а остальные – трибунал, – пояснил Джеро. – Свидетель заявляет о том, что он никогда не делал, и если за кем-то из трибунала водился такой грешок, тот пьет.

– Ой, да ладно, – фыркнула я. – Это ж «лжец госпожи». Мы в Катаме все время в него резались. Я впервые сыграла-то в него еще в четырнадцать.

Джеро бросил на меня взгляд.

– То есть ты не хочешь играть?

– А я что, мать твою, разве так сказала?

Я откинулась спиной на полено, которое служило мне импровизированным стулом, и задумчиво хмыкнула. Джеро сплетал красивые слова так же, как пауки сплетают паутину, что не прибавляло надежности ни ему, ни им. Однако ничто не способно извлечь из человека правду быстрее бутылки – то есть мне выпала отличная возможность разузнать, насколько Джеро лжец.

А еще мы застряли посреди глуши, и тут было чертовски, мать его, скучно, так что…

– Ладно, придумала кое-что, – произнесла я, почесывая шрам. – Я никогда не, – я уставилась на Джеро, пристально и с любопытством, – бросала друга умирать во время побега.

Не стоило удивляться тому, как быстро он хлебнул виски. Но я удивилась. И, должно быть, выдала себя выражением лица, потому как Джеро шмыгнул, кашлянул и вытер губы.

– Когда сражался за Революцию, – пояснил он. – Кажется, то была… битва за Переправу Ордро?

– Никогда о такой не слышала.

– А никто не слышал. Паршивый городишко с паршивой крошечной ставкой – нас едва хватало, чтобы поддерживать порядок на улицах, что уж говорить про отпор маршировавшим на захват этого городишки имперцам. Но командование приказало нам остаться и дать бой, пока сами они удирали. Дескать, наш долг перед будущим – обеспечить, чтобы лучшие мыслители Революции выжили.

– Ага, звучит правдиво.

– Ага. – На лице Джеро вновь отразилось горькое спокойствие. – Они все в это верили, разумеется. Все в моей ставке верили каждой сраной лжи, которую потоком лила пропаганда. Они просто стояли на передовой аки красивые птички, распевая революционные песни… пока имперцы не похоронили их под волной камня и пепла.

Джеро глотнул еще, перебросил вискарь мне. Я поймала, сунула его под плащ – стекло было теплым. Джеро крепко его стискивал.

– Что до меня, так я не видел в этом логики.

– И просто бросил их там?

– После безуспешных попыток заставить их понять всю глупость гибели ради тех, кто ради нас никогда и пальцем не пошевелит – ага. – Джеро покосился на меня. – Я более чем уверен, что слышал истории, как ты тоже бросала людей. С которыми ты работала.

– Это другое дело.

– Почему?

– Они были ушлепками. А не друзьями. – Я приподняла подбородок. – Твоя очередь.

Джеро сощурился на огонь, подкинул еще поленце.

– Ладно, придумал. Я никогда не занимался любовью с тем, кто однажды пытался меня убить.

Я вскинула бровь, открыла рот для вопроса, но передумала и от души хлебнула вискаря.

– Чего? – распахнул глаза Джеро. – Серьезно?

– Ну, не знаю, можно ли было назвать это «занятием любовью», но… – Я замерла, так и не вытерев губы. – Погоди, а ты имел в виду спать с ними до или после попытки убийства?

– Э-э, после, наверное.

Я заворчала и хлебнула снова. Джеро не сводил с меня взгляда, и я б сказала, что потрясение на его лице не заставило меня испытать ужасную гордость. Но это я б соврала.

– Чего? – Я растянула губы в улыбке и перебросила бутылку обратно. – Не то, на что ты надеялся?

– Я просто… – Джеро поймал бутылку, покачал головой. – Как? В Шраме и без того полно убийц, а чтобы их еще и в постель звать… Как ты в такой опасности… ну, знаешь… справилась?

– Как справляюсь и со всем остальным. – Я снова откинулась на полено, чувствуя, как меня окутывает теплом костра. – Блестяще. – Я пожала плечами. – Не знаю. То был еще один скиталец, мы перегрызлись из-за наживы, а там одно за другим, туда-сюда.

– Тут надо бы пояснить. Потому что, по моему опыту, неудавшаяся попытка убийства ведешь лишь к новой, но уже с ножом побольше.

На языке оставался вкус пепла и виски, а вот слова не шли. Рука сама собой выскользнула из-под плаща, провела по пересекающему глаз шраму. Касание отозвалось болью.

– Не знаю, как будто… – Я цокнула языком. – Когда знакомишься с кем-то за бокалом вина или действительно смешной шуткой – это, собственно, и все, что вы в действительности разделяете. Как только вино кончается, или ты слышишь эту шутку второй раз, начинаешь задумываться, что, может, больше ничего-то у вас и не было. Но когда ты с кем-то сражаешься, вы делите боль, жар, гнев. Это тяжело, и вообще глупо даже пытаться, но они с тобой остаются. – Я подняла голову. – Понимаешь, о чем я?

Джеро уставился на меня, потом глянул на бутылку.

– Ну, готов поспорить, что понял бы, если б надрался гораздо сильнее.

– Поди-ка ты на хер! – Ругательство сорвалось вместе со смехом – роскошью, которой я не намеревалась с ним делиться. – Может, иногда… просто приятно побыть с тем, кто живет с той же болью.

Джеро не нашел что сказать. Очень кстати – я все равно бы ничего не услышала. Чем дольше я пялилась в огонь, тем сильнее тени, которые он отбрасывал, сплетались силуэтом знакомого человека. Чем дольше я слушала его тихий смех, тем больше он напоминал слова. Голос, который я знала.

«Ты заставляешь меня чувствовать себя гребаной дурой, знаешь? – сказала она. – Ведь даже понимая все это, я никуда бы не делась. Я все равно осталась бы с тобой. Если бы ты только сказала, что однажды это кончится».

Вот, как это звучало у меня в голове.

«Сэл».

Холодные, четкие слова, как в тот день, когда она их произнесла.

«Прошу».

Осязаемые, как любой шрам.

– Едрить меня через колено. – Я потрясла головой. – Ты чего такой жаркий костер растопил?

Джеро небрежно глянул на меня, потом снова уставился на пламя.

– Когда холодно, у тебя болят шрамы, верно? – Он, должно быть, заметил мелькнувшую у меня на лице ярость. – Ты, с тех пор как вернулась, все время их чешешь. Мне даже рассказывать не надо. – Джеро мягко улыбнулся пламени. – Мои тоже болят.

Я не знала, что ответить. И это меня беспокоило.

– Твоя очередь, – заметил Джеро.

Я снова откинулась на полено, демонстративно не трогая шрам, и на долгое мгновение задумалась. Как правило я соображала быстрее, но виски путал мысли, мешал сосредоточиться на чем-либо, кроме жара, что растекался от костра и оглаживал мои щеки, мешал думать о чем-либо, кроме того, как давно я в последний раз себя так чувствовала.

Однако на кону стояла моя честь. Мне совершенно не нужно, чтобы народ трепался, мол, Сэл Какофония позволила какому-то революционному говнючиле уделать ее в алкогольной игре.

Да меня ж на смех поднимут.

– Есть. – Я криво ухмыльнулась. – Я никогда не пробовала салудийсский карри.

Джеро уставился на меня, моргнул; бутылка повисла в его пальцах.

– Ты чо не пьешь? – прорычала я, сощурившись.

– Потому что нужно пить, только если ты это делал? – Джеро пожал плечами. – Я тоже никогда не пробовал салудийсский карри.

– Брешешь.

Он хмыкнул, всмотрелся в огонь.

– Ты относишься к этой игре со всей серьезностью, да?

– Я отношусь к карри со всей серьезностью, потому что оно божественно, тупой ты мудила. Революция занимала Салуду десять лет. Сам говорил, что был там, так?

Джеро кивнул.

– Провел там два года службы. И что?

– Там дают миску размером с младенца за две медяшки, вот что. Каким хером ты умудрился так долго проторчать в Салуде и не попробовать?!

– Не знаю, просто… не пробовал. – Джеро пожал плечами. – Они там во все кладут чеснок.

– Так попросил меньше чеснока.

– О, ого, охренеть идея. Если б только я, который разработал, мать его, налет на аэробли, об этом подумал. – Джеро фыркнул. – Я не ем чеснок. Вообще.

Я изначально отправлялась в это путешествие с твердой верой, что вполне вероятно в итоге со злости его прикончу. С тех пор эта вера сошла на нет, однако теперь я серьезно прикидывала, не убить ли его из сострадания. Но, правда, почему бы сперва не поинтересоваться.

– А с хера ли нет? – Я усмехнулась. – Неужто от него обсираешься? Потому что есть алхимия, которая это дело быстро попра…

– Джанди любил чеснок.

Смешок застрял в горле. Тепло сошло на нет. Как бы ни пылал костер, я не могла избавиться от холода.

– Когда мы были маленькими, когда отец оставил нас одних… – Джеро не смотрел на меня. Он бормотал так тихо, что вполне мог вообще забыть, что я рядом. А может, и правда забыл. – Нам приходилось красть еду. Мы всегда работали вдвоем. Он отвлекал фермеров, я воровал съестное.

На его лице забрезжила, словно самое холодное, самое мрачное зимнее утро, слабая улыбка.

– Однажды, – продолжил Джеро, – мы увидели, как фермер тащит огроменный мешок, и решили, что там наверняка что-то невероятное. Мы даже не удосужились его отвлечь. Просто подбежали, срезали мешок и дали деру. Фермер гнался за нами, кажется, целую вечность, но мы оторвались. А когда открыли мешок, там не оказалось ничего, кроме чесночных головок.

Джеро больше не смотрел на пламя. Он словно вообще перенесся отсюда в другое место. В его глазах не отражалось ничего, кроме той темноты, далекой, беспросветной, где он растворился.

Я знала этот взгляд.

И знала эту темноту.

– Но приближалась зима, есть было больше нечего, поэтому четыре месяца мы… – Джеро покачал головой. – Я возненавидел эту штуку с первого же кусочка, а вот Джанди вкус понравился. Он покупал чеснок везде, где мы бывали, менял на него провизию, всякий раз, как удавалось немного раздобыть, благодарил Великого Генерала. Все в нашей ставке жаловались на запах. Прикрывали носы, когда разговаривали с Джанди. – Джеро рассмеялся, горько, глухо. – От него прямо несло этой дрянью, а он всегда говорил, мол, это исходит революционный пыл. Всегда находил какую-нибудь глупую отговорку. И так улыбался, и всякий раз, как я чувствовал запах чеснока, я…

Джеро умолк. Его глаза потемнели. Куда бы он ни отправился, в какие темные дебри памяти ни забрался, там не было места смеху, словам. Туда я не могла отправиться следом.

Такую тьму каждый должен проходить сам.

Так что я ничего не сказала. Я сидела рядом. И я смотрела в огонь. Позволяя Джеро остаться с той тьмой наедине.

– Прости. – Он моргнул, прочистил горло, словно очнувшись ото сна. – Прости. Я не хотел вываливать все эти… – Он обвел свои глаза невнятным жестом. – Ага. Прости.

– Да ничего.

И я сказала это искренне.

Я гадала, кто Джеро такой, с мгновения нашей встречи – лихой разбойник прямиком из оперы, неоперившийся бандит, что самодовольно лыбится и скулит о глотке вина, смертоносный грабитель, который лжет и убивает как дышит. А может, все и сразу. Однако под всем этим скрывалось вот что.

Всего лишь изломанный человек, сидящий рядом с другим изломанным человеком.

Я подняла лицо к небу. Листва шелестела на завывающем ветру. Снегопад из приятной пелены стал завихрениями теней. Конгениальность и птица Джеро свернулись бок о бок, во сне переваривая мертвечину, которой только что лакомились, не обращая ни капли внимания на снег.

– Оно и к лучшему, наверное. – Я поднялась, морщась от холода, вновь просочившегося к шрамам. – Нам нужно быть в условленном месте к завтрашнему вечеру, так? А мне вообще не нужно, чтобы люди трепались, дескать, Сэл Какофония не явилась, потому что избавлялась от похмелья путем блевоты.

Мне прошлого раза хватило.

Я сдвинула полог палатки, как вдруг поняла, что Джеро не пошел за мной. Я оглянулась, увидела, что он все еще у костра. Ощутив мой взгляд, он поднял голову. Пустота в его глазах сменилась неловкой робостью, которую я против воли нашла весьма очаровательной.

Ну, или нашла бы, если б не сраная холодина.

– Идешь? – осведомилась я.

– О, э-э… – Он кашлянул. – Просто… палатка маленькая, и я думал, ты, возможно, все еще… в смысле, после происшествия в особняке я думал, ты, возможно, предпочтешь, чтобы я поспал снаружи… ну, ты поняла, вместо…

– Давай-ка договоримся, – перебила я. – Я разделю с тобой палатку, если перестанешь, сука, трындеть. – Я глянула на его руки. – И если захватишь вискарь.

Джеро улыбнулся. И кивнул. И, подойдя ко мне, шепнул:

– Спасибо.

– Да ничего.

И я сказала это искренне.

33. Долина

Большинство ночей я держусь молодцом.

Нахожу себе укромное местечко в Шраме, которое не кишит бандитами или зверями и не славится особенно дурной погодой – иногда там есть постель, иногда нет. Убеждаюсь в том, чтобы не проснусь от того, что меня кто-нибудь пыряет, грызет или пытается пристрелить – и промашек пока было всего четыре. Засыпаю, временами с помощью наркотиков, алкоголя или крайней усталости – и, если повезет, не вижу снов.

Большинство ночей я держусь молодцом.

Но бывают ночи, когда нет.

Тело болело, кожу покалывало от холода несмотря на одеяло, шрамы умоляли меня закрыть глаза и дать им отдохнуть. Вискарь так и не помог приглушить мысли, да и его тепло выветрилось где-то с час назад.

Я лежала под грубым одеялом, снаружи задумчиво бормотал ветер, в палатку просачивался холод.

Рядом со мной лежал он.

Я знала, что Джеро не спит. Я знала, как дышат спящие, и потому понимала, что он лишь притворяется. Вплоть до той ночи я думала, что знала, кто он такой.

Преступник. Убийца. Какой-нибудь ушлепок с клинком и нуждой, как любой из тех бесчисленных бандитов, их главарей и скитальцев, которых я уложила в могилу. С виду он был на моей стороне, но это вовсе не значило, что он не подонок.

Или, по крайней мере, таковым он был до той ночи.

Все не так, как ты думаешь. У нас тут не дешевая опера – он не угрюмый герой, который не осмеливается показать свою уязвимость из страха, что ему причинят боль, а я, ясен хер, не какая-нибудь млеющая мамзель, которая падает и, сидя в куче своих юбок, заливается слезами, пока мужик открывает ей душу. Опера, особенно дешевая – штука увлекательная, веселая, доставляющая удовольствие.

А это – нет.

Мы все еще оставались подонками, и он, и я. Преступниками. Убийцами. Мы – не хорошие люди. Черт, да мы даже не порядочные.

И ни один не мог отпустить прошлое.

Мы оба носили шрамы, уходящие глубже кожи. Мы оба хранили внутри темноту.

Мы оба были изломаны.

– Как он умер?

Я наполовину прошептала, наполовину понадеялась, что Джеро не услышал. Он лежал, тянулась тишина. Когда он заговорил, голос прозвучал мягко, слабо.

– Он бросился в атаку на врага. – Прежде чем Джеро продолжил, прошел долгий миг. Его голос дрогнул. – Имперцы. Превосходили нас по силам в пять раз. Он взял оружие, закричал, бросился на них и… умер.

Я уставилась в стену палатки.

– Чтобы защитить тебя?

– Иногда я об этом думаю.

– И?

– И мне кажется, что нет.

Я больше не спрашивала. Я не засыпала. Я слушала темноту, а он перекатился ко мне и зашептал:

– Ты когда-нибудь любила Империум?

– А?

– Он был твоим домом?

– Я там родилась.

– Но был ли он твоим домом?

Я задумалась.

– Нет.

– Ты бы за него умерла?

Я и умерла.

– Нет.

– За что бы ты умерла?

Я знала.

– Не знаю.

Воцарилась тишина, но не такая, как раньше. Не как тишина, когда нечего сказать, но когда пытаешься не говорить. О том, что знаю я. О том, что знает он.

Как я упомянула, у нас тут не дешевая опера. И даже не хорошая. Тут счастливой концовки не будет. Да мы и все равно не поняли бы, что с ней делать – мы же не герои. Мы просто два человека.

Изломанных.

Я чуяла – шрамами чуяла, – что эта дорога ведет вниз. Как чуяла, в какую темноту не ступать и что кто-то попытается всадить в меня нож. Такой миг, который тянется, долго и мучительно, когда все становится чуть темнее, чуть тише, и заканчивается, когда ты либо уходишь, либо вытворяешь какую-нибудь глупость.

И так же, как я понимала, что ничем хорошим все это не кончится, я понимала и то, что сделаю.

В палатку просочился ветер. Меня передернуло под одеялом. Джеро сдвинулся, подобрался еще ближе.

– Раны болят? – спросил он.

– Нет.

– Врешь.

– Вру.

– Векаин не всегда вычищается как надо. Если остаются следы, может начаться воспаление.

Его рука скользнула к краю моего одеяла. Джеро помедлил, пальцы зависли над тонкой тканью.

– Можно?

Я закрыла глаза. Кивнула.

Джеро потянул одеяло. Покусывавший меня холод вонзил разом все зубы, Джеро потянулся к моей куртке. Подцепил край парой пальцев, снова замер. Я ощутила затылком его взгляд, ждущий подтверждения.

Я снова кивнула.

– Да, – шепнула я.

Джеро задрал мне куртку. По коже от внезапного холода пробежали мурашки. Живот поджался, дыхание перехватило. Я стиснула край одеяла, чтобы сдержать дрожь.

Ладонь нашла мой бок. Прошлась по рубцу. Пальцы заблуждали по коже, оставляя за собой мурашки, продвигаясь по телу от раны до бедра.

Он был теплым. Таким теплым.

Ладонь на мгновение задержалась.

– Все нормально, – произнес Джеро. – Ты в порядке.

И его ладонь соскользнула.

А моя потянулась ее остановить.

Я прижала его ладонь к своей коже, не желая лишаться того тепла, касания… чувства.

Не-изломанности. Хотя бы на краткий срок.

Я перекатилась на простынях – грубая ткань царапнула спину, – подняла взгляд на Джеро. Его лицо окутывали тени, словно зыбкий сон, что длится еще несколько минут после пробуждения, прежде чем исчезнуть. В темноте я не видела морщинок от притворного смеха и лукавых улыбок.

Я видела лишь контур щеки – и ощутила, как Джеро едва не вздрогнул, когда я его коснулась. Я видела лишь очертания губ – и ощутила дыхание, скользнула по ним большим пальцем. Я видела лишь глаза.

И то, каким взглядом он на меня смотрел.

– Сэл, – шепнул Джеро. – Насчет того… мне жаль.

Я улыбнулась. Не знаю, разглядел он или нет.

– Если этого недостаточно, не чувствуй, что…

Я обхватила его щеку пальцами, заставила податься ближе. Прижалась к его лбу своим. Теплый.

– Не трынди, – предупредила я, – в кои-то веки.

Я втащила Джеро на себя, обвила руками, впитывая тепло. Его ладони скользнули под мою куртку, легонько пересчитали ребра, большие пальцы скользнули по краям шрама вниз по животу, пока Джеро не взял меня за бедра.

Он подцепил край моих штанов, расстегнул ремень. По ногам прокатился холод, заколол кожу. Я обхватила Джеро обнажившимися ногами, потянулась к его ремню, рванула пряжку, потянула вниз штаны.

– Ох!

Джеро поморщился. Я замерла, подняла взгляд. Джеро улыбнулся, покачал головой.

– Прости. Нога. Старый шрам.

Я кивнула.

– Мне лучше…

– Ага. – Джеро отвел глаза, улыбка померкла. – Просто… давай не будем торопиться, ладно?

– Ладно.

Я освободила его от штанов. Мои ладони скользнули по его спине, обвели контуры мышц, и я притянула его к себе. Его губы коснулись моей шеи, пробуя на вкус каждый дюйм, пока зубы не прихватили кожу под ухом – и у меня сбилось дыхание.

Я ощутила, как он вжался в меня, ощутила тепло его ног, когда обхватила его своими ногами, тепло его рук на моей обнаженной спине, когда он притянул меня на колени, на себя.

И мы медленно начали.

Я чувствовала его лишь мгновениями, мимолетными ощущениями – царапающей мой голый живот курткой, прядями его волос в моем кулаке, гортанным рычанием, когда я вновь притянула его к моей шее. Глаза видели только сплетение наших теней, нос улавливал только запах Джеро, уши слышали только дыхание, медленное, горячее и то, как мы сдерживали боль.

Все остальное во мне упивалось теплом.

Оно затапливало меня с головой. Всякий раз, как я покачивалась на бедрах Джеро. Всякий раз, как его губы находили то место. Всякий раз, как мы находили новое место – шрам, ссадину, старый рубец из прежней жизни и сна – и ощущали все, что сделало нас теми, кем мы стали под кончиками пальцев друг друга.

Иногда эти старые рубцы отзывались болью.

Но я не останавливалась. Мы не останавливались. Не могли. Он в этом нуждался так же, как нуждалась я, как желала этого я. Так мы не стали бы менее изломанными, не изменили бы то, что натворили, не избавились бы от боли.

Но иногда…

Иногда и правда очень приятно просто побыть с тем, кто мучим той же болью.

Я не испытывала этого с тех пор, как…

Лиетт.

Мысль пришла непрошенной. Глаза не желали открываться. И все равно открылись.

И я ее увидела. Ее тень снаружи палатки, нарисованную лунным светом. А рядом с ней – Дарриш Кремень, и Касса Печаль, и Югол Предвестник, и все те призраки, что следовали за мной по пятам. Они окружили палатку темным венцом, ожидая ответа.

Который я не дала.

Я закрыла глаза. Притянула Джеро ближе. Ощутила, как снова накатило тепло, когда он качнул подо мной бедрами, когда я вдохнула его запах, когда он обвел мои шрамы кончиками пальцев.

Когда тени растворились.

Медленно.

Пока не осталась только темнота.

И мы.

34. Малогорка

Мерет мало что помнил о своей жизни до того, как стал аптекарем.

Не в силу травмы, сожаления или чего-то столь же сурового, а скорее потому как попросту было почти не о чем рассказывать. Родился у отца и матери, которые с большим трудом пытались содержать его и остальных своих детей. Мерет усердно работал и в конце концов попал в ученики к своему мастеру, а теперь, годы спустя, оказался здесь.

Однако Мерет помнил своего дядюшку.

Или, если точнее, дядюшкины истории. Не то чтобы тот был бардом – хотя он был пьяницей, так что ушел недалеко, – однако много путешествовал, повидал не только свою деревню, встречал совсем не похожих на него людей, вел беседы, о которых даже не думал.

Все это, конечно, хорошо, но больше всего Мерету нравились истории о скитальцах.

В те времена он был слишком юн, чтобы уловить во множестве баек про этих опасных, магических безумцев предостережение. Разумеется, он был и слишком взрослым, чтобы его очень уж впечатлили взрывы, броские наряды и бесчинства, которые так очаровывали остальных детей. Честное слово, до этого мгновения в стылом доме, в Малогорке, он даже не понимал, что именно так любил в тех историях.

Скитальцы имели вес.

Каким бы жестоким ни был Шрам, в нем полным-полно трусов, навроде Мерета. Фермеры страшились Революции, добровольно отдавали урожай, лишь бы их не призвали в армии. Торговцы страшились Империума, осыпали магов лестью и богатствами, лишь бы избежать их гнева. Даже бароны фригольдов, могущественные и набитые деньгами, становились таковыми только потому, что качественно отлизывали задницы тех, кто еще могущественнее, и им разрешали цепляться за насиженное место.

Но не скитальцы. Скитальцы плевать хотели на границы, тяжеловесные философии, чванливые морали. Никто не мог указывать им куда идти, с кем говорить, что они могут или не могут делать. Что имперцы и революционеры, что Пеплоусты и обительщики, все ступали с чуть большей осторожностью, когда рядом хотя бы звучало имя скитальца.

Вот, что значит власть. Вот, что значит значимость. Вот, что значит иметь вес.

Ну, или так думал Мерет.

Однажды он даже проклял родителей за то, что родился без магии и не может уйти в скитальцы сам – Мер Поветрие, как ему казалось, стало бы отличным именем. Позже, разумеется, как только он осознал, с каким количеством крови придется иметь дело, Мерет быстро извинился перед матерью и отцом, но так и не перестал верить, что жизнь скитальца – это жизнь самосозидания.

До сегодняшнего дня.

– Каково это?

Стоило Мерету выпалить вопрос, как Сэл подняла лицо. И вместо ехидной усмешки удивленно распахнула глаза. Она окинула Мерета взглядом с головы до ног, рассматривая его с некоторым недоверием, а потом прочистила горло.

– Э-э. Ладно, ого. Я-то думала, ты уже и сам знаешь, но ничего. – Сэл с серьезным видом подалась ближе. – Ну лады, в общем, перед самым началом убедись, что вы оба этого хотите, ага? Поговорите, не спеша так, убедись, что ты не просто готов, но готов именно для этого человека, а тот готов для тебя. А вот потом уже иногда неплохо начать с поцелуя в шею или…

– НЕТ! – Вообще-то Мерет не собирался кричать. Или вскакивать со стула. Он кашлянул, уселся обратно. – Э-э, я не… то есть, я уже того… э-э, еще в Горьковетке я встретил… – Он изобразил задумчивый жест. – Нет, я спрашивал не о том. То есть… каково это? Быть с кем-то, когда ты скиталец?

Сэл нахмурилась.

– Слушай, не знаю, что тебе там нарассказывали, но мы не то чтобы огнем из причиндалов стреляли. – Она умолкла, прикинула. – Большинство из нас, по крайней мере.

– В смысле… о таком нет историй.

– Ну, мне льстит, что ты думаешь, будто они должны быть, но мы не настолько хороши. – Она снова умолкла, прикинула. – Большинство, по крайней мере.

– Наверное, я просто никогда не задумывался, что у скитальцев такое бывает, – потупил взор Мерет. – Что они занимаются любовью, чувствуют все это… – Он поднял взгляд на Сэл. – Скитальцы вообще влюбляются?

Опять выпалил глупый вопрос, упрекнул себя Мерет. За который Сэл его, несомненно, поднимет на смех. И судя по широкой ухмылке, растянувшейся, словно змея в брачный период, она как раз готовилась это проделать.

Прошел миг. И ухмылка увяла. Потом исчезла. На лице Сэл отразилось беспокойство, словно у нее на языке вертелся ответ, который она не хотела давать. Или который даже не знала.

– Не знаю, – произнесла Сэл. – Не думаю.

– Но ты же сама только что говорила, с Джеро…

– То не была любовь, – перебила Сэл со свирепым взглядом, которого Мерет не заметил.

– Значит, просто секс?

– Я этого не говорила. Я не занимаюсь «просто сексом». Я…

– Тогда что? Животная похоть? Порыв? Это было…

– Для парня со столь миленьким личиком, ты определенно, мать твою, слишком уж часто напрашиваешься на зуботычину, – предупредила Сэл. – Нет, ничего такого. – Она почесала шрам на щеке. – Но и не без такого тоже. Это было… не знаю.

Мерет открыл рот, чтобы предложить помощь. Потом вспомнил, что Сэл сказала про зуботычину, и предпочел посидеть тихонько. Она откинулась на спинку стула, поискала на столе виски, которого там не оказалось, побарабанила пальцами так, словно от этого он бы появился, а когда ничего не произошло, сжала кулак и врезала им по столешнице.

– Просто… усталость. От беготни, охоты, от… – Сэл обвела себя неопределенным жестом. – Этого. Всего этого. – Она уставилась на свисающую с потолка лампу, вздохнула. – Секс… штука приятная, время от времени. Не для всех, но для меня. Он дает мне почувствовать… – Сэл сощурилась. – Будто кто-то может смотреть на все эти шрамы и кровь и думать, что со мной все в порядке.

– Но этого недостаточно, – продолжила она. – Едва ли. Нельзя просто цепляться за те ночи, когда все идет хорошо. Начинаешь нуждаться в днях, когда просыпаешься с болью, а кто-то идет и готовит для тебя кофе. Начинаешь нуждаться в шутках, плохих ровно настолько, насколько надо, и в человеке, которому будет плевать, что ты не всегда подбираешь правильные слова. Нуждаться… нуждаться…

Сэл развела руки. И вся пустота между ними стала тем ответом, который она не хотела произнести, но единственным, который у нее был.

– В большем. А этого скиталец дать не может.

Мерет мигнул.

– Из-за вашего кодекса?

– Нет, кретин, из-за наших имен.

В голосе Сэл сквозила злость, даже ненависть. Но не пылающее пламя, не надменный яд, которые по привычке ожидал Мерет. Злость была скорее усталой, огнем, что горел слишком долго, но никак не мог погаснуть и потому пожирал уже пепел.

Сэл снова откинулась на спинку стула – со вздохом столь глубоким, что, казалось, его источили ее шрамы, раны. Может, прежде она слишком горделиво держалась или свет был слишком тусклым, но Мерет лишь сейчас разглядел весь масштаб ее повреждений. Старые шрамы, новые раны, которым только предстояло стать рубцами, что размечали ее кожу, как зазубренные линии на карте.

Вся эта боль. Вся эта кровь. А глаза по-прежнему полны огня. Сэл по-прежнему пылала.

Еще долго после того, как ничего не осталось.

– Как будто… – Сэл снова развела руками, пытаясь объяснить и все никак. – Ты становишься скитальцем, нарушаешь клятву, наносишь на кожу рисунок, берешь броское имя и думаешь, что на этом все. А вот и не все. Ни после первого ограбленного каравана, ни после первого сожженного поселения, ни после первого убитого человека. Имя все ширится. Ты сперва этого не осознаешь. Оно становится чем-то нечестивым, тем, что произносят шепотом, чем пугают детей. Когда его произносят, оно имеет вес. И этот вес оседает тяжестью на всем, чем ты обладаешь. Сталь у тебя на бедре тянет к земле сильнее. Раны, которые ты наносишь, становятся глубже. Трупов становится все больше, пламя взметается выше. Пока не…

Сэл вытянула перед собой руки.

– Пока не станет так тяжело, что ты больше ничего не вывезешь. Ничего и никого. И все, что у тебя останется – это имя.

Мерет уставился на ее руки. На шрамы, что вились по ладоням, словно розоватые реки. На мозоли и следы ожогов от того жуткого оружия у нее на бедре. На пустоту.

Несмотря на то, что ее руки покрыты кровью и страданиями, они все равно оставались пусты.

– Но она все еще случается? – спросил Мерет, не поднимая глаз. – Любовь? Как у тебя и Лиетт…

– У нас есть нечто, – перебила Сэл. – И оно куда меньше, чем я должна быть способна ей дать. Я могу подарить ей хорошие дни, хорошие ночи, некоторые – настолько, что мы можем притвориться, будто так будет всегда. Но она заслуживает большего. Она заслуживает того, кто всегда возвращается домой, кто не заставляет ее проливать столько слез.

Сэл уставилась на свои лежащие на столе руки, словно чего-то от них ожидала.

– А этого я ей дать не могу, – прошептала она. – Эту ношу мне даже не удержать.

– И что же? Держать меч или держать чью-то руку?

– В общем и целом.

Мерет нахмурился, воззрился на собственные ладони. Они казались ему слишком мягкими. Несколько мозолей тут и там, пятно – когда-то смешал не ту настойку. Мерет ненавидел свои руки, слишком маленькие, чтобы удержать клинок, чтобы сделать что-то значимое.

Но если они должны быть такими, чтобы прижимать кого-то к себе… если они должны быть такими, чтобы он оставался самим собой…

– А как насчет ее желаний? – спросил Мерет.

– А? – Сэл недоуменно подняла взгляд.

– Что, если она согласна разделить с тобой ношу? Или кто-то еще?

Сэл покачала головой.

– О таком нельзя никого просить.

– Почему?

Она нахмурилась.

– Почему нельзя просить ждать у двери ночь за ночью и гадать, не в последний ли раз ты шагнул за порог, не в последний ли раз вы виделись? Почему нельзя просить не выпускать тебя из объятий по ночам, потому что во снах тебе раз за разом являются лица мертвецов? – Сэл фыркнула, уставилась на Мерета. – Смог бы?

А смог бы он?

В мечтах все было так просто: взял меч и кроши себе злодеев. Не то чтобы Мерет не рассматривал плохие концовки – он, в конце концов, не идиот. Но как-то не раздумывал, что все это коснется не только одного его.

Но с другой стороны… что бы он ни делал, тяготы никуда не исчезали, верно? Он мог лечить раны, сшивать их, вычищать. А воскрешать мертвых – нет. Как не мог и остановить войны.

Возьмешь в руки клинок, и кто-то умрет.

Не тронешь его, и кто-то все равно умрет.

Даже она – Сэл, мать ее, Какофония – не знала, как решить эту проблему.

А он-то на что надеялся?

– Я думаю… – начал Мерет.

Его прервал звук.

Легкое дребезжание. Ничего особенно настораживающего. Мерет поднял взгляд и увидел, как задрожали чашки на полке. Где-то далеко что-то огромное ударило в землю.

Они с Сэл оба молчали.

И наблюдали за полкой.

Пока она не задребезжала снова.

– Мерет.

Он перевел взгляд на Сэл. Та наклонилась над столом. И протягивала Мерету руку. С чем-то на ладони.

Одинокое перо. Окрашенное алым.

– Расскажи-ка, что ты помнишь из нашей беседы, – произнесла Сэл, – а конкретнее – из части о Вороньем рынке.

– Вороний рынок… – Мерет моргнул, напрягая память. – А, Пеплоусты, вольнотворец, еще один маг… Руду? Руду Булава?

– Батог, – поправила его Сэл. – Руду Батог. Это его Алый дар. Помнишь, что это?

– Да, но…

– Знаешь, где Клефов Плач? На восток в сторону…

– Края Долины. День пути отсюда. – Глаза Мерета широко распахнулись за стеклами очков. – Сэл, ты просишь…

– Нет, – перебила она. – Я не прошу. Я тебе говорю. – Сэл облизнула губы. – Говорю, что Лиетт не заслуживает того, что вот-вот случится. Говорю, что, если отнесешь это перо Руду, он о ней позаботится. Говорю, что… – Она закрыла глаза, судорожно вдохнула. – Говорю, что у меня есть немногое. Я даже не знаю, выйду ли из этого поселения живой. Я мало что могу тебе предложить, но…

Сэл с трудом сглотнула, открыла глаза.

Они не горели. Они поблескивали.

– Лиетт, – произнесла Сэл, – должна отсюда выбраться. Вот, что я тебе говорю. И говорю, что ты должен это обеспечить.

Мерет уставился на перо. Такое маленькое и простое. Всего лишь перо с каплей краски. А Сэл протягивала его, словно клинок, словно даже хуже клинка. Она его оплакивала. Скиталец сделает ради него все, что угодно. А поселение… поселение…

– Сэл, – шепнул Мерет. – Малогорка в опасности?

Она помедлила, потом кивнула.

– Из-за тебя?

Опять кивок.

Мерет знал это и раньше. А теперь поверил. Все, что говорила Синдра – правда. Все, что он здесь сделал, вело к тому, что Малогорка сгорит.

Мерет покинет это поселение, пепел и золу, в которые оно превратится. И если возьмет перо – вот и все, что у него отсюда останется.

Все ради нее. Ради Лиетт. Ради них обеих.

Мерет нахмурился. И глубоко вздохнул. И посмотрел Сэл в глаза.

– Давай сразу проясним, – сказал он, схватив с ладони Сэл перо, – если ты все-таки отсюда выйдешь, ты ее найдешь. И меня. Потому что ты будешь должна мне куда больше, чем сраное перо.

* * *

– Ты что делаешь?

Голос Синдры так сочился презрением, что заглушил стон осей и заледеневших колес повозки. Мерет решил ее с этим поздравить – но потом, когда не будет весь обливаться потом.

– А на что похоже? – прохрипел он, с силой дергая хомут.

Колеса слабо, но упрямо скрипнули в ответ.

– Ты, судя по всему, пытаешься выкатить старую повозку Родика из амбара, – проговорила Синдра. – А выглядит, будто занимаешься, мать твою, дурью.

– Ладно, ладно, – проворчал Мерет, морщась от усилий. – Лишь бы хоть один из нас был в курсе событий.

Синдра наблюдала, скрестив руки на груди.

– Тут или один, или другой. Или ты, блядь, не заметил, что кроме нас никого не осталось?

Мерет замер, глянул на Синдру исподлобья.

– Они нормально выбрались?

– Я… – Гнев ее самую малость поутих. – Да. Всем пожилым и детям нашлось место на повозках. Остальные пешие. Еды, воды и тепла им хватит, чтобы добраться куда они там идут. Об этом я позаботилась.

Мерет кивнул.

– Спасибо, Синдра. За все.

И вернулся к попыткам сдвинуть повозку.

– После всего, что я для тебя сделала, я заслужила бо́льшую благодарность, чем несколько пустых слов, мальчик.

– Все, что осталось в моем доме – твое.

Лицо Синдры вытянулось.

– Ты и правда уходишь? Покидаешь Малогорку?

– Сюда идут солдаты. Ты сама говорила.

– И ты мне не верил. Что изменилось? Это она тебе сказала, что будет?

Мерет закряхтел, толкая повозку.

– Сказала.

– Значит, повозка для нее, поэтому ты не сам по себе.

Мерет стиснул зубы. Колеса заскрипели.

– Для нее.

– Кретин, – прорычала Синдра. – Сраный кретин. Ты знаешь, что это за баба? Знаешь, что она сотворила? С поселением?

На этот раз Мерет не потрудился ответить. Синдра все равно не заметила.

– Малогорка была их домом, Мерет. Нашим домом. А эта баба свалилась с неба и его разрушила. И ради чего? Другой бабы?

– Она важна.

– Никто не важен настолько.

– Наверное.

Синдра нахмурилась.

– Тогда почему ты все это делаешь? Почему…

– Потому что я, блядь, не знаю, что еще делать! – рявкнул Мерет. Соленый пот попал в глаза, обжег, но Мерет не моргнул. Он заставил себя смотреть на Синдру, заставил себя толкать хомут. – Я аптекарь. Я смешиваю травы и вправляю кости, а люди все равно умирают. Ты боец, у тебя есть меч. Но люди все равно умирают.

– Люди всегда будут умирать, Мерет. Ничего не поделаешь.

– Да. Не поделаю. И помощь ей тоже ничего не поделает. – Он горячо выдохнул. – Не знаю, что поделает. И поделает ли хоть что-то вообще. Но знаю, что не могу просто смотреть. – Мерет закряхтел, как следует уперся пятками, зажмурился и снова толкнул. – Поэтому вот. Еще потом скажут, что я не делал все, что мог.

Мерет налег на хомут изо всех сил. Колеса и не подумали шелохнуться. Наверное, воображение разыгралось, но не стали ли эти колеса еще упрямей, чем мгновение назад?

Он открыл глаза. Все-таки не воображение. А Синдра, которая уперлась в хомут с другой стороны.

– Нет, – заявила она.

– Нет? – переспросил Мерет, не двигаясь.

– Нет, я не дам тебе сломать себе жизнь, – Синдра толкнула хомут. – Нет, я не дам тебе загубить себя ради этой бабы. И нет, я не собираюсь смотреть, как еще один хороший человек умирает за херовые идеи из уважения к тем, кто этого не достоин.

– Ты меня не остановишь! – заорал Мерет, наваливаясь на хомут.

Колеса скрипнули.

– Я укладывала на лопатки мужиков в шесть раз больше тебя, мальчик. Я тебя остановлю. – Синдра навалилась со своей стороны.

Колеса скрипнули натужнее.

– Людей в шесть раз больше меня не бывает! С дороги, Синдра!

Мерет налег сильнее. Колеса заскрежетали.

– Черт побери, нет! Хочешь уехать, давай уедем. Но так, чтобы с хорошим шансом. Образумься уже, блядь.

Синдра тоже налегла. Колеса взвизгнули.

– Нет! – заорал Мерет.

– Вот кретин, ты же не можешь всерьез…

– Я серьезен. – Мерет зажмурился, толкнул изо всех сил. – Я серьезен, и я здесь, и я могу что-то сделать, и я, блядь, сделаю!

Раздался свист протеза, Синдра гневно пнула повозку.

– Не с этим куском сраного…

Колеса хрустнули.

Со спиц и осей отвалились грязь и лед, повозка вдруг покатилась. На земляной пол шлепнулось что-то тяжелое. Под сотрясший амбар вопль повозка прогрохотала наружу.

Мерет не открывал глаз, пока не ощутил на лице холодный воздух. А когда открыл, Синдры рядом не оказалось.

– Сраный кусок бесполезного, мать его…

Он повернулся на ругань и увидел, что Синдра растянулась на полу амбара. Она, неловко двигаясь, силилась встать на ноги. Мерет не сразу понял, что произошло.

«Поршни, – подумал он, глянув на безвольно свисающий от колена металл. – Поршни протеза. Они откололись. А я говорил не тянуть так долго, а найти того, кто в них смыслит. Мне нужно…»

Осекшись, Мерет уставился на Синдру.

«Нужно что? Ей помочь? Чтобы она встала и тебя остановила? Остановила все это? – Он сглотнул горечь, встретившись с Синдрой глазами. – Нет. Нельзя опять бездействовать. Нельзя просто уйти».

Мерет закрыл глаза. И снова налег на повозку.

«С ней все будет в порядке. Она знает, как починить протез».

Снегопад усилился. Холодный ветер взметнул волосы Мерета.

«Она разберется, как встать. Из-за холода поболят суставы, но она крепкая. Она справится».

Мороз пробрал до костей. Тихо застонал ветер.

«Она солдат. С ней все будет в порядке».

Мерет продолжал толкать повозку. Пока не остановился.

– Да твою-то ж мать, – вздохнул он.

Синдра привалилась к дверному косяку и лупила кулаком протез, будто избиение помогло бы ему заработать. С ее губ изливался поток ругани, каждая злей, отчаянней предыдущей.

– Давай, ну давай уже, тупой ты кусок говна. – Голос Синдры стал хриплым, в глазах блестели слезы. – Сраная магия. Ну почему ты не двигаешься? Почему просто не…

Она умолкла, лишь когда Мерет приблизился. Отвернулась, когда он уставился на протез.

– Я могу помочь? – спросил Мерет.

Синдра встретилась с ним взглядом, плотно сжимая губы, отказываясь проронить хоть слово. Через некоторое время она кивнула столь быстро и сухо, что Мерет, если б моргнул, то не заметил бы. Он кивнул в ответ – так же кратко.

Мерет опустился на колени, вытащил из сумки инструмент, принялся заталкивать поршни обратно в гнезда.

– Это ничего не меняет, – буркнула Синдра. – Ты кретин.

– А ты пытаешься меня спасти, и кем это делает тебя?

– Такой же кретинкой.

– Да уж, – тихо произнес Мерет. – Иначе оба бы нашли себе город побольше, чем дыра вроде Малогорки.

Синдра окинула взглядом поселение, исчезающие под снегом домишки.

– Ага, та еще куча дерьма. – Синдра помолчала. – Но не без очарования.

– Да, – согласился Мерет. – И не без хороших людей.

– А еще кретинов, которые выстроили ее в такой глуши.

– Что объясняет, почему здесь остались еще два кретина, м-м? – Мерет вернул поршень на место. – И почему эти два кретина должны вместе уйти?

Синдра задержала на Мерете взгляд, хмуро скривив губы. Но уже, по крайней мере, не скалилась.

– Ты все-таки не передумал.

Мерет покачал головой.

– Ты все-таки будешь пытаться им помочь.

Мерет кивнул.

– Даже если они того не заслуживают.

– Я… – Он вздохнул, защелкнул последний поршень. – Я не собираюсь никого бросать, Синдра. Ни их. Ни тебя.

Она уставилась на протез, перекатила лодыжку из стороны в сторону. Сигилы слабо оживились. Металл обнадеживающе скрежетнул.

Это, разумеется, не починка. Если над протезом не поколдует механик, поршни просто-напросто снова вылетят. А холод совсем не шел на пользу суставам, особенно там, где крепился металл. Все, что сделал Мерет, по сути – это вправил несколько штырей, чтобы Синдра смогла еще какое-то время ходить.

Но хоть что-то.

И Синдра могла ходить.

Пока что.

– Не буду спрашивать, точно ли ты уверен, – произнесла Синдра тихо. – Понимаю, что да. – Она посмотрела на Мерета снизу вверх. – Просто хочу узнать две вещи. Первое – ты пожалеешь?

Мерет нахмурился.

– Не знаю.

– Никто не знает, пока не становится слишком поздно. – Синдра вздохнула, затем кивнула. – Второе – ты ждешь, что я буду на эту тему любезничать?

Мерет озадаченно моргнул.

– Э-э… нет?

– Хорошо, потому что я не собираюсь. – Синдра прошла мимо, оттеснив Мерета плечом, взялась за хомут и оглянулась. – Иди уже за сраной птицей Родика. На твоей тощей заднице мы эту дрянь будем целую вечность тащить.

35. Долина

Ребенком я всегда мечтала стать героиней.

С возрастом эта мечта преображалась: иногда я была завоевательницей, что добивалась славы острием клинка, иногда – горячо любимой правительницей, что мудро правила своим народом, а когда-то со всей серьезностью представляла, как буду великой оперной певицей и буду петь так усердно, что в мире воцарится спокойствие.

Фантазии менялись, но оставалась одна константа. В день, когда я становилась героиней, я в лучах прекрасного полуденного солнца, в окружении падающих с цветущих деревьев лепестков выезжала на птице с самым царственным оперением цвета аметиста, и о моем появлении возвещали благодарные возгласы тысяч людей. Я махала им ладонью, улыбалась, и уже этим преображала мир.

Однако, как и в случае с любовью, сексом, деньгами и войной, реальность всегда оказывалась куда хуже фантазий.

День, когда я изменила мир навеки, был серым, холодным, а сама я – покрытой птичьей блевотиной.

– О-о, ну очень по-взрослому, мадам. Прям королева, мать твою, учтивости, – брюзжала я, тщетно пытаясь стряхнуть с куртки комок меха и костей. – Хочешь всю жизнь одна пробыть? Потому как точно могу тебе сказать, что тяжко заполучить мужика, когда твой аргумент в споре – это заблевать его с ног до головы.

Конгениальность осталась к этому так же равнодушной, как и к моим шести последним попыткам сдвинуть ее с места. И, как в прошлый раз, уперлась шпорами в горный склон, издала злобный вскряк, широко разинула клюв и…

– Едрить меня через колено! – Я метнулась в сторону, уворачиваясь от очередного влажного, вонючего кома, который исторг ее пищевод – вот знала же, что зря столько ее кормила по пути вверх. – Куртка совсем новая, сучий ты потрох! Тебе что, жить надоело?

Пустошница с вызовом завопила, злобно захлопала остаточными крыльями, царапая землю когтями. Птица вообще-то не понимала человеческую речь, но будь я проклята, если в этих желтых глазах не сквозило нечто большее, чем я подозревала.

Впрочем, если откровенно? Она просто вела себя как ушлепина.

Наши пути расходились уже не первый раз. Иногда я отправлялась туда, куда она не могла за мной последовать, а потому отпускала ее на волю. Иногда Конгениальность улавливала запах, источник которого просто обязана была отыскать, и бросала меня. Мы не держали друг на друга зла – мы, в конце концов, профессионалы – и всегда находились опять.

Но на этот раз… на этот раз она просто не хотела идти.

И что, мать его, мне оставалось делать? Поднять в небо злобную, вонючую, сварливую сучью птицу весом в пять сотен фунтов?

– Она боится.

Раздавшийся голос был тих, словно крадущийся по горам ветер. Я подняла взгляд, увидела сидящего на корточках на щербатом валуне Тутенга. Его капюшон был откинут назад, обрубки рогов ярко выделялись на фоне серого неба. На такой высоте с избытком хватало лишь булыжников – огромных каменных пальцев, что тянулись вверх сквозь пелену укутывающего склон горы тумана.

Тот, с которого спрыгнул Тутенг, был по меньшей мере десять футов в высоту. А руккокри даже не поморщился, ударившись о землю широкими, плоскими ступнями, и прошел мимо меня к Конгениальности.

Я попыталась его остановить – последний, кто приблизился к ней без надлежащего представления, ослеп от желчи, которой Конгениальность плюнула ему в глаза, – но в этом не было смысла. Птица позволила Тутенгу подойти и удостоила любопытным взглядом, не более. Когда руккокри осторожно протянул руку и почесал длинную шею Конгениальности, та закрыла глаза и довольно курлыкнула.

– Славное существо, – задумчиво пробормотал Тутенг, любуясь. – Выносливое, сильное, но одинокое… потому, готов спорить, она решила идти за тобой.

– Если б она ходила еще куда-то, было б великолепно, – я снова попыталась оттереть с куртки блевотину. – Я же не могу взять ее с собой в небо, правда?

Тутенг подался вперед, закрыл глаза. Конгениальность почему-то сделала то же самое. Они соприкоснулись лбами, обрубки рогов уперлись птице в голову. Губы руккокри зашевелились, произнося неслышные мне слова. Конгениальность бросила на меня долгий взгляд, а потом развернулась и зашагала вниз по склону.

Остановилась, снова глянула на меня через плечо в последний раз и растворилась в тумане.

Как уже упоминала, я уверена, Конгениальность не понимает человеческую речь. Она – птица. Дохера славная, способная выпотрошить взрослого охотничьего кота одной ногой, но все же просто птица. В ее глазах не отражается ничего, кроме голода и ее обычного дурного нрава.

Не знаю почему, но, когда Конгениальность посмотрела на меня, она показалась грустной.

– Черт, – шепнула я, когда шаги птицы стихли. – Это что вообще было?

– Я попросил ее найти тебя позже, – произнес Тутенг, одергивая плащ, и продолжил путь к вершине горы. – Она согласилась.

– Хм. – Я оглянулась на туман, за которым скрылась птица, и последовала за Тутенгом. – А какой магией, к слову, обладают звероусты?

– Видимо, магией не быть говнюком, – пожал плечами Тутенг, огибая валуны. – Птицам и зверям ведомо то, что недоступно нам. Они говорят на языке, который нам непонятен. И все равно готовы говорить с тобой. Надо только понять, как услышать.

– Что она тебе сказала?

Тутенг на мгновение остановился.

– Она обеспокоена. Думает, что на этот раз ты не вернешься.

Мне, наверное, стоило мотать на ус. Есть же все-таки старое правило приключений: если птица говорит, что дельце вот-вот примет паскудный оборот – обрати-ка внимание.

Ну, короче, или должно быть такое правило.

Но, с другой стороны, я всегда возвращалась. И Конгениальность не первый раз наблюдала, как я ухожу. И не в последний увидит, как я возвращаюсь.

Верно?

Верно.

– Ты сказал ей, что вернусь? – спросила я.

– Я им не лгу.

Я против воли усмехнулась.

– А ты забавный, Тутенг. Жаль, что не удалось провести с тобой побольше времени.

– Спасибо, – отозвался он, поднимаясь к самому пику. – Жаль, что твой народ пришел на эту землю с войной и уничтожил мою цивилизацию.

Ну, он-то, конечно, прав… но тем не менее.

Мы разбили лагерь в единственном пригодном для того месте. Горы, обрамляющие долину, тянулись так высоко, что их венцы терялись среди облаков. Каменные тираны, возвышаясь, давили на узкую тропу, что вилась между их тяготеющими махинами – единственный непокорный вызов их царству камня и кустарника. Наше крошечное плато, выходящее на эту тропу, казалось слепым пятном под их безглазым взором, но если вглядеться в облака, то создавалось впечатление, будто ты все равно привлекаешь их внимание.

Я предпочитала не поднимать взгляд и говорить тихо. Поступать иначе виделось мне плохой затеей.

– Опять двадцать пять, – вздохнул усталый голос. – Они не кусаются. Возьми яйца в кулак, хватайся за седло и держись.

Но это мнение разделяли не все.

– Так, во-первых, – Урда пригрозил пальцем Джеро, стоящему поблизости с изнуренным выражением лица, – это невероятно обидно. То, что я реалистично, справедливо и мудро обеспокоен, вовсе не означает, что мне не хватает, – он задохнулся, – яиц. И в-третьих…

Урда ткнул в огромного оякая, который над ним возвышался.

– Откуда мы знаем, что он не катался в испражнениях? Я не собираюсь садиться на птицу, чья чистоплотность под таким вопросом.

– Он вырос в доме лучшем, чем те, где любому из нас вообще светит оказаться по праву, и получал ужин богаче, чем любому из нас вообще светит отведать. – Джеро похлопал громадину по боку, отчего существо довольно заворковало. – Поверь мне на слово, Смертоклюв куда чистоплотнее любого присутствующего.

– Смерто… клюв? – сощурился Урда. – Это еще что за жалкий крик о внимании?

– Все вопросы к твоей сестре. Она дала ему такое имя.

Пока Урда, разыгрывая целый спектакль, изучал грязь между пальцами птицы, Джеро поймал мой взгляд с другой стороны плато. Свободной рукой он изобразил вокруг шеи петлю и «затянул» ее, вывалив язык и закатив глаза.

Я усмехнулась – и тут же себя за это возненавидела. Не то чтобы я не слышала шуток хуже, но она все равно была плоха. А я прожила достаточно и понимала, что если кто-то начинает хреново шутить, а ты все равно давишь лыбу…

В общем, подобное мне сейчас было совсем не нужно.

Но едрить меня через колено, если мне этого не хотелось.

Оякай не очень-то интересовался перебранкой. Как и остальные птицы. Они бродили по плато, переставляя высокие ноги и время от времени безразлично глядя в небо. Как и делали весь прошлый день.

Как Урда и Джеро весь прошлый день пререкались. Как Агне сидела на повозке, читая уже четвертый любовный роман. Как Два-Одиноких-Старика стоял посреди плато, уставившись на облака, неподвижный, безмолвный – как стоял и сейчас.

Этот налет не был самым скучным на моей памяти. Но занимал по крайней мере второе место. И веселья в ближайшее время не предвиделось.

Что, если птица Тутенга не сумела доставить Революции наше поддельное послание? Что, если они его прочитали и не поверили? Что, если Урда использовал устаревший шифр и тем самым направил корабли в совершенно иное место?

«Что, если, – думала я, – Железный Флот просто-напросто не явится?»

Я спрашивала все это – наряду с прочими более красочными, за что спасибо моей досаде, вопросами – у Двух-Одиноких-Стариков, но получала в ответ лишь загадочную улыбку и одну и ту же тихую фразу:

– Они явятся.

В первый раз я поверила. В шестой – уже нет. И знала, что после девятнадцатого ответила бы уже сама, причем жесткой силой. И поэтому демонстративно проигнорировала вольнотворца – а он меня, – направляясь к краю лагеря.

Где обнаружила ждущую Ирию. Она не ругалась, не пердела, не чесалась в неприличных местах, а просто ждала.

Потому я, по идее, должна была догадаться, что что-то не так.

– Что происходит? – поинтересовалась я, приблизившись.

– Ничего, – буркнула Ирия, вперившись взглядом в землю. – Ну, наверное, ничего.

«Наверное» относится к тем словам, чье упоминание я могу стерпеть, лишь когда не собираюсь проникнуть на флот кораблей с оружием, способным разнести нас на куски. Ирия указала на камень, и я присела рядом с ней на корточки.

Земля темнела беспорядочными рисунками, едва заметными на ее насыщенно-сером фоне. Среди трещин, обломков и узоров, на которые мне было больно смотреть, я едва-едва различила то, о чем говорила Ирия: густое черное вещество, наполовину пепел, наполовину запекшуюся кровь.

А это вещество, если тебе вдруг интересно, ты хочешь видеть лишь в, скажем, двух случаях. Нам не подходил ни один.

– Здесь кто-то был до нас, – пробормотала Ирия. Она провела пальцами по веществу, поднесла их к носу, поморщилась. – И оставил это дерьмо.

– Магия? – спросила я, хотя никогда еще такого не видела.

– Может, – ответила Ирия. – Или алхимия. Или чарография. Или кто-то тут шпехался, и все пошло капец как наперекосяк. Не знаю, блядь, но ни хера мне это не нравится. – Она вытерла пальцы о штаны, потом мрачно уставилась на горы. – След ведет на тот пригорок и дальше.

– Стоит проверить? – Я побарабанила пальцами по эфесу меча. – Не нравится мне мысль, что здесь есть кто-то еще.

– Ой да ладно, что ты говоришь, принцесса Кислохрюсло? – фыркнула Ирия. – Ты, блядь, считаешь, что я тут сижу дожидаюсь, пока хер судьбы нам в жопу постучит? Конечно, я думала проверить, но, чтобы это провернуть, нужна магия, а чтобы провернуть магию, нужна Мена. – Ирия продемонстрировала онемевшие пальцы. – А мое очко еще после наших прошлых магических штучек-дрючек только покалывать начало, так что, видать, ты, я и эта сраная стремная мазючила застряли здесь.

Это в ней, наверное, говорило напряжение. Так же как если б я сейчас насовала бы ей в грязную пасть, это на самом деле насовало бы напряжение. Но тогда вмешается Джеро, а потом, когда я насую и ему, вмешается Агне, и начнется полная катавасия, которая нам тут не нужна.

То есть проблему насилием не решить. А значит, что заниматься ей сейчас я не собиралась. Так что просто-напросто натянула палантин на лицо, поднялась на ноги и зашагала прочь.

– Нет, стой. – Ирия поймала мое запястье и вздохнула, тоже вставая. – Слушай, я просто… – Она запрокинула голову, поморщилась. – Все взаправду, понимаешь? Раньше мы только трепались за выпивкой, швыряли важнецкими словами. А теперь мы правда собрались на дело. – Взгляд Ирии скользнул к ее брату, который с воплями удирал от Смертоклюва, с любопытством следовавшего за ним по пятам. – Все мы.

Я проследила за ее взглядом. Урда рухнул на землю и съежился, птица подтолкнула его клювом.

– Он готов. – Звук, который издал затем Урда, заставил меня скорчить гримасу. – Как бы ни казалось. Ага, понимаю, – вздохнула Ирия. – Конечно, блядь, понимаю. Я просто… не знаю, сечешь? А если на этот раз что-то пойдет не так? А если на этот раз я не смогу все для него исправить? – Она сглотнула ком, жесткий и горький. – Я слышала о том, что ты для него сделала. На Вороньем рынке. Он, э-э, не слишком хорошо такое выносит. С тех пор, как мы потеряли маму.

Я кивнула.

– Из-за Революции.

– Из-за сильных людей. – Ирия не сводила с брата глаз. – Мундиры сменяются, но внутри они все, блядь, одинаковые. Сильные люди с большими штуковинами, которые издают громкие звуки. Такие, как они, срать хотели на таких, как он. – Ирия глянула на меня краем глаза. – Такие, как ты, обычно тоже. Но ты не насрала. Так что, знаешь ли, видать ты не такая уж знатная ушлепина, как я думала.

Я моргнула.

– Спасибо?..

– Просто… если меня не будет рядом, и ты… присмотри за ним, лады? Он… – Гримаса превратила татуировку на подбородке в мешанину линий. Ирия смахнула что-то с глаз. – Кроме меня у него больше никого.

Не то чтобы я ожидала, что Ирия Клеть – всего лишь бесчувственный набор пошлятины и естественных отправлений, несмотря на все истории и несмотря на личное знакомство. Однако я еще ни разу не видела, что она из тех, кто способна чувства проявлять. Настолько крепко она держала себя в узде ради брата.

При любых других обстоятельствах сейчас разыгралась бы сцена с оперным душком. Мы залились бы слезами, обнялись и отпраздновали нашу новообретенную связь песней о дружбе или еще какой хероте.

Но здесь, на вершине этой горы, под этими небесами, сцена казалась… заключительной. Словно Ирия берегла эти слова для смертного одра. И теперь раскрыла их мне.

Из-за них в зобу поселилось, прокравшись внутрь, нечто холодное. Но я не показала этого в ответ. Я сжала плечо Ирии, кивнула.

– Лады.

– Шик. – Она смахнула свой зародившийся эмоциональный рост вместе со слезами и моей рукой. – А теперь свали на хер. У меня дел до жопы.

И, возвращаясь в лагерь, тут же начала громко обкладывать брата руганью за трусость. Я дернулась было следом, как ветер вдруг переменился. И я кое-что заметила.

На ветке колючего кустарника, проросшего сквозь камень, трепетало нечто алое. Я отцепила его – обрывок ткани, красной и запятнанной. Здесь кто-то таки побывал до нас. Тот, кто носит красную ткань, пропахшую пеплом, наркотой и…

Обитель?!

Ладонь засвербела, жаждая ухватиться за оружие. Они давно убрались, если судить по подвыветрившемуся душку, но давно – это все еще слишком, мать его, близко.

– Эй! – бросилась я к остальным. – Не знаю, только ли мне кажется это странным, но я только что… я…

Мой голос умолк, сосредоточенность сошла на нет, а загривок начало покалывать. Хорошо знакомое мне чувство.

Ты тоже наверняка его знаешь. Затаенный вздох случайного свидетеля, когда не тот человек говорит что-то не то кому-то с дурными намерениями. Неподвижность зверя, прежде чем он прыгнет, выпуская когти. Ощущение чужого взгляда, впивающегося меж лопаток, за которым следует нож.

Осознание, что почему-то, хоть ты этого даже и не заметил, что-то пошло совсем не так – вот, что я ощутила. И, когда повернулась, увидела.

– Урда? – позвала я.

Чарограф сидел на корточках на краю плато, сгорбившись, широко распахнув глаза и обхватив себя руками. Он тяжело дышал, царапал рукава так, словно пытался еще больше замкнуться в себе. Его сестра стояла на коленях рядом, внимательно за ним наблюдая.

С моим приближением Ирия напряглась, но не стала возражать, когда я тоже опустилась на колени и всмотрелась в лицо Урды. На нем отпечатался ужас – не просто тревога, но отупляющий, ледяной ужас, который стоит лишь раз испытать, и он больше никогда не забудется.

Прямо как в тот раз.

– Я их слышу, – прошептал Урда. – Я их слышу, слышу, слышу.

– Слышишь что? – спросила я.

Урда поднял на меня взгляд. В его глазах дрожали слезы. Он с трудом сглотнул и хрипло, слабо выдохнул:

– Саранчу.

Палантин вдруг захлестал у меня перед лицом. Порыв холодного ветра вгрызся в меня, пронизывая сквозь куртку. Тучи закружили над головой. Джеро вскочил на ноги, бросился к краю плато; Агне, оставив чтение, ринулась следом. Тутенг напрягся, поглаживая клюв оякая. Ирия медленно помогла брату встать, нашептывая успокаивающие слова.

Все взгляды устремились на небеса.

Как и его.

– А, – негромко подал голос Два-Одиноких-Старика. – Я ведь говорил.

Развернувшись ко мне, он скупо, горько улыбнулся.

– Они здесь.

Первым был звук. Далекий гул лопастей, шепот ветра, ворчание двигателей.

А затем – сами аэробли.

Сквозь серые тучи пробилась огромная ладонь. За ней тянулась длинная, могучая рука, раздвигая небеса для корабельного носа. И прикрепленный к нему исполинский, непреклонный, суровый Великий Генерал Славной Революции Кулака и Пламени летел сквозь облака.

Всего лишь носовая фигура – человек с жесткими угловатыми чертами и еще более жесткими глазами, выкованный из металла, с вытянутой в ожесточенном жесте рукой. Но даже при этом изображение Великого Генерала стало второй самой впечатляющей вещью, которую мне довелось увидеть в тот день.

Первой был корабль, к которому он крепился.

Он взрезал тучу мгновением позже: великий левиафан из дерева и металла, кит с раздутым пузом, плывущий по облакам, словно по волнам. По обе стороны, помогая ему следовать курсу, раскинулись массивные крылья. Множество пропеллеров, приделанных к бортам, крутились под властью Реликвий-двигателей, дюжины металлических лопастей гудели железным созвучием, удерживая огромный аэробль в воздухе, заполняя небо густым стрекотанием.

Как саранча.

– Мои дорогие друзья, – прошептал Два-Одиноких-Старика. – Пора.

Я не питала к Революции особой любви – я не видела ни одной их машины, которую бы не смогла превзойти магия. Но эта… эта летучая штуковина… не постыжусь признаться, что я лишилась дара речи.

Тебя бы он тоже покинул.

Вот мрази.

Нашли способ летать.

Со скрипом дерева, гулом металла, пением двигателей флагман Железного Флота плыл по небесам с равнодушным, непринужденным апломбом. За ним виднелись остальные аэробли под знаменами Революции. Каждый был меньше, изящнее флагмана-левиафана, но все плыли с тем же неторопливым безразличием, безучастные к тому, что лежит внизу.

Или кто.

Не знаю, сколько я на них пырилась. Так долго, кажется, что успела забыть, что такое эти корабли, что мы собрались с ними сделать. Разумеется, я забыла, насколько, блядь, тупым был этот план. Но когда мое плечо сжала ладонь Джеро, я вспомнила, почему мы сюда явились.

Почему именно мы должны были это сделать.

– Отправляйтесь же, – произнес Два-Одиноких-Старика. – Я встречу вас позже, в условленном месте.

Я развернулась, увидела их. Агне, Тутенга, близнецов, сидящих верхом на оякаях. И рядом с ними – еще двух птиц.

С пустыми седлами.

Джеро, мягко улыбнувшись, вручил мне мой ремень. Я ощутила тепло Какофонии сквозь кожу его кобуры, и револьвер взглянул на меня латунными глазами, ухмыльнулся – лишь мне – самой жестокой, самой мерзкой ухмылкой, на какую только способен. И жарким, исходящим паром выдохом поинтересовался:

– Приступим?

36. Железный флот

Мои худшие сны – те, где я снова летаю.

Те, где я не Сэл Какофония. Я не Алое Облако, я не кто-то.

Я просто… летаю.

Иногда рядом проносятся птицы, иногда бушует гроза. Иногда мир далеко внизу, иногда внизу вообще ничего нет. Иногда вокруг просто облака и ветер, и небо столь широкое и голубое, что я не могу поверить, что никогда не поднимала взгляд и не видела его раньше. И неважно, потому что я снова летаю.

Когда-то я летала.

Потом я просыпаюсь – и все. Я все же застряла на земле, и небо не такое голубое. Иногда я плачу, иногда – нет. Иногда я просто натягиваю палантин повыше и отправляюсь дальше, и долго не смотрю на небо вообще.

Все сражения, и ебля, и выпивка, и курево в мире не способны дать мне ощущения лучше.

Но в тот день, когда мы все изменили…

– ОХЕРЕТЬ!

Тот день оказался в шаге от.

Урда верещал, цепляясь за сестру. Агне хохотала. Джеро выкрикивал приказы. А я ни черта никого не слушала.

Оякай скользил по небу, его крылья взрезали раны в облачном пейзаже, пока мы плыли в бесконечном сером сумраке. Оякай двигался так беззвучно и легко, едва взмахивая громадными крыльями. Закрой я глаза, почти могла бы притвориться, что его подо мной нет. Я слышала лишь истошный свист ветра, чувствовала лишь то, как волосы хлещут по лицу, и каким легким сделалось мое тело, что я позабыла про тяжесть шрамов.

К концу дня прольется кровь – я чуяла нутром. Мне никогда не улететь так далеко или быстро, чтобы это забыть. И в будущем ждут тяготы, борьба и печальные песни, которые я услышу, а может, уже нет.

Но то будет иное время для иных людей, иного мира.

А этот миг, это время…

Они для меня.

Шальной ветер, поймав край палантина, прилепил его мне к лицу. Я вдохнула, и цветочный аромат наполнил мое тело тяжестью. Пусть я отчаянно не хотела, но невольно задумалась о руках, что соткали этот палантин и подарили мне этот запах.

Я задумалась, что бы она сказала, если б увидела, как я улыбаюсь чему-то, кроме убийства или хреновой шутки. Порадовалась бы она за меня? Или знала бы, что полет кончится, и тогда я снова стану тем же изломанным человеком, что и всегда?

Оякай смерил меня через плечо желтоглазым взглядом, словно почуял мои мысли и в ответ говорил, мол, «Охереть не встать, а ты не могла бы поменьше изображать унылый кусок говна, пока я тут лечу?».

Хорошая птица.

Я назвала его Стивен.

И Стивен был прав. Нельзя поддаваться печалям в такой момент.

В конце концов, мне предстояло разбить Революцию.

Я расслышала резкий свист. Все взгляды обратились к Джеро, и он дал нам знак: ладонь зажала рот, кулак вскинулся вверх. Никаких разговоров, иначе мы все погибнем.

Что меня более чем устраивало.

В следующее мгновение я перестала слышать даже собственное дыхание.

За стрекотом саранчи.

Они плыли, словно кошмары. Аэробли скользили сквозь облака черными чернильными пятнами. Слишком большие, слишком громадные, слишком невозможные, чтобы замечать таких жалких существ, вроде нас, они продолжали путь по небу, безразличные и надменные.

Стивен подо мной начал менять направление. Птица Тутенга впереди взяла выше, остальные двинулись следом, стремительно скрываясь под покровом облаков. Мы сновали между меньшими аэроблями, держась за пределами их досягаемости – да, бесконечная серая пелена прятала нас, но рисковать было неразумно.

Не с той целью, которую мы преследовали.

Флагман, не просто громадный, но исполинский, плыл в середине флота. Мы будто целую вечность пролетали под его килем, а он таращился рядами пушек, словно чудовище с сотней черных глаз.

Нас никто не заметил – ну, разумеется, иначе мы бы уже вовсю неслись к земле, пылая и обделываясь по пути, – однако пугало не это. Если на остальных кораблях даже вполовину меньше огневой мощи, хватит одного, чтобы озарить все небо.

Я невольно задумалась, что же увидят с земли. Огонь пушек? Сам корабль? Или только услышат стрекот саранчи, поднимут голову, и мир вокруг взорвется?

«Хватит, – я помотала головой. – Хочешь, чтобы народ трепался, мол, Сэл Какофония растекалась мыслью по древу, когда должна была что-нибудь взрывать? Глаза разуй, идиотина, цель впереди. – Я задумалась. – Точнее, внизу».

Мы поднялись выше, пока холодный воздух не стал жечь огнем, а внизу не растянулась палуба флагмана. Хорошо, что я в тот день ничего не ела.

Потому что мне определенно не нужно, чтобы народ трепался, что Сэл Какофония обосралась.

Пушки. Броня. Штык-ружья. Клинки. И солдаты.

Тьма, мать их, солдат.

Вдоль бортов выстроились пушки и длинностволки, стальные, новенькие, блестящие, жаждущие битвы. Расчеты сновали по палубе с зарядами севериума и вечными алхимическими факелами. Паладины, передвижные доспехи, сжимали алебарды размером с очень высокого человека в огромных латных рукавицах, обходили корабль дозором и чернили небо севериумным дымом ревущих двигателей.

Одно прямое попадание любого такого – и меня не станет в мгновение ока, вместе с моим зачарованным палантином.

Я насчитала не меньше сорока.

Так что ага, можно сказать, дела обстояли не очень.

Я сохраняла самообладание достаточно, чтобы по крайней мере не орать. Мы с Джеро выверяли план до потери пульса: Какофония подожжет палубу и устроит сумятицу, чтобы Агне успела высадиться и зачистить палубу. Джеро и близнецы зайдут с другой стороны и повредят двигатели.

Все, что нам нужно – малость удачи, куча огневой мощи и…

Охереть не встать, это что, Драконоборцы?

Чтобы разглядеть их среди всех прочих штук, готовых меня прикончить, пришлось сощуриться. Мужчины и женщины, каждый в мудреных портупеях для снабженных двигателями переносных баллист, которые они сжимали в руках. Идеально подходящим к колчанам, полным болтами размером с гарпун.

Драконоборцы, ответ Революции на воздушное господство Империума, назывались куда внушительнее, чем были на деле. Но нельзя же назвать что-нибудь «Драконораздражальцем» и ждать, что тебя воспримут всерьез.

Но это, конечно, не означало, что мне хотелось проверить их мощь на своей шкуре.

И не означало, что план меняется. Человек с переносной баллистой, способной проткнуть копьем гигантскую птицу, в конце концов, все равно человек. А Какофония сжигал всех людей без разбора.

Я нашла глазами Джеро. Он глянул на меня, кивнул, прошептал слово.

И я приготовилась положить кучу народа.

Я подняла Какофонию, нацелила его ухмылку на палубу. Геенна раскидает всех, кого не сожжет сразу, и расчистит путь Агне. Я наблюдала за дозорными, выжидая, когда их соберется побольше…

Ага.

Я закрыла один глаз. Задержала дыхание. Спустила курок.

И ничего.

Никакого огня. Никакого хаоса. Даже сраного щелчка не было. Я снова нажала на спуск, ощутила под пальцем непреклонную латунь.

Он отказался стрелять. Единственное, что от него, сука, требовалось, и он выпендрился.

Джеро бросил на меня очень встревоженный взгляд. Я бросила на Какофонию очень-очень раздраженный взгляд. В ответ латунь ухмыльнулась, вскипела.

Заговорила.

– Давай не будем поспешать, – прошептал мне Какофония. – Разве ты не чуешь?

Я чуяла, что план по-царски накрывается пиздой, но, думаю, он говорил не об этом.

– Что? – буркнула я в ответ. – Враг?

– Может быть. А может быть, нет. Есть на борту этого варварского судна нечто… нечто, чего я не ощущал… – я буквально чувствовала, как латунь изгибается усмешкой. – С начала нашего знакомства.

Меня опрокинуло быстрее, чем я успела моргнуть. Обратно в то темное место, обратно на каменный пол, на котором я лежала, обратно к Враки, что вырывал из меня свет, обратно к Дарриш, что просто смотрела, обратно к… к…

К тому.

К тому жуткому созданию, что орало, вопило, изгибалось формами, какие смертные существа не должны ни принимать, ни даже знать. Оно не принадлежало этому миру, не должно было в него являться, но я видела, как оно вышло из портала света, ощутила, как оно вышло из меня…

Ощутила его крики.

– Той ночью… то создание? – Я поднесла Какофонию ближе, зашептала его латуни. – Ты его чуешь?

Какофония воззрился на меня сквозь ухмыляющийся драконий рот, отвечая лишь запахом пороха и огня. Я скрипнула зубами, поискала, за что бы его придушить.

Оружие вообще не должно быть таким загадочным.

Говорящее – особенно.

– Что там внизу? – шепнула я. – О чем ты? – Злость придавала мне сил, заставляла забыть, где я, зачем мы сюда явились. – О чем ты?!

– СМИР-НО!

Небо прорезал металлический вопль. Я оцепенела, вдох застрял в горле. Они меня услышали? Нет, не могли. Двигатели все так же ревели, да и не орала я так уж громко.

Правда?

Я глянула вниз. Бурная деятельность на палубе резко замерла. Солдаты вскинули штык-ружья на плечо. Паладины встали навытяжку. Драконоборцы опустились. Все до единого вскинули руку, приветствуя неторопливо шествующую крошечную усохшую фигурку.

Мужчина. Старый. Морщинистый. Лысый, за исключением нескольких клоков седых волос, с такой кривой спиной, что ему бы пугалом работать. Он выглядел так, будто еще немного, и ветер снесет его за борт. Черт, даже ордена на мундире казались слишком для него тяжелыми.

Но почему-то эта иссохшая оболочка удерживала внимание всего флота.

Я сощурилась и только-только начала различать знакомые черты, впалые и жесткие, как сквозь мысли, словно стрела сквозь глазницу, пронеслось имя.

«Приверженный, – зазвенело оно. – Калвен Приверженный. Сучий же потрох, это человек Великого Генерала».

Этот человек слышал все тайны, знал все планы, провозглашал все города, обреченные на сожжение дотла под огнем Революции. И это понимал каждый солдат, замерший по стойке «смирно» на палубе.

Приверженному, впрочем, было плевать. Черт, да он будто вообще ничего не замечал. Сотни людей, готовых убивать и умирать по его команде, не удостоились даже мимолетного взгляда. Приверженный устремил взор на корму корабля, возвышающуюся над всем кабину, где находился штурвал.

И все же он никуда не спешил, медленно шествуя…

Медленно остановившись…

Медленно развернувшись, обратившись к небу, вперив полный злобы впалый взгляд сквозь облака…

Прямиком в меня.

Ой. Бля-а.

Меня охватил страх, будто я только что проглотила нечто солоноватое и тухлое. Он хлынул по венам, заставляя мышцы деревенеть, а кровь застыть. Все внутри вдруг охватила безудержная мука, память о боли длиной в тысячу лет.

И сквозь холодную серую пелену, что нас разделяла, я знала, что Приверженный меня видел. Потому что сама видела его черные как смоль глаза, кипящие таким презрением, какого не было у сотен тех, кого я отправляла к черному столу. Я ощутила, как они вперились в меня с хмурым высокомерием. Ощутила, как эти губы шевельнулись, прошептав слово столь мрачное, что ветер принес с собой запах тлена. Ощутила голос…

– Ты.

Он отдался внутри меня эхом.

– Сдохнешь.

Я расслышала какой-то шум в стороне. Страх вдруг ушел, схлынул так же стремительно, как и накатил. На меня навалилась усталость, осушая все силы, но я все-таки сумела повернуть голову, увидеть, как Джеро лихорадочно машет мне, чтобы я убиралась.

Я заметила внизу движение. Рядом с Приверженным зашевелился солдат. Он высоко вскинул баллисту. Мотор взвыл, натягивая огромную тетиву, и солдат заложил гарпуноподобный болт.

Так вот, я говорила, что «Драконоборец» – это всего лишь название, и я не шутила. Эти штуки не способны убить дракона.

Но, как выясняется, они вполне могут разрубить напополам птицу.

37. Железный флот

Взвыл ветер. Облака с испуганным шепотом ринулись в стороны. Заскрежетал металл.

Ко мне ринулась верная смерть.

Я с силой дернула поводья оякая, резко уводя его в сторону. Он испуганно крикнул, болт Драконоборца просвистел мимо, вырвав из крыла пучок перьев, прежде чем затеряться среди неба позади нас.

Он видел. Приверженный меня видел. Но как? Мы забрались так высоко, окружили себя облаками. Он использовал какой-то механизм? Или какую-то магию?!

Не его ли ощутил Какофония?

Меня переполняли вопросы, на которые мне были необходимы ответы. Однако на тот момент ни один не был более животрепещущим, чем тот, как я, блядь, собираюсь не попасть под херову тучу гарпунов, вдруг заполнивших все небо.

Взревели моторы. Засвистели тетивы. Заскрежетал металл. Болты Драконоборцев прорывали облака, оставляя в серой пелене зияющие дыры. Наши птицы заметались, крича, сталкиваясь друг с другом, пока мы пытались убраться из-под обстрела.

Джеро что-то заорал. Я не расслышала, но это неважно – мы знали, что делать, если нас раскроют. Я сунула Какофонию в кобуру, резко натянула поводья, заставляя оякая взвизгнуть и отпрянуть назад, давая флагману уплыть вперед. Оглянувшись, увидела, как остальные сделали то же самое.

Мы с Джеро обменялись взглядами, мрачными, подавленными. Такое в наш план не входило. Ну и, разумеется, в него не входило, что нас увидит стремный старый хер с чернющими глазами, который разговаривал у меня в башке.

Однако мы еще могли выпутаться. Джеро разрабатывал свой план годами. Джеро не позволит всему сойти на нет из-за единственной неудачи. Он что-то придумает.

Или придумал бы, если бы гарпун не пробил в его птице дыру размером с человека.

Серое небо вдруг окрасилось алым. Заполнилось хриплым пронзительным криком. Джеро тоже вскрикнул, вылетев из седла. И его птица рухнула вниз, разделившись на две части.

Переднюю.

Заднюю.

И всадника.

– ДЖЕРО! – заорала Агне, когда он исчез за облаками.

Ирия и Урда завизжали, требуя друг от друга что-нибудь сделать. Тутенг наблюдал. А я?

А я, сдается мне, просто романтичная натура.

Я дернула поводья, заставляя Стивена резко нырнуть вниз. Отозвавшись, оякай прижал крылья к бокам и ринулся сквозь облака. Ветер ударил, норовя вырвать меня из седла. На глазах выступили слезы, скатываясь по щеках и замерзая. Вокруг, вверху, впереди я не видела ничего, кроме бесконечной серой пелены, но продолжала нестись, пока…

Ага.

Я нашла его. Черную тень на фоне неба. Джеро раскинул конечности, чтобы не падать так быстро – разумный ход. Ну, был бы таковым, если бы он все равно не падал быстрее, чем могла лететь моя птица.

Он заметил меня почти одновременно с тем, как я заметила его. Вскинул руку, и я потянулась навстречу сквозь невозможное расстояние и воющий ветер. Я скрипнула зубами, вжала пятки в бок Стивена. Оякай хрипло крикнул, силясь поднажать еще. Мое сердце тяжело билось в груди, мышцы, уже не скованные страхом, трепетали отчаянием. Тело разрывалось единственной нуждой, обостренной, отточенной единственной мыслью, что засела в голове, словно нож.

«Пожалуйста, – молилась я неизвестному мне богу. – Прошу, не дай мне потерять еще одного».

Расстояние сократилось. Я различила страх на лице Джеро, свет в его глазах, дрожь его пальцев, тянущихся ко мне. Я потянулась прочь из седла, чувствуя, как теряю стремена. Ветер рванул мои ноги, заставляя их просто болтаться в воздухе. Поводья – единственное, что не давало мне потеряться в этом небе – хлестко, туго натянулись.

Рот Джеро открылся, выкрикнул имя. Я заорала что-то в ответ, но наши голоса унес ветер.

И я протянула руку.

И закрыла глаза.

И ощутила, как его пальцы обхватили мои.

Я зарычала, стиснула его запястье, дернула вверх. Джеро поймал седло рукой, потом второй перехватил меня за ремень и втащил на спину птицы. Потянулся через меня, пока я искала стремена. И вместе мы с силой дернули поводья, выводя Стивена из стремительного падения.

И мы полетели вверх.

– Порядок? – крикнула я поверх ветра.

– Ага, – буркнул Джеро.

– Обосрался?

– Если да, то осудишь?

– Не, – отозвалась я, – но скину тебя обратно.

– Понял-принял.

– Держись. – Я заставила Стивена поднажать. Впереди, меж облаков показался флагман. – Доставлю нас обратно.

– Нет! Вернемся, и они встретят нас огнем, только на этот раз уже из пушек. – Джеро указал на далекий силуэт малого корабля. – Давай к тому.

– Но остальные…

– Тутенг знает план. Давай уже!

Я сплюнула, беззвучно выругалась. А что еще, черт возьми, делать-то.

Не пойми меня неправильно, я начинала привыкать, что планы идут в очко. Но тут ситуация была иная. Не как в Терассусе. Джеро не мог знать о Калвене Приверженном, о его черных глазах, о том ужасе, что меня охватил. Черт, да я сильно удивлюсь, если об этом знал Два-Одиноких-Старика.

Но кое-кто все-таки…

Я опустила взгляд к бедру. Какофония лежал в кобуре, источая приятное тепло. Что бы там ни случилось, он это почуял, понял, и увиденное ему понравилось.

Вот, что больше всего пугало меня в сраном балагане того дня.

* * *

Вскоре мы заметили остальных, их тени резко выделялись на фоне неба. Я развернула Стивена к ним, заняла место во главе, а Джеро свесился, указывая им на далекий силуэт корабля.

– Туда, – крикнул он. – Вон тот!

Аэробль был самым малым и болтался в хвосте флота. Даже с такого расстояния я видела, что на нем и близко не столько оружия и солдат, как на флагмане. Что едва ли меня обрадовало: доля херовой тучи оружия – это все еще херова туча оружия.

Но отсюда можно было отправиться только к вышеупомянутой херовой туче или… не знаю, к земле, наверное.

Я направила Стивена к нашей цели, и мы заскользили под аэроблями. Я не сводила глаз с теней над нами, высматривая вспышки огня, вслушиваясь, не раздадутся ли грозовые раскаты, предвещающие пушечный залп.

Я видела лишь облака и тени. Я слышала лишь рев двигателей. Мы летели к кораблю, и ни один выстрел не бросил нам вызов. Что показалось мне странным.

Впрочем, едрить меня через колено, если начну жаловаться.

Корму корабля украшала огражденная перилами площадка для тыловых пушек, однако те стояли без экипажа, безмолвные. Джеро указал на нее, и я направила Стивена. Как только мы достаточно приблизились, Джеро спрыгнул с седла на площадку. Толкнул дверь в темноту кабины, огляделся, потом махнул мне, чтобы отправлялась следом.

– Что? – нахмурилась я. – А все наши птицы?

– Насчет них не беспокойся. Давай уже.

Я хотела было возмутиться, но момент показался как-то не очень подходящим – все-таки весь Флот знал, что мы здесь и все дела. Я подтянула палантин плотнее, стиснула зубы и прыгнула.

Остальные высадились немного погодя. Ирия приземлилась с кувырком, развернулась и мрачно уставилась на брата, который крепко вцепился в седло.

– Я… я не могу… я… не хочу… – заикнулся Урда, не сводя глаз с зияющей перед ним пустоты. – Не могу… мне жаль, но…

– Посмотри на меня.

Он с трудом перевел взгляд на лицо сестры.

– Ты можешь, – произнесла она. – Я знаю, что можешь.

Урда закрыл глаза. С трудом сглотнул. Кивнул. И прыгнул.

– Да не с закрытыми ж глазами, кретин!

Ирия ринулась ловить Урду и схватила его за запястья взмахнувших рук. Мгновением спустя рядом с Ирией изящно ступила Агне. Она взяла девушку за пояс, втащила ее вместе с братом на корабль и закинула в открытую дверь, прежде чем войти туда самой.

Тутенг пронесся мимо, коротко кивнув Джеро, прежде чем улететь прочь. Остальные птицы, пронзительно крикнув, последовали за ним и скрылись за облаками.

– Как он потом нас найдет? – спросила я.

– Не найдет, – проворчал Джеро. – Он не вернется.

– Чего? Какой смысл…

– Мы не можем отступить. Потому что нельзя облажаться. А теперь двигай.

Джеро взял меня за руку, втянул в кабину и захлопнул дверь.

– Но как…

– Тихо, – шепнул Джеро.

– Да что это за сраный пл… – зарычала Ирия.

– ТИХО.

Мы замерли. Я различила в темноте, как Джеро невидящим взглядом смотрит в пол. Осознала – он прислушивается.

– Никаких выстрелов, – прошептал Джеро спустя несколько мгновений. – Никаких сирен. Никаких сигналов тревоги.

– Это… это же хорошо, правда? – сипло спросил Урда. – Мне кажется, что никаких выстрелов это очень хорошо. – Он глянул на сестру. – Правда?

– Как эти мудозвоны вообще нас заметили? – прорычала та, мрачно глядя то на меня, то на Джеро. – Да я в тех облаках еле сиськи свои могла разглядеть, а они нашли нас как деревенщину на балу. Как по мне, все это…

– Приверженный.

Она умолкла, как только я заговорила. А заговорив, я вновь ощутила ту боль, по венам вновь растекся тот страх. Оказалось, достаточно одного лишь имени.

– Это Калвен Приверженный, – произнесла я. – Он был там. Он и заметил.

Повисла мертвая тишина. Все хмурились, сжимали губы, силились понять одно и то же. То, что все-таки высказал вслух Джеро:

– Как?

– Не знаю. Он…

Он что? Сделал свои глаза непроглядно черными? Заговорил в моей голове? Заставил зайтись болью нечто внутри меня, которое я даже не знала, что может испытывать боль.

Я покачала головой.

– Не знаю.

– Революционеры, кажется, не из тех, кто отличается особой разборчивостью, когда доходит до стрельбы, – слишком уж бодро для того, насколько мы в жопе, предложила Агне. – Может, подумали, что мы просто пролетающие мимо птицы.

– Они не стали бы использовать такую мощь против просто птиц. Они знали, что мы там. – Джеро медленно оглядел темный трюм. – Так почему нас прямо сейчас не разрывают на части?

– Может, решили, что поимели нас, после того, как ты соснул быстрее, чем твой папаша у меня, – проворчала Ирия, весьма неделикатно почесываясь и обходя трюм, после чего лениво пнула ближайший короб. – Или мы, сука, кораблем промахнулись. Что это ваще за барахло?

Ирия была права в той же степени, что и похабна. Трюм окутывала темнота, ориентироваться в ней помогал лишь тусклый свет плохенького алхимического шара. От революционного корабля ожидаешь кучи оружия, патронов и как минимум нескольких кровавых пятен.

Но то, что я увидела… было иным.

Инструменты, от отмычек и лопат до изящных кистей и увеличительных стекол и механических уродищ, названия которых я не знала, торчали из выстроившихся у стен ящиков и валялись повсюду. На стенах висели карты, графики и прочие чертежи, изображающие все, что угодно, от географических исследований до древней истории. А еще обнаружились книги: все полки, все горизонтальные поверхности были заполнены книгами, каждый том был толщиной с мою руку, а названия длиной походили на титулы, так что эти книги могли бы образовать свою собственную страну.

Принадлежала бы такая подборочка кому другому, я б назвала ее внушительной. Однако для Революции, чей список утвержденных для чтения материалов состоял из сплошной пропаганды, она была невозможной.

– Вольнотворец, – пробормотала я. – Это инструменты вольнотворца.

– Ты точно уверена? – Агне подняла какое-то сверло и с отвращением на него воззрилась. – У меня сложилось впечатление, что эти варвары предпочитают с вольнотворцами не якшаться.

– Революционный закон запрещает. – Джеро забрал у нее сверло. – Однако Сэл права. Эти фанатики не создают того, что никого не взрывает. – Он придирчиво изучил сверло, затем окинул взглядом остальные предметы. – К чему им столько инструментов для рытья?

– Не для рытья, а для раскопок, – поправила его я.

– А в чем разница?

Когда-то я тоже задала этот вопрос.

«Одно – это тщательное изучение археологии, происхождения видов и древнего мира. Другое – то, что ты делаешь, когда тебе сортир нужно выкопать».

Вот, что она мне ответила.

– Записи Кропотливого, – затаив дыхание, встрял Урда. – Помните? Я сказал, что там сигилы, которые я не понял. Сигилы вольнотворца. – Он поскреб подбородок. – Все сходится.

– М-да? – буркнула Ирия. – И что это значит?

– Ч… ч… – Урда скривился. – Что-то значит. Заткнись. – Он потер виски. – Если бы мне дали больше времени, я бы уже знал, чьи это сигилы, и мы получили бы малость больше сведений. Но не-е-ет, ни у кого никогда нет времени для Урды Рокового Письма, и теперь мы все расплачиваемся. – Он фыркнул. – Приму извинения, как будете готовы.

– Ты щас кулак в жопу примешь, если не…

– Заткнулись, – прошипел Джеро, обрывая их перебранку, и в трюме воцарилась тишина, которую нарушали только поскрипывание дерева и далекий гул корабельных двигателей.

Морщинки Джеро прорезались глубже, он хмурился, силясь найти смысл там, где его нет.

К тому, что все пойдет не так, я была готова – так происходит всегда.

Я была готова к тому, что кого-то захватят в плен или убьют. Что битва примет грязный оборот или что нас раскроют. Даже, черт возьми, что мы вообще упустим Железный Флот и остаток дня проведем, напиваясь и проклиная наш провал.

Я не была готова… к такому. Ни к чему из этого.

Здесь оказалось больше солдат, что кто-либо ожидал, больше огневой мощи, чем нужно даже кораблю Железного Флота, и Калвен Приверженный… кем бы он ни был, чем бы он ни был, он не просто офицер. Он, вероятно, даже не человек.

У людей глаза не чернеют.

– Даже нет сирен, – тихо произнес Джеро, собираясь с мыслями, – это вовсе не означает, что нас не ищут. Что бы мы ни предприняли дальше, мы исходим из предположения, что они знают о нас и пришли в полную боевую готовность. Все согласны?

Все сухо кивнули. Кроме Урды, который робко поднял руку.

– Так э-э… и что же мы предпримем дальше?

– Наша цель остается прежней: достать Реликвию, лишить их возможности броситься в погоню, убраться отсюда. То есть план прежний… просто на другом корабле. Наш первый шаг – перейти с корабля на корабль и повредить двигатели. – Джеро повернулся к близнецам. – Справитесь?

– Конечно! – Урда вытащил из сумки объемную стопку бумаг и победоносно их вскинул. – Сигилы обнуления, от Двух-Одиноких-Стариков лично – с каплей помощи от вашего старого доброго Урды. Как только я применю их к двигателям, никто даже не поймет, что с ними стряслось. В буквальном смысле. Видите ли, сигилы в сущности сбивают с толку предмет, к которому их применяют, а посему вместо того, чтобы убеждать аэробль, будто он является чем-то иным, сигил внушит ему, что он не знает, что он такое, и вы меня уже не слушаете, и я не знаю, для чего вообще утружда…

– Как насчет тебя? – повернулся Джеро к Ирии. – Сможешь переместить нас с корабля на корабль?

– Непросто, – пробормотала Ирия, почесывая татуировку на подбородке. – Прыжки, то есть перемещение, между двумя точками – штука заурядная. Прыжки в воздухе между двумя точками в движении – штука возможная. А вместе с еще двумя людьми, да так, чтобы хватило Мены выбраться отсюда с Реликвией…

– Да или нет.

– Конечно, блядь, да, – прорычала Ирия. – Я просто дала тебе возможность прикинуть, насколько ты тут поднасрал. – Она двинулась к ближайшему свободному пространству и вытащила свой мел. – Но нужно время. И сигилы Урды, чтобы закрепить точки, между которыми мы прыгаем.

– Не то чтобы мы ждали от него чего-то еще, – буркнула я.

– Эй! – взвизгнул Урда.

– Ну прости! – рявкнула я. – Хотел взять меч и сражаться?

– Ну… нет. Но все-таки.

Он угрюмо поплелся за сестрой, и они вдвоем принялись трудиться над порталом. Джеро повернулся к нам с Агне.

– Мы не знаем, что происходит, как Приверженный нас заметил и как далеко флагман, – произнес он. – Но знает кто-то на корабле. Этим мы и займемся в первую очередь.

Джеро ткнул парой пальцев в меня и Агне, потом указал ими вверх.

– Примерно двумя этажами выше, на корме корабля, находится рубка. Там найдутся капитан, штурман и командование. Вы как можно тише туда отправитесь. – Он осекся, передумал. – Тишайше. Нам нужен способ добраться до флагмана, поэтому воспользуемся этим кораблем. Убейте остальных, если понадобится, но капитан должен остаться в живых, чтобы стоял у руля, пока я не вернусь.

– С чего ты взял, что он станет нас слушать? – поинтересовалась Агне, морщась. – Революционеры не то чтобы славятся подчинением тем, кто не Великий Генерал.

– Фанатики ломаются так же, как остальные люди, – мрачно заметил Джеро. – Просто надо сломать чуть сильнее. Чтобы управлять кораблем, ему все равно нужна только одна рука.

– Батюшки-светы. Звучит, будто станет проще, если ты отправишься с нами.

Джеро покачал головой.

– Нам нужны сведения, а мы их не добудем, если будем шататься все вместе. Искомое найдется в корабельных архивах и каюте капитана. Я отыщу их, пока…

– Погоди. – Агне помолчала. – Откуда ты все это знаешь?

Ага-а. Джеро открыл рот, и я увидела, как его морщинки прорезались глубже, как случалось всякий раз, как он собирался солгать. А раз уж мы спешили, я решила избавить его от хлопот.

– Потому что ты уже бывал на этом корабле, – произнесла я, – верно?

Взгляд, который Джеро на меня бросил, был почти уязвленным. И это единственная причина, по которой я не взбесилась. Ложь – одно, но тут дело не в ней. Это была тайна, которую он еще мне не раскрыл.

Тайны я понимала. Острые, крошечные блестящие штучки, полные безжалостных острых кончиков и зазубренных кромок. И тот, кому ты их вручишь, получит все, чтобы тебя убить.

– Ага, – отозвался Джеро. – Однажды.

Я кивнула.

– Так что, сколько солдат нам ждать?

– Много.

– А как насчет Паладинов и Драконоборцев типа как на флагмане? В такой вылазке вдобавок должны участвовать и Хранители Реликвий.

– Должны были, разумеется. В настоящее время они лечатся от желудочного недуга в городе, из которого планировалось их отбытие. Всегда пожалуйста. – Джеро покачал головой. – Корабль слишком мал для тяжелого вооружения. Можно не ожидать сильного сопротивления.

Мои губы шевельнулись, силясь подобрать слова – очередной вопрос, очередное ругательство, не знаю. Но я их так и не нашла. Пока он не выдал мне крошечный кивок и еще более крошечную улыбку, отвернулся и растворился в тенях за дверью.

Только тогда я осознала, что хотела ему сказать. И почему не смогла.

Потому что когда мы падали с небес…

Я кричала не его имя.

На мое плечо опустилась тяжелая рука. Я взглянула в лучистые глаза Агне, которая мягко улыбнулась и смахнула мне с лица прядь волос.

– Приступим к делу?

– Не вопрос, – ответила я, скользнув ладонью к бедру. – Вот только…

Я вытащила Какофонию, и его латунь блеснула в полумраке так, что я увидела в ней отражение своей ухмылки.

– Как думаешь, насколько тихим должно быть «тишайше»?

38. Железный флот

– Десять… нет, погоди. Двенадцать? Больше?

Агне свела брови, чутко вслушиваясь. Аж язык от сосредоточенности высунула.

– Около двенадцати, – шепотом заключила она. – Я уверена. И слышу… стук металла. Звяканье кружек. Жевание. – Агне глянула на меня. – Думаю, это кухня?..

– Революционеры называют ее столовкой, – отозвалась я.

– Столовкой? – пришла в ужас Агне. – Какие же все-таки дикари.

– Агась. – Я порылась в сумке, нащупала патрон, поколебалась. – Под около двенадцати ты имеешь в виду больше или меньше?

Агне снова прижала ухо к двери. Сощурилась, силясь различить звуки на той стороне.

– Меньше.

Я кивнула, выудила патрон. Вставила с приятным щелчком, захлопнула барабан Какофонии и взвела курок. Отошла от двери на шаг, обхватила черную рукоять обеими ладонями и прицелилась.

Оглянулась на коридор, из которого мы вышли. Ничего, лишь далекий гул двигателей. Никакой засады.

Снова посмотрела на Агне, стоящую сбоку от двери и держащую ладонь на дверной ручке, кивнула.

– Тихо? – уточнила Агне.

– Насколько тихим может быть то, что зовется Какофонией, – отозвалась я.

Ответ ей, судя по выражению лица, не понравился. Но если так, то она имела полное право предложить идею получше. Однако вместо этого Агне просто пожала плечами, повернула ручку, толкнула дверь…

И убралась к чертям подальше.

Дюжина – как я думала, считать было некогда – мужчин и женщин оторвались от столов и уставились на меня с глазами, полными смятения, и ртами, полными еды. Лишь заметив у меня в руках револьвер, они осознали, что происходит, и подняли крик, лихорадочно пытаясь добраться до прислоненных к стойке штык-ружей.

К тому времени я, разумеется, успела нажать на спуск.

Заряд вылетел из ухмыляющейся пасти Какофонии, унесся в столовую и взорвался голубой вспышкой. Вопли и прочие звуки утонули в хрустальном треске и шипении, когда помещение поглотило до боли яркое белое облако.

Я натянула палантин на лицо, когда облако, студеное, поблескивающее изморозью, вытекло за порог. На мои плечи упало несколько снежинок, холод попробовал на зуб куртку, просочился в самые кости. Такого я не знала ни в Долине, ни в небе.

Пришлось признать, я была впечатлена. Он и в самом деле расстарался.

Холод сошел на нет, превращаясь из ослепительного облака в морозный туман, и я шагнула в столовую. Солдаты не сдвинулись с места – кто-то остался с разинутым в крике ртом, кто-то успел схватить штык-ружье, один бедный мудила пытался прикрыться тарелкой, как щитом.

Они стояли. И не шелохнулись.

Так бывает, если стать ледышкой.

Под ногами хрустело. Я обходила столовую, проверяя каждого солдата. Их кожа утратила цвет, пелена инея покрывала несчастных, словно вторая кожа. Они застыли в последних мгновениях своей жизни, и лица не выдавали ни мучения, ни даже страха. Изморозь взяла свое, прежде чем они успели это понять.

Ну, по крайней мере, это быстрая, безболезненная смерть. Единственная милость, которую я могла им оказать.

Один… два… три…

Я считала лица, проходя мимо.

Десять… одиннадцать… двенадцать. Погодите-ка…

Слева хрустнул лед.

Я рывком развернулась, увидела нацеленное в меня дуло штык-ружья. И пару очень даже не замороженных рук, его держащих. И революционерку, которая коснулась спускового крючка.

– Десять тысяч лет, – ощерилась она.

– ПОБЕРЕГИСЬ!

Лед хрустнул. Курок щелкнул. Мне в лицо рванула вспышка выстрела и облако севериума.

Быстро, безболезненно. Мне хотелось той же милости.

Вернее, хотелось бы, если бы между мной и штык-ружьем не стояла очень высокая женщина.

Я оторвала взгляд от пола, на который меня так резко отшвырнула Агне. Революционерка мигнула, ошеломленно уставившись на женщину, которая только что получила заряд севериума в грудь и осталась стоять. Агне на мгновение воззрилась на штык-ружье, потом на почерневшую дыру в своей рубашке, обнажившую неуязвимую кожу, потом на революционерку.

– Как грубо.

Агне вскинула руки – одна ладонь выхватила у революционерки оружие, другая сжала ее горло. Несчастная забилась, но крик мигом оборвался под хваткой осадницы, которая затем опустила штык-ружье на голову женщины с тошнотворным хрустом.

Революционерка рухнула сперва на колени, потом ничком, и последним, с металлическим стуком, на пол приземлилось засевшее в ее черепе оружие.

– Меньше двенадцати, меньше двенадцати, – проворчала я, поднимаясь и отряхивая окрасившийся алым иней с куртки. – Ага, хрена с два.

– Ой, бедное золотце. Если б только нашлась потрясающе шикарная, неуязвимая женщина, которая бы могла тебя спасти. – Агне хмуро уставилась на дыру в рубашке. – Любимую сисю подстрелила.

Я мигнула.

– У тебя есть любимая?

Она мигнула.

– А у тебя нет?

Я твердо решила никогда не отвечать на этот вопрос и, развернувшись, зашагала к двери на противоположном конце столовой.

Ну, могло быть и хуже – хоть я и целилась, и спускала курок, но магию творил уже Какофония. Чтобы заморозить всех одним порывом, ему нужно дать четкое число. Но, раз уж из нас никто не умер, а подстрелили всего лишь одну титьку, я считаю, это успех.

Да обычно я, черт возьми, с радостью назвала бы то, что на борту этого корабля мы встретили только тринадцать солдат, потрясающим успехом. Но присутствуй ты там, то заметил бы, что я из штанов что-то не выпрыгивала.

Не то чтобы я была полностью недовольна тем, как гладко проходила наша вылазка по кораблю. Однако я привыкла, что сражения с революционерами развивались по определенному сценарию: они являлись во всеоружии, они являлись с воплями, и они являлись в большом количестве. То, что один из их великих аэроблей не кишит стражей, вызывало у меня тревогу.

Правда, отнюдь не такую, как то, что я тут увидела.

Карты. Инструменты. Чертежи. И… книги.

Все отсеки судна были превращены в крошечные мастерские, библиотеки или помеси обеих. На всех стенах висели наброски – некоторые изображенные на них вещи были мне знакомы, некоторые вызывали у меня боль. Повсюду валялись карты и заметки. Всякий клочок горизонтальной поверхности занимали раскрытые книги по самым разнообразным тематикам, но ни одну я не понимала.

Типичный знак, что кому-то отчаянно нужен более интересный собеседник.

Нормальное явление где угодно, но на борту революционного аэробля… это заставляло встревожиться.

Не то чтобы в Революции сплошь и рядом одни законченные кретины, но их оперы скудны, на занятиях изучают одни пропагандистские брошюры, а их самые дешевые романы слишком уж отдают учебными пособиями. Они не скудоумны, просто не возводят знания в ранг ценности. Настолько, чтобы сотни солдат уступили им место. Я не знала никого, кто любил книги настолько.

…кроме нее.

«Едрить тебя через колено, – выругалась я, качая головой. – Ты только что обрекла дюжину людей на ледяную смерть. Так и веди себя, блядь, соответственно, женщина».

Точно. Разгадывать тайны – это пусть Джеро мается. Наше дело – угнать корабль.

Мы выяснили, что кратчайший путь к рубке лежал через столовую, как и самый действенный способ прикончить кучку солдат, которые потом бы устроили нам засаду. Мы двинулись дальше, огибая столы с примерзшей к тарелкам едой. План, казалось, полностью себя оправдал. Однако, что тогда в небе нас ждала подстава, что сейчас она подкрадывалась все ближе.

– Почувствовала это?

В общем, если ты ставил на то, что именно в этот момент мы хлебнем лажи – мои поздравления.

Я напряглась, вытащила патрон и вставила его в барабан Какофонии, как только расслышала голос. Нацелила револьвер на дверь в противоположном конце столовой, ожидая, что сквозь нее сюда вломится тело, которому упомянутый голос принадлежит.

Тела не последовало.

– Похоже на… магию.

Только голоса.

– Сэл.

Агне, стоя на коленях рядом с тонкой медной трубкой, бегущей по стене, вскинула палец и постучала им по губам.

– Я ничего не почувствовала.

Из трубки донесся еще один голос, на этот раз женский. Какой-то механизм для передачи сообщений, предположила я, чтобы люди на палубе могли орать на тех, кто внизу, в столовой.

Удобно. Особенно для нас.

– Откуда магии тут вообще взяться? – поинтересовался голос женщины, тихий, мягкий. – Корабль же революционный.

– Да хер знает, – проворчал первый голос, хриплый, мужской. – Может, еще один скиталец. Ни за что не поверю, что эти ноли наняли только нас.

Агне глянула на меня, хмурясь, и произнесла одними губами:

– Скитальцы?

У меня в голове пронеслись воспоминания из дома Кропотливого: как Урда разбирал бумаги шпиона. Кропотливый отслеживал скитальцев, сказал Урда, и я посчитала сие всего лишь здравым смыслом – в конце концов, никогда не мешает знать, куда направляются владеющие магической силой преступники. А теперь, должно быть, открылись его истинные намерения.

Революция наняла скитальцев. Что бы ни перевозил корабль, оно стоило того, чтобы нарушить первое и самое главное правило учений их Великого Генерала.

Такое не просто беспокоило. Такое уже приводило в ужас.

Тебе, наверное, интересно, почему я тут же не обосралась по этому поводу.

– Совершенно невозможно.

И дело было в этом голосе. Голосе женщины, столь мягком и неспешном, окутавшем меня, словно теплым плащом. Я слышала его раньше, чувствовала. Когда-то он звучал, помогая мне засыпать, обволакивал, словно уютное одеяло холодной ночью.

Но теперь…

Теперь он казался ножом, вонзающимся в спину.

– Как бы там ни было, напоминаю, нас наняли охранять, а не лодырничать, – продолжала женщина. – Не теряй бдительности.

– От чего охранять? – буркнул мужчина. – Мы на сраном аэробле. Сюда если кто-то и заберется, то это будут маги. А если они явятся, то нолям все равно жопа.

Если бы они знали про нашу стычку с флагманом, то вряд ли бы так трепались. Ну, хоть какое-то утешение.

– От всего, – ответила женщина, – и вся. Что бы ты ни думал об этом… сотрудничестве, ноли переносят Реликвию, а Реликвия несет на себе весь мир, если верить вольнотворцу.

Вольнотворцы. Реликвии. Скитальцы.

О них я должна была думать. О них должна была беспокоиться. Но чем дольше слушала тот голос, тем глубже входил нож. Тело похолодело. Заныли шрамы. Разум ухнул в темноту.

В ту темную ночь, когда я написала свой список.

– Ага, щас, – фыркнул мужчина. – Если бы я верил, что ноль способен изменить мир, остался бы при Императоре-ноле.

– Вольнотворец считает…

– Да срать мне, что там вольнотворец считает. И ты если б не мечтала о ее койке каждую ночь, то сама бы…

Раздался громкий удар, словно что-то впечаталось в стену. Трубка яростно задрожала. И зазвучал голос, теперь холодный, жесткий:

– Не смей о ней так говорить.

– Иди… на хер… – полузадушенно прохрипел мужчина.

Снова удар. Крик. Что-то рухнуло на пол и не поднялось.

– О нолях – говори что хочешь. О задании – думай что хочешь. Забирай деньги, забивайся в любую таверну, в которой пожелаешь залиться по самые глаза, когда все будет кончено. Но пока ты здесь, против нее ты не посмеешь и пикнуть. Я выразилась достаточно ясно?

Нож в моей спине провернулся. Тело заклинило. Все чувства схлынули, осталась лишь жгучая злоба револьвера в руке.

– ЯСНО?!

Сколько ночей я лежала без сна, гадая, что сделаю, когда снова услышу ее имя. Я перебрала все, что хотела сказать, все слезы, которые хотела пролить, все проклятия, которые хотела на нее вывалить. Я произносила сотни речей в сотне сцен, в которых открывала ей, что же она со мной сотворила и почему теперь должна умереть.

Но в день, когда я таки услышала ее имя?..

– Угу… ясно, Дарриш.

Я не проронила ни слова.

– Сэл!

Агне позвала, но я не слышала. Я не чувствовала лед, брызнувший в лицо, когда я пнула дверь и ринулась в коридор. Я не могла ни о чем думать, обнаружив там ступеньки и взбежав по ним.

Кроме ее имени.

Дарриш Кремень.

Та, что говорила со мной столь ласковыми словами и касалась меня столь ласковыми руками.

Дарриш Кремень.

Та, что делила со мной ночи, которые оборачивались днями, и дни, которые оборачивались неделями.

Дарриш Кремень.

Та, что смотрела.

И молчала.

И ничего не сделала.

Той ночью, когда у меня отняли магию.

Агне звала меня, силилась догнать, но кровь словно отхлынула от ушей так, что я ничего не слышала. Все похолодело – все, кроме шрамов, ног и пальцев, заталкивающих патроны в барабан Какофонии.

Ступеньки привели к стальной двери. Я знала, что Дарриш за ней. Когда я ее открою, я посмотрю в глаза, которые смотрели в глаза мне той ночью, когда Дарриш меня продала. А когда я убью Дарриш, когда наконец вычеркну ее имя из списка…

Я не собиралась проронить ни слова.

Я обхватила Какофонию обеими руками, втянула холодный воздух и толкнула дверь ногой.

На меня вскинулась пара глаз.

Вот только принадлежали они не Дарриш.

– Ты, блядь, еще кто?

Они принадлежали человеку с крепким лбом и грязным ртом. Выше меня на голову, высокий и сбитый, увитый мышцами, в штанах и ботинках. На светлой обнаженной коже отчетливо виднелись синяки от ударов. Темно-каштановые волосы были стянуты в свободный хвост красным платком в тон красному копью, которое парень носил за спиной.

А еще в тон скитальской татуировке на груди: звериным челюстям, изогнувшимся в жуткой ухмылке-оскале.

– Черт, – буркнул парень, потирая кровоподтек, – ноли наняли и тебя? Мы не встречались? Или…

Его взгляд скользнул к револьверу в моих руках. И, когда Какофония уставился в ответ с драконьей усмешкой, на лице парня отразились осознание и страх.

– Етить-колотить, – прошептал он, – ты же…

– Тенка?

Широкая ладонь мягко сдвинула меня в сторону. Агне подалась вперед и, глядя на молодого человека, расплылась в улыбке.

– Тенкалоген?

Страх на его лице вдруг мгновенно сменился рдеющей радостью.

– Агнестрада, – прошептал парень, затаив дыхание. – Агне, блядский ты Молот.

– Обожаю, как ты до сих пор умудряешься впихнуть в мое имя брань, – отозвалась Агне с улыбкой, упирая ладони в бедра. – Ты таки всегда умел заставить меня чувствовать себя сильной.

– Э-э… – Холодная ярость плавно сошла на нет, и на ее место пришло куда менее целеустремленное недоумение. – Я… что-то пропустила?

– Батюшки, где ж мои манеры. – Агне указала на юного скитальца. – Сэл Какофония, с искренним удовольствием представляю вам Тенкалогена юн-Горати, в нашей сфере известного как Тенка Кошмар. – Она мне подмигнула. – Мы когда-то состояли в отношениях.

– Скорее она когда-то еженощно сносила мне башку. – На моей памяти не далеко всякий праведник смотрел на свое божество с таким обожанием, как Тенка на Агне. – Черт, а помнишь, как в Зеленоречье? С цепями? Думал, сраную неделю ходить не смогу! После того, как ты меня взяла в сво…

А недоумение, в свою очередь, сменилось протяжным, громким внутренним воплем.

– С удовольствием бы предалась воспоминаниям, – Агне милостиво прервала беседу, подняв ладонь. – Но я здесь по делу.

– Да ладно? – Тенка склонил голову. – Ты теперь с Какофонией? Славно, славно. Как вас сюда занесло-то?

– Я тут корабль похищаю! А ты что тут делаешь?

– А я тут корабль охраняю от похитителей! – Тенка горько рассмеялся. – Просто чума, да?

– Весьма, – отозвалась Агне с нарастающей прохладой в голосе.

Тенка мотнул головой, неловко кивнув, повисла напряженная тишина. Он кашлянул, стянул со спины копье.

– Ой-вэй, – произнес он наконец, – похоже, придется вас убивать.

39. Железный флот

Так вот, не то чтобы мы все собрались и выродили свод правил о том, какими у скитальцев должны быть имена. Люди, которые могут взрывать других людей на крошечные клочки силой мысли, могут, в общем и целом, называть себя как им заблагорассудится.

Тем не менее для скитальца до сих пор считается как уважительным, так и эстетически приятным брать имя согласно искусству, которым они владеют. Осадник станет Молотом, мастер скорости – Бритвой, и так далее. Это не железное правило, разумеется, но мы по большей части ему следуем, иначе случаются ситуации вроде…

– ДА НА КОЙ ЛЯД ТЫ ЗОВЕШЬ СЕБЯ КОШМАРОМ, ТЫ Ж НЕБЕСНИК, МУДИЛА?!

Ага. Вроде этого.

Я разделяла обеспокоенность Агне, однако не потрудилась так об этом орать. В конце концов, не то чтобы Тенка меня бы вообще услышал.

За грохотом-то урагана, который сам же и устроил.

Песнь Госпожи Негоциант, зазвенев, призвала стенающий ветер. Мощные невидимые потоки-змеи ринулись сквозь открытые люки, сливаясь воедино на кончике копья, становясь единой бурей. А посреди нее, совершенно невесомый перед лицом воющего ветра, Тенка Кошмар, каким бы неуместным ни было его имя, бросил против нас само небо.

Силы небесника столь же непостоянны, сколь ветра, которые им благоволят. Те, кому досталась лишь капля расположения, могут довольствоваться полетом всего в считаных футах от земли. Те, кто любимы больше, способны призывать ветер и взметать все, что не приколочено.

А такие, как Тенка…

Ну, он, видать, особенно занятный или еще какой, потому что ветер его, сука, обожал.

Доски затрещали, выламываясь из пола. Трубы дрожали, срываясь со стен. Куски железа, мебель, ящики, оружие – все не прибитое, а что-то и прибитое, стали частью дикой пляски ветра, шальными нотами неблагозвучной мелодии, готовой с нами столкнуться.

Ну, или с одной из нас.

Агне крепко стояла, прикрывая скрещенными руками лицо от обломков, которые один за другим о нее разбивались. Вылетев из потока, о ее локти сломалась труба. Затем врубился ящик, и одежда из него разметалась по всему вихрю вместе со щепками. Штык-ружье, бешено вращаясь, ударило в нее и взорвалось вспышкой севериума и ошметками стали.

С песнью Госпожи, текущей по венам, питающей силы мастера осады, Агне спокойно, невозмутимо принимала каждый удар. Ну, или это я надеялась, что она спокойна и невозмутима, так как мой план действий временно состоял исключительно из того, что я цеплялась обеими руками за ее ногу, пока остальное мое тело болталось на ветру, который отчаянно стремился присоединить меня к полному хлама вихрю.

И раз уж только она стояла между мной и перспективой побиться о металлические стены, как сломанная игрушка, я, наверное, тебя прощу, если из-за моих следующих слов сочтешь меня неблагодарной:

– СДЕЛАЙ УЖЕ ЧТО-НИБУДЬ!

Но иди-ка ты на хер, идеи у меня кончились.

– Подойду ближе – и меня снесет! – крикнула Агне в ответ.

– Используй больше магии! Стань… тяжелее или еще что, я не знаю, блядь! Отдай еще Мену!

Агне метнула на меня холодный взгляд, который сказал мне две вещи: этому не бывать и если я попрошу еще раз, она использует меня вместо щита. Больше магии позволило бы ей разорвать ветер этого мудилы и его имя вдобавок к чертям, но какое бы чувство ни потребовала от нее Госпожа Негоциант, Агне его не отдаст.

Мы застряли, либо пока Тенка нас не убьет, либо пока не наведет достаточно шума, чтобы сбежалось больше людей, и убьют нас уже они.

А значит, по всей видимости, разбираться нужно было мне.

Или, вернее, нам.

Я шепнула молитву, унесенную ветром, оторвала одну руку от ноги Агне и потянулась к сумке. Чувствуя, как ноги болтаются в воздухе, словно камыши, я рылась в ней и ощупывала патроны.

Руина? Нет… прорву корпус, и нас всех вынесет наружу, а этот-то летать умеет. Геенна? Не лучший ход в корабле, построенном в основном из дерева. Изморозь? Не то. Солнцесвет? Не то.

Стальной Питон?

НЕ ТО.

Мы тут, возможно, на пороге смерти, но это же не повод.

Бля, бля, БЛЯ. Что осталось?

Пальцы обхватили патрон. Единственный, использовать который – не настолько жуткая идея. И с безропотным вздохом закрыв глаза, я выудила его и завозилась с барабаном Какофонии.

Прицелилась из-за ноги Агне. Тенка на другом конце помещения, направляющий копьем бурю против нас, выглядел невозможной целью. Невозможность вдобавок усугублял ветер, заставляющий мою руку дергаться туда-сюда, и преграда из обломков.

Но что еще мне оставалось? Никакого выбора, кроме как закрыть один глаз, взвести курок…

И нажать на спуск.

В общем, как выяснилось, этот выбор тоже был хреновым.

Патрон вырвался из пасти Какофонии – какая бы черная магия ни питала револьвер, он был сильнее ветра. По крайней мере, на самую малость. И пуля взорвалась брызгами кобальтово-синего электричества. Молнии заплясали по стенам корабля зазубренными дугами, оглаживая пальцами стены, трубы, пол.

Я зажмурилась.

Задержала дыхание.

И… ничего не произошло.

Агне бросила на меня взгляд, как правило, говорящий «это, блядь, что такое». Даже Тенка издали уставился с явным недоумением. Пусть он не таков, как обычные маги, но Какофония – это искусство, как и все их силы. А у каждого искусства есть свои обыватели, которые его не понимают.

А потом как поймут.

Трубы в стенах затряслись. Металлические опоры корпуса содрогнулись. Задребезжали даже винты и гвозди, удерживающие их на местах.

Против большинства моих врагов Шокхват помогает мало. Вне редких случаев, когда мне встречается кто-нибудь в полном доспехе и со страстной жаждой меня убить, он почти не приносит пользы против всевозможных зверей и бандитов Шрама. Но в нужном месте в нужное время чары, которые стягивают весь металл в радиусе сорока футов, приходятся весьма кстати.

Как выясняется, нутро корабля, определенно заполненное железом – это вообще не то место и вообще не то время.

– ТВОЮ Ж МАТЬ!!!

Ну, знаешь. Если тебе вдруг интересно.

Ветер таки донес вопль Тенки. А вот грохот рванувших из стен сотен фунтов металла – заглушил.

Трубы. Плиты. Опоры. Винты. Латунные, медные, железные – Шокхват выдергивал их всех на свободу и отправлял прямиком в бушующий вихрь. В ураган звуков вступил протяжный скрежет металла, что сталкивался с себе подобным в полных искр злых поцелуях, разлетался и снова уносился, поблескивая острыми, зазубренными краями.

Я съежилась за ногой Агне, вздрагивая каждый раз, когда в нее врезался, сразу отскакивая, металл. Агне ворчала, вскрикивала, рычала – но не поддавалась ни на дюйм.

Чего нельзя сказать о нашем противнике.

Мастера неба, как ты можешь представить, не то чтобы славятся самообладанием, и парень с таким идиотским именем, как Тенка Кошмар, в тот день явно не собирался никуда отходить от традиций.

Его ветер, как оказалось, уже не мог удержать слишком тяжелый металл. Теперь обломки летали уже во все стороны – в том числе и к Тенке. Осколок просвистел мимо, царапнув висок, окрасив круговорот каплями крови. Крику Тенки вторила песнь Госпожи – он призвал еще один вихрь в отчаянной попытке спастись от норовящих его прикончить железок.

Признаюсь, нюансы анемологии обычно от меня ускользают. Я не представляю, как работает ветер. Но в тот день я усвоила, что если противопоставить два ураганных вихря друг другу и целой куче металлического хлама…

– Нет-нет-нет-нет-НЕТ!

В общем, выяснилось, что это плохая идея.

Тенка завопил, стремительно рухнув по шкале успеха от верной победы до верной смерти. В тщетной попытке отбиться от обломков он бешено замахал копьем, за которым вслед заметались и ветра. С каждым его движением круговерть становилась все хаотичней, помещение содрогалось от ударов труб и плит о стены, пол и друг о друга.

Едва увернувшись от железного зубца размером с мое предплечье, который чуть не воткнулся мне в глазницу, я наконец заподозрила, что стоило придумать ход получше.

Однако из моего плана еще можно было кое-что выжать. Агне, несмотря на то, как ее одежда методично превращалась в рвань, оставалась невредима. Тенка же утратил сосредоточенность, впал в панику, использовал слишком много силы. Чтобы поддерживать магию, небесники отдают Госпоже Негоциант дыхание, и Тенка тратил свое, словно винный мех с дырой.

Либо у него кончатся силы, либо в нем пробьет дыру шальной обломок. Так или иначе Тенке придется остановить вихрь, и тогда мы с ним разберемся.

Раздался зловещий низкий скрип.

Корпус корабля содрогнулся.

Резко заскрежетал металл.

«Или все расхерачится, – подумала я. – Что тоже ничего так».

Взрыв искр и винтов. Из корпуса вырвался пласт металла размером с человека. Взметнув щепки, он пробил внушительную дыру в палубе, снова попал в поток и ринулся…

Прямиком на нас.

– АГНЕ! – заорала я ветру.

Песнь Госпожи в ушах зазвучала громче. Агне низко зарычала, расставляя ноги шире, стискивая кулак…

И замахиваясь.

Удар Агне расколол пласт надвое, превращая один блядски огромный кусок металл в два блядски огромных лезвия. Один ударил в пол, отскочил и вспорол мне руку. Я вскрикнула, но и звук, и хлынувшую кровь унес ветер. Руку прошило болью, хватка разжалась.

И я взлетела.

Меня, словно очередной обломок, закрутил ветер, кровь взметнулась следом. Я заорала, размахивая конечностями, силясь найти опору, содрогаясь до костей от каждого удара о стены и пол.

Уносясь в сторону потолка, я мельком уловила внизу движение. Пол содрогнулся – Агне бросилась на врага, несмотря ни на ветер, ни на кружащие преграды. Я дотянулась, поймала ее плечо и затрепыхалась, словно воздушный змей из мяса.

Но я потеряла слишком много крови, мое тело слишком болело. Даже цепляться за одежду стало слишком тяжело. Я разжала пальцы. Ударилась о пол. Покатилась.

И рухнула вниз.

Меня царапнули неровные края дыры, и я во что-то врезалась. Брызнуло стекло. Треснуло дерево. На меня хлынуло что-то влажное, вонючее.

Я приказала своему телу подняться. Тело заорало в ответ, что не может. Я попыталась поспорить, но даже мыслей своих не слышала. В ушах стояли вой ветра и песнь Госпожи, постепенно затихающие. Перед глазами все кружилось, по краям подступала темнота. Единственным из чувств, не охваченным агонией, было обоняние.

Которое безжалостно подсказало, во что такое влажное я вляпалась.

И это почему-то казалось странно уместным.

Сэл Какофония, которая поставила перед собой цель положить конец величайшей из войн, умудрилась сдохнуть из-за собственной бездарности.

По уши в говне.

* * *

– Ты здесь?

Голос. Или сон. Или тот, кто там ждет меня у черного стола.

– Я тебя чую.

Эхо в темноте. Не звук. Ощущение.

– Такая хрупкая. Так легко сломать.

Нутром. Кровью. Кожей.

– Отчего же так желаешь подняться? Зачем себя утруждать?

Тянется. Скребет. Ощупывает.

– Скажи мне.

Заражает.

– Скажи.

Кричит.

– СКАЖИ.

Все вернулось жестокой вспышкой света, звука, красок. Я подорвалась с рваным хрипом, втягивая в легкие холодный воздух. Резко вернулось зрение, рассеивая темноту, и на меня хлынула тошнотворная волна цвета. Сердце снова начало биться, загоняя кровь обратно в вены, и с ней возвратилась боль – тупая, пульсирующая, напоминающая, что я ранена.

Но до сих пор жива.

И все же, сидя там, я его чувствовала. Тот голос. То ощущение. Кричащее, подергивающееся, оно заползало в каждый уголок меня. Его скользкие, быстрые лапки, скребущие когти, жесткая, отчаянная нужда… я чувствовала все это так же явно, как собственную кровь.

Сколько оно пробыло во мне? Сколько я пробыла без сознания?!

Я глянула вверх. Зазубренная дыра в потолке зияла безмолвной раной. Ветер стих, песнь Госпожи сошла на нет, не осталось ни единого звука, кроме далекого гула двигателей аэробля. И Агне…

– Агне, – прошептала я и заорала в потолок: – АГНЕ!

Она победила? Или Тенка? Выжил ли вообще кто? Я не знала, ни что случилось, ни что влезло мне в нутро, ни как я тут очутилась. Я должна была найти Агне, если она жива, но я не представляла как. Происходящее казалось долгим, жутким кошмарным сном.

Ну, кроме того, что я была по уши в дерьме.

Эта деталь на проверку – и на запах – казалась вполне реальной.

Я поморщилась, поднимаясь на ноги и осознавая уже не в первый раз, что я покрыта куда большим разнообразием жидкостей, чем по идее следует женщине даже с натягом. На полу красовались мерцающие цветные лужи и озерца, разбитые склянки, мерные стаканы и прочее научное дерьмо из-под птицы, а еще обломки стола, который я разломала.

И книги. Повсюду еще больше сраных книг.

Я как будто вломилась на оргию алхимиков.

Или в лабораторию.

Что мне совсем не нравилось.

Ну, то есть, разумеется, мне это, блядь, не нравилось. Агне нет, остальных нет, я истекаю кровью, раненая, избитая – вдали от рубки и похищения корабля, которым должна заниматься.

Более того, мне не нравилось увиденное здесь. Революция была хотя бы надежна. Обычно можно рассчитывать, что их воспаленные от пропаганды мозги действуют достаточно предсказуемо: революционеры любят огнестрельное оружие, ненавидят инакомыслящих и обожают использовать упомянутое оружие против инакомыслящих. И на моей долгой памяти они никогда не любили поглощать знания.

И вот я тут. На аэробле, полном вольнотворческих инструментов, алхимических лабораторий и книг.

Мне это не нравилось. Хуже, я не понимала, что происходит. И, как большинство людей, остро ощущающих злость и собственную глупость, я решила, что лучший план действий – найти кого-то и сделать этому кому-то больно.

Я насколько смогла стерла дерьмо и кровь. Стиснула зубы, сдерживая боль, что прострелила ногу, стоило мне зашагать к двери. Обстоятельства, может, и поменялись, но цель – нет: найти рубку, захватить корабль, дождаться Агне и Джеро. Если кто-то из них жив, они тоже туда доберутся.

– Твоя вера в них потрясает.

Не бывает боли столь острой, чтобы я не сумела расслышать за ней голос Какофонии.

– Что, если их захватили в плен? Или убили?

– И что, если да? – прорычала я.

Я из принципа стараюсь не отвечать, когда он заговаривает – иначе создается хреновый прецедент, – но сейчас во мне было слишком много злости и боли для того, чтобы думать.

– Тогда вся эта вылазка – блажь. Стало быть, нам следует поискать новых побед.

– Ага, точно, сейчас только попрошу Революцию приземлить их кораблик – и сразу в ближайшую таверну махнем. Ты, блядь, из ума выжил?

– Многие так полагали. Они, разумеется, уже мертвы. – Какофония хихикнул, из кобуры поднимался пар. – Нам нет причин следовать их примеру. У меня есть план.

– Нет.

– Ты его еще не услышала.

– Ты говорящий револьвер?

– Да?..

– Тогда это я, блядь, из ума выжила, что тебя слушаю. – Я поморщилась, хватаясь за ручку двери и готовясь толкнуть ее плечом. – Ни один твой план нас отсюда не вытащит.

– И?

– И мне не надо, чтобы народ трепался, что Сэл Какофония бросила своих людей.

– Пф. Прежде тебя это едва ли беспокоило… однако сейчас все иначе, верно? Ты к ним привязалась. Фу. Как отвратительно пошло.

Я, не обращая на него внимания, прижала ухо к двери. Тишина. Ну, помимо голоса Какофонии, конечно.

– Потакая им, ты ставишь под угрозу не только свой хороший вкус. Мы с тобой заключили сделку. Твоя страсть подбирать изломанных выродков продолжает препятствовать нашим усилиям.

Это я тоже пропустила мимо ушей. Заворчав, я толкнула дверь.

И на меня уставилась пара темных глаз.

Она была точно такой же, какой я помнила. Все та же невысокая, худенькая штучка в грязных рабочих одеждах. Те же писчие перья, воткнутые в черные волосы, те же свитки и чернильницы, притороченные к поясу. То же изящное личико, большие очки и глаза, которые пылали той же злостью, потрясением и болью, как и всякий раз, когда я к ней возвращалась.

Память о ней была такой же частью меня, что и шрамы.

И все же при взгляде на нее мне показалось, будто во мне кто-то прорезал новую рану.

– Сэл, – прошептала Лиетт.

И Какофония хихикнул из кобуры:

– Говорил же.

40. Железный флот

Очередной призрак.

Видение.

Кошмарный сон, похмелье, нервный срыв, что угодно – ее не могло быть здесь. Она не могла быть настоящей.

Я пялилась на Лиетт, время тянулось длиннее и суровее любого клинка, а я ждала. Ждала, когда же она скажет что-нибудь зловещее, бросится на меня или, загадочно рассмеявшись, растворится в блядской конченой пустоте моей башки, как и всегда, когда она мне являлась.

Но чем больше я пялилась, тем больше убеждалась, что передо мной все то же лицо, все те же большие глаза, отражающие все ту же злую боль, которая зарождалась там всякий раз, как я уходила, как говорила, что покончила с убийствами, как лгала. Чем дольше тянулось время, тем сильнее я желала, чтобы она все-таки напала. Она могла бы меня даже убить – лишь бы мне больше не смотреть в эти глаза.

А она не нападала. Не исчезала. Каждое мгновение делало ее все реальнее. Я ощутила, как слегка прогнулись половицы под легкими шагами. От дыхания пахнуло кофе и чаем – она подошла достаточно близко. Я вспомнила боль – старую знакомую боль, которая приходила всякий раз, как Лиетт меня касалась, – как только ее ладонь, до боли настоящая и неизбежная, легла мне на щеку, задумчиво провела большим пальцем по шраму.

Лиетт заглянула мне в глаза. Как во все разы, когда говорила, что прощает, и это меня убивало. И ее губы, те, что всегда отдавали вкусом пыли и пота, когда я к ней возвращалась, мягко разомкнулись. И раздался голос, который всегда являлся мне во снах.

– Какого хера ты сотворила с моей мастерской?

Едрить меня через колено, это и правда она.

Лиетт уронила руку мне на плечо, оттолкнула меня с видимым усилием и шагнула к руинам, прежде бывшим ее лабораторией. Поправила очки на переносице, издала раздраженное «хм-м!», окидывая взглядом масштаб поражения, затем повернулась ко мне.

Стоящей на месте.

По уши в дерьме.

«Блядь, – подумала я. – Скажи уже что-нибудь».

– Это э-э… – Я обвела рукой грязь на своей одежде. – Это не мое.

Красота-а-а.

– Очевидно, – отозвалась Лиетт, устало сняв с пояса склянку и скальпель. – Пускай мне хорошо знакомы твои похождения, как в приукрашенной вариации, так и прискорбно откровенной, я не припоминаю за тобой, ни в наше время вместе, ни порознь, умения испражняться в таком впечатляющем количестве, будучи полностью одетой.

Я моргнула.

– А?

– Однако ты таки покрыта кое-чем определенно ценным, а сия возможность взять пробу, вероятно, окажется единственной, так что будь любезна, постой смирно секунду, ладушки? – Лиетт, вздохнув, принялась соскребать дрянь в склянку. – Предположительно, эта субстанция – потроха, невзирая на запах и… консистенцию. Пусть мы определили, что она таки выделяется из рассматриваемого объекта, невозможно установить ее природу и действие, помимо токсичности при проглатывании.

Лиетт замерла, уставилась на меня в ужасе.

– В рот же не попало ни капли, так?

Я разинула упомянутый рот.

– Чего?!

– Учитывая, что ты в данный момент не взрываешься, не разжижаешься и не выделяешь тем или иным способом электричество, мы можем предположить, что нет… если это не новая реакция, о которой мы не подозреваем?.. – Лиетт сощурилась на меня за линзами очков, а потом развернулась к разрушенной мастерской, задрала голову, глядя на дыру в потолке, через которую я и свалилась, недовольно цыкнула языком. – Мои алхимические машины, естественно, уничтожены, и записи вместе с ними, иначе я бы могла получить более точное представление о том, что сейчас…

Она осеклась до гробового молчания. Широко распахнула глаза в ужасе, увидев покрытую пеплом книгу.

– Нет. Ты же не… – прошептала Лиетт.

Она бросилась поднимать и лихорадочно осматривать свою драгоценность, и только убедившись, что ни страницы, ни обложка, ни переплет не пострадали, позволила себе вздох облегчения.

– Слава яйцам, ты не повредила книгу, – Лиетт сердито воззрилась на меня через плечо. – Если б ты умела входить через дверь, как нормальный человек, мне не приходилось бы испытывать пальпитации средней тяжести всякий раз, как ты оказываешь вблизи моих книг. Честное слово, Сэл, разве это так много – просить, чтобы ты…

Одна моя ладонь легла на ее губы, мягко заставляя замолчать. Вторая – на плечо, осторожно сжимая. Со всем самообладанием, которое я только смогла из себя выжать, я наклонилась, заглянула ей в глаза и прошептала – о, как нежно я прошептала:

– Лиетт, а я что, блядь, под кайфом?

Она моргнула, и ладонь, лежащую на ее губах, пришлось опустить.

– Нет?..

– Тогда что за херь тут творится?!

На ее лице вновь вспыхнула ярость, и Лиетт отодрала мои пальцы от своего плеча.

– Мне стоило предположить это очевидное развитие событий. Я расслышала звуки потасовки, отметила, что они приближаются к моим исследованиям, и вышла разведать обстановку. Потому как, по всей видимости, я – единственная, кто здесь вообще что-то делает.

– Нет, я в смысле…

Я поискала слова, поняла, что их чертовки сложно найти. Я пришла, готовая убить кучу народу, похитить корабль и мудреный предмет невозможной силы – но не увидеть ее.

– Что ты тут делаешь-то?!

– Могу задать тот же вопрос. – Лиетт снова поправила очки, затем окинула меня взглядом. – Ты здесь одна?

– Нет, я…

В голове пронеслись образы – дыра в корпусе корабля, поток ветра… Агне. Я мотнула головой, заставила себя сосредоточиться; катастрофы приходилось решать по мере поступления.

– Со мной были люди.

– Логично, исходя из того, что ты, разумеется, явилась похитить корабль.

Я нахмурилась.

– Откуда ты знаешь?

Лиетт грустно улыбнулась.

– Потому что, – произнесла она до боли мягко, – ты появляешься только ради разрушений.

Ни злобы. Ни ненависти. Только ее собственная боль. Даже не обвинение. Просто констатация факта.

Сказать ей оказалось мучительнее, чем мне услышать. Мне невольно стало ее жаль.

Потому что мне захотелось вырвать себе сердце.

Но все в прошлом, вместе с остальными призраками, которые следовали за мной по пятам. Я проглотила это чувство, похоронила под болью, запахом дерьма, револьвером, обжигающим бедро, и заговорила:

– Ага. Поэтому я и тут. Хочешь меня остановить?

Лиетт уставилась на меня.

– А я смогла бы?

Я уставилась в ответ.

– Да. Смогла бы.

Это правда. Все, чего ей достаточно сильно хотелось, она способна воплотить. Что-нибудь придумать, создать, изобрести. Было даже время, когда попроси она меня спрыгнуть с этого корабля, я бы прыгнула.

И в ее взгляде я видела, что она задается вопросом, так ли это до сих пор.

Может, и да.

Но Лиетт этого не сказала, она ничего не сказала, но сняла очки. Потерла глаза, вздохнула.

– Тебя не должно быть здесь, Сэл.

– Как и тебя, – парировала я.

Лиетт метнула на меня стальной взгляд.

– Я там, где и должна быть. Где мне нужно быть. На борту этого флота – будущее. И оно прибудет, только если я его направлю.

Я свела брови.

– Ты про Реликвию?

Я поняла, что брякнула что-то не то, примерно когда у нее полезли на лоб глаза. Лиетт подскочила ко мне, и ее голос завис на тихой грани благоговения и страха.

– Откуда ты знаешь про Реликвию?

Ответить я не успела – осознание настигло Лиетт быстрее кирпича в затылок.

– Сэл, – прошептала она, – вот, что ты собираешься украсть?

Я далеко не в первый раз задумалась, есть ли какой-нибудь честнейший способ признаться в преступлении.

– Ну, я изо всех сил попытаюсь ее не угрохать.

Это не он, если тебе вдруг интересно.

– Нет! – Визг вылетел вместе с кулаком, и Лиетт зло заколотила по мне ручками. – Нет, нет, нет! Ты не можешь ее забрать, Сэл! Не сейчас! Сейчас все слишком важно! Слишком… слишком…

– Слишком что? – Я поймала ее запястья, хотя бы чтобы по глазам не попала. – Что там? Что ты тут с ней делаешь? Лиетт, – я удержала ее взгляд. – Поговори со мной.

Ее взгляд далеко не в первый раз говорил мне, что я не заслуживала шанса – и мы обе это знали. Увидев, как этот взгляд смягчается, я осознала, что Лиетт снова даст мне этот шанс – и что я сотню раз говорила не то, что нужно.

Лиетт глубоко вздохнула. Ее пальцы пробежались вдоль свежего пореза на моей руке.

– Никогда не можешь прийти ко мне без ран, правда? – Развернувшись, она принялась разбирать завалы почившей мастерской. – Мой источник был в худшем состоянии, когда вернулся ко мне. Я тогда переместилась из Нижеграда после того, как он…

Оказался разрушен.

Спасибо мне.

Но Лиетт была слишком деликатна, чтобы так сказать. Слишком деликатна, чтобы меня обвинить. Слишком, блядь, деликатна.

– В общем, – продолжила она, перебирая разбитые склянки. – Я плачу нескольким революционерам, и те извещают меня о происходящем в столице Великого Генерала. Несколько месяцев назад один, едва живой от ран, ввалился в мое временное обиталище и доставил ценные сведения. Революция обнаружила нечто в недрах гор. Нечто существенное.

Лиетт бросила через плечо многозначительный взгляд.

– Реликвию.

«Ясен пень», – подумала я, но оставила мысль при себе. Лиетт изо всех сил пыталась звучать драматично, чтоб ее.

– Полагаю, раз о ней ты знаешь, то и детали тебе тоже известны.

Лиетт подняла целую склянку, понюхала содержимое, побледнела и выбросила ее в сторону.

– В общих чертах, – отозвалась я. – Здоровенная, важнецкая, доселе невиданная, потенциально для всех нас убийственная, эт сетера, эт сетера.

– Какой восхитительно тупоголовый способ сказать, что ты ничего не понимаешь. – Лиетт фыркнула. – Важна не Реликвия сама по себе.

– А я вполне уверена, что штуки, способные всех убить, малость важны.

– Потенциально убить, – поправила меня Лиетт. – Или потенциально изменить мир. Выкопав ее, Революция поняла ровно столько же, сколько и ты. Пусть они, как правило, единственные, кто умеет использовать Реликвии, эта оказалась далеко за гранью их понимания. Благодаря жирно смазанному пропагандой, избавленному от логики мозгу получается восхитительный солдат, но далеко не идеальный ученый для разгадки тайн. Следовательно…

– Следовательно они нашли тебя. – Меня охватила вспышка злости, готовность сломать каждый палец каждой руки, коснувшейся Лиетт. – Выследили, схватили, заставили на них работать.

Лиетт помолчала.

– Ты, сдается, путаешь меня с тем, у кого краниум и ректум взаимозаменяемы? Я скрывалась от Революции, Империума, Пеплоустов и любых фракций, во главе которых стоит тот, кто тупее меня – то есть, от всех. Революция не сумела бы выследить меня в доме раздумий, что уж говорить про Долину. Нет, Сэл. – Лиетт мягко улыбнулась. – Это я к ним пришла.

– Что? – моргнула я. – Зачем?

– Гораздо интереснее – как, – заметила Лиетт. – Революция осознала свою несостоятельность быстрее, чем я от них ожидала. Когда я пришла к ним с предложением, они уже успели обратиться за помощью ко множеству лиц, вольнотворцев и даже нескольких скитальцев.

Что многое объясняло. Вроде как. По крайней мере, теперь я знала, почему у них столько вольнотворческих инструментов. Однако, что за такая важность в этой Реликвии, что они обратились ажно к ненавистным врагам? Ну да, она здоровенная. Но размер не то чтобы напрямую связан с мощью.

Или… связан?

– Они бросали на эту Реликвию все силы – иногда вполне себе буквально, – но мало что могли показать, кроме сожженных солдат и одного неудачливого вольнотворца, который начал карьеру не вывернутым наизнанку, но закончил именно так… – Лиетт кашлянула. – Так или иначе, мне тоже не особенно везло, пока я не различила исходящий из нее звук. Мелодию, неблагозвучную, неуместную. И вспомнила, что уже слышала это описание. – Она помолчала. – Ты однажды упоминала, как она звучит.

Песнь Госпожи Негоциант.

Я однажды пыталась обрисовать ее словами. Давно, когда я была ей любопытна. Давно, когда я искренне верила, что могу стать лучше.

– Однако эта оказалась иной. – Лиетт нашла еще одну склянку, обнюхала, кивнула сама себе. – Она была слишком… дерганой. Скрипучей. Злой. Я ничего не могла разобрать. – Лиетт подошла ко мне со склянкой и выдернула пробку. – Зато сумел маг.

– Разобрал песнь? – поинтересовалась я, пока Лиетт разворачивала мою раненую руку поудобнее. – Как такое возможно? И как вообще возможно, что есть больше одной пеееее… ЕБ ТВОЮ Ж НАЛЕВО!

Мой словесный вопль перешел в бессловесный – алхимия, которую Лиетт вылила мне на руку, зашипела, задымилась. Я выдернула руку, стискивая ее и осуждающе глядя на Лиетт. Она закатила глаза и отшвырнула пустую склянку.

– Средний раствор щадящих кислот и спящий штамм поедающей плоть болезни, все вырастила я лично. Не строй из себя маленькую. – Лиетт достала кусок ткани, снова сцапала мою руку и принялась ее заматывать. – Ты провалилась сюда, как я полагаю, с открытыми ранами, а все в этой лаборатории проистекает из Реликвии. Предпочту, чтобы ты не винила меня потом в болезнях, которые в ней, возможно, заключены.

– Погоди, проистекает из Реликвии? Из них же ничего не выходит, если только взрывчатка.

– Выходит, как я уже объяснила.

– И что же это?

– Кто же это, – поправила Лиетт. – У него нет понятного нам имени. Мы лишь недавно выяснили, что его можно выпустить. – Она подняла взгляд, зафиксировав бинт, и улыбнулась. – Реликвия – не реликвия. Это клетка.

Как будто вместе с этим знанием пришла боль – та самая, холодная, ноющая. Она заползла на ледяных черных пальцах в самое нутро, пробралась вверх по ребрам к груди. Словно, чтобы призвать этот страх было достаточно лишь услышать, узнать. И когда я заговорила, он сжал мне горло.

– Клетка, – спросила я, – для чего?

* * *

Опухоль.

Камень?

Какая-то… мясистая… говнистая… штука?

Я, честно говоря, понятия не имела, на что смотрю. То есть, ясен хер, не представляла, почему из-за этого коричнево-красного комка стоило так париться и нанимать вольнотворцев, скитальцев и снаряжать весь Железный Флот для охраны.

А если учесть, что они наняли несколько маленьких армий, чтобы сохранить его в тайне, держать его в банке казалось мне ма-а-алость неблагоразумным.

Я подняла банку, щурясь и разглядывая его сквозь стекло. По всему – комок. Не больше моего кулака. Неприятно коричневый с прожилками багрового. Назвала бы камнем, но никогда не видела камней такого цвета.

А еще камни не парят в воздухе.

Этот – парил.

Думаю, стоит упомянуть сию важную деталь.

Зрелище, конечно, впечатляло, однако в остальном ком был неподвижен. Так что я, как должным образом впечатлилась, так и должным образом охерительно заскучала.

– И что? – глянула я через плечо. – Ты привела меня сюда смотреть на летающую какаху?

Чего, видимо, говорить не стоило, если судить по выражению лица Лиетт.

Ее каюта – и без того тесная – казалась еще меньшее из-за маленькой книжной сокровищницы на разных стадиях прочтенности. Однако праведный гнев на лице как будто сделал Лиетт малость выше. Она скрестила руки на груди и сурово на меня воззрилась.

– Она не летает, и это не какаха, – строго произнесла Лиетт. – Она подвешивает себя в воздухе посредством неизвестной нам магии, а также не отвечает ни на воздействие, ни на попытки ее повредить любым известным нам способом.

– Так это… очень сухая летающая какаха? – Я снова уставилась на банку, постучала по стеклу. – А она что-нибудь еще делает?

– Мы так не думали, – ответила Лиетт. – Но затем… Неумолимому стало лучше.

– Кому?

– Неумолимому. Лейтенанту Неумолимому. Брату агента Неумолимого… ты его помнишь, надеюсь?

Я таки помнила. От агента Неумолимого у меня остались три шрама на боку. Или, точнее, от мерзости, которая носила его шкуру, словно наряд, когда я оказалась в ловушке заброшенной шахты, и оно попыталось освежевать и меня.

Вот такая… история.

– Он страдал от болезни – пустотной лихорадки. Исцеление занимает много времени. – Лиетт бросила на меня взгляд. – Как тебе, несомненно, известно.

Любопытный момент: если стошниться кому-то на колени, даже по крайне веским причинам, которые были совершенно вне твоей власти, тебе этого никогда, ни за что не забудут.

– Когда он стал проводить больше времени в охране Реликвии, мы заметили, что симптомы быстро отступили. – Лиетт цокнула языком. – Поэтому я, само собой, решила вскрыть его скальпелем.

– Само собой… стой, чего?

– К моему изумлению, рана исцелилась практически мгновенно. Дальнейшие опыты раскрыли больше воздействий. Растения росли и усыхали в ускоренном темпе. Еда меняла вкус. Однажды загорелась вода. – Лиетт усмехнулась. – Теперь понимаешь, что она делает?

Я сощурилась на банку.

– Это… магическая какаха?

– Она творит невозможное, то, что нам пока не дано даже понять. – Лиетт выхватила у меня банку. – Пусть ее истинная природа от нас пока ускользает, я, блядь, уверена, что ей не по душе, когда ты ее дразнишь.

– Я не дразню! – Я разжала руки. – Я даже не знаю, что это, не говоря уже о том, на кой ты сюда за ней забралась. Ты же презираешь Революцию.

– Я презираю множество вещей, на которые я способна смотреть сквозь пальцы ради высшей цели.

– Ты никогда мне не говорила.

Лиетт на мгновение смерила меня ровным взглядом.

– Я устала это тебе объяснять.

Честное слово, лучше б до смерти книжкой своей забила, так стало бы менее больно.

– Как ты вообще можешь называть ее какахой? – Лиетт поднесла банку к лицу. – Вообще не похоже.

– Коричневая. С красным. Комок. Если никогда не видела таких каках, то я тебе завидую.

Лиетт скорчила гримасу.

– Что? Она не… – Лиетт осеклась, широко распахнула глаза. – Погоди… ты видишь ком?

– Я вижу ком, потому что это и есть ком.

– Невероятно. – Лиетт уставилась на банку, затаив дыхание так, как того не заслуживает нечто настолько странное. – Мы знали, что она обладает силой влиять на восприятие, но считали, это распространяется лишь на форму. Только подумать, что она способна изменять и свое физическое состояние…

Как-то слишком уж много почтения, чем заслуживала любая какаха.

– Лиетт, – позвала я. – Что это за херь?

Она с осторожностью на грани ужаса отставила банку. Задержала на ней взгляд, потом вновь заговорила:

– Ход исследования переживал стагнацию, несмотря на все мои усилия. Месяцы трудов, и лучшие умы, которые нам удалось собрать, не могли выяснить, что перед нами и на что оно способно. Затем, примерно две недели назад, вернувшись к Реликвии, мы обнаружили это.

Лиетт указала на банку.

– Висящее в воздухе перед Реликвией. Я сама поверить не могла. Там висел… идеально гладкий шар черного как смоль обсидиана.

Я сощурилась.

– Но это же…

– Кто-то видел необработанный, иззубренный хрусталь. Другие – серый камень. Третьи – известняковый куб. Все мы смотрели на один предмет, и все видели разное.

– Так это…

– Если ты скажешь «магическая какаха», я буду тебя душить, пока руки не онемеют, а потом пущу в ход ноги. – На следующий удар сердца Лиетт вновь обратила все внимание на ком. – Эта штука может стать тем, что только ей заблагорассудится. Или, вернее, чем хочет ее видеть наблюдатель. – На губах Лиетт прорезалась улыбка. – Понимаешь, что это означает, Сэл?

Она повернулась ко мне. Посмотрела без ненависти, без злости, без страха, смятения, боли, печали, и прочих жутких вещей, которыми я обычно раскрашивала ее лицо.

Большие глаза за широкими стеклами очков лучились светом. Я видела его всего три раза. Когда впервые открыла ей свое настоящее имя. Когда впервые убрала револьвер, и Лиетт думала, что это навсегда. И сейчас.

Редкое явление. Настолько, что каждый раз я клялась, что не увижу его вновь. Но когда свет возвращался…

Я начинала забывать, как выглядит темнота.

– Мы можем все изменить, – прошептала Лиетт. – Больше не будет войн. Не будет убийц. Не будет…

Она осеклась. Свет в ее глазах померк. Она могла не закачивать эту фразу. Я знала, что она хотела сказать.

Больше не будет таких, как я.

Произнести это – слишком больно. Думать об этом – слишком больно.

Блядь, даже смотреть на нее – тоже больно.

Будь она призраком, стало бы куда легче. Ночным кошмаром, от которого я бы проснулась – с этим я бы справилась. Я сцепила бы зубы, сглотнула его и смыла вкус самым дрянным алкоголем, какой бы только нашла.

Но она не была призраком. И я не могла проснуться.

Не после того, как увидела ее вновь. Не после того, как узнала, что она обуздала свою ненависть к Революции, лишь бы создать мир без меня в нем. Я не могла ее винить. И я не могла остановить эту боль.

Наверное, поэтому я и сказала следующее:

– С чего ты взяла, – прошептала я, и в голос просочилась злоба, – что Революция позволит тебе ее использовать?

Лиетт моргнула. И свет в ее глазах потух.

– Сэл, – произнесла она.

– Сама сказала. Сожранные пропагандой мозги.

– Жирно смазанные пропагандой – вот моя точная цитата.

– Слова ни хера не меняют! – рявкнула я. – Что ты будешь делать, когда ее вскроешь? Когда что бы там ни сидело, выберется наружу? Как не дашь толпе убийц с промытыми мозгами, повернутыми на уничтожении всех, кто не такие как они, использовать его, чтобы, собственно, всех и прикончить? Воззовешь к их человечности?

Лиетт сжала дрожащие губы.

– У меня есть план.

– Дерьмо птичье. Был бы план, эта штуковина бы уже давным-давно болталась не тут, а в одном из твоих кабинетов.

– Которые стремительно кончаются, – холодно заметила Лиетт. – С тех пор, как ты уничтожила последний.

– Дак у тебя ни одного, блядь, и не останется, если ты дашь Революции заграбастать эту штуку, – парировала я. – Они пройдутся по всему Шраму, по его народу, по всему. Что Великий Генерал способен сотворить хотя бы с такой крупицей в баночке, а?

– Реликвия уже у них в руках, Сэл, – перешла на рычание Лиетт. – Здесь я могу сделать больше, повлиять больше, чем если бы просто-напросто позволила им вскрыть ее самостоятельно. Что еще мне оставалось делать?

– Не знаю. Отдать ее кому-то другому?

Лиетт резко сощурилась.

– Вроде тебя?

– По крайней мере, я сохраню ее от рук безумцев.

– И доставить прямиком в руки другим безумцам. Или безумцу, в единственном числе.

– Блядь, женщина, я не то чтобы собиралась присвоить ее себе. На кой ляд мне вообще эта коробка магических каках?

– Это неизученная, способная менять реальность форма энергии, доселе неведомая смертным умам, кретинка! – Голос Лиетт ожил, все словесные реверансы вынесло потоком гнева. – Кому, блядь, ты удумала ее доставить? Империуму? Скитальцу? Какому-нибудь богатому ушлепку, которому хватило денег, чтобы заставить тебя совершить глупость?

– Вольнотворцу, – ответила я.

– Вольнотворцу. – Лиетт осеклась. – Какому из?

В идеале, раз уж наша операция вообще-то была тайной, не стоило ей ничего говорить.

Но я уже дошла до бешенства.

– Два-Одиноких-Старика.

– Он?! – Лиетт изумленно распахнула глаза. – Что он тебе предложил? Деньги?

Я промолчала.

– Виски? Оружие?

Я стиснула зубы.

– Или… только не говори, что… твой список.

Я не ответила. Я не шелохнулась. Даже не моргнула.

А Лиетт почему-то все и так поняла.

– Конечно. – Холодно. Резко. Жестко. Отрывисто. Как ножом в спину. – Само, блядь, собой, ради списка. Ради всех, кого тебе надо убить. Потому что даже сейчас, даже на пороге нового мира, ты все гнешь про убийства.

– ДА, БЛЯДЬ, ТЫ ПРАВА, ГНУ ПРО УБИЙСТВА!

Кричать было хреновой идеей. Бросаться к ней было хреновой идеей. Но в последнее время они у меня били через край.

– Я все гну про убийства, потому что дело всегда в убийствах. Даже, когда речь идет о новом мире. Особенно, когда речь идет о новом мире! Потому как, блядь, что, ты думаешь, люди начинают делать, когда получают способную изменить мир силу?

Лиетт попятилась, с трудом сглотнула.

– Я… я не…

– Ты не что? – Я расстегнула верхнюю пуговицу куртки, вцепилась в воротник рубахи. – Ты не знаешь?

И дернула вниз.

– Потому что я знаю.

Шрам ныл. От холодного воздуха, который ударил в обнаженную кожу. От ссор и стычек. Он болел от того, что, впервые за все наше знакомство, Лиетт посмотрела на мой шрам.

И отвела взгляд.

– Я знаю. Годами знаю. С тех самых пор, как один мудила, который решил, что может изменить мир, подарил мне этот шрам, с тех самых пор, как они отняли у меня магию.

Я подняла воротник рубахи. Направилась к двери. Нам еще оставалось что сказать друг другу, что понять, я уверена – может, у Лиетт были свои причины, может, они даже не так уж сильно отличались от моих. Может, немного поговорив, проявив немного терпения, мы бы поняли друг друга. И я уверена, что будь я взбешенной на каплю меньше, то стала бы той, кто шагнул бы навстречу.

Но я была взбешена. Я клокотала злостью. И болью.

Поэтому не стала.

– Сиди здесь, если хочешь, – буркнула я, – возись тут с какой пожелаешь сраной магией, притворяйся, что все кончится иначе, а не как всегда, если так тебе угодно. – Я обхватила пальцами дверную ручку. – Но ты слишком охеренно умная, Лиетт, чтобы считать, что в руках Революции эта штука принесет что-нибудь, кроме новых убийств. Ты просто увеличишь размах.

– Сэл, погоди, – отозвалась она. – Все не так просто. Мы не…

– И еще кое-что. – Я толкнула дверь, мрачно уставилась через плечо. – О каком таком блядском «мы» ты тут твердишь? Вы с Революцией узаконили отношения? Мне что, в следующий раз вам двоим бутылочку, мать его, винца прихватить?

– Хватит нести сраную чушь! – рявкнула Лиетт. – Я говорю о своем партнере.

Что-то внутри меня ухнуло вниз.

– Каком партнере?

И с другой стороны двери шепнул голос:

– Салазанка?

Когда живешь уже довольно долго, принимаешь плохие решения и делаешь правильные ошибки, ты встречаешь на пути того, кто заставляет тебя забыть, кто ты. И я не про трагических влюбленных из сомнительных опер. Я про настоящее. Когда все раны и обиды, из которых ты состоишь, соскальзывают с тебя, словно кожа со змеиной спины, оставляя вместо себя что-то лоснящееся, обнаженное.

У меня был такой человек.

И теперь она стояла прямо передо мной.

Низкорослая, бледная, стройная и гибкая, словно ива. В глазах больше усталости, чем я помнила, заплетенные в нечесаную косу волосы потускнели, и пусть она всегда была худенькой, сейчас казалась… оголодавшей. Мундир и узкие штаны висели так, будто им не терпелось поскорее от нее удрать. Она стояла смущенно, неловко, лишняя в этом мире холода и тьмы. Я с трудом ее узнала.

Но узнала улыбку.

Я помнила ее. Помнила дни, когда просыпалась рядом и получала ее в награду за шутки, ночи, когда искала ее и не находила.

И как только я узнала, все это соскользнуло с меня, а под ним…

Мне не понравилось то, что оказалось под ним. Слишком больно. Но это была я. Как бы отчаянно я ни пыталась забыть.

– Салазанка, – тихо повторила она и шагнула ближе, и улыбка ее стала шире. – Я так рада тебя видеть.

Она протянула мне руку.

Дарриш Кремень протянула руку.

Я долго на нее смотрела. Потом обхватила ее одной ладонью. А вторую положила на эфес клинка.

И вонзила его в Дарриш.

41. Железный флот

Столько имен спустя я никогда не знаю, каково будет убить еще одно.

Всегда представляю драму, как в опере. Всегда гадаю, кто будет умолять, кто угрожать, кто причитать, прежде чем я воткну в них меч. Всегда задаюсь вопросом, станет ли мне наконец лучше, почувствую ли я себя вновь нормальной.

Лучше никогда не делается.

Всякий раз, как все случается, всякий раз, как их кровь обагряет пол, и они соскальзывают с моего клинка, я чувствую лишь короткий экстаз и долгую пустоту. Однако мимолетный миг, когда мне хоть на секунду кажется, что этого имени, этого убийства станет наконец достаточно, того стоит.

Хорошее чувство.

В этот раз тоже должно…

Но надо ж ей было взять и уродиться мастером щита.

Острие меча зависло в дюйме от живота Дарриш, пронзив вместо плоти лишь мерцающий воздух. Я вскинула взгляд, увидела, что она тоже смотрит; ее глаза слабо сияли фиолетовым, в моих ушах звучала песнь Госпожи.

– Ты злишься, – произнесла Дарриш мягче любого из тех, кого я пыталась выпотрошить. – Я понимаю, и мне…

Если окончанием фразы не подразумевалось «сейчас насуют мечом в хлебало», то черта с два она там понимала.

Мой меч вскинулся вверх и рухнул вниз жестоким ударом. Дарриш взмахнула рукой, песнь Госпожи взвыла громче. Воздух вспыхнул, меч врезался в очередную преграду. Я зарычала, зашла с фланга, но получила новую песнь и невидимую стену в придачу.

– Сэл! – крикнула Лиетт.

Ну, или мне так показалось.

Я ее не слышала. Я не слышала ничего. Даже не видела. Зрение и слух, раны, обиды, боль, милосердие, слезы и кровь, которые я из-за нее проливала, все, что она мне говорила в те времена, когда мы еще понимали друг друга, сошло с меня сброшенной кожей, пока не остался лишь клинок в руке, механически бьющий в попытке найти прореху.

И она.

– Сэл, стой!

Дарриш Кремень. Которая ложилась головой мне на грудь и слушала сердцебиение.

– Стой! Прошу, остановись!

Дарриш Кремень. Первая из тех, на чей взгляд на меня мне не было плевать.

– ПРОШУ! ПРОШУ, СТОЙ!

Дарриш Кремень.

Которая отвернулась от меня ночью, когда они отняли мое небо.

И ничего не сделала.

Я ее любила. И чтобы хоть что-то вновь обрело смысл, я должна была ее убить.

И я продолжала рубить. Я продолжала резать. Я продолжала сечь и колоть, и бросаться и телом, и сталью на ее стены. Они все так же мерцали, но с каждым разом становились все слабее. С каждым разом она отшатывалась назад.

Щитовая магия не принадлежит к высоким искусствам. Умение призывать непробиваемые стены в мгновение ока впечатляет. Однако Госпожа берет за это крайне высокую плату – способность исцеляться. И я не имею в виду то, сколько ударов ты выдержишь; Госпожа просит куда больше. Она отнимает способность прощать, забывать, оставлять прошлое позади. Каждый клинок, каждая пуля, отскочившие от барьеров – это воспоминание, от которого не спрятаться, ошибка, которую никогда не пережить. Такое сильно вредит разуму – человек начинает зацикливаться лишь на плохих исходах. Для некоторых щитников последствия становятся слишком тяжелы, и чем дальше, тем труднее продолжать.

А Дарриш держалась уже долго.

Поэтому я продолжала рубить. Лиетт вопила, умоляла. Дарриш пятилась и наконец рухнула на колени. Я не думала ни о чем, кроме как всадить в нее клинок, не видела ничего за блеском стали, не слышала ничего за звоном металла.

– Ты ее ненавидишь. Почему?

И этого.

– Скажи мне. Скажи, что она сделала. Кто она такая.

Голос. Ощущение. Холодная, жуткая речь, пробирающая до нутра. Я едва ее чувствовала, едва слышала. И даже не думала.

– Расскажи мне. Покажи. Дай мне знать. Мне нужно знать.

Если бы я знала, что это, то задумалась бы.

– СЭЛ!

Я слишком устала, чтобы продолжать размахивать мечом, сквозь холод наконец просочилось изнурение. Или, может, это голос заставил меня услышать. Или еще какое магическое дерьмо из-под птицы, не знаю.

Я поняла только то, что на минуту залипла. И этого хватило, чтобы все вернулось.

Дарриш на полу, зажмурившись, хватала воздух ртом. Лиетт висела у меня на руке, всеми силами пытаясь оттянуть меч назад. И я. Я и мой клинок.

Как всегда.

– Лиетт, отпусти, – потребовала я.

– Не могу, Сэл, – охнула та в ответ. – Пожалуйста. Я не дам тебе ее убить.

– Ты ее не знаешь.

– Она помогает нам, Сэл. Она помогает всем. Она…

– ТЫ ЕЕ НЕ ЗНАЕШЬ.

Я рывком развернулась. Меч выпал из рук, загрохотал по полу, а я схватила Лиетт за плечи, дернула к себе так близко, что увидела на ее линзах брызги своей слюны. Но по-другому было никак. Я не могла придумать, как еще заставить ее понять.

– Ты не знаешь, кто она такая! – крикнула я. – Ты не знаешь, кем она была! Ты не знаешь, что она сделала!

– Что?! – взвизгнула в ответ Лиетт. – Ну что она сделала, Сэл?!

– Она… она…

Больно говорить. Больно думать. Больно думать обо всем, кроме того, чтобы поднять меч.

– Не сделала ничего.

Дарриш привалилась к стене, тяжело дыша и силясь подняться на ноги. Ее лицо искажала гримаса агоний прошлого, тело содрогалось, и она взглянула на меня глазами, лишенными света, радости, всего, кроме глубокой, покорной усталости – глазами, что сверкали в темноте той ночи.

– Ничего, – повторила Дарриш. – Когда должна была сделать хоть что-то.

Я подхватила меч, прищурилась.

Когда повстречаешь их достаточно, то поймешь, что злодеи бывают на любой вкус: тут тебе и главарь бандитов, у которого мечты длиной с клинок, богатый барон, у которого цель оправдывает средства, и, временами, раскаивающееся чудовище.

Вот их я люблю меньше всего.

Я слышала, как эти жалостливые разглагольствования срываются с сотен губ, и с каждым разом нахожу их все более утомительными. Иногда ноют, дескать, это не они такие, жизнь такая, иногда винят матерей, жен или любовей, которых думали, что заслужили. А иногда просто умоляют. Но какие бы красивые слова они ни выбирали, их ждет один конец.

Единственное, что утешит Дарриш Кремень по дороге к черному столу – это понимание, чем она это заслужила.

Вот и молодец.

Я обхватила эфес обеими руками, занесла меч над головой, в то время как Дарриш склонила свою, и я приготовилась проломить ее насквозь так, чтобы вытекла вся кровь до капли, обагряя пол, и туда же рухнуло безжизненное тело, заполненное лишь сожалением.

– СТОЙ!

Само собой, кое-кому просто вот надо было взять и все испортить.

Клинок замер в паре дюймов от груди Лиетт. Она стояла, вклинившись между Дарриш и моей сталью, с раскинутыми руками и блеском в глазах. Во взгляде, я видела это за стеклами ее очков, плескался страх.

Как у зверька.

Как будто думала, что я бы ее убила.

– Она мне нужна, – Лиетт взяла себя в руки, отдышалась, вернула во взгляд сталь. – Она мне нужна, Сэл. Она слышит песнь.

Я сощурилась. Стиснула зубы. Не опустила меч.

Но и не ударила.

Так что… прогресс.

– Революционеры не слышат, я тоже, – продолжила Лиетт. – Но маги могут. Она может. Как только она начала слушать, мы сумели вытащить из Реликвии вот эту штуку, – Лиетт указала на банку. – Она мне нужна, Сэл. Она нужна нам.

– Найдешь себе нового скитальца, – прорычала я. – На одного я по пути уже наткнулась.

– Тенка не подойдет.

– И тогда на кой ляд вы его тут держите? Что, лижет отменно или…

– Нет.

Голос Дарриш. Изнуренный, дрожащий. Она поднялась на ноги, взглянула на меня – медленно, будто обнажила клинок.

– Тенка не слышит песнь. Не так, как я, – Дарриш смутным жестом указала на свое ухо. – Он различает что-то, но… неправильное.

Все это вряд ли интересовало меня больше, чем затыкать ее мечом до смерти. Однако Лиетт по-прежнему не двигалась с места.

– Мы слышим каждый свое точно так же, как и видим, – продолжила Дарриш. – Тенка различил нечто злое, нечистое, словно ругань. А я… – Она коснулась груди ладонью, втянула воздух. – Я слышала нечто холодное, словно оно тянулось внутри меня и…

Дарриш умолкла, ее губы дрогнули, будто слова на языке причиняли ей боль. Она покачала головой.

– Это не магия, Салазанка, – тихо произнесла Дарриш. – Не взрывы, не полеты, не сотканные кошмары. А нечто… большее. Она не просто уничтожает… она изменяет. Звуки. Образы. Саму себя. Ни в Шраме, ни в Революции, ни в Империуме нет механизма или магии на то способных.

Дарриш нежно улыбнулась. Не мне. Больше не мне.

Мне она больше не улыбнется.

– Что бы ты ни слышала о Реликвии, что бы ни знала, – прошептала Дарриш, – этого недостаточно. Никаких наших знаний не хватит. С ней, с тем, что внутри нее, мы сможем все изменить.

Она взглянула на меня. Нет. Она смотрела мимо меня. Сквозь. На то, что не было так страшно изломано, чему она не пела по ночам, иному.

– Мы сможем изменить мир.

Как я сказала, продержишься в нашем ремесле с мое, успеешь перевстречать злодеев на любой вкус. Но достаточно повстречать всего одного, чтобы понять следующее – они все жаждут великих вещей. И я сейчас не про золото и оружие, хотя этого они все тоже, несомненно, хотят.

Всякий злодей – главарь, барон, убийца, браконьер и скиталец – хочет изменить мир. Они желают жить в памяти дольше, чем страх, который сами же сеяли, оставить в мире след глубже, чем способны взрезать их клинки. Они пробуют все – магию, алхимию, милостыню, завоевания.

Но в итоге…

– А кому ли не срать?

Мы все сводимся к телам, которые оставляем после себя.

– Сэл.

Лиетт произнесла мое имя. Еще час назад я убила бы, лишь бы услышать его из ее уст. Но сейчас мой меч был опущен, взгляд устремлен на Дарриш, а в груди поселился холод.

– Что, блядь, вы думаете, сможете изменить?

– С Реликвией, – начала Дарриш, – мы сможем…

– Нахер эту Реликвию. На хер то, что в ней. Что ты, Дарриш Кремень, сможешь изменить?

Она нахмурилась.

– Я не…

– Что, собираешься положить конец войнам? Накормить голодных? – У меня задрожали губы. К глазам подступила влага. – Исправить это?

Я подняла руку.

Я оттянула ворот.

Я дала ей увидеть свое последнее воспоминание о ней.

Дарриш съежилась, словно один вид извивающегося от ключицы до живота шрама причинял ей боль. Хорошо. Я хотела, что он причинял ей боль. Я хотела отточить этот шрам – ту ночь, то мгновение, когда она отвернулась от меня – до бритвенной остроты, вонзить Дарриш в грудь и оставить, чтобы она видела его каждый день, когда просыпалась.

– Посмотри на меня, Дарришана, – прорычала я. – ПОСМОТРИ.

Она послушно перевела взгляд. Трепещущая. Дрожащая. Слабая.

– Может, ты ее и одурачила, заставила поверить, что тебе не плевать на мир…

– Я никого не дурачила, – попыталась возразить Дарриш.

– ЩАС, БЛЯДЬ, ГОВОРЮ Я! – взревела я. – Ты можешь обманывать ее, Революцию, себя, да хоть весь сраный мир, если тебе так угодно. Все твои замыслы, речи, надежды ни хера не значат. Можешь спасти всех детишек, остановить все войны, поселить в каждый дом по щеночку, и ты все равно ничего, мать твою, не изменишь.

Лицо горело. Я не заметила, когда оно вспыхнуло. И не знала, когда по щекам успели потечь слезы.

– Ты отняла у меня небо, – прошептала я. – Ты отняла у меня все. Этого не изменит ничто.

Дарриш с трудом сглотнула, открыла было рот для ответа, но не нашла его – только противный кислый вкус на языке да пустой вздох. Мена, отданная ради магии, я знала, заставляла ее чувствовать каждую рану как свежую, даже любую давнюю. Но мне было плевать.

Все равно ей не так больно, как мне.

И не будет так больно, как от этого.

– А вот он – может.

Я ощерилась, подняла меч. Дарриш отступила на шаг, в ужасе распахнув глаза. Я хотела было замахнуться и вдруг поняла, что не могу – на моем бицепсе вдруг повисла крошечная, разъяренная девушка.

– Беги, – скомандовала Лиетт, бросая на Дарриш встревоженный взгляд поверх моего плеча. – УБИРАЙСЯ ОТСЮДА!

Дарриш дернулась, словно хотела вмешаться, возразить, но, видимо, поняла, что любой вариант кончится моей сталью у нее в груди, поэтому предпочла выбежать и захлопнуть дверь.

Как будто меня такое остановит.

Прежде чем я успела дотянуться до дверной ручки, Лиетт метнулась вперед. Прежде чем я успела ее остановить, она выдернула из волос перо, сорвала с пояса чернильницу. Лиетт, двигая рукой стремительнее, чем я переставляла ноги, поспешно нацарапала на косяке цепочку сигилов и щелкнула пальцами.

Сигилы засияли тускло-фиолетовым цветом, который резал мне глаз. Даже отвернувшись, я поняла, что это были за сигилы. Я знала их еще с того раза в Бормотне, на некоем постоялом дворе, когда мы не хотели, чтобы нас беспокоили. И когда я однажды крепко – и я имею в виду прям крепко – обдолбалась гиблеперцем.

Запирающие сигилы. Никто не зайдет и не выйдет через эту дверь, если не снесет ее полностью.

Что я бы и сделала.

Как только бы Лиетт убралась с, мать ее, дороги.

– Сэл.

Тихие слова. Маленькие, изящные ладони, вскинутые, требующие от меня остановиться. Невысокое, стройное тело, прижатое к двери. Вот и все, что стояло между мной и тем именем из списка, все, что стояло между мной и еще одним шагом к избавлению от тупой боли в груди. На пути к добыче я вырезала убийц, генералов, чудовищ и даже кого похуже. Против Лиетт мне даже меч-то был не нужен. Кровь, раскаленная, злая, отхлынула от головы в руки, требуя убрать ее, отшвырнуть, сломать.

Что я бы и сделала.

Вот только…

Убийцы, генералы, чудовища… никто из них не смотрел на меня так, как Лиетт сейчас. Горестным, встревоженным взглядом, от которого мне казалось, будто я могу вдохнуть глубже, расправить спину, сделать что угодно…

Когда Лиетт вот так на меня смотрела.

– На кону куда больше, чем…

– Чем что? – Мои слова. Жесткие. Холодные, отрывистые. Я еще никогда не использовала их с ней. – Чем я?

Лиетт выглядела так, будто я только что врезала ей по лицу. Епт, наверное, лучше б и врезала. Ее губы шевелились, пытаясь подобрать слова, руки отчаянно искали занятие, способ меня переубедить.

– Чем все мы, – наконец прошептала Лиетт. – Чем все. Разве ты не понимаешь?

– Что не понимаю? Волшебный мир, который ты собираешься создать? Великие дела, которые ты намереваешься вершить? Позволь-ка, Лиетт, кое-что у тебя спросить. – Я придвинулась к ней, по комнате разнеслось эхо шагов. – Ты видишь в том мире меня?

Лиетт подняла лицо. Ее глаза блестели. А мне хотелось выпрыгнуть в окно.

– Нет, – произнесла она. – Я понимаю, ты расстроена, но…

– Я не расстроена, – перебила я. – Я Сэл, мать вашу, Какофония. И никто… никто не стоит у Сэл Какофонии на пути.

Вздох, глубокий и полный раздражения.

– Утомительно.

– Чертовски верно, – ощерилась я, пытаясь оттолкнуть Лиетт в сторону. – Убирайся, блядь, с дороги.

– НЕТ! – Лиетт повисла у меня на руке, крошечная и цепкая, уперлась пятками в пол. – Я не дам тебе ничего испортить, Сэл! Как остальное!

– Испортить что? Твой идеальный мир? Твои идеальные замыслы?

– Испортить все! Твоим револьвером! Твоим списком! Твоей сраной местью!

Протяжное, раздраженное рокотание.

– Мелочно.

– Черта с два, – выплюнула я, пытаясь отодрать ее от себя. – Отпусти, Лиетт.

– Не могу.

– Ой на хер иди. Отпускай давай.

– Или что, Сэл? – осведомилась Лиетт. – Или, блядь, что?

– Или я сожгу этот корабль, а потом и остальные, и все до последнего клочки твоей блядской драгоценной Реликвии, а пепел до последней капли буду заталкивать по задницам отсюда и до Катамы!

Усталый, удивленный смешок.

– Интересно.

– А если ты, мать твою, не заткнешь ту шумо-трубку, которая тут бубнит, я начну и закончу жопой Дарриш, а на полпути еще перерыв на чаек устрою.

Хорошая угроза.

Черт, может, даже моя лучшая.

Даже захотелось услышать подтверждение этому. Ну, или вообще хоть что-нибудь. Потому как Лиетт просто изумленно на меня пялилась.

– Какая шумо-трубка? – наконец произнесла она.

– Сраные трубки на корабле, через которые вы переговариваетесь, – прорычала я и ехидно передразнила: – Утомительно, мелочно, интересно. Если все, мать вашу, не заткнутся и не дадут мне перейти к смертоубийству, я… я…

Я умолкла. Лиетт вскинула бровь, разрываясь между любопытством и подозрениями, что я наконец выжила из скудных остатков своего ума.

– У меня таких нет, – сказала Лиетт. – Я их забила, как только получила это место.

Я мигнула.

– Серьезно?

Она поправила очки.

– Серьезно.

Не то чтобы я хвасталась, но я узнаю лжецов с первого взгляда – их эмоции выверены, слова безупречны, у них всегда в глубине глаз прячется ожидание, что им вот-вот зубы в глотку затолкают. У Лиетт подобного не было. Она на такое неспособна.

Но тогда бессмыслица какая-то. Если я этого не говорила, и она не говорила, то единственным вариантом…

Банка неумолимо приковала мой взгляд. И за стеклом я ощутила присутствие, словно… будто…

Знаешь, когда только познакомился с человеком и уже мгновенно жалеешь?

– А. Я вас прервал.

Она разговаривала. Со мной разговаривала летающая какаха.

Что, наверное, логично.

Потому как она еще и смотрела на меня одним огромным налитым кровью глазом.

42. Железный флот

Когда речь заходит о выживании в Шраме, мне нравится считать себя неким знатоком этого дела.

Есть те, кто могут не согласиться, однако все они в данный момент мертвы, так что можешь поверить на слово. Причина, по которой я так долго избегаю своей очереди быть призванной к черному столу – это всего лишь соблюдение трех правил.

Первое: если тебя что-то зовет – не отзывайся в ответ.

Второе: не стой на пути у того, что крупнее тебя.

Третье: не можешь определить на глаз, чем убить, значит беги.

Так вот, я понимаю, что «не разговаривай с летающим волшебным куском говна» не входит в этот маленький свод, но как по мне, касается всех трех правил, да и само по себе неплохой совет. По крайней мере я не была готова увидеть гротескный ком плоти, который в данный момент пялился на меня немигающим глазом, как и совершенно не была готова иметь с ним дело, что становилось чертовски прекрасным поводом развернуться и выйти в дверь.

Я бы так и поступила, если бы не две причины.

Первая – чарографический замок, который Лиетт нацарапала на этой самой двери, а вторая…

– О, пресвятой научный процесс, как охеренно я гениальна.

Ага.

Вот.

Все ярость и страх Лиетт относительно меня рассеялись в мгновение ока вместе с тем вниманием, которое она была вообще готова мне уделить. Бросив пост у двери и ринувшись к банке, Лиетт прижалась носом к стеклу, словно дите, которое восхищенно разглядывало особенно маслянистого, глубоко нездорового и определенно лоснящегося щеночка в окне.

Я могла выбить дверь – черт, да я могла хоть бы вынести ее выстрелом, Лиетт бы ничего не заметила. Но…

Ну, в общем, не то чтобы я собиралась оставлять ее наедине с этой дрянью.

– Невероятно, – охнула Лиетт. – Он обладает не только способностью изменять свой внешний вид в зависимости от смотрящего, но также умеет изменять свой вид по собственному желанию, что свидетельствует о высшей степени приспособляемости, которая не наблюдается ни у одного хищника. У него есть глаз! Или по крайней мере… глаз вижу я. Ты видишь глаз? Я – да.

– Ага, вижу глаз, – буркнула я, приближаясь с куда большей осторожностью, как и следует поступать с любыми летающими какахами в принципе. – И слышала голос. – Я с трудом сглотнула, глянула на Лиетт. – А… ты?

– Она не слышала.

Голос – если можно его так назвать – не был приятен слуху. Возможно, потому что я не то чтобы его «слышала». Не так, как это обычно происходит. Я не могла…

Знаешь такие моменты, когда в груди все сжимается, дышать выходит через раз, и ты не знаешь, почему? Когда тело что-то осознает, а мозг обязательно сообразит, но в последнюю очередь? Когда каждая твоя клеточка знает – сейчас что-то покатится ко всем чертям, но сам ты еще не осознал, насколько все плохо?

Типа того, только исходит от куска говна.

– Мое присутствие созвучно исключительно тебе.

Каждое слово – удар сердца, каждый вдох – ток крови по венам.

– И хотя расширить мое присутствие на другого – пустяк, лишь ты сумела привлечь мое внимание, в то время как все богатства всех миров на этом поприще не преуспели. Дарую сию почесть тебе и только тебе.

Я уставилась на эту штуковину – существо? Сущность? Организм?

Прочистила горло.

Потерла затылок.

– Эмн, ну допустим. Но могла бы она тоже тебя слышать? Так дело пойдет куда проще.

Пауза. Протяжный, полный раздражения вздох.

– Ладно.

Лиетт изумленно распахнула глаза.

– Я услышала. – Она повернулась ко мне, затаив дыхание. – Услышала! Ты понимаешь, что это означает?

Я не понимала. Но Лиетт задает этот вопрос лишь тогда, когда сама не знает ответ.

Ее энтузиазм вполне мог бы быть заразным, но знать мне было неоткуда. Ощущала ли она этот голос так же – непонятно, однако мои уши, мою кровь, все мое тело затопило его весельем.

И ощущение это мне не понравилось.

– Мельчайший жест, а столько эмоций. – Глаз медленно провернулся в глазнице, изучая нас, изучая меня. – В самом ли деле все так просто? Что же еще таится внутри ваших хрупких коконов? Какие ужасы? Какие наслаждения? Какие красоты вы до сих пор вспоминаете?

Уже знакомое мне чувство – сочащаяся по капле тревога, которую мне внушал этот голос. Однако я никак не могла понять, откуда оно мне известно. Я как будто вглядывалась в темное пятно, когда слишком пристально всмотреться – означало в нем и утонуть.

Моя обычная реакция пред ликом неизвестного и непреодолимого – сыпать руганью и угрозами. На этот раз не прокатит.

Но тут херова засада – ничего лучше на ум-то не приходило.

– Если не хочешь увидеть, что таится за бортом этого корабля, – прорычала я, – то лучше давай говори, что ты, блядь, такое.

– Сэл! – одернула меня Лиетт. – Мы очевидно имеем дело с элементом сознания, следовательно, спрашивать надо «кто ты, блядь, такой». – Она сощурилась. – Или… вы «кто»? Вы обладаете возрастом? Полом? Или…

– Не имеет значения, – ответила штуковина. – Однажды – наверное. Однако я уже и не помню. – Глаз с жутковатой ленцой обвел комнату. – Как не припоминаю и эту землю. И вашу породу.

– Вы… древний? – прошептала Лиетт. – Прародитель?

Глаз прищурился в негодовании… или веселье? Гнев? Не знаю, как выяснилось, по опухолям довольно сложно считать, что они там выражают.

– Я был здесь некогда. Я странствовал по этой земле. И я ее покинул. – Комок задумчиво помолчал, воззрившись на нас. – Вы бы назвали меня особой. Или близким к тому, чтобы не заметить разницы.

– У вас есть имя?

– Не имеет значения.

– Пожалуй, и правда, – Лиетт поскребла подбородок. – Но с целью ведения записей лучше бы как-то вас обозначить.

Я открыла было рот с предложением. Лиетт вскинула руку.

– Только не какаха.

– Да правда, что ли, какое тут значение. Оно нам мозги трахает, – буркнула я. – Никто хоть сколько-то ценный таким загадочным дерьмом из-под птицы сыпать не будет.

– Если утешит, некогда я был известен как Старейший.

– Старейший, – Лиетт покатала имя на языке, пробуя – довольно обычное, а вот как он произнес, малость напрягало. – Как давно ты был здесь, Старейший?

– Немереные годы, бессчетные промежутки.

– Видишь? – поинтересовалась я. – О чем я и…

– Шестьсот тысяч лет десять месяцев две недели четыре дня десять часов сорок восемь минут и пятьдесят шесть секунд назад, – вдруг выдал Старейший. – Если вы в действительности желаете знать.

– Шестьсот… – прошептала Лиетт, и ее глаза распахнулись так широко, что рту места не осталось. – Что означает… Погодите.

Она мигом бросилась к горе книг и принялась там рыться, не обращая на меня внимания. Хотела б я сказать то же самое и об этой… штуковине. Та продолжала пялиться на меня сквозь стекло. Пусть я пока не очень-то представляла, как она разговаривает, но давать ей повод трепать, что Сэл Какофония проиграла в гляделки летающей какахе, я не собиралась.

– И ты все это знаешь, м? – поинтересовалась я. – Вот так просто?

– Это, и более, и все. Я ведаю все сухожилия, все кости, все нервы человеческого тела. Я ведаю глубочайших, спящих меж звезд. Я могу проследить за каплей крови от тела до земли, сквозь года и в волокна листвы дерева, которое она питала. Мои познания беспредельны. И утомительны.

Я хмуро свела брови, глянула через плечо.

– Ага, слышишь? Эта штуковина кишмя…

Лиетт не смотрела в мою сторону. Она перебирала книги, перелистывала их, откладывала в сторону. Меня даже не услышала.

– Она причиняет тебе боль.

А он – да.

Когда я повернулась обратно, глаз Старейшего раскрылся шире. Вертикальная щелка зрачка превратилась в черную сферу, разрастающуюся с каждым моим вздохом.

– Один лишь взгляд на нее причиняет тебе боль. Что ты видишь? Что ты помнишь?

Шире. Больше. Пока глаз не стал темным провалом непроницаемого мрака.

– Расскажи. Все расскажи.

Я не знала, каким словом описать чувство, которое испытывала, глядя в ту черноту. Страх и ползучий холод, пришедшие с голосом, вдруг стали незначительными в сравнении с тем, что я увидела в его взгляде. Слишком… затягивающая, слишком внимательная бездна следила за мной, куда бы я ни поворачивалась. Я ничего не знала о нем, когда впервые его увидела, а теперь и вовсе казалось, что я знаю и того меньше.

Так что понимаю, если ты вдруг думаешь, что врезать по нему – плохая идея.

Но епт, других мыслей у меня не было, только об этом бешеном взгляде и о том, как сильно мне нужно убраться от него подальше.

Лиетт продолжала рыться в книгах. Она не заметила, ни как я скользнула ладонью к Какофонии, ни как обхватила рукоять пальцами. Чем бы эта дрянь ни была, я делала ставку, что магический револьвер имеет больше шансов его грохнуть, чем клинок.

Но когда я попыталась его достать, он уперся.

Чего раньше никогда не происходило.

Я потянула его за рукоять, но револьвер упрямо остался в кобуре. Я сощурилась, ожидая ехидную ремарку, обжигающую кару, какой другой знак, что я его оскорбила. Такое бы как раз не удивило. Однако Какофония оставался безмолвным, холодным, бесполезным куском латуни.

Попрошу заметить: когда имеешь дело с магическим оружием, которое поедает людей, многое перестает беспокоить. А тут – очень даже беспокоило.

Я впервые видела, чтобы Какофония боялся.

– А, вот же оно.

Лиетт вернулась, несколько раз дунула, счищая пыль с довольно хлипкого на вид тома, переплетенного полосами недубленой кожи и дерева.

– Это еще что за херь? – поинтересовалась я. – Практическое руководство для летающих каках?

Лиетт уставилась на меня с прищуром.

– Что? Нет. Как вообще… как вообще свойства этого могут быть… – Лиетт отмахнулась, быстро сворачивая сию цепочку мыслей. – Нет, это книга по истории.

– Слишком уж тонкая для исторички.

– Приму к сведению как твое замечание, так и тот факт, что ты читаешь лишь те книги, где щедро используется слово «пульсирующий». – Лиетт задумчиво хмыкнула, пролистывая рассыпающиеся листы. – У нас полным-полно знаний по истории народов, традиций и королей. А вот о том, что им предшествовало – существенно меньше. Однако… – Она постучала пальцем по странице. – Вот. Смотри.

Я сузила глаза. Потускневшие чернила, изображение построек. Впрочем, едва различимые. Те куски, что не совсем пришли в негодность, были испещрены неразборчивой геометрией непонятного назначения. Я не знала, для чего они нужны, но сами они были мне знакомы.

Такие руины внезапно всплывали по всему Шраму: древние места, которые встречались повсюду, от волнистых равнин до потайных пещер. Иногда вокруг них выстраивали фригольды. Но чаще всего их окончательно разрушали мародеры, бандиты или битвы между Империумом и Революцией. А иногда они просто… исчезали, растворялись за ночь, чтобы появиться где-нибудь в следующем году, как будто всегда там и стояли.

Не пойми меня неправильно, это все странно. Однако в Шраме у меня не так уж много свободного внимания, чтобы уделять его простым странностям, которые пока не пытаются меня убить. Я встречала эти руины, но никогда о них не задумывалась. Судя по хрупкости книги, остальные – тоже.

Кроме, по всей видимости, Лиетт.

– Это труд вольнотворца, Слабой-Отрады-Умирающей-Вдовы, – произнесла Лиетт. – Она посвятила жизнь изложению истории тех, кто заселял Шрам до нас. То, что ей удалость накопить столь мало сведений, свидетельствует о сложности задачи. Однако ей удалось точно установить возраст этих руин.

Лиетт просияла так, как делала всякий раз, когда вот-вот и распутает загадку. Или когда видит собаку. Она все это до хера обожает.

– Руины восходят к периоду более пяти сотни тысяч лет назад. Видишь? – Лиетт указала на какаху. – Эта сущность – из Древних!

Я тогда глянула на него.

– Так ты себя называешь?

– Нет народа, что нарекает себя с подобной вычурностью, однако ежели сие доставляет вам радость, не стану лишать столь ничтожного удовольствия.

Я рассеянно задумалась, не упоминается ли в той книге, что Древние – те еще мудилы.

– Однако ваши сведения верны. То сооружение возведено нашей рукой.

– Невероятно, – прошептала Лиетт, затаив дыхание. – Кто его построил? Который из вас? Как вы это сделали?

– Не имеет значения.

– Что? Как не имеет? Мы еще даже не затронули их функцию!

– Не имеет значения по той же причине, что не имеет значения и функция. Мы пожелали узреть его там – и оно явилось. Мы пожелали, дабы оно нам послужило – и оно послужило. Мы выдернули его, целое и совершенное, оттуда, где оно стояло, и поместили туда, где ему необходимо быть.

– Но как… как это возможно? Посредством магии?

– Ежели вам так угодно. Мы не назвали словом то, что делали. Мы просто творили. Мы просто были. – Глаз Старейшего сощурился. – И когда сего стало недостаточно, мы просто перестали быть.

Лиетт хотела дальше расспрашивать, судя по тому, как едва не выпрыгивала из туфель. Мне же опыт подсказывал, что любой, кто говорит полной загадок чушью, склонен выложить все, и неважно, спросишь ты его или нет.

– Когда сей мир был юн…

Видишь?

– Мы мало отличались от вас. Мы стремились копить знания, понимать землю, по которой ходили, воздух, которым дышали, звезды, на которые взирали. Тогда нас еще тревожили подобные пустяки, и нашим источником знания была погоня за сей ничтожностью. Мы нашли возможность противиться возрасту, освободиться от голода и похоти, отбросить слабости в нашем стремлении знать все. И однажды… мы просто узнали.

– Все? – поразилась Лиетт шепотом, сморщив нос. – Невозможно.

– Все невозможно. Пока не перестает таковым быть. Для нас не было невозможного. А когда оно иссякло, иссякла и нужда здесь оставаться. И мы вознеслись.

– Вознеслись… – Я сощурилась. – Куда?

– Мы не называем словом то, куда отправились. Сие для нас неважно. Со временем мы узрели, что оно не так уж далеко от этого мира, как нам казалось. И с течением времени мы осознали, что оно до боли близко. Вскоре нас уже достигали шепотки без губ, нам являлись видения не наших жизней.

– Наших, – прошептала Лиетт. – Вы видели нас. Ваш мир настолько близок?

– Ближе. Когда настает должный час, и когда нас призывают, мы способны даже перейти.

Я распахнула глаза. Дыхание застряло в горле и кончилось.

Осознания хлынули одно за другим, словно река стылой крови: вот ужас, приходящий с этим голосом, вот пустота его взгляда, вот жуткое ощущение чего-то знакомого, которое охватывало меня при его виде. Я знала, что это. Я с ним сражалась. Эта дрянь чуть меня не убила. Дважды.

Я вскинула руку, схватила Лиетт за плечо. Рывком оттащила ее назад, – она вскрикнула, – сама встала между ней и склянкой. Лиетт бросила на меня полный ярости взгляд, но это я переживу. Куда спокойнее, по крайней мере, чем если ее разорвет на части эта дрянь.

– Сэл! – рявкнула Лиетт. – Ты что творишь?!

– Защищаю тебя, – отозвалась я. – Беги отсюда, пока оно не шелохнулось.

– Это излишне, – подал голос Старейший.

– Вполне согласна, – добавила Лиетт. – Что ты думаешь…

– Да ни хера я не думаю, – ощерилась я, развернувшись к ней. – Я знаю, что он такое. – Я ткнула в Старейшего пальцем. – Пусть и самый мелкий, кого я видела, но сраного Скрата уж точно отличу.

Я почувствовала, как Лиетт позади меня съежилась. Услышала, как иссякло ее дыхание. Поняла, что какие бы возражения Лиетт ни успела надумать, они канули в небытие.

Потому что когда дело касается Скратов, слишком бурной реакции просто-напросто не бывает.

Мы знали немного: они являлись откуда-то, извращали действительность одним своим неправильным, неестественным вдохом, носили людей как одежду и столь же быстро сбрасывали. То есть все, что мы узнавали, изучая оставшиеся после них части тел.

Мы знали, что их способен призывать в наш мир лишь узкий круг избранных – и он стал еще у́же, когда я прикончила Враки. Мы знали, что Скраты способны существовать только в теле носителя-человека. Их нельзя остановить, убить, заключить, увещевать, подкупить, соблазнить или сделать еще что-то, что не приведет к разрыванию всего на их пути.

Теперь, наверное, мы знали еще и то, что они умеют… что там, мать его, сейчас делает Старейший.

– Это правда? – прошептала Лиетт. – Старейший, вы…

Глаз на мгновение дрогнул.

– Да.

– Вот, поняла? – Я потянулась к банке. – Мы в который раз могли сэкономить драгоценные время и силы, если бы ты просто дала мне вышибить из него всю дурь с самого начала. Приоткрой окошко, а?

– И нет, – вдруг вмешался Старейший. – Для ваших глаз мы не разнородны. И все же между мной и тем, что являлось ранее, прослеживается различие.

Хорошее замечание. Однако я уже так завелась мыслью уничтожить дрянь, а потому…

– Погоди, – Лиетт, очаровательная маленькая заноза в моей заднице, схватила меня за руку. – Что вы имеете в виду?

– Ваши сердца бьются, гонят по венам кровь, толкают вас к действию. Так же, как у любого зверя. И все же вы не одно с птицей или кошкой, верно? – Старейший казался самодовольным, если глаз на такое вообще способен. – Здесь тот же принцип. У нас и Скратов общее происхождение. Мы не полнородные братья.

– Но если Скраты приходят только по зову, – зашептала Лиетт, – как сюда попали вы?

– Лиетт, не говори с ним, – предупредила я.

– Все просто. Меня изгнали.

– Что? Кто?

– Это не имеет значения, Лиетт, – прорычала я.

– Семья, как сказали бы вы. Движимая завистью. Или обидой. Я не знаю. И годы, проведенные внутри той тюрьмы – вы зовете ее Реликвией, – поумерили мое любопытство относительно их мотивов. Теперь мои помыслы лишь об одном.

– Невероятно, – прошептала Лиетт, проталкиваясь мимо меня ближе. – Как вы освободили себя из Реликвии? Есть ли там кто-то еще? Чего вы хотите?

– Я… хочу…

Глаз Старейшего раскрылся шире. Имя Лиетт сорвалось с моих губ криком. Я оттолкнула ее назад. А существо произнесло единственное слово.

– СВОБОДУ.

Боль. Не страх. Не тревога. При звуке его голоса меня охватила боль, пронзая кости, жилы…

Шрамы.

Я прижала руки к груди, хватая воздух ртом. Боль затопила все: перед глазами стало темно, тело онемело, в ушах стоял звон, вой, скрежещущий диссонанс, доставший до самого черепа. Я не могла думать, дышать, слышать…

– Сэл.

Ничего, только один голос.

– Нет, нет, нет. Стой, не нужно.

Шепот. Взволнованный. Перепуганный.

– Я была так близка.

И боли стало меньше.

Чуточку.

Первыми вернулись тактильные ощущения – ее ладони на моих щеках, и за кончиками ее пальцев последовало все остальное. Вновь донесся гул аэробля. Подо мной обнаружилась щербатая палуба… когда я успела упасть? Последним прояснилось зрение.

Надо мной стояла Лиетт.

– Ты в порядке? – шепнула она. – Он заговорил, и ты вдруг…

– Ага, – буркнула я, с немалым трудом поднимаясь на ноги. – И я вдруг. Поэтому нам нужно его уничтожить.

– Я… я не… – Лиетт перевела взгляд на Старейшего – на Скрата, – и на ее лице отразилось сомнение. – Это же… так…

– Лиетт, – с усилием процедила я сквозь зубы. – Это – Скрат. Ты знаешь, на что они способны. Ты видела.

– Да, – отозвалась она, старательно не встречаясь со мной взглядом. – Но никогда не видела, чтобы они разговаривали. Не вот так.

– Да твою ж налево через колено, – чуть не взвыла я. – Ты слишком умна, чтобы не понимать, что противоестественная машина для убийства, которая вешает лапшу на уши – это все еще противоестественная машина для убийства. Избавься от него, Лиетт.

Она закрыла глаза. Сглотнула горький ком.

– Не могу. Второй закон. Старейший мне помог. Я не могу от него отвернуться.

– Да ну на хер. Тогда отойди, я избавлюсь.

– И этого я не могу. – Когда Лиетт наконец сумела поднять на меня глаза, в них стояла боль. – Сэл, кем бы он ни был – Скратом или нет, – он способен творить то, что мы считали невозможным. Он исцеляет болезни, создает материю, меняет ход самого времени. Только представь, что нам откроется.

– Я и представляю, – ответила я. – Какие болезни он вызовет, материю разрушит, и какое это безумие – пытаться менять ход времени. Ты могла бы сотворить с ним удивительное, я не сомневаюсь. – Я протянула руку и постучала по голове Лиетт костяшкой. – Теперь подумай о всех ужасах, которые он может сотворить с тобой.

Она шлепнула меня по руке, отмахиваясь.

– Я думаю непрерывно. Я учла все, и любое непредвиденное обстоятельство, которое может возникнуть, будет рассмотрено как подобает моему…

– О, да послушай, мать твою, себя. Какой бы на хер умной ты ни была, эта дрянь – Скрат. Ты не можешь найти с ним общий язык. Ты не можешь его перехитрить. Ты не можешь его использовать.

– Не смей, блядь, говорить мне, чего я не могу! – рявкнула Лиетт, и дрожащие кулаки выдали ее потерянное самообладание. – Я – Двадцать-Две-Мертвые-Розы-в-Надтреснутой-Фарфоровой-Вазе. Я рушила города единственной формулой и убивала баронов единственной фразой. Если его и можно использовать во благо и хоть кто-то в мире на это способен, то это я! А посему если ты окажешься так любезна и вспомнишь, что говоришь с, мать твою, гением, буду безмерно благодарна.

– Он же ЧУДОВИЩЕ! – заорала я.

– КАК И ТЫ! – заорала она в ответ.

Я отшатнулась. Уставилась. Даже разинула рот.

Меня резали. Меня ранили пулей. Душили, били, таранили, грызли, жгли, швыряли и ломали.

И я лучше бы терпела все это вместе взятое каждый свой день на этой черной земле, чем слышала от нее эти слова.

На лице Лиетт отразился шок. А еще – боль. Но не было извинения. Тут не за что извиняться. Мы обе знали, чем я заслужила так называться. Мы обе знали, что сделанного не воротишь.

– Сэл, – прошептала Лиетт, – я…

– Нет. – Я покачала головой. – Хватит слов.

Это я скорее для себя, чем для нее. Если бы я сказала что-то еще, если бы просто рот раскрыла, ну…

Мне не нужно, чтобы народ трепался, мол, Сэл Какофония разрыдалась.

Я зря последовала сюда за Лиетт. Зря опять смотрела ей в глаза. Зря думала, что сейчас что-то иначе, а не как обычно, где мне нужно положить кучу людей, чтобы мы украли то, что позволит убить еще больше народа. Теперь я это понимала. А может, понимала всегда.

Я подтянула палантин, спрятала под ним половину лица. Направилась к двери. Не обращая внимания на взгляд Лиетт, на слова, готовые вот-вот сорваться с ее губ, пока она искала то самое, идеальное, которое все исправит. Моя ладонь задержалась на дверной ручке, словно я ждала, когда же это произойдет.

Но Лиетт – самый умный человек в Шраме. Она прекрасно, мать ее, знала, что такого слова не существует.

Так что я приготовилась снова уйти. Может, найду ближайший отряд революционеров, начну стрелять в надежде на лучшее. Или пойду к краю палубы, сброшусь вниз. В любом случае, я оставлю Лиетт здесь.

«Лиетт, – подумала я, оглянувшись, – и этот сраный кусок…»

Я осеклась.

Старейший следил за мной из своей банки. Следил и… улыбался.

Ртом, которой вдруг отрастил.

Как отрастил? А он изначально так мог? Почему именно сейчас? Разум затопило вопросами, но как только я уставилась в глаз Старейшего и увидела жадную пустоту зрачка, пришел ответ.

Как раз в тот миг, когда дверь взорвалась.

Грохот, дым. В нос ударила едкая вонь севериумного заряда. Дерево раскололось, отлетели металлические петли, пуля пробила дверь и попала мне прямиком в живот.

Лиетт закричала, меня отбросило назад. Воздух выбило из легких. Тело вспыхнуло болью. Оно осталось живо – сигилы на палантине ярко вспыхнули и погасли, чары удачи помогли мне пережить выстрел.

Я покатилась по полу. Сквозь севериумный дым ко мне ринулся человек. Я выдернула из ножен меч, стремясь ударить противника. Второй клинок оказался быстрее, он отбил мой и врезался эфесом мне в челюсть.

Я рухнула обратно на пол. На запястье с силой опустился ботинок. Меч уколол горло. Голос, шероховатый и острый, словно грубо отесанный кинжал, резанул по ушам.

– Сэл Какофония, – ощерилась женщина. – Именем Великого Генерала и Славной Революции Кулака и Пламени я приговариваю тебя к смерти.

Я уставилась снизу вверх в темные глаза, такие же взбешенные, как и в день нашего знакомства. День, когда они приговорили меня к смерти в первый раз.

– Третта Суровая, – я кашлянула кровью. – Знала бы, что ты тут, хоть цветочков бы прихватила.

43. Железный флот

Короче говоря.

Налет на аэробли пошел не по плану. Это плохо.

Реликвия, за которой мы охотились, оказалась мутной клеткой для сверхъестественной хреновины, способной менять действительность. Это очень плохо.

Сверхъестественная хреновина оказалась сущностью невообразимого ужаса и неудержимой силы, и она хочет свободу. Это капец как плохо.

Прощу, если решишь, что было несколько недальновидно считать, что хуже, чем постоянно сталкиваться с бывшими любовниками, в тот день ничего уже не случится.

– Я месяцами ждала шанса тебя убить, Какофония.

Но надеюсь, что ты поймешь, с чего я это взяла.

Правда, Третта Суровая – женщина, которая меня захватила в плен и собиралась казнить, но я успела сбежать, подпалив ее город – не совсем любовница. Но сейчас она меня связывала. Так что, знаешь ли, где-то около.

– В каждом мгновении дня, в каждом сне я вижу твое лицо.

Ну, а я о чем.

Она бросала резкие фразы между шелестом пеньки, которой стягивала мне руки за спиной.

– Единственное, что меня поддерживало все эти месяцы – представлять твое лицо и то, как я всажу в него пулю.

Как-то даже жаль, что она собиралась меня убить, потому что, за исключением последней части, звучало весьма мило.

– Ну, бля, что ж ты адресок не оставила, я б черкнула пару строк, – отозвалась я, тайком проверяя на прочность путы. Как выяснилось, между всеми своими мечтаниями о моем убийстве, Третта находила время и поднатаскаться в вязании узлов. – Я-то его забыла, после… ну, знаешь.

Пара мощных рук схватила меня за плечи, развернула и вжала в стену коридора. Воздух резко вылетел из легких, а сколько его там осталось, застряло в горле, на которое легло предплечье. Я, конечно, в последнее время ловила полные ненависти взгляды от множества людей, но у Третты Суровой он казался особенным.

Когда я встретила ее в тот роковой день моей казни, Третта была отточенным лезвием: уравновешенная, прилизанная, ни волосок не выбивался. А здесь, в недрах аэробля, я узнавала лишь гнев в ее глазах. Черные волосы отросли, болтались нечесаными прядями. Углы мрачного лица стали не столько отшлифованы, сколько вытесаны, сточенные слишком частыми хмурыми гримасами и слишком редкими улыбками. А мундир, когда-то предмет для гордости, увешанный орденами воен-губернатора, теперь стал…

Дерьмом.

Дерьмом он стал.

– После твоего побега, – продолжила Третта, – после того, как мне не удалось не дать тебе удрать и убивать, и жечь все на твоем пути. После того, как меня понизили, отправили на самую меньшую, мерзкую развалину в Железном Флоте нянчить контрреволюционных вольнотворцев. После того, как из-за тебя я потеряла все.

Ее рука все еще прижимала мое горло, но остатков воздуха таки хватило на одну фразу.

– Херово… быть… тобой…

Вот и зачем ты это все делаешь, Сэл?

– Я должна тебя прикончить.

Третта надавила сильнее, меня охватил холод, последние крохи воздуха в легких казались кусками льда.

– За всех, кого ты убила после побега, за всех, кого мне не удалось защитить, за всех, кто льет слезы, заслышав твое имя.

Обычно после таких речей следует «но не стану этого делать», однако Третта определенно не спешила.

Когда она все же смилостивилась и убрала руку, я уже не могла стоять. Я рухнула на колени, потом завалилась на бок, хватая ртом воздух. Правда, успела вдохнуть примерно два раза, прежде чем на грудь с размаху опустился ботинок.

– Все эти месяцы, Сэл, – шепот Третты был холодным и жестким, как металл подо мной, – мне не давал спать вопрос – а задумывалась ли ты хоть раз о том, что натворила. О городах, которые сожгла? О людях, которых убила?

О да.

Задумывалась.

По утрам, когда шрамы ныли, а я не могла найти причину встать. Случалось по-всякому, когда лучше, когда хуже – иногда я просто стряхивала эти мысли, а иногда они становились такими тяжелыми, что сил оставалось разве что на вдох. И я изо дня в день никак не могла взять в толк, что же заставляет меня подняться – может, список, может, револьвер, может…

Может, кто-то еще.

Хера с два, впрочем, я собиралась рассказывать это Третте.

– И что, какие выводы? – поинтересовалась я.

Третта уставилась на меня на мгновение.

– Выводы, – отрывисто ответила она, – что глупо спрашивать огонь, почему он горит. Его нужно просто погасить.

Ботинок перестал давить мне на грудь, ладонь красноречиво легла на эфес широкого клинка, притороченного к поясу.

– Если бы не одно «но», я бы именно так и поступила.

Я спросила бы, мол, это потому что я так прекрасна, но как-то не захотелось, чтобы из меня третий раз за день дерьмо выбивали. Просто знай, что я таки могла ввернуть остроумную фразочку.

– Забрела бы ты в какой-нибудь город или фригольд, я убила бы тебя на месте и глазом бы не моргнула, – продолжила Третта. – Но ты посреди Железного Флота. Гордости Революции. Ты что-то задумала. Ты наверняка знала, что мы пройдем этим курсом. И нашла способ проникнуть на корабли. Я не убью тебя, пока не узнаю, как тебе это удалось.

– Ах, Третта, – протянула я, – неужто избавление от бремени командования сделало тебя сентиментальной?

Как только я это сказала, она пнула меня в ребра, так что, думаю, не сделало.

– Я тебя не убью. – Она схватила меня за руку, когда я со стоном перекатилась на живот. – Клинком, кровью, пинками я выбью из тебя все ответы. Хочешь, не хочешь, а последним, что ты сделаешь на этой черной земле – это поможешь людям.

Третта вздернула меня на ноги, наклонилась так близко, что мне на щеку прилетели брызги слюны.

– Лишь когда удостоверюсь, что я остановила тебя, Сэл Какофония, лишь тогда я, так уж и быть, разрешу тебе уйти к черному столу.

Я сцепила зубы, сдерживая мучительную боль, что пронзала меня с каждым ударом сердца. Я заставила себя смотреть твердо, со сталью во взгляде, сжала губы. Стон – последнее, что я выдам.

Судя по бесчисленным нападениям, которые я пережила, нападающий может быть или целеустремленным, или умным, но никак не тем и другим одновременно. И, судя по многочисленным ударам, которыми Третта меня осыпала, она относилась к первым.

Она ничего не сказала про Джеро и остальных.

Она ничего не сказала про Лиетт.

И, что самое главное, она ничего не сказала про неземной ужас в банке.

«Она не знает, – задумалась я. – Ничего не знает или продолжала бы трепаться».

То есть и я не собиралась ей ничего выдавать. Неважно, говорил ли Старейший правду, или он и в самом деле просто очередной Скрат, он все равно обладал невиданной доселе силой. А такая сила не должна находиться в руках армии фанатиков с кучей оружия.

Если о Старейшем пока знала только Лиетт…

Ну, лучше уж я, чем она.

– Сержант!

По коридору затопал маленький отряд со штык-ружьями в руках. Солдаты резко остановились и сбивчиво, тяжело дыша от спешки, отсалютовали Третте.

– Мы обыскали корабль, как приказано, – выпалил молодой человек с рожей, которую явно отлюбили не одним кулаком. – Обнаружили следы стычки, но больше никаких посторонних.

Никаких посторонних? Как так? Джеро, может, и способен так ловко скрыться, а вот Агне и близнецы, ясен хер, нет.

– Никаких посторонних? – переспросила Третта. – Или следов посторонних?

Солдаты нервно переглянулись, но затем вперед шагнула женщина средних лет.

– Сержант, мы обнаружили нарисованный мелом пустой квадрат в трюме. Не назвала бы это необычным, но…

– Но была бы умнее, знала бы, как пользуются магией дверники, – пробормотала Третта. – Здесь были посторонние. И даже если сейчас их нет, они могут скоро вернуться. – Она глянула на парня. – Связаться с остальными аэроблями. Сообщить, что у нас прорыв, и необходимо подкрепление. – Затем перевела взгляд, вновь закипающий презрением, на меня. – И пошлите за допросчиком. Моя пленница что-то знает.

Молодой человек резво отдал честь и бросился выполнять приказ. Остальные остались стоять, вытянувшись по струнке под взглядом Третты.

– Возвращайтесь в трюм, – произнесла она. – Не сводить глаз с квадрата. Как только сквозь портал что-то шагнет – застрелить.

– Убить, сержант? – уточнила женщина.

– Убить, схватить, обезглавить и выбросить за борт, если придется, – жестким как сталь голосом проговорила Третта. – Эта дрянь не отнимет у нас больше ни одного солдата. – Она отдала честь. – Десять тысяч лет.

– Десять тысяч лет! – гаркнули солдаты в ответ и тоже шустро скрылись из виду.

Дело плохо.

Знаю, из уст той, кто истекает столькими жизненно важными жидкостями, это не то чтобы новость, но я не думала, что кто-то будет в претензии по этому поводу. Учитывая в целом, знаешь ли, направление, в котором катилось наше дело, а именно – к чертовой матери.

Я столь же высокого мнения о догадливости революционеров, как фанатиков с промытыми мозгами, однако даже они могли бы обнаружить Джеро, или близнецов, или хотя бы Агне. На корабле не так уж много пространства для маневра. Если нет ни следа, значит они ушли.

А это в свою очередь значило, что я осталась на корабле, кишащем людьми, которые от души желали меня убить, в руках упомянутых жаждущих моей погибели людей, и со Скратом, способным менять действительность и жаждущем оказаться на свободе посреди всего этого. Одна.

Сердце тяжело заколотилось о ребра. Воздуха перестало хватать. Паника сдавила горло похлеще любой веревки. Мне нужно было соображать, найти способ удрать, убраться с этого корабля, вытащить отсюда Лиетт, прежде чем поднимется занавес этой пылающей, полной криков говно-оперы, к которой стремительно катилась вся ситуация.

Но я не могла думать. Все это было… слишком. Утекло слишком много крови, слишком много врагов против меня, слишком много друзей меня оставили. Я не видела выхода, не могла выродить план, не могла даже выдать остроумную, мать ее, фразочку.

И, когда Третта впилась пальцами мне в руку и волоком потащила меня по коридору, я пришла к выводу, что все это не имеет значения.

Раз уж меня все равно запытают и убьют.

* * *

«Плен – это еще не так плохо, – однажды сказал мне старый скиталец, Веррим Кинжал, вроде бы его звали? Или Кин Вигилия? В общем, как-то глупо. – Тебе могут сковать руки, заткнуть рот, выколоть глаза. Но никогда не посадят под замок твой разум, не свяжут инстинкты. А пока они при тебе, ни одна тюрьма не стоит того металла, из которого ее возвели».

Хорошие, крепкие слова. На такие можно опереться в тяжелые времена, такие станут лопатой, которой можно откопаться из любой ямы. Я их вспоминала всякий раз, как оказывалась настолько глупа, пьяна или невезуча, чтобы угодить кому-то в лапы.

Кроме этого.

На этот раз я могла только вспомнить, что спустя, ну, дня два после того, как он сказал мне эти слова, его казнили. Обезглавили. Грязная, мать ее, смерть. Башкой потом из пушки выстрелили.

Когда захлопнулась дверь камеры, когда узкое, давящее пространство карцера проглотило ее эхо, я начала думать, что, может, иногда неважно, какие у тебя там в загашнике мудрые изречения, потому как сейчас ты просто-напросто в жопе.

Ну, по крайней мере, я была именно в ней.

Третта молча закрыла камеру на замок, и только потом отобрала у меня оружие, нарочито брезгливо держа Какофонию двумя пальцами. Прежде чем он вместе с клинком скрылся в мешке, я успела уловить злобный взгляд латунных глаз.

Без оружия. Без ничего. Никак не отвертеться от казни, никак не спасти Лиетт.

«Успокойся, – приказала я себе. – Ты выпутывалась из переделок похуже… погоди, да?.. Неважно. Думай. – Я с прищуром глянула на Третту, вздернувшую мешок. – Она вспыльчивая. Разговори ее. Привлеки внимание».

– Эй, – подала я голос, – красотка?

«Да еб ж твою…»

– Нет! – рявкнула Третта, не глядя на меня. – Никакой лжи, оскорблений, скользкой игры словами. Встречай смерть с хотя бы подобием достоинства. – Она все-таки бросила беглый взгляд. – Или Сэл Какофония не знает как это?

– Сэл Какофония, – отозвалась я скупо, – не встречает смерть. Смерть боится заглянуть к ней на огонек.

«Етить меня через колено, как звучит-то. Ну и почему ты вечно выдашь такие фразочки, когда вот-вот сдохнешь?»

– Бессмысленная риторика, что и требовалось доказать, – заключила Третта. – Не стоило надеяться, что ты не осквернишь память своих жертв столь бесполезной позой. Лишь ради них я держу революционную ярость в узде, иначе ты присоединилась бы к ним в…

– Ой, да кому ты чешешь.

Никто не может полностью собой владеть, что бы ни любил рассказывать. А у тех, кто на вид крепче всех, самые большие слабости. Все, что нужно – найти их и хорошенько, прицельно ткнуть.

Как только Третта проявила ко мне интерес, ее холодная, профессиональная уравновешенность посыпалась, как пепел и сухая грязь.

– Знаю, прошли месяцы, Третта, но ты что, правда забыла, что я не дебилка? – поинтересовалась я, прижимаясь к решетке. – Серьезно ждешь, что я поверю, будто ты все это делаешь ради жертв? Ради людей, которых ты никогда не знала и на которых плевать хотела, пока я не возникла на горизонте и не унизила тебя?

Третта поджала губы, прищурилась.

– Революция защищает всех, – механически проговорила она. – Угнетенных, притесненных, всех, кто изнемогает под каблуком упадничества, развращенности…

– Женщина, твоя Революция положила больше народу, чем я в самых смехотворных россказнях обо мне. – Я навалилась на дверь, свесила руки, просунув их сквозь решетку – дерзко, небрежно. – Да ты срать на них хотела, так же как тебе срать на тех, кого ты думаешь, что я убила. Когда ты думаешь обо мне, ты видишь не их. Ты видишь себя.

Третта не шевелилась. Она ничего не говорила. Но и не уходила. Я облизнула губы, подалась вперед. Оставалось лишь подманить ее достаточно близко.

– Ты видишь, как отхватила по щщам, когда я освободилась, – прошептала я тихо, чтобы вынудить ее еще подойти. – Ты видишь себя, закованную в цепи и использованную в качестве щита, когда я выбралась из твоей дерьмовой тюряжки и удрала из твоего дерьмового городишки. Ты видишь себя, Третту Суровую, такую преданную и исполненную долга, которую переиграл, заткнул за пояс, размазал жалкий скиталец, которого ты презираешь.

Ее лицо исказилось сдерживаемым гневом. Хорошо. Третта придвинулась на шаг. Еще лучше.

– Валяй, говори себе, мол, это во имя жертв, – произнесла я с усмешкой, широкой, ленивой, умоляющей врезать. – Или во имя Революции. Или иной лжи, какую ты там себе выдумаешь. Случившегося это не изменит. Я все равно тебя переиграла. Ты все равно меня упустила. – Я подалась как можно ближе, предлагая попробовать ударить. – И буду переигрывать снова и снова.

Ее тело под мундиром содрогнулось.

Да.

Ее ладонь скользнула к мечу на бедре.

Дава-а-ай.

Ее пальцы стиснули эфес крепче.

Ну давай уже, блядь.

– Ты права.

Стоп, что?

Ее хватка ослабла. Голова опустилась с тяжелым вздохом.

– Ты права, – повторила Третта. – Я и в самом деле жажду мести. За унижение. За все, что ты сделала. За все, что ты могла сделать, ведь моя жизнь была в твоих руках. – Она подняла на меня взгляд – без холода, без тепла, лишь с болью. – Ты опозорила меня. Мой чин. Мою ставку. Я отдала бы что угодно, только бы ты поплатилась за это жизнью.

– М-да? – хмыкнула я, продолжая дразнить. – У тебя столько не хватит.

– Не хватит.

Еб твою ж, сколько мне еще изгаляться?

– Но мне и не нужно. – Третта напряглась, заложила руки за спину, смерила меня прохладным взглядом. – Через час явятся все наши допросчики со всеми инструментами, необходимыми, чтобы разорвать тебя на куски. Ты расскажешь все, что мы хотим знать, а потом умрешь.

Она развернулась на пятках, подхватила мешок и направилась на выход. Я врезала по решетке, ощерилась.

– М-да? И не от твоей руки! – заорала я, и в мой голос закралось отчаяние. – Ты будешь случайным наблюдателем, свидетелем собственного провала, опять! Все узнают, что Третта Суровая не сумела убить Сэл Какофонию, даже когда закрыла ее в клетке уже второй раз!

– Никто не узнает, – Третта остановилась, глянула через плечо. – Мы сожжем твое тело и развеем пепел по ветру. С каждым годом, что ветер будет его кружить, люди все меньше будут о тебе помнить, пока ты не превратишься в дурной сон. Со временем и он тоже сотрется.

– Но тебе не поиметь такую честь! Удовольствие! Ты не… эй! ЭЙ!

А ведь почти получилось. Могла бы просто ее схватить, использовать, найти способ выбраться. Но со всеми этими остроумными подначками есть одна проблемка – на захлопнувшуюся дверь они не очень-то действуют.

Я проорала массу очень не менее остроумных и очень красочных ругательств вслед покидающей карцер Третте. Я грохотала решеткой, я пинала стены – она не вернулась, и мой гнев не иссяк. Так что, за неимением иных мишеней, я развернулась и с рычанием пнула приютившееся в углу камеры ведро.

И мигом получила полугаллонное объяснение, почему эта идея была плоха.

Я злилась настолько, что была готова убивать, рыдать, но ни то, ни другое бы не помогло. То, что я умру в день, в который оказалась по уши в дерьме дважды, беспокоил меня куда меньше, чем правота Третты.

Я здесь умру. Я умру без причины – и ничего не изменю, никого не спасу. Люди меня забудут. Уже забыли. И я не про тупых дурней, которые перепахивают поля и друг друга, как будто это их работа. Я про…

Лиетт меня не простила.

Она хочет жить в мире без меня.

И она его построит.

И это было больно. Куда больнее, чем дерьмо. Чем раны. Чем что угодно.

– Хотела ее придушить?

Почти чем угодно.

Видать, та жестокая, изворотливая фантазия, что творит оперу судьбы, таки сочла необходимым удостоить меня последним оскорблением. И оно стояло, усталое, изломанное, в дверях.

– Дарришана, – пробормотала я.

– Теперь я зовусь Дарриш, – отозвалась та. – Дарриш Кремень. – Она свела брови. – Но ты и так знаешь, верно? Я в твоем списке.

Я фыркнула.

– Лиетт рассказала.

– Я о нем слышала. Ходит молва. Но… да. Она рассказывала. Много раз.

Не знаю, зачем я спросила. Не знаю, зачем хотела больше боли.

– Вы с Лиетт, – произнесла я. – Вы…

Холодный взгляд, призрак хмурой гримасы.

– Что, если да?

Я не смогла ответить. Она права. Не мое дело.

– Но… нет.

Коротко. И немного печально.

– Мы… пытались, одной ночью. – Дарриш поморщилась, неспособная поднять на меня взгляд. – Мы начали говорить, всплыло твое имя и…

– Ладно, ладно. – Я вздохнула, отошла к одинокой скамейке, скрашивающей мою камеру, и шлепнулась на нее. – Дерьма хватает и без твоих рассказов, что мое имя намертво убивает настрой.

– Я не говорила, что намертво, – заметила Дарриш. – Но кровь пустило определенно.

– Ты не смешная.

– Я пришла сюда не для смеха.

– М-да? Ну, ты пришла и не для зуботычины, иначе стояла бы поближе. Так что придется подождать, пока я соскребу это дерьмишко обратно в ведерко, чтобы запустить им в…

– Я пришла попросить прощения, Сэл.

Она твердо стояла, стискивая кулаки. Ее губы кривились, дрожали. Я не знала, какая боль ее терзала, какое воспоминание Госпожа Негоциант не давала ей забыть. Но знала, что она смотрит, не мигая, прямо на меня.

И что в ее глазах плещется лишь боль.

– За? – поинтересовалась я.

Ее взгляд малость опустился, брови надломились.

– Я… не знаю.

– И ты спустилась ажно сюда, чтобы сказать вот это? – Я в притворном шоке коснулась груди. – Ох, батюшки-светы, ну тогда-то все прощено. Разве не глупышка я, блядь, затаила зло на то, что ты бросила меня умирать на полу?

Дарриш вздрогнула.

– Я это заслужила.

– Ты заслуживаешь худшего.

– И это тоже. – Она закрыла глаза, поджала губы. – Все эти годы, все это время я не могу думать ни о чем другом. Целыми днями представляю, что могла бы сделать, как могла бы поступить…

– Да еб же твою, ты считаешь, от этого лучше?

Я сорвалась со скамейки, вцепилась в решетку, как если б могла разозлиться настолько, чтобы согнуть прутья и добраться до Дарриш. Но что бы там ни трепались, одной злости недостаточно. Со сталью, с пламенем она становится ужасающей, великой.

Но сама по себе злость – лишь то, к чему ты прибегаешь, когда не остается слез.

– Что думала? У нас тут хреновая опера? Что мне просто нужно достаточно замысловатое извинение? Что можешь спеть милую песенку о том, как тебе плохо, и я тебя прощу?

Дарриш ничего не ответила. Я врезала кулаками по решетке, и лязг отразился в ее молчании эхом.

– ЧТО?!

– Нет! – крикнула Дарриш. – Я так не думала! Я не… я не думала о том… о…

– О чем?! – взревела я. – О том, что вы у меня отняли? Вот о чем?! – Я ткнула в бегущий по моему телу шрам. – Это была моя магия, Дарришана. Часть меня. А ты просто стояла и смотрела, как ее забирают. Ты не говорила ни слова. Ты даже в глаза мне посмотреть не могла.

Так же, как не могла и сейчас. Как она обхватила себя руками, будто хотела исчезнуть. Как я считала это очаровательным, как жила ради ее счастья. И как теперь при виде этого я отчасти жалела, что в руке нет меча.

– Она была моей, – прорычала я. – И вы ее у меня отняли. Вы отняли у меня небо. Я была Алым Облаком, и вы это у меня отобрали. Почему, Дарриш?

Тишина. Я снова врезала по решетке.

– ПОЧЕМУ?!

– ПОТОМУ ЧТО Я ТЕБЯ ПАНИЧЕСКИ БОЯЛАСЬ!

Теперь она смотрела на меня. Со слезами в глазах. С дрожащими ногами – настолько, что пришлось привалиться к стене. С лицом, на котором читалось, что лучше б я ее ударила.

– Боялась тебя, – прошептала Дарриш, – Алого Облака. Я видела, как ты улетаешь в небо, как ты сжигаешь людей, и когда ты возвращалась на землю, я узнавала тебя чуть меньше. Я не знала, когда настанет день, и Салазанка исчезнет, и останется только Алое Облако. Наверное, я думала… когда Враки сказал, что может забрать твою силу… я думала… я…

Под слоем денег, войны и секса мир строится на лжи. Она нужна нам: мелкой мы оправдываемся, когда хотим снять с себя обязательства, крупной заставляем других выполнять то, чего мы от них хотим, холодной и жестокой убеждаем себя продолжать. Ложь сродни выпивке – даже хреновая все равно заставляет почувствовать себя лучше.

Пока вдруг не перестает.

Правда – хуже. Правда – жестче, грязнее, гнуснее. Какой бы полезной она ни была, никто не рад ее слышать.

Было легче, пока я считала Дарриш злодейкой, пока думала, что ей плевать, что я могу вычеркнуть ее имя и дело с концом.

А теперь…

– Как долго ты об этом думала?

Теперь все хуже.

– Как долго говорила себе, что от этих слов станет легче? – ощерилась я. – Это была моя сила, Дарриш. МОЯ. Мне плевать, насколько она тебя ранила, не тебе было ее отнимать!

– Знаю. Я всегда знала. Просто… – Дарриш осела на пол. – Я не знала, как все исправить, Сэл. – Она долго смотрела в никуда. – Я ушла в скитальцы, потому что я… ну, я не знала, что еще делать. А потом, когда услышала о Реликвии, о том, на что она способна, я подумала, а может…

– Может, я тебя прощу? Потому что ты нашла летающий кусок дерьма в коробке?

– Честно, я думала, они пристрелят меня на месте.

Я застыла. Такого я все-таки не ожидала.

– Чтобы Революция, ноли, искали помощи у магов? У скитальцев? Я думала, это ловушка. И честно… мне было все равно. Когда ловушки не оказалось, когда я встретила Лиетт, когда она рассказала мне о мире, который сможет создать…

Я рухнула обратно на скамейку, запал вытекал из меня вместе с кровью. Слова Лиетт затопили все, выстроились холодным каменным монументом на моих плечах, согнувшим меня так, что вот-вот отвалится голова.

– Ее мир без меня, – прошептала я.

– Тоже, значит, слышала, – тихо произнесла Дарриш.

– Она рассказала?

– И часто повторяла. Эта мысль тебя пугает?

– Я не пугаюсь.

– Да, так часто говорят те, кто боится.

– Ну, блядь, а сама-то что почувствуешь, когда кто-то вроде нее, скажет кому-то вроде тебя, что в ее мире тебе нет места?

Дарриш уставилась в пол.

– Облегчение.

А у нее и впрямь талант напрашиваться у меня на зуботычину. Интересно, когда только научилась.

– Тебе нравится такая жизнь, Сэл? – спросила Дарриш. – Быть скитальцем? Схватки, убийства, все… – Она обвела пустоту невнятным жестом. – Это?

– У меня хорошо получается.

– Я спросила не об этом. И Лиетт говорила о другом. – Дарриш поджала губы, уставилась на пол так пристально, словно ждала, что тот разверзнется и ее поглотит. – Лиетт хочет создать мир, где тебе не нужно будет убивать. Где тебе не нужно быть Сэл Какофонией, или Алым Облаком, или… – Она вздохнула, перевела взгляд на меня. – Где тебе можно быть кем угодно. С ней. Без нее. Где угодно. Вот, чего она хотела. Для тебя.

В зобу засело нечто кислое.

– Тогда почему не сказала?

– Потому что она упертая, непреклонная и гордая настолько, что ей и лев позавидует, разумеется, – Дарриш фыркнула. – Одна из многих причин, по которым мы не… ну, ты поняла. – Она побледнела. – А еще Лиетт приходит в восторг от… штук, которые вылезают из других штук. Прямо в полный восторг. Это странно.

– Нахер иди, – проворчала я. – Это очаровательно.

Дарриш улыбнулась. Как раньше. Я помнила времена, когда ее лицо не причиняло мне столько боли.

– Наверное, поэтому я и осталась здесь с ней, – произнесла Дарриш. – Я хотела увидеть этот мир. Хотела все исправить. Хотела… – Дарриш помотала головой. – Черт. Я хотела сделать для тебя что-то хорошее.

– Я бы тебя не простила.

– Знаю.

– Ничего бы не изменилось.

– Знаю.

– Ты все равно осталась бы собой. И я осталась бы собой.

– Да еб твою, я знаю! – рявкнула Дарриш. – Я знала это годами. Я знаю, и мне плевать, я все равно хочу этого добиться.

– Почему?

Хмурая гримаса с морщинками-шрамами. Глаза, слишком печальные, чтобы подняться. И пропавшие из виду, когда Дарриш развернулась.

– Вы предназначены друг другу, – пробормотала она, шагая к двери.

Как я говорила, от правды никогда не становится хорошо. Действительность отличается от оперы. В ней нет великих моментов откровения, когда разверзаются небеса и ниспосылают обществу непреложный закон, и общество радуется, что не нужно думать и приходить к своим выводам.

Если повезет, просто продолжишь лгать, пока не уберешься подальше, чтобы не попасть под раздачу, когда все рухнет. Но чаще всего выходит вот это. Ни разрядки. Ни удовлетворения. Просто осознание, что некоторые шрамы слишком глубоки и правдой их не исцелить, и ничто, в общем-то, не меняется.

Если хватит ума, примешь и смиришься. Счастливым тебя это не сделает. Но даст покой.

– Дарриш.

К этому моменту тебе уже следует знать, что таким, как я, не достается ни ума, ни счастья, ни того, что даст покой.

Она остановилась, как только я позвала, навострив ухо.

– Я не собираюсь тебя прощать, – произнесла я.

– Сэл, блядь, я и так поняла, – отозвалась Дарриш. – Если хотела опять ткнуть меня носом, то хоть покрасивее бы выразилась на этот раз.

– Дай закончить! – рявкнула я. – Я не собираюсь тебя прощать… но мне нужно одолжение.

Дарриш помолчала.

– Я не могу тебя выпустить.

– Могла бы, попроси я как следует, но мне нужно не это.

Дарриш повернулась. Боль никуда не делась из глаз, но в них отразилось достаточно любопытства, чтобы я высунулась между прутьев.

Может, Лиетт права. Я убийца, разрушительница, бандитка – и, может, она способна создать мир, где таких, как я, не будет. Но с тем Скратом не выйдет. Я это знала.

Шрамами чуяла.

– Слушай. – Я вздохнула. – То, что случилось с нами, не исправит ничто. Но я верю, ты хочешь попытаться. Если после этого балагана твое желание не иссякло, тогда сделай мне одолжение.

Дарриш не сказала «да». Но и не плюнула мне в лицо.

В нашем деле мы зовем это победой.

– Останови ее, – произнесла я. – Убеди найти другой способ, уничтожь ее исследование, убей сраную дрянь в коробке, если придется, но не дай ему выйти.

– Сэл, но Лиетт уверена, что…

– Я знаю, что она уверена. Она слишком, мать ее, умна, чтобы не быть уверенной. И бля, может, у нее и получится контролировать ту дрянь, но не вечно, и со временем эта дрянь сама начнет контролировать Революцию. Тебе нужно не дать Лиетт его выпустить. – Я облизнула губы – и когда только успели так пересохнуть? – Прошу.

Даже говоря, я чувствовала, как ноют шрамы, как что-то тянется ко мне, ползает внутри. Словно одного упоминания Скрата уже достаточно, чтобы привлечь его внимание. И чем дольше оно скользило по венам, тем больше я его узнавала.

Ощущение, которое я испытывала, когда смотрела на чучело в Терассусе.

Ощущение, которое я испытывала, когда сражалась тогда в темноте.

Ощущение, которое я испытывала той ночью, когда потеряла все…

Я не могла допустить такое снова. Не с ней.

– Дарриш! – Я врезала по прутьям.

– Попытаюсь! – выпалила она. – Я попытаюсь, Сэл. Но… что ты будешь делать?

– Обо мне не беспокойся. – Я потерла шею, оглядела камеру. – Что-нибудь придумаю.

– Как?

– Если бы знала, то не стала бы говорить «что-нибудь придумаю», правда? – Я отмахнулась. – Иногда все дело в том, чтобы дождаться хорошей возможности.

Лицо Дарриш исказила гримаса негодующего изумления.

– И на этом ты строишь весь план?! Как в дерьмовой опере? Как в третьем акте «Говорящего за призраков»?

– Нахер иди, я любила «Призраков».

– Они банальны и полны клише. Возможность не подворачивается вот так просто и…

Дверь распахнулась. Оставляя кровавый след, сжимая бок, в карцер прохромала раненная, едва дышащая Третта Суровая с безумием отчаяния на лице. Я скрестила руки на груди и сверкнула самой самодовольной ухмылкой, на какую только способна.

– А теперь, – заявила я, – признай, что «Призраки» хороши.

– Сержант! – Дарриш, как ушлепина пропуская мою отменную фразу мимо ушей, бросилась поддержать Третту. – Что происходит?

– Вторжение… – охнула Третта, падая на колено. – Засада…

– Этого бы не произошло, если бы вы удосужились оглянуться, командир.

Медленно, с ножом в руке, с кровавым следом позади, он вынырнул из мрака коридора. И пусть я думала, что видела все его лица – смеющееся, любящее, уязвленное, – я едва узнала вошедшего в карцер человека. Его глаза были чисты и спокойны, голос – прохладен и ровен, и даже лицо под кровавой маской не выражало ничего.

Я узнала голос, пусть теперь лишенный страсти и смеха.

Я узнала его, когда он шагнул в карцер, небрежно закинув на плечо мешок с моим оружием.

– Однако фанатик не может куда-то смотреть, если ему не указали, правда? – проговорил Джеро, и каждое слово было ножевой раной. – Ты не посмотрела, командир. Ты не оглянулась, когда тебе приказали отступать. Ты не оглянулась, когда мой брат бросился в бой. – Он смахнул с лезвия кровь. – Ты не оглянулась на его труп.

– Минувший, – выплюнула Третта, поднимаясь на ноги, и потянулась за оружием. – Дезертир. Контрреволюционер. Предатель.

– И все еще живой, – добавил Джеро. – А Джанди – нет. Ты хоть его имя-то помнишь, капитан?

– Я помню Ярых братьев, – ответила Третта с гневом в голосе. – Я помню, что один был храбрейшим революционером, честь командовать которым я когда-либо имела, который отдал жизнь за общее дело, за товарищей, за ставку. И я помню тебя, Минувший. Ты не достоин делить с ним одно имя. Великий Генерал это понимал, когда его забирал.

– А ты не достойна его произносить, – ощерился Джеро. – Неважно. Весь ваш революционный фарс вот-вот ответит за его смерть. За смерть каждого.

– Джеро? – шепнула я из-за решетки.

– Прости, что опоздал, Сэл, – отозвался он с грустной улыбкой. – Было кое-какое дело за пределами корабля.

– Сэл? – Дарриш обратила ко мне полные ужаса, широко распахнутые глаза. – Ты его знаешь?

Само собой разумеется, когда под одной крышей собираются трое людей, которые либо тебя любили, либо пытались убить, либо и то, и другое, ситуация становится крайне неловкой. Настолько неловкой, честно говоря, что я отдала бы что угодно, лишь бы изменить…

Взрыв. Пол под ногами заходил ходуном. Далекий скрежет и рев сирен.

– ВСЕМУ ЭКИПАЖУ! ВСЕМУ ЭКИПАЖУ! НЕМЕДЛЕННО ЗАНЯТЬ БОЕВЫЕ ПОСТЫ! ИМПЕРСКАЯ АТАКА! ИМПЕРСКАЯ АТАКА!

Ага, ну, сойдет.

44. Железный флот

Битвы между Империумом и Революцией посеяли в Шраме хаос, лишили миллионы людей крова и стали самым обширным бедствием, известным человечеству, это правда, однако в их сражениях есть и некоторые плюсы.

Начать хотя бы с того, что они служат отличным прикрытием для незаконных дел – например, побега из камеры.

И прочие преимущества, но перечислять их мне было несколько некогда, у меня тут жизнь болталась на волоске и все дела.

– Вон они! Открыть огонь!

Скрежет палубы под ногами перемежался сухим треском штык-ружей. Вокруг меня ореолом вспыхивали искры, севериумные пули с визгом проносились мимо, впиваясь в трубы и стены коридора. Я набросила зачарованный палантин на голову, очередной выстрел просвистел совсем рядом и вырвал из корпуса корабля знатный кусок. Шальную пулю я бы пережила, однако памятуя о щедрости, с которой преследующие нас революционеры разбрасывались патронами, мои шансы выбраться отсюда не внушали оптимизма.

– Свистать всех наверх! Свистать всех наверх! Слава Великому Генералу! Слава Великому Генералу!

Сирены все выли, механические голоса отражались эхом, гаркая команды солдатам, тут же их выполняющим. В шуме и суматохе я потеряла из виду и Дарриш, и Третту. А поиски хоть кого-то быстро прервались из-за…

– СДОХНИ, ИМПЕРСКАЯ МРАЗЬ!

Ага.

Из-за угла на полной скорости вылетел революционер – так, что я едва успела вскинуть меч и встретить его штык-ружье. Я приняла зазубренное лезвие на клинок, однако на стороне противника были вес, инерция и годы впитывания фанатичной пропаганды. Первый удар поверг меня на колени, второй выбил меч из рук, а третий проткнул бы меня насквозь.

Если, конечно, революционера не опередил бы Джеро.

Он выпрыгнул из теней позади меня, поймал одной рукой штык-ружье и дернул, одновременно шагая ближе, чтобы революционер не смог им воспользоваться. Во вторую ладонь скользнул нож, который Джеро вонзил врагу в шею.

Три быстрых, механических тычка – горло, почка, легкое, – и фанатизм вместе с кровью вытек из революционера на пол. Солдат рухнул, и на его лице застыла изумленная агония.

– Порядок? – поинтересовался Джеро, тяжело дыша, и потянулся ко мне.

– Нихера не порядок, – буркнула я, когда он вздернул меня на ноги. – Где тебя черти носили?

– По делу.

– Какому еще?!

За гвалтом сирен раздались щелчки курков. Загрохотали выстрелы штык-ружей, и Джеро, схватив меня за руку, потащил меня по извилистым коридорам аэробля. Поворот за поворотом мы держались в тенях, пока не наткнулись на нишу, скрытую за переплетением гудящих труб. Джеро втянул меня туда и приложил палец к губам.

Топот не заставил себя ждать. Отряд солдат пронесся мимо, даже не глянув в нашу сторону. Когда грохот стих, Джеро повернулся ко мне с крайне самодовольной ухмылкой.

– Неплохо, а? Об этом местечке никто больше не знает. Я приходил сюда покурить во время дежурства, когда…

Фразу он не закончил. С кулаком во рту, как выяснилось, разговаривать сложно.

– Куда ты, сука, свалил? – прорычала я, когда Джеро отшагнулся от удара. – Я чуть не сдохла, а ты меня бросил! Опять!

– А бывает так, что ты высказываешься без применения насилия? – пробормотал Джеро, потирая челюсть.

– Так же часто, как ты делаешь что-то, не вызывая ни у кого желания применить это самое насилие к тебе. – Я его грубо пихнула. – Ты сказал, что больше никакой лжи! Сказал, что сделаешь что-то на корабле!

– И сделал! – рявкнул Джеро в ответ. – Я пошел в оружейную и машинный отсек… и сделал. – Он сплюнул на пол. – Нужно было нанести сигилы, помнишь? Ради этого мы с близнецами прыгали с одного корабля на другой. И… еще кое-каких моментов.

Я прищурилась.

– Что ты сделал?

Он ответил немигающим взглядом.

– Позаботился о них.

В этих глазах – смеющихся, когда мы впервые встретились, печальных, когда он делился своими тайнами, бездонных, когда я вглядывалась в них, позволяя ему держать меня в объятиях – я увидела ее. Застарелую, глубокую, полную жгучей ненависти рану, которая так и не начала заживать, даже столько лет и трупов спустя.

То же, что Джеро видел в моих глазах.

Ложь, недоговорки… все они – часть той раны, ее рваные края с пузырящейся кровью. Боль Джеро заставляла его продолжать лгать и недоговаривать. Так же как моя заставляла меня убивать.

Неужели это все, что мы дали друг другу?

Неужели это все, что мы могли дать?

– Отходим, дурни! ОТХОДИМ!

Коридор содрогнулся топотом двадцати ног. Потом десяти. Потом шести. Когда кто-то наконец показался из-за угла, отчаянное отступление целого отряда свелось к единственной хромающей паре ног.

Окровавленная, задыхающаяся, волочащая штык-ружье за собой девушка вывалилась в коридор. Когда она добралась до нашего убежища, в нее что-то влетело – или, вернее, кто-то.

Кто-то, облаченный в такой же, как у нее, мундир. И орущий.

Крик оборвался. Солдат пронесся по воздуху, словно игрушка, которую швырнул расстроенный ребенок, и задел плечо девушки, отчего та рухнула на пол. Она умудрилась, развернувшись, усесться на задницу и вскинуть штык-ружье дрожащими руками.

– С-стоять! – крикнула революционерка. – Клянусь Великим Генералом, я не стану…

Если фраза не должна была окончиться как «размазанной похлеще подростка на дегустации вин», то она глубоко ошибалась.

Я услышала песнь Госпожи, чистую, резанувшую по уху ноту. Вопль, когда штык-ружье выдернула из рук и вышвырнула в пустоту невидимая сила. И продирающий до костей хруст врезавшегося в стену тела.

Крик сорвался, тело девушки взлетело вверх и распласталось по потолку. В коридор шагнул человек, высокий, тощий, облаченный в пафосный пурпурно-бронзовый доспех имперского мага, с вытянутой в жесте на грани легкомысленного рукой. Человек глянул на свою жертву, пригвожденную к потолку, сквозь лишенную эмоций бронзовую маску.

– Д-десять… – охнула девушка почти полным крови ртом, – десять тысяч лет.

Человек устало вздохнул.

– Как всегда.

Он взмахнул рукой в новом жесте. Революционерка, рухнув, оставила на досках пола уродливое кровавое пятно. Человек указал вправо. И его магия ударила девушку о стену, ломая кости о трубы. Он щелкнул пальцами. И то, что прежде было солдатом, превратилось в груду ошметков, гниющих, зловонных.

Ненавижу, сука, магов.

А мастеров хвата, сука, ненавижу прямо всей душой.

– Это что было, пропаганда? – рядом с ним встала женщина в таком же доспехе, смахивая электрические искры с пальцев. – И никакой мольбы о пощаде?

– Ноль – это лишь попугай, выучившийся держать оружие, не более, – ответил мастер хвата, сочась презрением. – Они бездумно изрыгают слова, которые им вдолбили.

– Варвары, – пробормотала мастер искры под маской. – Наверху они сражаются как дикари. Их хозяин отчаянно жаждет заполучить то, что они везут на своих механических уродах.

– Тогда мы должны действовать быстро. – Мастер хвата воззрился пустыми глазницами маски вдоль коридора. – Их исследования Реликвии, сколько бы ни было, на этом корабле. Императрица желает получить все, до последнего клочка.

Моя кровь застыла в жилах. Заледенело в легких дыхание.

Откуда они знают про Реликвию? Про исследования? Откуда им вообще известно, как найти корабли?

– А-а, исследования, – произнесла женщина-искровик. – И правда думаешь, что для нолей кто-то их проводит?

– А ты когда-нибудь слышала о ноле, способном написать что-то кроме пропаганды? – Мастер хвата зашагал по коридору и жестом пригласил спутницу следовать за ним. – Если я неправ, не беда.

– Что, если сообщник здесь? – поинтересовалась женщина.

– Нам приказано убить всех нолей, – отозвался мужчина. – Не будем разочаровывать Императрицу, ладно?

Лиетт.

Все остальные страхи в моей голове разом притихли.

Лиетт.

Затем и мысли. Всё во мне – боль, сомнения, тревоги – исчезло, утонуло под именем, что продолжало звенеть.

Лиетт.

Они ее найдут. Они причинят ей боль. Они ее убьют.

– Если мы не…

Три слова. Шипение. Пылкое. Жгучее.

Рукоять Какофонии обожгла ладонь жаром. Пальцы сомкнулись вокруг него, и в голове не осталось даже имени. Только…

– …остановим их.

Он.

Горячая латунь просочилась в вены, выжгла холод и боль. Зашептала языком огня, голосом углей и пепла, несущим сладкую ложь и простую правду. Он говорил не беспокоиться о разрушениях, о страхе, с которым будут на меня взирать люди, ни о чем вообще.

Лишь о тех, кто должен умереть и где их найти.

Позже мне станет стыдно это признать, но тогда?..

Ощущение было классным.

– Эй! Эй!!! – Джеро вскинул руку, пытаясь не позволить мне выскользнуть из ниши. – Ты какого хрена творишь?

Я не ответила. Сэл Какофонии не нужно никому объяснять, почему встать у нее на пути – плохая идея.

– Революционеры увязнут в схватке с имперцами на долгие часы, – встревоженно зашипел Джеро. – Их основные силы окажутся вдалеке от Реликвии. Лучшего шанса не будет.

Я выдернула руку из его пальцев. Я могла бы сказать, что мы в этой Реликвии ни хера не понимаем. Я могла бы сказать, что не желаю, чтобы сидящее внутри нее нечто попало в руки к кому бы то ни было, включая Двух-Одиноких-Стариков. Я могла бы…

Но мы изломаны, и он, и я. Как бы нам ни хотелось, чтобы это не было правдой. И пусть наша боль в чем-то схожа, у каждого она была своя. Боль Джеро заставляла его лгать. А моя заставляла меня уходить.

Это не делало нас равными.

Но около того.

Я бросила на Джеро взгляд. Выбралась из ниши. На моем плече сжалась рука. Крепкая. Настойчивая.

– Уйдешь сейчас, придется уйти насовсем, – предупредил Джеро. – Месть, лучший мир, все, что обещал тебе Два-Одиноких-Старика, все, что заслуживают злодеи этого мира. – Он коротко втянул воздух, потянул меня за плечо. – Если и правда хочешь выбросить все это на ветер, ты просто…

Вряд ли он хотел закончить фразу как «врежь мне в лицо рукоятью револьвера».

Но я все равно врезала.

Хрустнула кость. Брызнула кровь. Джеро с криком отскочил, прижимая руки к месиву, которое до этого было весьма красивым лбом. Мне хотелось думать, что Джеро уловил посыл. Но убеждаться было некогда.

Голос продолжал шептать.

– Жаль, – прошипел Какофония. – Он мне нравился.

Я едва его слышала. В ушах стоял грохот моих же ботинок, я неслась к комнате Лиетт. Мои мысли сосредоточились лишь на патронах, которые я один за другим выуживала из сумки и заправляла в барабан.

Руина. Громкая. Яростная. Злонравная.

– Но, полагаю, мы все перерастаем свои игрушки, правда? – хмыкнул Какофония. – Делу время, потехе час.

Еще патрон. Изморозь. Холодная. Мстительная. Мучительная.

– Слышишь ли ты их песни? Сквозь сирены и крики? Их, должно быть, сотни. Их чары поют. Как прекрасно они звучат, дитя.

И последний. Геенна. Хоронить будет нечего.

– Задавалась ли ты вопросом, сколько из них знают, кто мы такие?

Я захлопнула барабан.

– Задавалась ли ты вопросом…

Я стиснула его пылающую рукоять.

– Сколько из них просыпаются глухой ночью…

Я свернула за угол.

– …крича наше имя?

И со мной шагнул ад.

Я расслышала песнь до того, как увидела их. Мастер искры, со скрещенными на груди руками, нетерпеливо постукивала носком ботинка по полу, ожидая шанса дать волю своим силам. Мастер хвата стоял перед дверью, сжимая и разжимая руки. Воздух мерцал, дверь сопротивлялась попыткам снести ее с петель.

– Уже вечность прошла, – вздохнула женщина.

– Я не виноват, – проворчал мастер хвата. – Дрянь заговорена. Тот, кто за ней, использует…

Может, это все щелчок курка. Или это холодный страх, пробегающий мурашками по затылку, когда кто-то хочет тебя убить. А может, от меня просто смердело.

Но маг поднял голову. И в пустых провалах глазниц маски я увидела, как он распахнул глаза.

– Охереть не встать, – прошептал он, – это что, мать ее, Какофо…

Я спустила курок.

Он опять щелкнул.

И вылетела Руина.

Крик мастера искры слился с песнью Госпожи. Женщина вскинула руки, с ее пальцев, извиваясь, к патрону ринулись молнии. Может, это она от испуга, ну, или такой трюк работает на обычных пулях.

Против той, что взрывается, сработало примерно так, как ты представляешь.

Руина с воем изверглась стеной звука, толкнувшейся вперед. Треснули доски. Лопнули трубы. Магов разметало в разные стороны: мужчина влетел в ближайшую лестницу, женщину отбросило в темноту коридора.

Я первым делом мельком убедилась, что дверь осталась на месте. Что, как выяснилось, было не так уж и хорошо, когда твой противник – мастер хвата.

Скрежет. Порыв ветра. Ко мне ринулось месиво из деревянных и металлических обломков, отскакивая от стен по пути. Я едва успела метнуться в сторону, меня, словно снегом, осыпало щепками.

Мастер хвата поднялся, сломанная маска явила искаженный яростью оскал. Он протянул руки, и я ощутила давление его магии: он попытался поднять в воздух уже меня. Я перекатилась туда, где ему не достать – искусство мастеров хвата не самое точное, и потому они, как правило, сосредотачивались на неодушевленном. Например, на здоровенной куче ошметков, которые он стягивал, чтобы опять швырнуть мне в спину. Нельзя было давать ему новый шанс.

Я подняла Какофонию. Выстрелила. Изморозь взвилась, уносясь к магу. Я скрипнула зубами, ожидая увидеть ледяной взрыв.

Которого не случилось.

Патрон завис в воздухе, подрагивая, испуская ледяной пар, силясь вырваться из плена телекинетической магии.

– Ты, блядь, по-твоему, с кем дело имеешь? – ощерился мастер хвата.

Он взметнул вторую ладонь. Дерево и металл оторвались от стен и полов, изгибаясь, лопаясь, собираясь вокруг патрона коконом.

– Ты явилась ко мне с трюками? С игрушками?! Ты, блядь, с кем дело имеешь?!

Кокон рухнул на пол и содрогнулся, когда патрон безобидно рванул внутри него, бессильно исходя холодным туманом.

– Именем Императрицы, для блага Империума, – проговорил мастер хвата, поднимая обе руки. Песнь Госпожи зазвучала громче, скорбная, тягостная. – Я с особым удовольствием разорву тебя на куски, Какофония.

– О, видишь? Он о нас слышал, – прошептал мой револьвер. – Разве не чу́дно?

Корпус корабля содрогнулся, глубоко, болезненно. Застонало дерево. Завизжал металл. Вылетели гвозди, шурупы. Коридор с мучительным скрипом разбирало на фрагменты, кости, выдранные из туши умирающего левиафана.

Которые в следующий миг ринулись ко мне бурей осколков.

А я бросилась в самую гущу.

Когда сражаешься с мастером хвата, нужно держать в уме лишь два правила.

Во-первых, не стой на месте. Если хватник не сможет удержать тебя на прицеле, у него не получится дотянуться и смять твои ребра в кашу. Поэтому я и рванула к нему, несмотря на летящие навстречу внушительные куски металла и досок.

Щепки размечали мне лицо. Искры падали на меня градом. Обломки пролетали мимо головы, отскакивали от стен, так и не попав в цель. Эфес меча скользнул мне в ладонь, я все приближалась, не сводя глаз с обнаженного, не прикрытого сломанной маской горла.

Второе правило боя с мастером хвата: подберись ближе. Хватники, может, и способны поднимать в воздух целые валуны силой мысли, но как оружие валуны невероятно громоздки, бесполезны. Подойти как можно ближе, и мастер хвата беззащитен.

Прямо как этот мудила, когда я перепрыгнула через кучу труб, замахнулась и, нацелив меч в горло, вонзила. Героический вышел прыжок, да и удар искусный.

Готова поспорить, со стороны смотрелось бы обалденно. Если бы маг не вскинул свой клинок, блокируя.

Хватник увидел на моем лице недоумение. И хмыкнул.

– Тебя слишком давно не было, скиталец. – Он оттолкнул меня с внезапным приливом сил и плавно принял дуэльную стойку. – Слишком долго сражалась с пьяницами и бандитами. Позабыла, как выглядит имперское мастерство?

Ответ оказался неважен, мне все равно прилетело напоминание – вспышкой алого и шепотом стали, которая, пробив мою расхлябанную защиту, прочертила на щеке порез.

Хватник застал меня врасплох и быстро воспользовался случаем. Он обрушил шквал ударов, уколов, высоких, низких, легко отмахиваясь от моих слабых контратак, которые я еще ухитрялась вставить. Дыхание быстро подвело, ноги – и того быстрее, я была измотана, избита, окровавлена, а хватник – свеж, силен, и вдобавок имел в распоряжении кучу сраной магии.

Его клинок вылетел из ладони, завис, повинуясь невидимой мощи, и песнь Госпожи в моих ушах зазвучала громче. Мастер хвата взмахивал туда-сюда парой пальцев, дирижируя движениями стали, направляя меч в бой, пока сам пятился.

Умный говнюк – наращивал между нами дистанцию. Всякий раз, как я пыталась прошмыгнуть мимо клинка, тот отгонял меня обратно, прочь от обломков, прочь от стен…

«Прочь, – осознала я с холодным ужасом, – от любого укрытия».

И тут я вспомнила.

Что их вообще-то двое.

Песнь Госпожи зазвенела сзади. Раздался характерный треск электричества, у меня на спине встали дыбом волоски. Мастер искры. Она пришла в себя. А ее напарник не отгонял меня подальше от себя. Он давал ей возможность поразить меня напрямую.

Вдобавок к искусству фехтования и тому, как быть невыносимой залупой, имперских магов учат сражаться бок о бок, усиливая силы друг друга, чтобы более действенно изводить врагов Императрицы. И это обучение помогало им завоевать мир, уничтожать противников и, что более существенно, найти способ прорвать электричеством дыру в моей спине.

Однако есть и несколько штук, к которым Империум не мог подготовить своих солдат. Несколько невероятно непредсказуемых и потрясающе глупых штук.

Одну я как раз намеревалась провернуть.

Я, низко пригнувшись, бросилась вперед. Мастер хвата выругался, взмахнул пальцами – клинок послушно зацепил мое плечо, взметнул брызги крови. Когда я не отступила, хватник выругался громче. Когда я пронеслась мимо, его гнев сменился замешательством. А когда я схватила его за плечо и грубо отпихнула, его единственной реакцией был озадаченный взгляд.

До хватника так и не дошло, пока он не расслышал треск молний.

Электрический заряд мастера искры пронесся по коридору, слишком мощный, чтобы она сумела его отозвать. Мастер хвата заорал, пытаясь ее предупредить, вскинул руку, подтягивая обломок, чтобы прикрыться. Молния отразилась от осколков дерева и металла, озаряя коридор ослепительным голубым светом.

А значит никто не заметил, как я подняла револьвер, взвела курок и прошептала:

– Эрес ва атали.

Я спустила курок. И разверзлась Геенна. Голубой свет поглотили алые, хохочущие челюсти, магия револьвера взорвалась многоголосием огненного восторга. Пылающие языки вскинулись, пожирая дерево, металл.

Плоть.

Мастер хвата заорал, отчаянно пытаясь сбить поглощающее мундир пламя. Он беспорядочно размахивал руками, и его магия разбрасывала горящие обломки куда ни попадя. Однако Геенна – цепкая детка. И плоть легко горит. И Какофония – это ему не привычная, знакомая магия.

Хватник рухнул пылающей горой углей, открывая мне стоящую позади него женщину. С искрящимся на пальцах электричеством, с широко распахнутыми за маской глазами, она уставилась на догорающий труп напарника.

– Нет, – прошептала мастер искры дрогнувшим голосом. – НЕТ! Как ты смеешь… да как ты смеешь бросать вызов Императрице? – Она вскинула взгляд, плещущий ненавистью, страстным желанием мести. – Клянусь всем Отпрыскам, что ты заплатишь за…

Фразу она не закончила.

Как выяснилось, говорить с мечом в горле несколько трудно.

Я выдернула клинок. Из раны, пузырясь, хлынула кровь. Женщина тщетно заскребла шею, потянулась придушить меня окровавленными дрожащими руками, уже оседая на колени, а потом рухнула и больше не пошевелилась.

Я вдохнула запах пепла и гаснущих углей. Я окинула взглядом почерневший, изодранный коридор. Сквозь дыры в корпусе корабля задувал холодный ветер. Тело ныло в ожидании новых сражений, умоляя меня лечь и просто… перестать.

Не буду лгать, мысль соблазняла. Я, может, даже поддалась бы.

– Охереть не встать.

Но на горизонте маячили проблемы посерьезнее.

Я подняла голову. В дверном проеме стояла Лиетт, сигилы печати, которую она сломала, тускнели, рассеиваясь. Лиетт оглядела резню, огонь, вслушалась в далекие звуки боли и ярости, и наконец посмотрела на меня.

Я с шумом втянула воздух. Сплюнула на пол кровью.

– Приветик, – произнесла я. – Нам, э-э… наверное, лучше б выдвигаться.

45. Железный флот

Если ты в своей жизни правильно расставил приоритеты, значит повидал достаточно произведений искусства. А если бывал в Шраме, то лицезрел живопись войны. В Империуме есть живые портреты, сотканные магией и красками, запечатлевшие героические имперские легионы, которые укрощали взбунтовавшихся нолей вспышками магии и звука. У Революции есть фрески длиной в целые мили, над которыми трудилась тысяча художников, изображая изнурительную агонию борьбы против имперских угнетателей. Даже в свободных землях есть свои картины, показывающие кого-нибудь – обычно богатого, – храбро отбивающегося от монстров и бандитов.

В конце концов, никто так не любит войну, как тот, кому не приходится на ней сражаться. Они находят побочные моменты – вся эта кровь, понимаешь, о чем я – довольно неприятными. Поэтому платят художникам, чтобы чувствовать себя великими, ослеплять крестьян, и, самое важное, обмануть самих себя, заставить поверить в собственную ложь, что война – это просто большое приключение.

Как только попробуешь войну на вкус сам, ты никогда больше не сможешь смотреть на эти картины.

Может, он был чьим-то отцом, или любовником, или просто бедным бродягой, которому Революция пообещала лучшую жизнь. Но молодой мужчина, лежавший у моих ног, когда я ступила на холодный ветер палубы, больше не был даже человеком. В его глазах навеки застыла смесь гнева и ужаса – в тот миг, когда он понял, что все сказанные ему слова оказались ложью.

Всего лишь грубая прелюдия к дыре в груди.

Палубу, куда он добрался, стремясь убраться с нижних ярусов, украшали разводы крови. Красная дорожка вилась по доскам и упиралась в новую бойню. Трупы, как магов, так и революционеров, покрывали палубу, словно разбросанная милостыня после пира у богатея. Каждый пялился в серое небо, плывущее над головой. У каждого было такое же лицо, как и у этого бедного придурка.

И над всем этим ревели сирены, призывая солдат к бою. Хотя, если взглянуть в тот день в серое небо, залитое огнем и дымом, можно было поклясться, что сирены призывали к панихиде.

Только люди, которых они призывали, пока не знали, что панихида по ним.

Солдаты с топотом носились по палубе корабля, по размерам раза в три больше, чем любой, который мне доводилось видеть, истекая кровью и умирая на досках. Революционеры стояли тесными группами, направляя массивные арбалеты в небо и спуская механизмы, в то время как их товарищи носились со связками болтов в руках, чтобы пополнять запасы арбалетчиков. Вспышки магических молний и пламени вспыхивали по всей палубе, смешиваясь с миниатюрными взрывами севериумных зарядов, когда революционеры со штык-ружьями изо всех сил отбивались от имперских абордажников, которые, в свою очередь, отчаянно пытались убить их товарищей.

Всполохи пламени и дым, вой сирен, мрачная симфония стали, пробивающей плоть – все сгустилось в зловонные миазмы звука. И все же, сквозь гвалт страданий, песнь Госпожи Негоциант звучала чисто и уверенно, поднимаясь все выше и выше с каждым падающим на палубу изломанным телом.

Все это – не произведение искусства, которое никто никогда не видел. Не великолепная живопись, не удивительная история. А какая-то пошлая, горькая шутка ненасытного бога, который повторял ее снова и снова, исключительно ради собственного удовольствия.

– Как?

Я узнала этот дрожащий тон в голосе Лиетт; она смотрела на резню из безопасного коридора. Звук разбитой вдребезги уверенности, когда ученый смотрит на что-то намеренно бессмысленное, изо всех сил пытаясь осознать.

И терпит неудачу.

– Как они нас нашли? – прошептала Лиетт, выходя на палубу. – Наш план был точен, мы были так осторожны.

Она стиснула зубы:

– Мы были так близко! Они не могут встать на пути! Они не могут вот так все уничтожить…

Лиетт попыталась броситься вперед. Я схватила ее за плечо, потащила обратно в проход. Она издала невнятный звук, словно собиралась спорить. Я подняла палец, призывая к тишине, ткнула им в небо.

И на визжащих крыльях спустился ад.

На палубе появилась тень – чернильно-черное пятно, мгновенно разросшееся до размеров кареты. Оно пронеслось над отрядом стрелков, которые повернули испуганные взгляды и арбалеты к небу, запуская болты и крича.

Ты всегда первым видишь их когти: четыре черных кинжала, пронзающие облако, чтобы схватить очередного несчастного ублюдка. Потом – крылья, огромные перья цвета слоновой кости, усеянные красными пятнами. К тому времени, как услышишь птичий крик, станет уже поздно.

Вот так все и было для тех мудаков на палубе.

Тамкай, огромный, с острым клювом, несущий имперского всадника, врезался в толпу стрелков и выхватил нескольких из них с палубы. Остальные либо бросились врассыпную, либо тщетно пытались стрелять, когда гигантская птица снова взлетела, исчезая в облаках вместе с их товарищами. Мгновение спустя скудная защита тоже обернулась бегством, когда тамкай уронил жертв обратно на палубу.

По кускам.

– Тамкаи, – буркнула я, наблюдая за скользящими и ныряющими в облаках силуэтами, пикирующими на палубы других аэроблей. – Боевые Сорокопуты. Они подготовились.

– Но как? – спросила Лиетт. – Как они узнали? Никто не знал!

«Никто, кроме меня, – подумала я. – И тех, кто мне рассказал».

Когти тамкая подхватили еще одного солдата. Я поежилась.

– В смысле, я всегда могу у них поинтересоваться, – пробормотала я. – Или мы можем съебаться отсюда.

Я осмотрела перила.

– У этих хреновин же есть спасательные шлюпки, да?

– Я… – Лиетт резко вздохнула и взяла себя в руки. – Да. Есть. У каждого аэробля есть ялик.

– Отлично, погнали раздобудем.

– Не получится.

Лиетт указала на пару шкивов, предназначенных для крепежа маленького судна. Судна, которого не было. Кто-то уже воспользовался яликом и нашей возможностью сбежать.

– Чудненько, – вздохнула я.

– Их больше на флагмане, – сказала Лиетт. – По меньшей мере, шесть.

– Если их тоже не умыкнули.

– Нет, – возразила Лиетт. – Экипаж флагмана отбирал Великий Генерал лично за их преданность и абсолютную готовность пойти ко дну вместе с кораблем.

Она поправила очки.

– В любом случае, никаких других способов сбежать с корабля, не включающих в себя жуткую гибель в пылающих обломках, попросту нет.

Я выглянула из-за трапа. Флагман зловеще парил в небе, беспристрастный и не обращающий внимания на окружающие его атаки; взрывы его пушек освещали облака, отбиваясь от абордажников. А вот и наш выход.

И все, что нас разделяло – многие мили открытого неба, кишащего гигантскими птицами-убийцами.

Так что, как понимаешь, фиговенько, но…

– Неслабо, – фыркнула я. – Ну-с, если у тебя есть идея получше, чем просто усесться тут и ждать смерти, я вся внимание.

– Дай подумать, – Лиетт потерла виски и замычала. – Мы все еще держимся на лету, значит, капитан жив. И Империум не повредил управление. – Она указала на рубку на другом конце пропитанной кровью палубы. – Но мы можем.

– Ты сможешь его посадить?

Лиетт сердито на меня глянула.

– Это исполинский корабль, наделенный невозможной силой летать с помощью непостижимой технологии. Разумеется, я смогу его посадить. – Она снова поправила очки. – Но мы над горами. Так что я не смогу его посадить, чтобы, ну, все не взорвалось. Но, впрочем, могу подтянуть нас ближе к флагману.

– Сойдет, – проворчала я и, открыв барабан Какофонии, грохнула о него патроном. – Если не будем привлекать внимания, то может получиться. Пригнись, держись ближе, и мы как раз, наверное…

Тепло. Давление. Знакомые, как старые шрамы. Я опустила взгляд и увидела пять крохотных пальчиков, сжимающих мою руку. Я снова посмотрела на Лиетт. А она посмотрела на меня – взглядом, которого мне остро не хватало.

Может, в ее глазах я была чудовищем. Может, мир однажды станет другим, без таких, как я. И, может, он будет лучше.

Но я все еще ходила по этой темной земле и по-прежнему удобряла ее сотнями жизней. Если уж мне суждено быть монстром… по крайней мере, я буду тем, кто защитит ее от более крупных чудовищ.

Мы кивнули друг другу. Выскочили на палубу. Вокруг нас взрывались заряды севериума. Арбалетные стрелы проносились мимо, им отвечали вспышки молний, тела уносились вверх, подброшенные силой магии. Мы держались друг за друга, в одной руке я сжимала ее ладонь, в другой – револьвер. Перед нами маячила рубка.

«Ты сможешь, – твердила я себе. – У тебя все получится».

Не нужно мне, чтобы трепались, мол, Сэл Какофония лжет, даже себе. Но если б кто сказал, что Сэл невнимательна, то с чистой совестью поспорить с ним не выйдет.

Я, как бы, человека с огромным арбалетом не увидела, пока он не выстрелил.

Драконоборец взревел мотором. В палубу перед нами вонзился болт размером с гарпун. Я дернула Лиетт за руку, прыгнув за убитого тамкая, и тут же в его тушу врезался еще один болт.

Я выглянула из-за туши. На крыше кабины стояло трио Драконоборцев – двое перезаряжали массивные орудия, третий целился в меня. Как, мать мою ети, я их не заметила?

– Все нормально, – пробормотала я под нос. – Драконоборцы приспособлены сбивать птиц, а не людей. Слишком неточные, в нас не попадут.

Я напружинилась, приготовившись к броску.

– По моей команде, беги в сторону…

– Нет!

Воплю Лиетт вторил вой металла, рассекающего воздух. Она толкнула меня на палубу как раз вовремя, чтобы у меня в лице не появилась дырка размером с гарпун. Болт пролетел в паре дюймов от моей головы и вонзился в дерево. Я в ужасе перевела взгляд с него на Лиетт и обратно.

– Они не должны так уметь.

– Они и не умели, – Лиетт так улыбнулась, что мне захотелось врезать ей по губам. – Пока я их не перекалибровала.

– Ты что?!

– Они были неэффективны! – запротестовала она. – А у меня образовалось немного свободного времени. И что мне было делать? Не чинить их?

– Да, дура ты набитая, именно это ты и должна была делать.

Я снова выглянула из-за мертвой птицы и поморщилась. Драконоборцы перезаряжались. Даже если останусь на месте, они, в конце концов, пробьют мое укрытие из мертвечинки.

– Блядь. Блядь, блядь, блядь!

– Неважно, – зашипел Какофония у меня в голове. – Самое прекрасное оружие в руках приматов – не более чем дорогая палка. Спусти на них меня.

– Ты повредишь штурвал, – пробормотала я, стараясь не дать понять Лиетт, что говорю с револьвером. – Он нам нужен.

– Обещаю, оставлю достаточно, чтобы управлять. – Какофония задумался. – Обещаю попробовать.

– Нет, – зарычала я.

– Располагаешь идеей получше?

Нет, идеями я не располагала. Но должно было найтись что-то, кроме как нажать на спуск и верить в лучшее.

С другой стороны, у меня эта стратегия чаще всего и срабатывала.

Ну, почти.

– Лады. – Я обхватила его обеими руками, отдышалась. – Один выстрел. Потом бежим. Ясно?

– Ясно, – отозвалась Лиетт.

– О, ну давай! – прошипел Какофония.

Я высунулась с взведенным курком, ожидая получить град гарпунов. Но ничего не прилетело. По правде сказать, никто из трех на меня даже не смотрел. Арбалеты были пустыми, рты стрелков открыты, а взгляды устремлены на падающую сверху огромную тень.

Отчаянно выкрикивая друг другу команды, проклиная медлительность моторизованных лебедок своего оружия, революционеры перезарядились. Завопили, нацеливая тяжеленные арбалеты в небо, выстрелили тремя гарпунами одновременно…

…а затем дружно пригнулись, когда все три отскочили от чего-то в облаках и упали обратно на палубу.

Как я говорила, Драконоборцы так названы крайне неверно, но до сего момента я не понимала, насколько. Потому что, как выяснилось, Драконоборец способен располовинить птицу, но против настоящего дракона…

– ТВОЮ Ж МАТЬ!

…ни хера он не может.

Мерцание обсидиановой чешуи с вкраплениями аметиста. Взмахи оперенных крыльев. Оглушительный рев и удары длинного шипастого хвоста. Это все, что мы лицезрели, когда трое Драконоборцев, а также вся сраная рубка, рухнули под шестью тоннами разъяренной красноглазой рептилии.

– Дракон… – Я произнесла это слово с благоговением, с каким произносят имя божества. Вполне резонно, потому что это гребаные небесные твари, которые могут прибить тебя просто потому, что настроение такое. – Они привели сраного дракона.

В зависимости от того, кто учил тебя имперской истории, ты знаешь, что исключительно редкие имперские драконы – это либо подарок Первой Императрице после того, как она завоевала территорию, откуда они родом, либо существа, которых послала Госпожа Негоциант в знак благосклонности к Империуму. Их точная численность – имперский секрет. Откуда берутся – тоже имперский секрет. Но цель их существования известна всем, от знати до последнего ноля.

Императрица посылала дракона, когда не хотела, чтобы кто-то просто умер.

Она посылала дракона, когда хотела, чтобы враг так тщательно сгорел дотла, переплавил жир и кожу, чтобы она могла сделать из их трупов чернила и написать письмо с одной фразой: «не сношай мне мозги».

В брызгах крови и обломков могучий зверь рухнул на рубку и уселся на развалинах. Длинная змеиная шея вытянулась вверх. Корона из рогов и гребней обрамляла голову, глаза зловеще сверкали в прорезях брони, пока он осматривал палубу. Зубастые челюсти раскрылись, мешок под ними надулся, дракон глубоко вдохнул и…

Ох бля.

– Бежим!

Я схватила Лиетт за руку и рванула к трапу, практически волоча ее за собой. Палубу поглотил хаос. Имперские абордажники бросились к перилам, прыгая в воющую пустоту и доверяя своим птицам их поймать. Горстки оставшихся революционеров превратились в вопящее месиво. Я била, пинала, сыпала проклятиями и пробиралась сквозь них, а потом толкнула Лиетт в проход, прыгнула на нее, обхватила обеими руками и, набросив на нас обеих палантин, закрыла глаза.

Но не смогла заткнуть уши, чтобы не слышать криков.

Рев пламени, что вырвалось из глотки зверя и понеслось по палубе, был мощным, но не настолько, чтобы заглушить агонию тех, кто в нем сгорал. Жар лизнул мне спину, чары палантина едва-едва защитили. Не знаю, как долго все продолжалось и когда крики окончательно стихли. Но когда это случилось, я расслышала лишь один голос.

– Ве-ли-ко-леп-но.

Я выглянула на палубу. Ее простор был залит потрескивающим пламенем и завален обугленными телами, а дракон разглядывал ужас, который он учинил. Сквозь дым я видела фигуры людей, держащихся на чешуйчатой спине с помощью особых ремней. А над роговой короной зверя ее белые волосы резко контрастировали с черным клинком, обнаженным в ее руке. И на меня воззрились имперские фиолетовые глаза.

– КАКОФОНИЯ! – прокричал знакомый голос, и ярость его обладательницы затмила даже ярость дракона.

Знаешь, я-то надеялась, что у меня в запасе хотя бы месяц, прежде чем Веллайн вернется меня убивать.

Но как бы шокирующе это ни звучало, у меня были проблемы покрупнее, чем огромное огнедышащее адское чудовище, рухнувшее с небес, или злобная, талантливая магическая сучка, у которой, признаю, была веская причина страстно желать затыкать меня мечом до смерти.

Эти мудаки разрушили рубку. А она была нам вроде как нужна, чтобы не разбиться.

Так что, как понимаешь, дела шли не то чтобы хорошо.

На мое плечо легла рука.

И принадлежала она не Лиетт.

Я рывком развернулась с Какофонией в руке. Глаза, что уставились на меня поверх дула, широко раскрытые от ужаса, тоже принадлежали не Лиетт. И не она издала на удивление бабский вскрик, когда упомянутые глаза вдруг спрятались за испачканными чернилами пальцами.

– Ой черт, ой черт, ой черт, не стреляй! – съежился Урда. – Клянусь, я думал, что ты идешь за нами!

– Урда? – Я опустила оружие. Не потому, что отказалась его пристрелить за то, что он меня кинул. Просто лучше бы это сделать не в таком узком месте. – Где ты, блядь, был?

– Отличный вопрос, отличный. – Урда подсмотрел в щелку между пальцами, почти успокоившись, что я не буду его убивать. – Я был бы счастлив на него ответить во всех подробностях, если бы мы не…

Палуба сильно накренилась под ногами. Мы начали падать с неба.

– Да, вот именно это, – заметил Урда, указывая на лестницу, ведущую на нижнюю палубу. – После вас.

Не то чтобы у нас были другие варианты.

Ботинки грохотали по доскам, мы мчались вперед. Пол трескался и проваливался под ногами. Вой ветра превратился в крик, аэробль падал все быстрее. Мы бежали извилистыми коридорами, пока не выскочили на перекресток.

И тут я вдруг поняла, что Лиетт за мной не следует.

Обернулась. Увидела, что она стоит на перепутье, глядя в коридор. Коридор, который вел обратно в ее комнату.

– Лиетт! – заорала я. – Идем!

– Но… – Ее голос был полон отчаяния. – Образец. Сосуд. Моя работа.

– Ты сейчас ее не спасешь! Идем!

– Но без нее я не смогу… – Она уставилась на меня со слезами на глазах. – Мне все еще нужно исправить…

Я схватила ее за запястье. Притянула к себе.

– Меня ты не исправишь, – зашипела я. – Зато я смогу тебя спасти.

Смогу или нет, конечно, спорный вопрос. Равно как и насколько это вежливо – поднять ее, перекинуть через плечо и броситься следом за Урдой, хоть она и кричала, и умоляла меня вернуться. Позже извинюсь, и, может быть, она даже меня простит.

Главное, что жива для этого останется.

– Ну наконец-то, блядь, – донесся раздраженный хрип Ирии, когда мы завернули за угол и увидели, как мастер дверей в изнеможении привалилась к стене, едва держась на ногах, но, очевидно, все еще весьма способная плеваться ядом. – Вы там ебучим крестиком, что ль, вышивали?

– У нас особо нет времени на…

Урда не успел закончить мысль. За него это сделал аэробль. Пол сильно накренился, заставив нас растянуться, а когда корабль вошел в пике и встал вертикально, мы с криками заскользили к ощетинившемуся острыми обломками нагромождению труб и досок в другом конце коридора.

Урда вопил. Ирия ругалась. Лиетт причитала. Я хранила молчание.

Только притянула Лиетт к себе, обернула нас обеих палантином. Прошептала ей что-то, чего сама не расслышала. Слишком громко взвилась единственной нотой песнь Госпожи Негоциант.

В мгновение ока между нами и ощерившейся грудой разинулся портал фиолетового света. Мы растворились в нем: оглохли от звучащей ноты, ослепли от плотно клубящегося, поглотившего нас фиолетового света. Я больше ничего не чувствовала. Лишь была уверена в одном.

Потому что, когда мы канули в небытие, Лиетт не отпускала моей руки.

46. Флагман

Не знаю, говорила или нет, но я ненавижу портальную магию.

Проходить сквозь нее сродни ощущению, будто ты высрал кишки, смыл их в туалет, а потом надеешься, что они выпадут на обратной стороне трубы в правильном порядке. Каждый раз, как выходишь из портала в полном анатомическом наборе – уже повод для праздника.

Если, конечно, до того в твой анатомический набор не тыкали ножами, не избивали его, не швыряли и по-другому всячески над ним не измывались.

Тогда ты выходишь с полным ощущением, что ты птичий ужин.

Я оказалась в душном нутре великого зверя. Шипели струи пара севериума, наполняя тьму взрывоопасными запахами. Металлические кишки бурлили, перегоняя драгоценную кровь через скелет из дерева и ткани. Каждые несколько секунд огромное существо вздрагивало, как будто делало глубокий ужасающий вздох.

Давящая тьма, грохот и жужжание близкого металла могли напугать любого. Подозреваю, единственная причина, почему я не боялась, была боль, такая сильная, что я просто не могла чувствовать ничего другого.

Адреналин, на котором я действовала до сих пор, вытек через бесчисленные порезы. Кожа куртки – та, что еще не превратилась в лохмотья – стала липкой и жесткой от крови. В нос била вонь моих собственных ран, в ушах звенело от драконьего рыка, тело отказывалось двигаться, пока старые и новые шрамы не закончат спор, кто саднит сильнее.

Но я все еще была жива. Жива и… и…

– Где я?

– На аэробле, – шепнул голос из мрака.

– Опять аэробль? – застонала я.

– Ну извини, баронесса Сукаштания, – прорычал другой голос. – Из-за нашей неминуемой смерти от взрыва и плана, который от и до пошел по пизде, я как-то забыла поинтересоваться, куда ведет наш спасительный портал. Надеюсь, ты сможешь меня про-бля-стить.

Ирия жива. Ну, прекрасненько.

– Так что если есть еще замечания, можешь любезно… любезно…

У Ирии перехватило дыхание, слова стали невнятными. В темноте я слышала, как Урда подполз к ней ближе.

– Ирия, – прошептал он, – ты использовала слишком много силы, да? Опять онемение.

– Не при ней, – шикнула Ирия тоном, не предназначенным для моих ушей.

Ну и ладно, я все равно только краем уха слушала. Ирия в порядке. Урда в порядке. Тогда осталась…

Моя рука дернулась в темноту, обшаривая, пытаясь найти пальцы Лиетт, но вокруг был только деревянный пол.

Нет.

Я ее потеряла. Я снова ее потеряла. Ирия облажалась. Я облажалась. Все…

– Эй.

Мягкий голос. Ее рука нащупала мое плечо, помогла встать.

– Ты жива, – прошептала я.

Дыхание сорвалось, пусть мне этого и не хотелось.

– Ты тоже, – а Лиетт не хотелось, чтобы слова прозвучали молитвой.

– Секундочку. – Следом за голосом Урды раздался скрип кожи и царапанье по дереву. – Дайте-ка я… ага. Ну вот!

В темноте вспыхнула искра. Мягкое зеленое свечение исходило от небольшой стайки сигилов, начерченной на стене. Свет набирал силу, пока не засиял, как факел, освещая улыбку Урды, восхищающегося работой рук своих.

– Неплохо, а? – спросил он. – Несложный сигил, который по идее не опасен, если его не нанести на какую-нибудь важную часть корабля.

Урда внезапно замолчал, на лице отразилась тревога.

– Ой нет, а я на ней и написал? Написал, да? Ой нет, ой блин, ой нет, мы все умрем… МЫ ВСЕ УМРЕ… а нет, я просто на корпусе написал. Не волнуйтесь, у нас все в порядке.

Урда, наверное, сказал больше, но я, как любой разумный человек, предпочла не слушать.

Вместо этого я осмотрела недра корабля. Лабиринты труб пересекались с гудящей симфонией зубчатых колес и шестеренок, сталкивались с жужжащими лопастями и качающимися поршнями в огромном клубке кишок, в котором могли разобраться только революционные инженеры, его построившие. Даже при свете сигилов Урды я не видела края этому безумству. Казалось, механические внутренности корабля бесконечно тянутся в безграничной тьме.

Чрево было огромно. Больше, чем весь аэробль, на котором мы только что были… а, прости, который мы только что уничтожили. А это могло означать только одно…

– Флагман, – я обернулась к ним. – Мы на флагмане.

– Поздравляю, вы получаете звание «Капитан блядская очевидность». Всегда в тебя верила.

На хмурой гримасе Ирии смешались зеленый свет и уродливые тени; она двинулась вперед, прихрамывая – нога онемела, по всей видимости, из-за потраченной силы.

– Да, мы на флагмане. Пока ты рожей торговала, мы настроили порталов, за что тебе ни разу не спасибо.

Я сощурилась.

– Мне не спасибо? Вы, ублюдки, меня бросили.

– Эмн, ну, я понимаю, что так может показаться, – возразил Урда, быстро шагая вперед сестры. – Однако, если припоминаешь, как только мы должны были заполучить наш трофей, возникала маленькая проблемка с побегом от флота аэроблей, который непременно бросился бы нас догонять. Потому мы и потратили еще чуточку времени, перепрыгивая с аэробля на аэробль с помощью силы моей дорогой сестры, чтобы нанести…

– Сигилы.

Шепот, не более, но прозвучало так внушительно, что Урда потерял мысль. А может, я просто перестала слушать. В любом случае, мы повернулись к тени Лиетт, легкой, как струйка дыма, на фоне переплетения движущихся внутренних частей корабля.

Лиетт поправила очки и приподнялась на цыпочки, чтобы получше рассмотреть написанное на странной жужжащей хреновине. Зеленый свет давал мне лишь едва различить, что она там изучает.

Сигилы чарографа. Безукоризненно нанесенные на металл. И повторенные тысячу раз на других частях.

– Искусная работа, – пробормотала Лиетт под нос больше себе, чем нам. – Вдвойне, учитывая сложность материала.

Она глянула в нашу сторону.

– Твоя, так понимаю?

– Э-э, да! Собственно говоря, моя, – Урда неуклюже поковылял ближе и встал рядом. – И спасибо большое, приятно, что ты заметила!

– Изысканно, – снова пробормотала Лиетт, не отрывая взгляда от знаков. – Почти безупречный почерк. Чистые, дееспособные сигилы. Начертание, которое ты используешь… это Киллусианская линия?

– Ах, видишь ли, я тоже сначала так подумал, – Урда застенчиво улыбнулся. – Э-э, то есть каллиграфия – моя работа, да, а это начертание – особое пожелание клиента.

– Конечно же, – пробормотала Лиетт. – Твердый лоб – второе страшное препятствие для прогресса, твердая монета – первое. Извините, я на минутку.

Она вытащила клочок бумаги из сумки, перо из волос и что-то спешно нацарапала. Письмо засветилось, а две секунды спустя загорелось.

Урда ахнул. Даже Ирия изумленно моргнула. Но не я. Я-то знала, что Лиетт оскорбится, если я посмею отреагировать на нечто столь тривиальное, как создание идеально замкнутого пламени из ничего. Да и вообще она ни на кого из нас не смотрела.

– Сигилы не универсальны, – произнесла Лиетт, изучая их в свете импровизированного факела. – Они подготовлены с учетом индивидуальных особенностей. Конкретно для этого корабля, который, полагаю, ты никогда раньше не видел. Как, во имя всего, тебе это удалось?

– Бо́льшая часть сигилов моя – линии, изгиб и так далее, – но, должен признаться, я опирался на образец. Начертание было специально создано после тщательного изучения схем аэробля… то есть, в основном тщательного, мы не смогли украсть все, но наш наниматель настоял и предоставил оставшееся…

– Епт, да заткни ты себе чем-нибудь грязный рот, – прорычала Ирия, пропихиваясь к брату. – Ты каждому встречному будешь рассказывать, чем мы тут занимаемся?

– Я просто объясняю сложность моего ремесла тому, кто вообще-то способен оценить, – с усмешкой ответил Урда.

– Индивидуализированные сигилы. Подсказка, написанная конкретно для одной-единственной машины. Обременительно. Нелогично. Но впечатляет. Отлично сработано, – Лиетт, не обращая внимания на перепалку, одарила Урду беглым взглядом. – Как тебя зовут?

– Ой! Я, эмн… Урда. Урда…

– Нет, твое имя. Как другие вольнотворцы тебя называют?

Он покраснел и потер затылок.

– О, я не вольнотворец. Я работаю с сестрой. Меня на самом деле зовут просто Урда. Могу я, э-э, узнать твое имя?

– Двадцать-Две-Мертвые-Розы-в-Надтреснутой-Фарфоровой-Вазе, – тут же ответила Лиетт уже без единого взгляда. – Польщена.

Не знаю, доводилось ли тебе когда-нибудь видеть, как мужчина полностью теряет себя, и от него не остается ничего, кроме шока на лице и смутного порыва обоссаться. Зрелище не из приятных. Обычно такое бывает, когда он опускает взгляд и видит вот-вот готовый вонзиться меч.

Если это, конечно, не Урда Дикое Перо. Тогда, судя по всему, это может случиться в любое неподходящее время. Например, сейчас.

– Двадцать… Двадцать…

Он заметался между попытками подобрать слова, чтобы выразить изумление, и глубоко подышать, чтобы не свалиться в обморок, но в итоге выбрал третье.

– Двадцать-Две-Мертвые-Розы-в-Надтреснутой-Фарфоровой-Вазе… – охнул Урда. – Ты – Двадцать-Две-Мертвые-Розы-в-Надтреснутой-Фарфоровой-Вазе!

Он повернулся, схватил сестру за руку и затряс ее:

– Она – Двадцать-Две-Мертвые-Розы-в-Надтреснутой-Фарфоровой-Вазе!

– Я, блядь, слышала, – отрезала Ирия, отпихивая брата. – Епт, если б мама знала, что ты писаешься в восторге от красивых имен, она бы придумала тебе получше.

– Надеюсь, ты меня простишь, но я так безмерно люблю твои работы! – Урда, похоже, даже не заметив не то что оскорбительное замечание сестры, а самое ее присутствие, бросился к Лиетт. – То есть тебе, наверное, такое постоянно говорят, но я просто… то есть я видел фрагмент твоей каллиграфии, когда были разрушены Бессмертные Хранилища Линчвина, и был просто… вау! То есть кто мог бы придумать сигил, убеждающий камень, что он на самом деле трава, и поджечь его! Кто еще, кроме тебя!

В тусклом свете не особо различишь, но губы Лиетт тронул едва ощутимый намек на улыбку. Если ты, конечно, не скиталец, который давно рядом с ней, и теперь закатывает глаза.

Ей чертовски льстило, когда люди так делали.

– Уверяю тебя, задача была непростой. Но, как ты точно подметил, каждый сигил уникален, и как только я освободилась от диктата начертания, работа оказалась менее трудной, – ответила Лиетт. – Но не перестала такой быть, разумеется. Бессмертные Убежища свое название заслужили не за легкую возможность в них проникнуть.

– Конечно, нет, это же очевидно, – с жаром закивал Урда. – Но… я имею в виду, ты сделала это с виду так легко. Мы… я и моя сестра, находились на другом краю Шрама, и то, до нас слухи дошли. Мы шесть дней ехали до развалин. Зато я получил оставленный сигил.

Он вытянул руки.

– Просто то, что ты, Двадцать-Две-Мертвые-Розы-в-Надтреснутой-Фарфоровой-Вазе, здесь, что ты хотя бы взглянула на мою работу – это честь за пределами… за пределами…

– Да блядь же, Урда, – вздохнула Ирия, – сейчас вот вообще не время выпрыгивать из штанов.

– Ты помрешь, если придержишь язык хоть раз?

– Да сдохну с удовольствием, лишь бы это не слушать!

Урда обернулся к ней с резким взглядом и словом. Ирия вернула усмешку и несколько слов. И произошла самая крошечная драка в мире: Ирия стукнула его онемевшей конечностью, а Урда в ответ вяло ее шлепнул. Типичные близнецы, заключила я. Или просто родственники. Или парочка дурных ушлепков, не знаю.

Мой взгляд устремился на Лиетт.

Вернее, туда, где она только что была.

В ее отсутствие, я проследила за сигилами – как сделала и Лиетт, я уверена. От извивающихся узоров болели глаза, каждый знак слабо светился, толкуя на языке, на котором могла говорить лишь горстка людей. Они рисовали путь сквозь извилистые трубы и механизмы, которые держали аэробль в воздухе, уводили все глубже в его нутро. Темнота трюма озарилась мягким, нежным сиянием, пульсирующим, словно биение сердца.

Тут я ее и нашла.

И Реликвию.

Установленная на пьедестале, прикрепленная к аппаратам, назначения которых я не знала, не говоря уже о названии, как сердце зверя, которого я никогда не хотела бы встретить. Предмет из камня, света и загадочной геометрии висел, питая сиянием аппараты. Двигатель-Реликвия, крохотная версия того, что мы искали, накачивал аэробль своей мощью. Этот камень, размером едва ли с перекормленную кошку, нес на себе всю эту чудовищную махину.

Ты ж подумай, прикинула я, какой мощью тогда обладает Реликвия, за которой мы охотились.

Лиетт осматривала пьедестал. Урда тоже тут побывал – его письмена так плотно окутывали механизм Реликвии, что под ними не разглядеть металл. Но Лиетт видела больше. Как всегда.

Выражение лица Лиетт – глаза устремлены вперед, почти не моргают за огромными очками, лоб расслаблен, хотя должен хмуриться, не приведи небеса упустит какую-то деталь, если глаз дрогнет – я совсем не хотела видеть. На моей памяти оно застывало у нее всего трижды, не считая этого: первый раз, когда я ее оставила, первый раз, когда я вернулась и когда она впервые поняла, что это все не случайности.

Когда этот взгляд был устремлен на меня – смерти подобно. А сейчас, когда она рассматривала строки сигилов, меня обуял откровенный ужас.

Таким выражение ее лица становилось, когда она осознавала, что дела намного хуже, чем она себе представляла.

– Проблема? – спросила я, проталкиваясь мимо ссорящихся близнецов и подходя к Лиетт.

– Нет, не проблема, – коротко ответила она.

Я поджала губы. И принялась ждать.

– Никаких проблем, кроме безупречно просчитанной миссии первостепенной важности и секретности, которая была так тщательно и глубоко скомпрометирована, что ее умудрились обнаружить и шайка разношерстных воров, и имперская армия.

Вот и оно.

Лиетт задумчиво закусила губу, оглядывая машинное отделение, изучая сигилы, начертанные на его бесчисленных деталях.

– Как, черт возьми, ему удалось так много написать?

– У него талант воспроизводить письмо, – ответила я. – Но беспокоиться не о чем.

Корпус внезапно содрогнулся. Сверху донесся звук далекого взрыва, многоголосие криков. Лиетт бросила на меня взгляд.

– Я не сказала, что беспокоиться не о чем вообще, – сдала я назад. – А что ни о чем таком беспокоиться не надо. Это сигилы, чтобы всего лишь остановить аэробль, пока мы убегаем. На всякий случай.

– На всякий случай, – повторила она. – Точно?

– Да.

– Эти сигилы, по-твоему, выглядят написанными «на всякий случай»?

– Я… не… знаю?

– Разумеется, ты ни хера не знаешь! – злобно бросила Лиетт. – Потому что, независимо от темы, независимо от того, сколько ты не знаешь, ты всегда решаешь проблемы тем, что вваливаешься и палишь из своего сраного револьвера, а что происходит и что разрушается, если ты получишь желаемое – да не насрать ли. Я права?

Я вздохнула так глубоко, что стало больно.

– Это стая аэроблей, забитая пушками, бомбами и мудаками-фанатиками, жаждущими использовать и то, и другое. Ввалиться к ним с револьвером – объективно правильный поступок.

– Ага, и это прекрасно сработало, правда? – съехидничала Лиетт.

– Блядь, да! – огрызнулась я. – Особенно, если б тебя тут не стояло.

– О, так это все теперь из-за меня?

– Это все? Нет. Это все из-за меня. Доставить Скрата – ебучего Скрата, Лиетт! – Революции. Вот, что из-за тебя. Будь я здесь или нет, это охеренно глупая затея, ты сама понимаешь.

– У меня есть долг. Обязательство искать знания, понимать неизведанное и…

– Птичье дерьмо! – взревела я. – Нет никакого долга и не было. А только желание делать то, что другим недоступно, просто чтобы доказать, что ТЫ это можешь. – Я мрачно на нее уставилась, бросая вызов. – Что, я ошибаюсь, Лиетт? Ты и правда сюда пришла ради лучшего мира?

– Да насрать мне на мир! – взвизгнула она в ответ. – Я пришла сюда ради… ради…

– Ради чего?

Ее губы задрожали, глаза повлажнели.

– Ради чего, Лиетт? – надавила я.

Она силилась найти объяснение, которого не существовало. По щеке скатилась слеза. Лиетт отвернулась.

Ну вот опять, приехали. Как в тот миг, когда она впервые меня прогнала. Как в последний раз, когда я ушла.

Опера заставляет нас верить, что любовь живет и умирает в драматичных моментах, что два человека понимают, кто они на самом деле, в бесконечных признаниях любви, в великих жестах и благородных жертвах. Но все это ложь.

Любовь умирает так же, как и все остальное.

Тихо. Мягко. И никто не пытается ее спасти.

Да, я должна была что-нибудь сделать. Просто я никогда не знала, что. Потянуться к ней? Извиниться? Казалось, что все мои слова, когда-либо ей сказанные, остались пустыми, бессмысленными. Может, я могла придумать что-то получше.

Но, блядь, как же больно. Как же мне было больно.

– Как бы там ни было, – пробормотала я, отворачиваясь, – на сей раз дело не в убийстве. У нас был план. Два-Одиноких-Старика и остальные, мы…

Я остановилась. Напряглась. Я почувствовала ее прикосновение на плече. Легкое касание, мозолистые пальчики, крошечное пятнышко тепла, в том месте, где она дотрагивалась. Она вернулась. Дотянулась. Она…

– Что ты сказала?

Лиетт развернула меня к себе, вцепилась в оба плеча и уставилась с той ужасающей пристальностью, какую обычно оставляют для крупных поджогов и мелких боевых действий.

– Что? – озадачилась я. – Про убийство? Неужели так трудно поверить, что…

– Как же я раньше не заметила, – перебила Лиетт. – Два-Одиноких-Старика. Ты работаешь с Двумя-Одинокими-Стариками? Это его план?

– Ну, я помогала, но…

Она уже не слушала.

Она снова повернулась к сигилам, поправила очки и подняла свой крошечный факел.

– Теперь все сходится, – горячо забормотала Лиетт. – Изучение Реликвий – его специальность. Конечно, я подумала, что это линия Киллусиана. Он хотел, чтобы она выглядела как линия Киллусиана… но с его каллиграфией и этими сигилами…

Лиетт прищурилась, губы беззвучно шевелились, пока она вела диалог сама с собой. Но стоило ей наклониться поближе, как ее глаза широко распахнулись. Она отпрянула от сигилов, зажимая рот рукой. У меня застыла в жилах кровь.

Самый страшный в мире звук – тишина, когда кто-то, знающий все ответы, потеряет дар речи.

– Это не сигилы обнуления, – прошептала Лиетт, поворачиваясь ко мне. – Они намеренно выглядят похоже, но это не они. Это командные сигилы.

– Командные… сигилы?

– Они ничего не остановят. Они созданы, чтобы заставить материал сделать то, на что он уже способен. Как… например… приказать двери самой открыться или… – Лиетт потрясла головой. – Твою же мать, только Два-Одиноких-Старика мог это сделать. Только этот мудила мог…

Я резко выдохнула.

– Ты уверена?

– Все обретает смысл, – сказала Лиетт, качая головой. – Урда говорил, что начертание обозначил ваш наниматель – Два-Одиноких-Старика. Он замаскировал их под сигилы обнуления. Урда бы не заметил. Я сама едва заметила.

Я хмуро оглядела помещение.

– Командные сигилы, – пробормотала я, – для чего?

– Я… не уверена. Два-Одиноких-Старика – единственный знает, как они сработают. Его линии слишком непрозрачны. Я не могу понять, что они делают, но…

Голос Лиетт затих. С ним потух взгляд. Я проследила за ним к раскинувшейся темноте перекрученного металла. Я забрала у Лиетт факел и шагнула в эту темноту.

Сначала они походили на чернильные пятна: просто маленькие тени, съежившиеся во мраке. Но каждый шаг позволял видеть больше. Резкий изгиб металла. Груз на конце противовеса. Революционные лозунги, напечатанные на стальных шкурах. Этот запах… эту вонь я вдыхала на каждом поле боя, где ступала нога революционера.

Севериум. Плотно упакованный. Готовый взорваться.

Стоя бок о бок, мы с Лиетт смотрели в коридор.

А на нас взирала сотня бомб, уютно расположившихся поверх сигилов Урды.

47. Флагман

Люди боятся того, чего не понимают.

Это непреложная истина, которую используют все люди, чтобы совершать всевозможные ужасные действия над другими людьми. Бояться неизвестного – значит строить в своем сознании мост и быстро его сжигать. За одним исключением, всегда лучше противостоять неизвестному и понять его.

Подобное исключение наступает, когда имеешь дело со сраной кучей бомб.

– Уходим.

Лиетт начала что-то говорить в ответ, но из-за моего собственного голоса, эхом отражающегося от расписанного сигилами металла, и топота ботинок, пока я мчалась к хвостовой части корабля, и грохота сердца в ушах, я ее не услышала.

Командные сигилы.

Это были сраные командные сигилы. Написанные сотню раз на брюхе корабля. Достаточной силы, чтобы обратить город в пыль случайным знаком препинания. Несущие неизвестный мне приказ. И эта мысль охладила. Но не так, как следующая.

Он нас провел. Я отчаянно попыталась удержать эту мысль в голове; произнести ее вслух не хватало решимости. Этот сраный вольнотворец нас провел. Вся эта сраная ложь, все недомолвки, все было ради этого. Ему даром не сдалась эта Реликвия. Ему нужны были сигилы, аэробль и бомбы. Зачем? Какой у него план? С хера ли я была так слепа? С хера ли его слушалась? Почему, мать его ети…

И так далее.

Мысли грохотали в моей голове, как снаряды, сталкивались друг с другом, порождая гневные взрывы. От чего голова болела так же сильно, как все остальное, и приходилось втягивать воздух сквозь зубы, пока я пыталась держать глаза открытыми, шею прямо и не дать мозгу вытечь через уши.

Что бы ни задумал Два-Одиноких-Старика, какой бы ни была его настоящая цель, я смогу с этим разобраться только после того, как вытащу ее из ставшего смертельной ловушкой аэробля.

«Лиетт, – напомнила я себе. – Думай о ней. Когда она будет в безопасности, вот тогда будешь себя жалеть хоть до усрачки».

Верно.

Лиетт.

Даже если я ничего больше с этого не поимею, но ее – вытащу.

В зеленом мерцании впереди я разглядела клубок рычащих и шипящих тел, когда-то бывших близнецами.

– Как ты смеешь меня позорить перед коллегой?! – крикнул Урда и гневно стукнул сестру. – Как ты смеешь?!

– Да ты б никого не впечатлил, – ткнула его Ирия в ответ, – потому что никто не собирался, сука, слушать, как ты трындишь про… ЭЙ!

Будь я существенно более пьяной и существенно менее вот-вот-и-разорванной-на-кусочки, я бы посмеялась. А поскольку дела шли так себе, я схватила их обоих за шкирки и рывком поставила на ноги.

– Мы уходим, – сообщила я. – Открывай портал.

– Э? – сощурилась Ирия. – Портал куда? Мы уже обработали другие корабли.

Ледяной ужас вдруг скрутил живот. Другие аэробли… сигилы есть и на других аэроблях.

– Куда угодно, – ответила я. – В ближайший город, на вершину горы, куда угодно, только не аэробль, который вот-вот взорвется.

– Не то чтобы я претендовал на истину в последней инстанции, – кротко встрял Урда, – но по звукам битвы могу сказать, что корпус корабля еще не пробили, так что нам не угрожает в…

– Командные сигилы. – Я подтащила Урду поближе, заставила смотреть мне в глаза. – Ты нанес командные сигилы. Не обнуляющие. Командные.

– Ч-что? – заикнулся Урда и, едва я его отпустила, полез в сумку. – Нет, я не мог. Я следовал указанию Двух-Одиноких-Стариков…

– Если ты думаешь, что можешь унизить работу моего брата своей сраной наглой клеветой, – заворчала Ирия, отпихивая меня, – тебе лучше быть готовой отвечать гребаным Двум-Одиноким-Старикам и моим обоим…

– Это и был Два-Одиноких-Старика! – заорала я. – Вы, ушлепки, не понимаете? Как Империум узнал, где нас найти? Как Джеро узнал, что происходит, а мы – нет? Все дерьмище с Обителью, схемы, все это от Двух-Одиноких-Стариков. Дело не в Реликвии, все ради того, чтобы написать сигилы на аэроблях!

Ирия открыла было рот, чтобы возразить, или, что вероятнее, обматерить моих предков, но вдруг замешкалась.

– Ну, то есть… от него пованивало, конечно, но я думала он просто эксцентричный гений. Кроме того, все вольнотворные типчики – те еще мутные хмыри, так что я не заморачивалась. – Она повернулась к Лиетт и буркнула: – Без обид.

– Разумеется.

– И он платил, так что… – Ирия скривилась. – Но зачем весь этот план, если он просто хотел украсить каракулями пару бомб? Можно ж было все сделать проще, чем…

– Она права.

Голос Урды прозвучал с болезненной неотвратимостью. Чарограф стоял рядом с сигилами, которые начертил на корабле, и сравнивал их с ворохом бумажек в руке. Он смотрел то туда, то сюда, сравнивая, и лицо его все вытягивалось, бледнея.

– Она права. – Урда тяжело задышал, руки задрожали. – Это командные сигилы. Я… я не знал… я… Я просто думал те, что он мне дал, были… они…

Бумаги упали на пол. У чарографа подкосились колени. Он схватился за голову, словно мог вырвать оттуда весь ужас, кипящий в мозгу.

– Нет, нет, нет, нет, – охнул Урда. – Это… я… я это сделал. Я должен был… я не мог… я… я…

– Спокуха, – Ирия в мгновение ока оказалась рядом, обняла его за плечи. – Дыши глубже.

Она покосилась на сигилы.

– Что они приказывают сделать этой хрени, кстати?

– Я н-не у-уверен, – проикал Урда, пытаясь совладать с дыханием. – Они созданы для этого аэробля, он механический по природе, он… – Он потер виски. – Может, я смогу понять, если будет больше…

– Вряд ли, – вмешалась Лиетт, изучая ближайшие сигилы. – Два-Одиноких-Старика невероятно опытный чарограф, он спрятал командные сигилы под сигилами обнуления. Я не могу понять, что они предназначены делать, и у меня есть большие сомнения относительно того, что это сможет понять кто-то еще. – Она коротко кивнула Урде. – Без обид.

– Ну, а отменить их на хер ты не можешь? – задумчиво поинтересовалась Ирия. – Типа… стереть или зацарапать, или еще какое дерьмо?

– Какой прекрасный способ продемонстрировать, что ты понятия не имеешь, как это работает, – Лиетт покачала головой. – Сигилы сложные, они наносятся поверх других сигилов. Я могу их переделать, но на это понадобится несколько дней, а я гарантирую, что у нас их нет.

Урда еще больше нахмурился.

– И… что? Нам просто ждать… ждать, пока они сработают?

– Разумеется, – отозвалась я. – Давайте подождем в шести-семи сотнях миль отсюда. – Я глянула на Ирию. – Сможешь нас отсюда вытащить?

Близнецы настороженно переглянулись, Ирия потерла поврежденную магией руку.

– Слушай, у меня остался примерно один хороший прыжок на четверых, включая нас с братом. Если нас будет больше… не уверена, что тогда случится, но обосремся точно.

Вырвавшийся у меня вздох забрал последние силы.

Четыре человека. И все это. Все убийства, трупы, ложь – и отсюда выберутся только четверо.

Я должна была догадаться.

Мысли царапались внутри головы длинными тошнотворными когтями. Казалось, что голова кровоточит.

«Я должна была догадаться, – жрала я себя. – Надо было убираться уже после того, как сгорело поместье. После первой лжи Джеро. Да блядь, тебя вообще не должно быть тут. О чем только думала? Что пара лишних имен из списка того стоят?»

В голове стало больно от тишины, а потом пришла следующая мысль – словно железный гвоздь вонзился прямо в мозг.

«Или ты была настолько глупа, чтобы поверить, что все это сделает мир лучше?»

Может, да.

Черт, даже больше, чем «может». Хотелось, наверное, чтобы это было правдой. Хотелось думать, что я не просто вычеркиваю имена из списка, не просто поливаю землю кровью. Хотелось думать, наверное, что я могу сделать что-то хорошее…

Что потом показала бы Лиетт.

Показала бы этим, что я…

«Ну, – подумала я с очередным вздохом, – теперь-то что хорошего? Приступим?»

Ага.

Пожалуй.

– Так, ладно, – сказала я. – В жопу. Выбора нет. Если сможешь вытащить четверых, четверо нас и есть. Открывай портал. Выберемся – прикинем следующий шаг.

– Что? – ахнул Урда. – Но… как же остальные? Агне и Джеро, и…

– Агне – осадник, – ответила я. – Если она еще не мертва, значит найдет способ выжить. А Джеро… – Я прищелкнула языком. – Если он еще не умер, работы на земле у меня прибавится.

– Звучит вполне логично, как по мне. Я тоже не собираюсь оставаться и умирать ради них. – Ирия поскребла татуировку на подбородке и посмотрела на меня. – Но, э-э… ты уверена? Кого бы ты ни оставила, его не вернуть.

Дарриш.

Ее имя.

Дарриш.

Как биение сердца. Снова и снова в моей голове.

«Что она сказала? Была ли в ее глазах печаль? Разве ты не хочешь с ней поговорить? Разве ты не хочешь…»

– Уверена, – отрезала я. – Или мы уходим сейчас, или умрем. Так что давайте-ка все подойдите поближе, и мы…

– Нет.

В опере есть момент, который называется «райку ю онодория». Что в грубом переводе означает «завуалированная причина». Мгновение, когда персонаж, прежде таивший более глубокие причины поступков, раскрывает истинную подоплеку своего существования, и в сюжете случается новый сложный поворот.

В опере – это одна из моих любимых частей.

В реальной жизни – блядски бесит.

– Что, мать твою, значит «нет»? – зарычала я, поворачиваясь к Лиетт.

Она стояла на месте, хрупкая девушка в темноте, со сжатыми кулачками, и глаза ее поблескивали за линзами очков.

– Значит, – сурово произнесла она, – нет, я не собираюсь бросать самое важное исследование в моей жизни.

– Лиетт, слушай…

– Нет! – рявкнула она. – Это ты послушай. Мы обсуждаем не какие-то механические безделушки или алхимию. Это – перемены. Существо на этом корабле способно бросить вызов реальности. Оно изменяет вещи так, что мы едва можем это воспринимать, не говоря уже о понимании.

Лиетт указала в темноту, на что-то далекое, доступное только ей.

– Войны. Империи. Страдания. С тем, что находится на этом корабле, мы сможем все это изменить. С его помощью я могу увеличить посевы, закончить войну, могу сделать так, чтобы никто…

Ее голос стих. Лиетт повернулась ко мне и посмотрела так, как может только она. Куда-то внутрь, в темное место, которое я изо всех сил пыталась от нее спрятать. Но ей всегда удавалось его разглядеть, увидеть то сломанное, раненное, что продолжало кровоточить с тех самых пор, как я перестала быть Алым Облаком.

И это ранило ее так глубоко, что я готова была убивать.

– Я могу все исправить, Сэл, – прошептала Лиетт. – Позволь мне все исправить.

Едрить меня через колено, но, когда она на меня так смотрела, я не могла ей не верить. Почти всегда, во всяком случае.

Но я знала эту войну. Знала ставки. Знала то, чего не знала она. И я не позволю ничему из этого причинить ей боль.

Со вздохом, я шагнула к Лиетт.

– Понимаю, – прошептала я. – Понимаю, это ужасно. И понимаю, что ничто не будет прежним, но мы все исправим. Я могу порыться в обломках, найти больше, чем тебе понадобится, я даже смогу жить, если ты возненавидишь меня за это.

Я потянулась к ней. Пальцы коснулись ее плеч, скользнули на шею, путаясь в волосах.

– Но я не могу позволить тебе остаться здесь.

Лиетт открыла было рот, передумала, вздохнула. Медленно склонила голову. Положила руку поверх моей. И тихонько прошептала:

– Я знаю, что ты не можешь. И поскольку ты не можешь…

Ее пальцы сжали мое запястье. Прежде чем я вообще увидела движение, она выхватила перо. Спешно провела им по моей руке, нанося на кожу короткую череду сигилов. Метнула на меня извиняющийся взгляд.

– Я не могу его бросить.

Я что-то сказала. Вообще-то, я не собиралась орать, но, когда она надавила пальцами на сигилы и они вспыхнули, выбора у меня не осталось. Алая, как кровь, электрическая дуга пробежала по моей руке, захлестывая все тело. Мои мышцы сжались, тело натянулось, челюсть одеревенела.

– Мне жаль. – Лиетт повернулась к близнецам и низко им поклонилась. – Недалеко от города под названием Вертов Страх, в двух днях к югу от Терассуса, под сухим деревом есть тайник с сокровищами. Он ваш за хлопоты, просто прошу, – она бросила на меня полный боли взгляд, – заберите ее с собой.

И она ушла. Умчалась в темноту. Противостоять каждому солдату до последнего, если это нужно, лишь бы сохранить знания.

Сложно ее за это ненавидеть.

Было бы, если б эта мелкая говнючила меня только что не парализовала.

– Ты видела? – Урда неловко зашагал вперед, прикрывая рот ладонями в приступе благоговения. – Ты это видела? Проворство ее линий! Скорость нанесения! А я ведь даже не знал, что можно нанести сигил обнуления на плоть, и человек выживет! Но это Двадцать-Две-Мертвые-Розы-в-Надтреснутой-Фарфоровой-Вазе, а! Надо было взять у нее автограф. Думаешь, я еще успею? Как считаешь, она запомнит мое имя или…

– Погоди-ка секунду. – В поле моего зрения появилась Ирия. – А она-то жива? Моргни дважды, если ты жива.

Мышцы отказывались работать, но это я смогла. Ирия нахмурилась.

– Ах ты ж блядь, жива. А я-то уже подумала, что дело станет попроще. Научите меня быть оптимистом. – Ирия глянула на брата. – Что делать будем?

– Ну, Двадцать-Две-Мертвые-Розы-в-Надтреснутой-Фарфоровой-Вазе таки просила взять ее с собой. Было бы невежливо отказываться, но… – Урда появился рядом с сестрой и, окинув меня взглядом, поежился. – Она вся в массе… в жидкостях. – Потом сощурился на мою руку. – Сигилы нанесены поспешно. Наверное, я могу их отменить.

– Так, птиц придержи, нам предложили некислую награду, чтоб мы этого не делали. – Ирия сунула палец себе в нос и что-то там ковырнула. – Правда, если мы таки возьмем Сэл с собой, она потом нас до смерти забьет.

Ирия глянула на меня:

– Эй, моргни дважды, если забьешь до смерти.

Я заморгала. Яростно.

– Во, вишь! Я так и знала. Оно того не стоит, – Ирия вздохнула. – Давай, отменяй уже. Пусть эти две курицы сами в своем дерьме разбираются. – Она поморщилась. – Эмн, слушай… мы будем ждать вас, сколько сможем, но если дерьмо прорвет трубы, мы как бы… э-э…

Я закрыла глаза. Ей не нужно было этого говорить. Честное слово, меня даже немного тронуло, что она вообще задумалась ради нас подзадержаться.

Но когда Урда начал царапать свои контр-сигилы, я поняла, что это всего лишь любезность. При первых признаках заварушки они свалят, а я останусь тут. Как только ноги заработают, мне нужно будет найти Лиетт.

И выжить, пока две армии рвут друг друга на части.

И надеяться, что не наткнусь на одного из многочисленных людей на этом корабле, желающих моей смерти.

И каким-то образом надо достать нечестивую мерзость, которая как ей заблагорассудится меняла разум и реальность, и надеяться, что она не использует мое тело как сосуд или еще что похуже.

И…

А вообще, знаешь что? Наверное, не стоило так усердно об этом думать.

А то все начинало казаться малость невозможным.

48. Флагман

У скитальцев есть способ выделиться.

От нарядов до имен и чернил, нанесенных на кожу, все в образе скитальца предназначено сказать любому в радиусе сотни миль, что надвигается беда, и самым мудрым решением было бы просто отдать нам то, что мы хотим. Иногда такое срабатывает, иногда нет, но за исключением редких случаев, скитальцев всегда замечают.

– ОГОНЬ! ОГОНЬ! ОТПРАВИТЬ ЭТУ ТВАРЬ ОБРАТНО В АД!

Такой редкий случай может представиться, скажем, в разгар битвы между аэроблем и драконом.

Я сошла с трапа на палубу всего на секунду прежде, чем вынуждена была нырнуть обратно в тень коридоров. Мимо пронесся отряд революционеров с ящиками боеприпасов, следуя приказам командиров, которые время от времени стреляли из ручниц в небо, придавая ускорение тем, кто мог тайком помышлять о дезертирстве. Солдаты спешили к перилам, где располагались длинные ряды гигантских сияющих пушек. Сродни машинам, которыми они управляли, расчеты работали с механической точностью, хватая боеприпасы, заряжая, целясь и…

– ОГОНЬ!

Крику командира вторило многоголосие пламени и дыма, осветившее туманную вышину. Заряды севериума с визгом умчались в небо, и в их пурпурном отблеске я увидела великую крылатую рептилию, несущуюся по воздуху. Из серой пелены раздался недовольный рев, и она содрогнулась от глубокого вздоха.

– ВНИЗ! ВНИЗ! ПОДНЯТЬ ЩИТЫ!

Расчеты с отработанной точностью попадали на колени и вскинули запястья. Выдвижные щиты, выскочив как раз вовремя, отразили обжигающий поток пламени, что вырвался из пасти рептилии и прокатился по линии обороны. Те, кто сохранил хладнокровие, выдержали огненный выдох. А те, кто нет… сгорели.

Некоторые попадали за перила и затерялись гаснущими угольками на ветру; на их место тут же пришли другие, под лай командиров. Некоторые бежали, отчаянно пытаясь потушить охвативший их голодный огонь.

Молодой человек, чей свеженький мундир чернел с каждой секундой, с визгом бросился в мою сторону. Он уже не пытался сбить пламя, просто размахивал конечностями и вопил, как испуганное животное. Он споткнулся, прокатился по палубе, оставляя черный след, поднял на меня лицо, красное, покрытое волдырями ожогов.

– Помоги… я… не могу…

Это все, что он успел, прежде чем следующий вызванный отряд затоптал его тело.

Если небеса пылали, то палубу заливало.

Имперский дракон продолжал носиться вверху, то появляясь, то исчезая в облаках, но его сдерживал пушечный огонь. Маги спрыгивали с верховых птиц, бросались уничтожать расчеты, сталкиваясь с революционными фанатиками.

И умирали.

Тела летали по палубе, с криками переваливались через перила, когда мастера хвата бросали обломки и погнутое оружие в группы солдат. Отряды исчезали под волнами огня и льда, когда в бой вступали мастера жара и стужи. Посреди всего этого росла внушительная груда трупов у ног высоченного имперского осадника, который терпеливо и спокойно сносил выстрелы и уколы штык-ружей. Он протягивал руку, поднимал одного из бесчисленных солдат и небрежно раздирал его на куски, как игрушку.

– Разве не бесполезно? – крикнул осадник на всю бойню, поднимая окровавленный торс, который раньше был человеком. – Прекратите сопротивление, ноли! Ваш Великий Генерал не сможет вас спасти…

Возможно, так и было. А вот гигантский доспех на Реликвенном ходу, как выяснилось, вполне мог.

Паладин с визгом пронесся по палубе, извергая севериумный дым; его движок нес две тонны брони аккурат на осадника. С гулким лязгом Паладин ударил мага плечом размером с пивной бочонок, заставил рухнуть. Осадник вскочил на ноги как раз вовремя, чтобы увидеть, как на него обрушивается гигантская алебарда с древком, больше похожим на небольшое дерево, и наконечником, напоминавшим жужжащее месиво металлических пил.

Хлынула кровь, окрасив доспехи алым, и когда от мага осталось лишь уродливое пятно, Паладин обернулся. Массивный шлем вскинулся вверх, и худенький пилот, высунувшись из кабины, прокричал сквозь шум боя:

– ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ЛЕТ!!!

Крик полетел дальше, от солдата к солдату, пока они сопротивлялись наступлению имперцев. Магия и металл вспыхивали в столкновении крови и пламени по всей палубе. Боевые птицы налетали, падали с неба, хватая солдат или погибая под болтами автострелов. В тумане ревели пушки, которым противостояло дыхание дракона.

По всему небу повторялась одна и та же сцена кровавой бойни, изображенная безразличной рукой художника. Оставшиеся аэробли Железного Флота разразились пушечным огнем в отчаянной попытке отразить атаку имперцев. Палубы пропитались кровью. Грохот битвы заглушал все вокруг.

– ЛИЕТТ!

Но я должна была попытаться.

– ЛИЕТТ!

С ее именем на губах, с зажатым в пальцах клинком, я бросилась в ад. Какие бы взгляды ко мне ни обращались, они быстро возвращались к имперцам, без малейшего вызова в мою сторону. Полагаю, и без того окровавленная и грязная, я просто смешивалась с остальной бойней.

– Ли…

Голос сорвался, палуба под ногами накренилась, и я шмякнулась на колени. Аэробль резко повернул влево, элегантно, насколько вообще может исполинское механическое чудище, как раз вовремя, чтобы я увидела, как из облаков вынырнула скалистая горная вершина, едва не задев перила.

Я вдруг поняла, что мы летим низко. Слишком низко. Вершины гор вздымались, словно жадные пальцы, готовые разорвать аэробли на части. Должно быть, Флот пытался стряхнуть птиц, заставить приблизиться так, чтобы их могли достать пушки.

Еще один способ разбиться.

Еще один голос в моей голове, кричащий, чтобы я ее нашла.

Я обыскивала палубу, разглядывая обугленные тела, горящие под ударами магии мастеров жара, боевых птиц, корчащихся на досках с гарпунами, засевшими в их туловищах, продиралась сквозь сталь, искры и удушливые клубы севериумного дыма. Я искала ее, маленького нежного человечка, которому не следовало находиться в месте, где так много крови.

И я нашла.

Но не Лиетт.

Сухой старик в шинели стоял прямо посреди кровавой бойни. Не обращая внимания на алые брызги, покрывавшие его сапоги, на горы трупов вокруг, едва замечая адское пламя, окрасившее небо алым, старик, согнувшийся под тяжестью своих медалей, наблюдал за боем.

Приверженный.

Калвен Приверженный.

Он не утруждал себя выкрикиванием приказов. Его руки оставались сложены за спиной, далеко от меча на бедре. Калвен ни капли не походил на офицера Революции, и уж тем более на одного из приближенных Великого Генерала. И все же…

Куда бы он ни посмотрел, там мгновением спустя появлялся враг. Стоило Калвену моргнуть, как следовал пушечный залп. Лишь взглядом он посылал отряды солдат пополнить запас боеприпасов, заменить павшие огневые расчеты, перехватить нового врага. И каждый раз они оказывались там, где должны быть.

Как будто он руководил битвой без единого слова. Как будто одни его мысли были приказами, на которые тут же отвечали солдаты.

Убить его.

Мысль пришла сама собой, что типично для всех хреновых мыслей. Убийство единственного, кто держит под контролем этот хаос, закончится тем, что весь корабль рухнет вниз… но не раньше, чем каждый солдат бросится ему на помощь, расчистив мне пространство для поиска.

Плохая идея. Отвратительная, блядь, идея.

У меня ничего не осталось, кроме плохих идей.

И латуни на бедре.

Я одной рукой выудила из сумки патрон, другой потянулась к Какофонии. Пальцы обхватили рукоять, чувствуя, как сквозь перчатку просачивается жар. Мой взгляд был прикован к спине Приверженного – такому старику один выстрел сломает позвоночник. Я холодно выдохнула, стиснула рукоять Какофонии, потянула и…

Ничего.

Я зарычала, осыпая его руганью и злобно дергая. Но револьвер не поддавался, отказываясь покидать кобуру. Точно так же, как когда мы с ним видели…

– Нет, – зашипел Какофония. – Не сейчас.

– Что значит «не сейчас»? – выплюнула я в ответ. – Недостаточно шикарно для тебя?

– Он меня увидит, – прошелестел револьвер. – А если увидит он, то увидят и все.

Обычно я не возмущаюсь на эти его загадочные шепотки – в конце концов, много ли развлечений у револьвера? Но сейчас было чертовски не вовремя.

– О чем ты, мать твою, говоришь? – зарычала я. – Как ты…

– Ты.

Голос. Ощущение. Мысль. Я не знала, как описать. Слово эхом отдалось в моей голове, но это был не мой голос. Чем дольше билось эхо, тем больше оно ощущалось… живым. Оно стало холодным противным ядом, мощным убийцей, который пробежал по венам, заморозил кровь так быстро и крепко, что пришлось бороться, чтоб устоять на ногах.

– Я знал, что ты придешь.

Я искала источник голоса. Но пока оглядывалась, звуки резни стихали, становясь мягкими и далекими, даже когда пошел дождь из огня и тел. В моей голове больше не хватало места ни для них, ни для ужаса, ни для выживания, ни для чего, кроме этого голоса.

– Ради чего? Чего ты жаждешь?

Мечущийся взгляд остановился, неумолимо притянутый к середине палубы. К одинокой, согнутой фигуре Калвена Приверженного. Стоящего там. Глядящего прямо на меня.

– Что ты ищешь?

Черными, как смоль, глазами.

– А! Вот оно.

Его голос, хриплый и сухой, проникал все глубже мне в голову. Слова походили на заостренные когти – я ощущала, как они раздвигают складки моего сознания. Крик вырвался из горла, я почувствовала, как он ощупывает, царапает, рыщет, обнажая мои мысли, съеживавшиеся под сочащемся ненавистью взглядом.

– Человек? Нет, женщина, – продолжал он бормотать у меня в голове, вышелушивая, любопытствуя. – Что она для тебя значит? Что она тебе дает? Скажи мне. Скажи, кто она? Скажи, что она дает тебе. Покажи мне. Отдай мне.

Они пришли. Я не хотела, но они пришли.

– Отдай мне все.

Образы. Запахи. Воспоминания. Сны. Его голос вскрыл в моей голове рану, и они хлынули, словно кровь. Я не могла отличить одно от другого, какие события я прожила, на какие надеялась, а где я просто жалела, что так не случилось.

Но они были о ней.

Улыбка, которую она впервые мне показала. Смех, хрипловатый и фыркающий, когда я рассказала ей грубую шутку, думая, что она ее возненавидит. Запах масла, машин и алхимии, которые я вдыхала каждую ночь, прежде, чем она засыпала. Глаза, большие и ясные, говорящие много больше, чем голос.

Волосы. Прикосновения. Идеи. Каждая ее частичка. Засевшие так же глубоко, как мои шрамы.

– Лиетт.

Ее имя. Такое тяжелое на языке, что повергло меня на колени. Я рухнула. И не услышала звука, с каким тело ударилось о доски. Не увидела шлейфов огня из пушек. Зрение заволокло темнотой. Холод гуще, чем мог принести ветер, вполз в мое тело, выпил из меня свет, пока не осталась лишь пустая оболочка.

– Прости, – охнула я, и, казалось, из меня вытек даже голос. – Прости… я так сильно хотела… ради нас…

– А, сожаление, – снова его голос, резкий и кровавый. – Какая ужасающая посредственность. Я разочарован. Это все, чему ты научился за все это время, родич?

Лицо Приверженного вдали расплылось в жесткой улыбке.

– Ты всегда был самым честолюбивым. Я думал о гораздо большем.

Медленно он начал вытягивать шею все дальше и дальше.

– Но скажи мне…

Медленно его голова подплыла к куче обломков.

– Женщина, о которой ты мечтаешь…

Медленно остановилась.

– Как думаешь, что она мне предложит?

Я проследила взглядом. И мы оба увидели одно и то же.

Там, между разорванной пушкой и тлеющим телом осадника, съежилась Лиетт. Ее взгляд метался по хаосу, возвращаясь к рубке корабля на другой стороне палубы, в поисках выхода.

В ловушке.

– Нет, – шепнула я.

– Я чувствую твое оживление, родич, – задумчиво произнес Приверженный. – Что есть у нее, чего ты так жаждешь? Скажи мне.

Солдаты, исполняющие приказы по всей палубе, вдруг замерли.

– Разорвите ее, найдите. Растерзайте до последнего кусочка.

Оцепенелыми, дергаными движениями солдаты медленно развернулись, направили взгляды на Лиетт. Она видела напряженность в их телах, жажду убийства в глазах, блеск их оружия.

– Принесите мне.

Они бросились в атаку.

Лиетт закричала.

А я…

Я начала убивать.

Я не чувствовала ног под собой, когда они меня подняли. Я не знала, на что надеялась, когда метнулась наперерез сотне солдат, несущихся на нее.

Мне было глубоко насрать.

В руке меч. Ноги двигаются. Легкие наполнял ледяной воздух. Это я знала. Остальное неважно.

Ничего не важно, кроме того, что мне надо до нее добраться.

На пути возникла фигура. Солдат обернулся, увидел, что я бегу прямо на него. Испустил вопль, вскинул штык-ружье. Мой меч миновал его защиту и вонзился в горло. Его жизнь оросила мое лицо, когда я выдернула клинок обратно. Тело упало на палубу, а я продолжила бежать.

Меня увидели соратники убитого. Сверкнуло еще больше стали. Штык-ружья, мечи, щиты развернулись, стремясь меня остановить. Кто-то промахнулся. Кто-то нет. Меня ткнули. Меня порезали. Я истекала кровью. И я это понимала.

Но мне было все равно.

Я не могла перестать убивать. Не хотела. Пока мой клинок пробивал глотки, груди, отрубал руки, перерезал сухожилия. Они падали, один за другим, иногда в своей крови, иногда в моей, и всякий раз я нападала все злее. Солдат становилось все больше, по двое на каждого павшего, но мне было все равно. Я хотела еще. Хотела, чтобы они услышали звон моей стали, увидели меня.

Хотела, чтобы все они знали: явилась Сэл Какофония, и смерти не минует никто.

Щит врезался мне в подбородок. Я пошатнулась. Лезвие ужалило в руку. Я замахнулась, промазала. Зарычала, но они продолжали наступать. Сотни? Тысячи? Я не считала. Мне было все равно. Им тоже.

Но я не могла позволить им остановить меня.

Моя рука потянулась к черной рукояти на боку. Он не хотел выходить. Он сопротивлялся. Я не дала ему прятаться.

Мы заключили сделку, он и я.

Мучительная боль взметнулась вверх по руке, я вырвала Какофонию из кобуры. Перетерплю. На хер мне эта рука. И кровь туда же. Мне не нужно в конце всего этого остаться в живых. Достаточно только ее.

Я щелчком открыла барабан, вставила в него три патрона. Повернулась к толпе солдат. Нажала на спуск.

Геенна взревела. Бушующий вихрь хохочущего пламени пронесся по палубе, поглощая крики своим гулом, обвиваясь вокруг людей. Обугленные, красные, покрытые волдырями, поджаренные, солдаты падали.

Я прицелилась в другую гущу врагов. И выстрелила снова.

Изморозь зашипела, расплескалась. Бледный цветок инея раскрылся в единое мгновение, копья зазубренного льда пробивали тела, рвали жилы, вонзались в поясницы, раскурочивали грудные клетки и позвоночники. Насаженные на колья, корчащиеся, солдаты падали и кричали.

Я развернулась. Увидела новых. Нажала спуск.

Руина запела, отправляя их в полет. Самых удачливых разбросало, как пепел на ветру, они с визгом исчезли в серой пустоте или разбились о склоны гор. Неудачников размозжило на месте, о пушки и обломки. Истекающие кровью, изломанные, они тоже падали и вопили.

Все больше и больше. Тело за телом. Жизнь за жизнью.

И мне было все равно.

Я не видела их лиц, не слышала голосов, не различала, мужчины это или женщины, есть у них семьи или нет, верят они в свое дело или нет. Не знала, плевать хотела, не думала ни о них, ни о своих ранах, ни о корабле, ни о том, как мы сюда попали, ни о чем.

Ни о чем, кроме нее. И как ей уйти отсюда. От огня. От крови.

От меня.

Даже если мне придется сжечь эту землю дотла.

Может, я уже убила их всех. А может, сама была уже мертва и не заметила этого. Я не понимала. Не могла сказать. До тех пор, пока нажав на спуск, не услышала сухой щелчок. Пока меч не пронзил пустой воздух. Пока не осталось никого, с кем сражаться.

Лишь тогда я остановилась. Лишь тогда глубоко вздохнула сладким от моей собственной крови воздухом. Лишь тогда я увидела.

Догорающих тлеющим пеплом. Насаженных на пики льда. Разбитых о палубу. Одни кричали, зажимая рваные дыры в телах. Другие дергались, с искаженными потрясением лицами, все еще силясь понять, что произошло, даже когда вокруг сгущалась тьма. Третьи лежали, затихшие и спокойные, когда-то живые, а теперь просто сноски в этом уродливом и длинном эссе, аргументы которого все еще бушуют вдалеке.

Моих рук дело. Кем бы они ни были – приверженцами или новобранцами, были ли у них семьи или нет, кем бы они ни считали себя до встречи со мной – я их прикончила. И что бы еще тут ни случилось, всегда будут говорить, что Сэл Какофония пришла и оставила после себя трупы.

И мне было плевать.

– Сэл.

Пока с ней все в порядке.

Я не хотела оборачиваться. Не хотела видеть ее, не хотела, чтобы она увидела меня, стоящую посреди этой бойни, каждую частичку монстра, которым она боялась, что я стану, каждую кроху ее совершенной давно ошибки. Я хотела уйти, или перемахнуть через перила вниз, или просто упасть и умереть – адреналин уже вытекал из меня, оставаясь еще одним пятном на палубе, – но ноги подкашивались, зрение затуманивалось, а дыхание застревало в легких льдом.

Но мысль о том, чтобы лечь и просто позволить всему погрузиться во тьму…

Не увидев ее, по крайней мере, еще хоть разок…

Я обернулась. Она стояла, хрупкая, нежная, слишком чертовски красивая и хорошая, чтобы находиться среди чудовищ. Ее губы были приоткрыты. Глаза не моргали. Она охватила взглядом меня всю – каждую каплю крови, каждый шрам и металл, – и я знала, что она видит.

То же, что и все остальные. То же, что скажут в день, когда все это закончится.

Что когда армия встала между Сэл Какофонией и тем, кто в ней нуждался, она сожгла эту армию дотла.

И ни единым словом не высказала жалости.

– Они… – прошептала Лиетт, – они собирались меня убить?

– Ага, – ответила я.

– Но мы были заодно. Они должны были…

– Ага, – я сплюнула что-то на доски. – Ты в порядке?

– Я… да. Я в порядке.

Я кивнула.

– Хорошо.

А потом упала.

Колени подломились. Или я потеряла слишком много крови. Или Приверженный что-то со мной сделал. Или просто у меня не осталось причины стоять на ногах. Я слишком устала, слишком изранена, чтобы беспокоиться. Пока Лиетт в порядке… то и ладно.

Палуба поднялась мне навстречу.

А потом остановилась.

Объятия. Ладони на моем теле. В нос ударил запах масла и цветов. Кто-то помог мне опуститься на палубу. Отдаленные ощущения, как сквозь простыню, но они были реальны. Ее прикосновения. Ее запах. Ее широко раскрытые глаза напротив моих, когда она подняла мое лицо. И улыбнулась.

– Умрешь здесь на моих руках, – прошептала Лиетт, – и я никогда тебя не прощу.

Так что… сдохнуть не удалось.

– Идем со мной, – сказала я, прерывисто дыша. – Нам не нужно тут быть, Лиетт. Никому из нас.

Ее улыбка померкла. Было больно на это смотреть.

– Не могу, – тихо сказала она. – Мои исследования…

– Не надо. – Я слабо покачала головой. – Не умирай за них. Оно того не стоит. Какую бы клятву ты ни дала.

– Да блядь, Сэл, дело не в клятвах. А в тебе. – Она вцепилась в меня обеими руками. – Эта дрянь в Реликвии способна менять реальность. С нею я могу сотворить новый мир.

– Новый мир того не стоит.

– Стоит, Сэл. Сто миров того стоят, – в ее глазах блеснули слезы, слишком чистые для грязи вокруг, слишком нежные для этого места. – Я бы сжигала их дотла и строила заново каждый раз.

Она притянула меня к себе. Прижалась лбом к моему. Такая теплая. Как и ее голос.

– Пока не найду тот, где тебе не будут причинять боль.

Жизнь – это не опера.

Люди умирают, обсираясь вместо последних пронзительных слов. Любовь не длится вечно, а за деньги борются гораздо охотнее, чем за романтику.

Но бывают мгновения.

Когда вся борьба кажется стоящей. Когда не думаешь дважды перед тем, как пролить за кого-то кровь. Когда слез одного человека, одной улыбки достаточно, чтобы убедить тебя встать на ноги и продолжать дышать, жить.

Мгновения, подобные этому.

Когда я упала на нее. А она меня поймала. Мои губы нашли ее, пальцы вплелись в ее волосы, а ее руки обвили мою талию. И мы растворились друг в друге на один долгий задержанный вздох среди этого огненного неба.

Одно долгое мгновение, когда не было так больно.

Палуба под нами содрогнулась. Вой скрежещущего металла наполнил воздух. Мы подняли глаза и увидели маячащий неподалеку доспех. Паладин обхватил огромными металлическими пальцами алебарду с вращающимся наконечником, глубоко вонзившуюся во врага, и рывком вытащил. Его забрало, пустое и черное, обратилось на нас.

Двигатели взревели. Из брони повалил дым. И Паладин помчался к нам.

Я неуверенно поднялась на ноги, заслонила собой Лиетт, подняла клинок. Но видела, как дрожит металл в моей руке, чувствовала, как слабеет хватка. Увидела это и Лиетт, когда подошла, обняла и уткнулась лицом мне в шею. За наш общий вдох мы обе поняли, что эту херню мне не остановить.

Не говоря ни слова, мы согласились…

Если никому из нас не покинуть это место, мы уйдем вместе.

Ее пальцы глубоко впились в мою кожу. Паладин поднял свое громадное оружие, рассыпая искры, когда движущиеся клинки заскрежетали друг о друга. Я закрыла глаза. Я смирилась.

Прошептала ее имя и стала ждать конца.

Палуба ходила ходуном, сотрясая меня до костей, доспех приближался. Я слышала вой движка. Чувствовала поцелуи искр, когда его алебарда устремилась вниз.

И больше ничего.

49. Флагман

Прости, я в том смысле, что не почувствовала, как он меня располовинил.

Наверное, не стоило останавливать рассказ в таком месте. Пардон.

Я слышала скрежет стали, рев мотора. Чувствовала, как на меня посыпались искры. Слышала дребезжащий голос пилота, ощерившегося внутри брони. Но ни боли, ни крови, ни…

– Мадам.

При звуке знакомого голоса я открыла глаза. Задрала голову и увидела пару идеально ухоженных, несмотря на несколько сорванных ногтей, рук, обхвативших древко алебарды и дрожащих от напряжения в попытке сдержать два двигателя и три тонны металла.

Стиснув зубы, содрогаясь всем телом, на меня умоляюще уставилась Агне Молот.

– Не соблаговолишь ли, пожалуйста, что-нибудь с этим сделать?

Она была жива. Мы были живы.

Агне вздрогнула, Паладин сдвинул ее на шаг.

– И, если можно, блядь, поскорее?

Ах, точно.

Я сунула руку в сумку, выудила пару патронов. Открыла Какофонию, сунула их в гнезда, взвела курок, прицелилась и…

Руина вылетела из дула, Какофония распалился, придавая магии форму. Стена звука отбросила нас от Паладина, но металлическую тварину сдвинула всего на пару шагов. Броня застонала, он опустил алебарду, готовясь к новой атаке.

Я снова выстрелила. На этот раз удачнее. По крайней мере, для меня.

Руина вонзилась под металлическую шкуру, и визжащая звуковая волна снесла Паладина назад. С металлическим воплем он рухнул навзничь, шлем распахнулся, и наружу выкатился бездыханный пилот.

– Право слово, не вижу смысла в таких металлических мерзостях. Они такие безликие. – Агне поднялась на ноги и отряхнула одежду, пусть уже безнадежно изуродованную. – Почему нельзя больше делать таких устройств, как вокафон, например? Вот они прелестны. – Она усмехнулась. – В любом случае, полагаю, что ты была…

Я бросилась к ней на шею. Стиснула так крепко, как только можно стиснуть женщину, вдвое крупнее меня. Агне хмыкнула, положила руку мне на голову и погладила по волосам.

– Скажи мне, Сэл, – произнесла она, – неужели всякий раз, как захочется твоих объятий, мне придется почти помирать?

– Как? – Я пропустила насмешку мимо ушей, дотянувшись, обхватила ладонями ее лицо. Мне надо было убедиться, что она настоящая, что я не просто умерла и попала в Рай Крупных Женщин. – Как ты выжила?

Агне подмигнула:

– Я хорошо подкована в своем деле. – Она посмотрела поверх моей головы на Лиетт, протянула изящную руку. – Но я веду себя грубо. Приятно познакомиться, мадам! Я – Агне Молот. Мы с Сэл на па́ру время от времени убиваем.

Лиетт, с широко раскрытыми глазами, обливающаяся потом, уставилась на эту руку, потом осторожно, едва ощутимо пожала.

– Эм… привет?

– Очарована. – Агне глянула в сторону. – Прошу простить, я на минуточку.

Мы и слово «хер» вякнуть не успели, как она бросилась в толпу солдат, ринувшихся в нашу сторону. Их клинки отскакивали от Агне, оставляя разве что крохотные царапинки, а она изящно, сногсшибательно от них отмахивалась, отчего солдаты оставались лежать изломанными на палубе.

– Она с тобой? – спросила Лиетт.

– Ага, – кивнула я.

Мы обе застыли в созерцании, и Лиетт прошептала:

– Большая.

– Ага. – Я покрутила плечом, крепче сжала клинок. – Так, погоди, надо бы, наверное, помочь.

Так я сказала, но, когда добралась к месту действия, у Агне уже все было схвачено. В том числе – два революционера за глотки. Она как раз небрежно отшвырнула их прочь, когда я подошла и остановилась, окидывая взглядом бойню вокруг. Революция одерживала верх, последние отчаявшиеся маги были загнаны в угол, но не собирались сдаваться без как минимум парочки взрывов.

– Все пошло коту под хвост, да? – задумчиво произнесла Агне.

– Два-Одиноких-Старика нас предал, – ответила я. – Он подстроил все с этим кораблем и его бомбами, чтобы устроить… что-то.

– Что-то?

– Взрыв, скорее всего.

– А! Я таки подозревала подвох. Как мог человек знать столько о аэроблях, и не знать, что на них есть скитальцы?

– Точно. Кстати, о скитальцах, что стало с Тенкой?

Можно было не спрашивать. Он ответил сам.

Легкий, сильный, громкий Тенка обрушился на палубу вихрем, разметавшим революционеров. С каждым взмахом его копья поднимался мощный порыв, сносящий все больше противников прочь. И после каждого удара Тенка оборачивался на Агне, широко усмехаясь, ища ее одобрения. Она же снизошла до мягкого взмаха рукой и ответной спокойной улыбки.

– Мы побеседовали, – сказала Агне. – С некоторым количеством угроз, слез и каплей страсти. Мы достигли взаимопонимания, и он согласился доставить меня сюда и помочь.

Я моргнула.

– Серьезно? Тебе все это удалось?

Агне подмигнула мне еще раз, куда более распутно.

– Я весьма хорошо подкована. – Улыбка Агне увяла. – Как бы там ни было, если операция провалилась, надо отсюда убираться.

Я указала на трап, по которому поднялась.

– Там близнецы. Следуй за сигилами. У Ирии хватит сил вытащить четверых.

Агне сжала губы. Нервно перевела дыхание и, прикрыв глаза, со всей серьезностью кивнула.

– Тогда иди. Я останусь. Моя магия позволит выжить.

Я затрясла головой.

– Нет, тебе надо идти.

– Я осадница, милочка, – вздохнула Агне, а затем глянула в небо и поежилась. – Клинки мне не вредят, ружья разве что пощекочут, и я не могу…

– Тебе нельзя остаться, – перебила я, – не отказавшись от самой себя.

Ее хмурый взгляд стал болезненно-нежным. Агне знала, что я права. Точно так же, как она знала, что цена, которую придется заплатить, чувства, которые ей придется предложить Госпоже Негоциант, чтобы выжить, превратят ее во что-то другое.

И она жила в страхе этим стать.

– Но ты не выживешь, – прошептала Агне. – Сэл, если ты останешься…

– Я что-нибудь придумаю, – ответила я. – Я просто… – Я затрясла головой. – Мы и так уже слишком много отдали Двум-Одиноким-Старикам. Этой операции. Этой сраной войне. Никто из них больше не получит ни единой капли.

Агне открыла рот. Возмущаться? Убеждать меня? Я не знала. А она не стала спорить. Только грустно посмотрела на Лиетт и грустно улыбнулась.

– Она?..

– Она.

– И ты останешься… ради нее?

Я кивнула.

– Ради нее – что угодно.

– Никогда не слышала истории, где Сэл Какофония была столь щедра.

– И никогда не услышишь. Я не делаю подарок, я прошу об одолжении. – Я ткнула в гущу сражения. – Мне надо добраться до штурвала. Вам надо их занять.

– Окумани ос ретар! – Ветер уносил смех Тенки в небо вместе с жертвами. – Агне! Эй, Агне! Ты видела?

– Думаю, мы с мальчиком вполне можем устроить небольшой отвлекающий маневр. – Агне повела плечом. – Сколько нужно? Час?

– Меньше, – сказала я. – Как только увидишь, что мы вошли в ту дверь, убирайтесь на хер к близнецам. Они не станут ждать, если что-то случится.

– Значит, похулиганить, – Агне хмыкнула, глядя на резню. – Пара пушек, пара революционеров. Если это все, с чем мы столкнемся, тогда, думаю…

Ну вот надо ж ей было ляпнуть.

Етить меня через колено, ну почему всех всегда кто-то тянет за язык?

Рев, прорезавший воздух, заставил задрать голову. В облаках я разглядела, как дракон, развернувшись, устремился вниз. Вспышки пушечного огня расцвели в небесах, но все они прошли мимо, когда огромный зверь стремительно рухнул к кораблю.

Разрыв на линии огня. Я поняла это так же быстро, как и Агне, как и весь сраный аэробль. Три пушки лежали кусками искореженного металла, их расчеты либо выброшены за борт, либо размазаны по палубе неподалеку. Это я сделала? Мы с Какофонией? Или Тенка, или другой маг, или… или…

Хотя какая, собственно, разница.

Когда мы все равно вот-вот помрем.

Дракон взревел и низко пронесся над палубой, отбиваясь огромными крыльями от солдат Революции. Те вскинули выдвижные щиты, сбившись в кучу, чтобы защититься от дыхания зверя. Неплохой ход.

Если бы Империум планировал именно это.

Дракон задержался лишь на мгновение, почти не замедлившись, извернулся и ушел обратно в облака, пронзительно взвыл, когда пушечный огонь оставил на его шкуре тлеющие раны. Но за этот короткий миг он добился своего. С него соскочили имперские солдаты, затянутые в пурпур и бронзовые маски. Всего четверо, слишком мало, чтобы противостоять революционерам.

Но на самом деле им нужен был всего один.

Она соскользнула со спины зверя и растворилась в воздухе. Арбалетные болты ударили в то место, где она только что стояла. Песнь Госпожи прозвучала среди резни громко и отчетливо; она снова появилась на палубе с поднятым мечом. Ее белые волосы были зачесаны назад, на лице красовались фиолетовые кровоподтеки, потому что мастера заживления не смогли полностью излечить сломанный нос.

– Не оставлять в живых ни одного ноля! – крикнула Веллайн своим солдатам, поднимая руку. – Каждая душа там, внизу, требует нашей победы.

Я бы спросила, что она имеет в виду, но ее тут же засосало в самую гущу резни.

Штык-ружья дали залп. Взвилась песнь Госпожи. Ее клинок стал прозрачным, видимым лишь в снопах искр, когда сталь отбивала заряды севериума. Веллайн исчезла, появилась снова, бело-стальным призраком посреди стрелков. Пошел в ход клинок, с жуткой, гротескной точностью взрезая солдат. Когда чужое оружие пыталось укусить ее в ответ, Веллайн растворялась. Когда они отводили взгляд, она возникала вновь.

Острый глаз – или удачливый выпад – ее задел. Штык-ружье пробило Веллайн плечо, вырвав вскрик. Она развернулась, наказывая врага жестким ударом клинка по лицу. Тот свалился на палубу, захлебнувшись криком. Веллайн выдернула штык, зажала рану. Песни Госпожи вторила новая нота, и дыра сама собой закрылась.

Я окинула палубу взглядом. Далторос, с покрытой каплями пота костяной пластиной на лбу, держал поднятой руку, его глаза светились, и магия залечивала рану капитана. Сверху спикировала Шеназар и, хихикая, захлестала ветрами корабль.

«Двое из ее Бесноватых, – отметила я, когда они вступили в битву. – А еще двое тогда кто?»

Вместо схватки они бросились прочь, к стенам кабины. Саботажники? Нет, маги… их песнь звучала слабо, но очень знакомо. Я слышала ее прежде.

Но до меня не дошло, пока они не вытащили мел.

– Мастера дверей, – прошептала я. – Сраные дверники.

– Что? Кто?

Агне их не видела. Мне было некогда тыкать пальцем, я не могла позволить им закончить задуманное.

Я бросилась бежать. Мелькали клинки, трещали штык-ружья, но я лишь задерживалась на них взглядом, пока не проносилась мимо. Наткнувшись на революционерку, целящуюся в гущу драки из автострела, я обхватила ее сзади. Она обернулась – и тут же получила рукоятью Какофонии в лицо. Крякнув, она рухнула как подкошенная, а ее оружие упало мне в руки.

Я направила его на рубку, нажала спусковой крючок. Моторчик автострела зажужжал, сбив мне прицел – ненавижу, блядь, эти штуки, – и пара болтов пролетела стороной. Они ударили в дерево штурвала, но мастера дверей не подняли глаз, заканчивая рисовать порталы. Песнь Госпожи достигла крещендо, под руками магов загорелись огоньки.

И расширились.

Я выругалась, прицелилась тщательнее. Задержав дыхание, нажала спуск. Шквал болтов вырвался на свободу, пробил спину мастера дверей. Вместе с ним умер и свет.

Минус один.

Я выдохнула, прицелилась во второго. Искра увеличивалась, цветок фиолетового оттенка распускался и рос с каждым вздохом, заполняя меловой контур. Я прищурилась и опять нажала спуск автострела.

Кроме «я тебя люблю» и «я ухожу», самый страшный в мире звук – это щелчок пустого оружия.

Я дернула спуск, словно это что-то могло изменить. Мотор зажужжал, но лишь тетива дернулась с разочарованным стоном. Автострел… в сраном автостреле не хватило болтов. Ненавижу эту дрянь. Ненавижу, блядь, эти…

Мысль оборвал звук, зазвеневший в ушах разбитым на тысячу осколков колоколом из цветного стекла. Не песнь, даже не мелодия, а сотни разных многоголосий, сходящихся дребезжащим эхом.

Он заставил меня упасть на колено. Лиетт бросилась ко мне, поддержать. Агне заорала, схватившись за голову. Вздрогнули даже Веллайн и Далторос. Но какую бы боль ни вызвал звук, зрелище оказалось куда страшнее.

Они спрыгивали на палубу. Они бросались в атаку. Они летели.

Мастера хвата. Осадники. Небесники. Маги, которых я еще никогда не видела.

В клубах пламени, в треске дерева, в завывании ветра и неизменно, неизменно с отголосками песни Госпожи они выходили из портала. Они бежали навстречу битве, словно море горящих пурпуром глаз, словно прибойная волна. Они вставали за спиной Веллайн, и она подняла скользкий от крови клинок, направила его на революционеров и произнесла, ледяная, как и сталь в ее ладони:

– Онтори тун ватала!

50. Малогорка

Жизнь аптекаря никогда не была простой, как бы там Мерет не отнекивался.

Возможно, это не такая требовательная профессия, как революционный полевой медик или имперский мастер заживления, но во всех целительских искусствах необходима скрупулезность. Сломанная кость требовала точного знания того, как ее вправить, рана – уверенной руки, чтобы наложить швы, лихорадка – полного понимания, сколько именно шелкотрава потребуется, чтобы притупить боль, а не усугубить. Одна ошибка, одно неверно сказанное слово может стоять на границе между жизнью и смертью.

Мерет держал это в уме, носил это знание на шее, как тяжелую цепь, когда, сузив глаза, обдумывал ситуацию и применял тщательно отточенную, мастерски отшлифованную методику, которую когда-то изучал.

– Итак. – Он прочистил горло, глянул на Синдру. – Мы в жопе?

Синдра хмыкнула.

– Мы в жопе, да.

Они снова уставились на раскинувшуюся перед ними дорогу. Или, вернее, на то, что когда-то было дорогой, пока не утонуло под по-имперски знатной херовой тучей снега и льда.

Зима в Долине мало чем отличалась от тетки, которая прекрасно знает, как ее ненавидят родственники. Она наступала так быстро, что никто возразить не успел, устраивалась поудобнее прежде, чем кто-то заметит, а затем продолжала предаваться безделью, заставляя всех остальных работать следующие месяцы.

Хорошая аналогия, подумалось Мерету. Должен будет запомнить, если выживет.

Он поднял взгляд вверх. Облака висели гуще, исторгая опаленный сажей снег, а столбы дыма от костров Сэл все поднимались в небо. Еще пара часов, и он не сможет ничего увидеть уже в двадцати футах.

Но зато Мерет видел птиц.

Они сновали туда-сюда, как дурные мысли: проворные тени, мелькающие в облаках, по краю зрения, и исчезающие прежде, чем он мог их рассмотреть. Они уходили и приходили – иногда между появлением проходили часы, иногда минуты. Но с каждым разом они приближались. Мерет уже различал их очертания, крылья, клювы…

Наездников.

Они скоро будут здесь, Мерет знал. Множество их. С оружием. И магией.

И раз дорогу замело, нужна быстрая птица, крепкая повозка и большая удача, чтобы от них сбежать. О повозке они уже позаботились – вооружившись крепким молотком и руганью, Синдра довела ее до состояния, когда та только казалось, что разваливается. На удачу вообще не приходилось рассчитывать, поскольку все началось с гребаного аэробля, упавшего с проклятых небес.

Что же до птицы…

Старый Угрюмец. Когда-то гордость стаи Родика. Когда-то чемпионская птица снежной породы.

«За что мне такое счастье? – думал Мерет, обозревая усталое старое существо, запряженное в повозку. Один глаз – бесполезное бельмо, одна нога дрожит от артрита, перья повылезали от старости, а клюв перемазан в крови, ведь гад только что чуть не оттяпал Меретово ухо. – За что мне достался именно этот древний говнюк?»

Старый Угрюмец поднял голову и уставился на него здоровым глазом. У Мерета от удивления вытянулось лицо. Птица, способная читать мысли, пригодилась бы, по идее, в какой-нибудь другой ситуации. Однако аптекарь подозревал, что от нее будет маловато толку, когда Малогорка начнет гореть.

– Родик обещал, что птица сможет вытащить меня отсюда, – нахмурившись, заметил Мерет.

– Пару часов назад, наверное, смогла бы, – вздохнула Синдра. – Правда, пару часов назад Родик вряд ли думал, что ты сраный дурень. – Она искоса глянула на Мерета. – Я все еще…

– Мы их не оставим, – перебил он.

Синдра снова вздохнула.

– Ну да. – Она коротко хлопнула его по спине, прежде чем направиться к дому. – Я соберу достаточно вещей, чтобы, в случае чего, хватило нам двоим. Потом просто будем надеяться на лучшее и…

Зашептал ветер. Синдра и Мерет запрокинули головы. Черный на фоне облаков, вверху промелькнул силуэт. Не птица, а человек: стройный, смеющийся, с мечом в руке. Промелькнул и исчез в пустоте.

Мастер неба.

Они скоро явятся.

– Будем надеяться, – пробормотала Синдра. – Будем надеяться.

Мерет проследил, как она скрылась в метели, оставив лишь отпечатки шагов на снегу. Начал считать про себя, пока и они не исчезли под белизной.

«Шесть минут, сорок восемь секунд, – сказал Мерет себе и перевел взгляд на заснеженную дорогу. – Так что если, условно, если ты умрешь по пути, то тело занесет меньше, чем за час. – Он снял очки и протер их. – Если, конечно, от него хоть что-нибудь останется».

Мерет переехал в Долину несколько весен назад, и первым, что он увидел, был танк. Как будто древний, проржавевший и заросший, погребенный под снегом в кратере, ставшем ему могилой. Но прошло не более двух лет, как Империум его уничижил, как рассказал Мерету один из местных.

Это было традицией Долины – наблюдать, как реликвии войны обнажаются во время оттепели. Вольнотворцы, Пеплоусты и независимые коллекционеры появлялись, когда наступала весна, чтобы снять лучшие части. Первые деньги дети в Долине зарабатывали, продавая с рук части механизмов или имперское оружие проезжавшим покупателям.

Интересно, что найдут на его теле, когда оно оттает?

Интересно, за сколько продадут его аптечку?

Мерет надеялся, что цена хотя бы не подведет.

– Больше, чем нам дали бы за тебя, – вздохнул он в сторону Угрюмца, не глядя. – Не слишком хорошая цена за птицу, читающую мысли.

– Не соглашусь.

Голос Лиетт, неожиданно раздавшись, заставил Мерета довольно высоко взвизгнуть. Лиетт, впрочем, вежливо придержала комментарий. А может, даже ничего не заметила. Когда Мерет обернулся, она стояла рядом, поглаживая шею наклонившегося к ней Угрюмца.

Как Лиетт оказалась тут так быстро? Но глянув на снег, Мерет расхотел знать ответ.

«Никаких отпечатков, – подумал он. – Лиетт не оставила ни единого следа».

– Птица, способная улавливать мысли, может быть чрезвычайно ценной, – заметила Лиетт, изучая животинку. – Сие сгладило бы трудности обучения и способствовало гармоничному сосуществованию с видом, который приносит нам немалую пользу, а также расширило бы наши знания о процессах в их организмах.

– О… э… – Мерет все-таки закашлялся. – Я не имел в виду, что он может… то есть, я просто пошутил.

– Как и я, – ответила Лиетт. – Поэтому ты видишь мое шутливое лицо.

Мерет открыл было рот, оглядывая очень жесткий, хмурый и суровый взгляд, который был на ее «шутливом» лице, но передумал и решил промолчать.

Опытный целитель внутри него требовал вернуть Лиетт в постель: синяки и порезы еще не начали заживать, да и холод не был ей полезен. Но посмотрев на нее… он понял, что у него не хватит духа.

Она стояла прямая, как стрела, ее лицо застыло в первозданной суровости, ни выражение, ни поза не выдавали боли. Но один вид ее ран заставлял Мерета морщиться. Лиетт не столько не чувствовала боли, сколько не считала ее… достойной внимания.

Снег не оседал на ее плечи. Следы не оставались за ней. Все вокруг: холод, ветер, сама природа – не стоило ее внимания.

И эта мысль ужасала.

– Я никогда особо не любила птиц, – прервала Лиетт его раздумья, почесывая Угрюмца под подбородком. – Я нахожу их гигиену отвратительной, отношение к жизни прискорбным, и они чересчур… чересчур…

– Вонючие? – предположил Мерет.

– Мне кажется, об этом я уже сказала, пусть и не подчеркивая, когда упомянула гигиену, – Лиетт глянула на него. – Мне они кажутся чересчур… непредсказуемыми. Механизмы делают то, для чего их проектируют. Сигил делает то, что прописано. При условии, что у тебя достаточно знаний для его сотворения. Но можно знать о птице все, и она тем не менее останется подвержена переменам настроения, у нее все еще будут потребности. – Лиетт поежилась. – А еще у них вечно случается, что они орут в тот самый момент, когда ты оказываешься в деликатной ситуации и крики совсем лишнее.

«Эй, а это чистая правда», – подумал Мерет, осуждающе воззрившись на Угрюмца. В ответ птица сердито посмотрела на него жутким глазом. Аптекарь поспешно отвел взгляд и кашлянул.

– Но теперь они тебе нравятся? – спросил он Лиетт.

Она скорчила рожицу.

– Не уверена, если честно. Пусть они вонючие, шумные и злые, они еще нежные, – девушка улыбнулась, поглаживая оставшиеся три пера Угрюмца. – Если ты нежен с ними. Они успокаивают. Они сильные. И, полагаю, через некоторое время… ты начинаешь ценить непредсказуемость.

Мерет немного подождал, набираясь смелости заговорить.

– Мы все еще о птицах?

– Очевидно, я пыталась незаметно и поэтично намекнуть на другую тему, – Лиетт поморщилась. – Но на самом деле, я не хочу сейчас ее обсуждать, так что не уверена, ставила ли целью что-то, кроме как упомянуть нечто, меня раздражающее. – Она посмотрела на Мерета со странным недоумением. – Это… вообще имеет смысл?

Он моргнул.

– Эм, да. Люди так постоянно делают. Вроде как говорят о чем-то, но ходят вокруг да около. – Мерет снова кашлянул. – Хотя, я уверен, ты и сама это знала, но…

Лиетт долго на него смотрела. Так долго, что Мерет добрую минуту наблюдал, как опускаются уголки ее губ.

– Я не очень… разбираюсь в людях, – сказала она. – Они как птицы. Я могу разгадать закономерности, куда они направляются, что заставляет их чего-то хотеть, и как будто бы понимаю их самих. Но потом вспоминаю, что они большие, громадные и могут меня уничтожить, если вдруг настроение будет… – Лиетт отвернулась. – Я рада, наверное, вот, что я пытаюсь сказать. Рада, что ты ей помогаешь.

– Эмн… всегда пожалуйста, – пробормотал Мерет. – Но я помогаю вам обеим.

Он глянул на ее раны и передернулся.

– Не обижайся, но тебе по виду помощь нужнее, чем ей.

– О. – Лиетт глянула на длинный порез на руке, словно внезапно его заметила, но не особо тревожась об окровавленной повязке. – Теоретически.

– Теоретически?! Ты вообще-то… немало крови потеряла.

– Верно подмечено, но я могу восстановить кровь, – ответила Лиетт. – И раны залечить, и сломанные кости срастить. Но она… она ничего не может исправить.

Лиетт повернулась к Мерету и слегка улыбнулась.

– Но ты – можешь. Это очень важно. Я признательна за твои способности.

Очень странный способ сказать «спасибо», но это, вероятно, все, что ему причиталось.

– Я тоже рад, что смог. – Мерет осмелился подойти поближе, был тут же наказан за наглость быстрым щелчком клюва от Угрюмца и отпрянул, надувшись. – Жаль, что у меня нет способности чинить сломанных дерьмовых птиц. – Он нервно кашлянул. – Опять же, не обижайся, если этот тебе, ну… Приглянулся.

Мерет посмотрел на Лиетт, надеясь увидеть последние отголоски улыбки. Но она уставилась куда-то далеко, и аптекарь был внезапно причислен к той же категории, что и снег, кровь и все остальное, что не имело значения.

Лиетт смотрела на птицу. И не моргала.

– Починить, – прошептала она себе под нос. – Нет… не починить. Понять?

Последнее слово… она его не произнесла. Мерет его не услышал, а словно почувствовал, как будто оно отозвалось глубоко в теле, как будто каждая жилка внутри него натянулась скрипичной струной.

– Артрит ноги, – пробормотала она, немигающий взгляд скользнул по Угрюмцу, оценивая. – Потеря костной и мышечной ткани. Катаракта делает глаз непригодным. Шестьдесят шесть нервов повреждены, сорок два пучка мышц ослаблены…

Ее голос перешел в невнятное бурчание, слова и цифры, за которыми он не мог уследить. Но ее глаза оставались неподвижны: немигающие, они смотрели за только ей видимый горизонт, и он постепенно удалялся, как вдруг…

– А. Теперь понимаю.

Она наклонилась к Угрюмцу, и Мерет не успел ее остановить – старая пернатая зараза вообще-то любила брыкаться. Но Угрюмец даже не вздрогнул, когда Лиетт положила ладонь на его дрожащую ногу. Мерет и моргнуть не успел, как она провела пальцами по конечности птицы и…

Дрожь прекратилась.

Более того нога стала толще. Стройнее. Снова налилась силой. Угрюмец, словно сам не веря своему счастью, осторожно размял конечность, но затем уверенно на нее встал. Благодаря Лиетт его нога снова стала целой и невредимой.

Как будто она проникла внутрь Угрюмца и… починила его.

Но это же…

– Вторая должна быть эквивалентна, – Лиетт поспешила обойти птицу, коснулась второй ноги. И та тоже стала сильной. – Теперь глаз.

– Погоди, Лиетт, что происхо…

Угрюмец негромко кудахтнул, когда она потянулась к его голове, но позволил ей провести рукой вокруг слезящейся глазницы. Затем он моргнул, и когда веко снова поднялось, глаз оказался идеальной светло-желтой парой второму.

– Охереть не встать!

Возможно, можно было найти более подходящее восклицание, чтобы выразить полнейшее благоговение перед тем, что творилось у него на глазах, но в тот момент ничего лучшего на ум не пришло.

– Что ты… – Мерет широко улыбнулся и хлопнул в ладоши. – Ни Мены, ни взрыва… Лиетт, что это за магия?

– Не магия, – Лиетт продолжала уверенно изучать Угрюмца, пока тот радостно разминал ноги. – Это понимание. Я вижу, как работает каждый мускул, каждый нерв, каждый… – Она посмотрела на Мерета. – Говоришь, он злой?

– Ну, его вообще зовут Старый Угрюмец, но…

– Это я тоже могу исправить.

Прежде чем Мерет успел возразить, Лиетт взмахнула рукой. Свет в глазах Угрюмца потускнел, потом и вовсе померк. Птица бездумно уставилась перед собой, не мигая и едва дыша.

– Подожди, не… – Мерет положил руку на шею Угрюмца, и тот даже не дернулся. – Что ты с ним сделала?

Лиетт не слушала. Она продолжала смотреть, искать. Ее пальцы подрагивали. А Угрюмец продолжал меняться.

– На снегу, чтобы избежать обнаружения, больше сгодится белое оперение, – прошептала девушка. – Что достаточно просто.

– Лиетт, подожди.

Она не стала ждать. Взмахнула рукой. Угрюмец заново оброс перьями, великолепного оттенка слоновой кости.

– Вообще, эта порода не подходит для наших целей, – задумчиво пробормотала Лиетт. – Я знаю кое-что получше.

– Лиетт, остановись!

Она не остановилась. И снова взмахнула рукой. Плоть Угрюмца пошла рябью, кости хрустнули, превращая его из старой тягловой птицы в высокого, царственного имперского скакуна.

– И зачем ограничиваться? – Отчаянное волнение все еще сухо звучало в ее голосе. – Почему бы не сделать ноги длиннее для бега? Крылья шире для полета? А огненное дыхание? Потребуется всего-то новый орган и…

– ЛИЕТТ!

Она не слышала. И все продолжала. Тело Угрюмца содрогалось. Оно ломалось, переделывалось, снова и снова, принимая новые и ужасные формы.

– СТОЙ! – Мерет подбежал к девушке, схватил за плечи, повернул к себе. – Я не знаю, что ты делаешь, но прошу тебя, не надо…

Она подняла лицо. И Мерет уронил руки. Отступил назад, разинув рот и затаив дыхание. Лиетт смотрела на него.

Черными, как смоль, глазами.

Ему хотелось бежать, но ноги не слушались. Хотел закричать, но легкие словно сжались внутри. Хотел моргнуть, но ее пристальный взгляд не позволял. Волоски на теле встали дыбом. Кожа на конечностях начала растягиваться, подергиваться рябью, меняться.

Мерет изо всех сил пытался выдавить хоть слово, умолять ее остановиться, но голос не походил на его собственный. Трель, дрожащий звук, исходящий извне его тела. В голове бухало, каждый вздох отдавался ударом кувалды. Мерет ощутил медный привкус – из носа потекла струйка крови. Поднял руку в отчаянной попытке защититься от того, что с ним происходило, но увидел, как пальцы исчезают в ладони, погружаясь в плоть, становясь длинным извивающимся щупальцем.

Он зажмурился. Открыл рот. И услышал крик.

Не свой.

Когда он снова открыл глаза, его кожа была цела, рука снова была рукой, тело ощущалось привычным, за исключением жутко неприятного покалывания. Даже кровь, хлынувшая из носа, исчезла.

«Ты в порядке, – убедил себя Мерет, вновь заполняя легкие воздухом, и глянул на Угрюмца. Тот оказался крайне озадаченным, но, как и прежде, старым и сердитым. – Мы оба в порядке. Но… что случилось…»

– Прости.

Лиетт стояла на коленях, обхватив себя руками, и дрожала. Снег собрался на ее плечах, как погребальный саван для тела, которое еще не осознало смерти. Слезы срывались с ресниц, катились по порезам и падали красными каплями.

– Прости, – прошептала она. – Я не хотела… я не… я…

Мерет отскочил, когда она подняла на него глаза. И проклял себя за это. Из-за стекол очков на него смотрели большие карие глаза. Снова человеческие. И полные слез.

– Не знаю, что со мной происходит.

Отстраненный, хладнокровный голос исчез, Лиетт говорила с ним сквозь сбитое дыхание и судорожные всхлипы.

– Я чувствую… что-то внутри себя. Оно продолжает говорить, рассказывать мне тайны, которые я не хочу знать, и ответы на вопросы, которые я не хочу слышать. И…

Лиетт посмотрела на Мерета с бесконечным отчаяньем. Протянула дрожащую руку. Меняющую руку, которая превратила Угрюмца во что-то иное, которая почти сотворила то же самое и с Меретом.

Ему все еще хотелось удрать. Все внутри него, от мозга до костей, кричало, требуя бежать. На что бы он ни подписался, какие бы опасности не принесла в его дом Сэл, к этому он был не готов. Блядь, да он такого даже никогда не видел.

Переделывать, перековывать, менять все так… это не магия. Не технологии. И хотя Мерет не был набожен, ему казалось, что такой силы не должно существовать. Ни на небесах, ни на земле.

Ему надо было бежать. Бежать, пока Малогорка не исчезнет из поля зрения, а все произошедшее – из памяти.

Однажды, Мерет надеялся, он поймет, почему так не поступил.

– Тш-ш. – Он аккуратно взял Лиетт за руку, опустился на колени рядом. – Дыши. Медленно и глубоко. Вот так.

Он глубоко вдохнул и выдохнул, показывая на примере. Как и положено аптекарю, сказал Мерет себе. Только на сей раз пациентом была женщина, способная создавать или разрушать силой мысли, а не, скажем, ребенок, запаниковавший из-за вывихнутой лодыжки. Но принцип все равно тот же.

Мерет на это надеялся.

– Но то, что я сделала, – выдохнула Лиетт. – Я почти…

– Подумаем об этом потом, – ответил Мерет, делая еще один глубокий вдох. – Давай. Вот так.

Он дышал, и она дышала вместе с ним. Вдох-выдох. Раз, два, три. Когда дело пошло, ужас в ее глазах начал угасать. Слезы – нет.

– Я… не могу рассказать тебе, что случилось, – прошептала Лиетт. – Я не помню.

Мерет кивнул.

– А Сэл?

Она метнула на него полный боли и страха взгляд.

– Не говори ей!

Мерет нахмурился.

– Почему? Что бы ни происходило, если она что-то знает, мы должны…

– Дело не в «мы», а в ней, – брови Лиетт сошлись, глубже заломив складку. – Ты ее лечил?

Мерет потряс головой.

– Я хотел, но…

– Она тебе не позволила. Она верит, что ее нельзя ранить. Но можно. Она уже ранена. Ты же заметил, да? – Лиетт содрогнулась. – То, как она двигается? Шрамы причиняют ей боль. Каждый день она просыпается, выходит в мир, который хочет ее убить, и, если даже не столкнется ни с одним врагом, она все равно возвращается с болью, и я… я… – Лиетт сглотнула ком. – Я не хочу быть еще одной причиной ее боли.

Мерет помедлил.

– Думаешь, скрывая все, ты ее не ранишь?

Она покачала головой.

– Не так больно, как если бы рассказала. Я смогу жить с ее презрением, но не смогу жить, став ей обузой.

Он знал их всего ничего, обеих, но достаточно, чтобы понять, кто они такие. Сэл Какофония – самый жуткий скиталец Шрама, несущая гибель, та, кто оставляет после себя лишь пепел. Двадцать-Две-Мертвые-Розы-в-Надтреснутой-Вазе – прославленная среди вольнотворцов, гениальная еще до получения этой жуткой мощи. Два человека, сила которых могла заставить землю дрожать, а небеса плакать.

Есть в этом что-то утешающее, подумалось Мерету, когда даже очень сильные могут быть такими глупыми.

Он вздохнул. Уселся рядом с Лиетт, рассматривая тот же клочок снега, что и она.

– Сэл мне говорила, что на аэробле ты пообещала сжечь мир ради нее. Ты действительно так сказала?

Лиетт кивнула.

– Да.

– И правда сожгла бы?

Она посмотрела на него.

– Да.

Мерет не отвел глаза. Грустно улыбнулся.

– И что ты будешь делать, когда все сожжешь, когда у тебя останется только пепел и она, и вы не сможете разговаривать друг с другом?

Лиетт моргнула, ее глаза широко раскрылись от удивления. Потом сощурилась, разомкнула губы, пытаясь подобрать достойный ответ. Затем сжала их и тяжело, устало выдохнула.

– Будет больно, – прошептала Лиетт. – Будет больно всем.

– Наверняка, – Мерет глянул в пока еще свободное от теней небо. – Но, в конце концов, все может болеть.

Он почувствовал тепло. Та самая ладонь, что чуть его не убила, лежала поверх его руки. Лиетт мягко сжала его пальцы.

– Спасибо, Мерет. За все.

Он улыбнулся.

– Это все кодекс вольнотворца?

– Это все от меня, – она вернула улыбку. – Формально, поскольку твоей помощи не просили, и она не привела к пополнению человеческих знаний, ты не вполне вправе требовать компенсации по второму закону, – Лиетт поднялась и помогла встать Мерету. – Но все же… спасибо тебе.

Он кивнул. Проследил, как она идет к дому, к Сэл, ко всей боли, что ждала их, его, всех. Большую часть этой боли он никогда не сможет понять, не говоря о том, чтобы излечить.

Но с этой… помочь с этой было приятно.

– Молодец, – проскрежетал голос у него за спиной.

Синдра погрузила в повозку еще припасов.

– Ты видела? – спросил Мерет с беспокойством: заставить ее подписаться на все, не зная, на что способна Лиетт, и без того было жестоко.

– Только самый конец, – проворчала Синдра, закрепляя груз. – Поскольку ты сейчас, по-видимому, занимаешься решением всех проблем, я подумала, тебя можно за это похвалить.

– Ну… спасибо?

– Не спасибкай пока. – Она ткнула в небо. – Скоро начнется снегопад. Будет сложно выбраться, а если промешкаем – станет и вовсе невозможно. Если мы не…

Ее оборвал отчетливый птичий крик. Тень, низкая и черная в облаках, скользнула над головой. Силуэт большой верховой птицы поднял голову, клюв раскрылся, исторгнув еще один крик.

Его подхватили другие. Снова и снова, разнося по небу.

– Мы отправляемся в ближайший час, – прорычала Синдра. – Или присмотри за это время место для могилки.

* * *

Мерет устал. Честно говоря, даже измучился. Оказалось, что угроза неминуемой смерти немало его гнетет. Однако, несмотря на откровенное желание свернуться комочком и тихонько сдохнуть, пришлось тащиться к дому, а по пути хрипеть, продираться сквозь снег и размахивать руками, чтобы не рухнуть.

К тому времени, как он добрался до двери, Мерет был готов бодро впасть внутрь и, хватая воздух, сообщить, что скоро пора отправляться.

Но все как-то испортила открывшаяся прямо ему в лицо дверь.

Он опрокинулся на землю, хватаясь за лоб, куда пришелся удар, кривясь от боли. Проморгавшись, аптекарь увидел пару карих глаз за стеклами больших очков, которые поправляли крошечные ручки.

– Тебе вправду следует быть внимательнее к окружающему, – упрекнула Лиетт. – Учитывая, что дверь открывается наружу, вероятность, что тот, кто входит, будет вовлечен в несчастный случай, гораздо выше. Простая математика, в самом деле.

Кажется, Мерет начал понимать, почему все хотят прибить эту парочку, жаль, слишком поздно.

Лиетт протянула ему руку. Мерет вздрогнул от воспоминаний, на что она способна. И тут вдруг увидел, что рука обернута неопрятной повязкой, как и прочие бесчисленные порезы. Видя его нерешительность, Лиетт слегка поежилась.

– Ах, да, – сказала она, указывая на перевязанные раны. – Сэл сочла благоразумным… мы сочли благоразумным, что мои раны надо тщательно обработать, чтобы избежать дальнейших… инцидентов. – Она кашлянула. – По крайней мере, в ближайшее время.

Это такое извинение? Мерет не стал обострять. Вместо этого он взял протянутую руку, позволяя Лиетт помочь ему подняться. Ее ладонь отряхивала снег с его плеч и вдруг замерла.

– Мы поговорили, – произнесла Лиетт. – Она и я. Я… рада, что тебе в голову пришла такая мысль.

– О! Э-э… – Мерет моргнул. – Хорошо. Я тоже рад… то есть я рад, что вы поговорили, но… – Он вздохнул. – Слушай, мы не можем здесь оставаться. Так что, если о чем-то надо позаботиться…

– Если о чем другом надо позаботиться, я позабочусь, – перебила Лиетт, продолжая стряхивать с него снег. – Начиная с повозки. Думаю, я смогу починить ее так, чтобы снять некоторую нагрузку с животного, которое ее потянет.

Мерет метнул на нее испуганный взгляд. Лиетт поморщилась.

– Мирскими общепринятыми средствами, – заверила она. – Я же сказала, больше никаких… инцидентов.

Мерет смущенно хмыкнул.

– Здорово. То есть, это хорошо. Вытащить отсюда четверых человек и одну злую птицу и так трудно безо всяких… инцидентов. – Он снял бифокалы, счистил с них снег. – Чем меньше будем перья ерошить, тем лучше, а?

Он считал, что сказал неплохо. Не так чтоб прям отлично, но достаточно нелепо, чтобы было смешно. Но, когда, надев очки, он посмотрел на Лиетт, она не улыбалась. Губы кривились в горькой гримасе, а в уголках глаз снова проступили слезы.

– Ох, прости, – сказал он. – Я не имел в виду, что твои… э-э, инциденты… ну… были…

– Она внутри, – тихо произнесла Лиетт, отворачиваясь и направляясь к повозке. – Тебе нужно…

Она помолчала, обдумывая, что еще сказать, но лишь устало вздохнула и пошла дальше. Не оглядываясь.

Мерет насупился, приоткрыл дверь и… оказался не готов к представшему зрелищу. Остатки вина – включая «Последний Последнесвет», который он берег! – валялись на столе в разной степени распития. Последние бинты и мази валялись жалкими кучками и пустыми склянками – те, что не были намазаны и намотаны на татуированные мышцы.

И пара рук в этих повязках медленно, терпеливо заряжала револьвер с широкой латунной ухмылкой.

– Сэл, – выдохнул Мерет, – нам надо уходить. Скоро начнется снегопад, и мы просто…

– Ты слышал птицу, – Сэл не подняла головы, методично вставляя еще один патрон в барабан Какофонии. – Громко кричала, да? Низко летела?

– Эм… да?..

Сэл заворчала.

– Птица-разведчик. Надоедливые мудилы.

– Она скоро вернется. Нам надо…

– Если бы они собирались атаковать с птиц, то уже сделали бы это, – Сэл покачала головой. – У них недостаточно сил, чтобы напасть с неба. Да и птица мало что может при таком снеге. Они придут по земле.

Мерет помолчал, глядя, как Сэл вкладывает в свой револьвер последний патрон.

– Откуда ты знаешь?

Барабан Какофонии захлопнулся со звуком, разнесшимся по всему крошечному домику.

– Потому что, – мягко сказала она, – именно так я их убью.

У Мерета глаза на лоб полезли.

– Что? На это нет времени. Нужно идти прямо сейчас.

– Ты пойдешь, да.

– Нет, Сэл, мы пойдем. Что бы ни приближалось…

– Оно заявится по приглашению, – закончила за него Сэл. – Я рассылаю приглашения с тех пор, как тут оказалась, и каждое из них благоухает дымом. Они явятся, как только сочтут приличествующим. Приведут друзей. Ожидая увидеть меня.

Они с револьвером обменялись взглядом, слишком долгим, чтобы быть нормальным, и слишком интимным, чтобы быть правильным. Затем Сэл убрала оружие в кобуру.

– Не хочу, чтобы говорили, мол, Сэл Какофония – плохая хозяйка.

Осознание было бы легче пережить, приди оно внезапно, как удар кувалдой по черепу. Но вместо этого Мерет в нем утонул; оно сгущалось где-то у лодыжек, собиралось, затапливая, пока не накрыло с головой.

Он знал.

Угрозы, которыми она сыпала, костры, которые она сложила, люди, которых прогнала… все происходившее сложилось в единую картину. Как бы ему ни хотелось убеждать себя, что все было сделано для более грандиозной цели, он знал с самого начала.

– Ты собираешься с ними сражаться, – прошептал Мерет. – Превратить Малогорку в поле битвы.

Сэл шмыгнула, поднялась на ноги и поморщилась.

– Такова, во всяком случае, задумка.

Ему следовало разозлиться. Даже прийти в ярость. Орать и проклинать ее за то, что привела в их поселение войну. Синдру – за то, что не предупредила его раньше. Себя – за то, что позволил этому случиться. Следовало бы, но…

– Ты не сможешь, – произнес Мерет. – Не сможешь против них выстоять.

– Да, – ответила она. – Не смогу.

– Ты слишком тяжело ранена, чтобы сражаться с ними, – продолжал он. – С Империумом, с Революцией…

– С обоими. Ты прав, я слишком тяжело ранена, чтобы с ними сражаться. – Сэл дернула плечом, вздрогнула. – Пожалуй, у меня хватит сил задержать их… ненадолго. Подольше, если они сделают то, на что я рассчитываю.

– Но ты же умрешь!

– А остальные нет, – ее голос был резким и неотвратимым, как топор палача. – Или, по крайней мере, получат возможность уйти, пока все, кто при оружии и магии, сосредоточились на одной деревушке, а не на всей Долине.

– Но это же… столько всего может пойти не по плану.

– Верно, верно, – задумчиво хмыкнула Сэл. – С другой стороны, если учесть, что идея пришла, пока я падала с неба на горящем аэробле, она не так уж плоха, а?

Мерету следовало просто махнуть рукой и уйти. Оставить ее, оставить Лиетт, оставить Малогорку. Черт, да он должен был так поступить давным-давно. Не было никакой реальной причины о ней заботиться. Никакой стоящей причины.

И все же…

– Сэл, это… нет. – Мерет помотал головой. – Пойдем с нами. У нас больше шансов спастись, если будем держаться вместе.

– М-да? – Она ухмыльнулась. – Как веселая шайка изгнанников?

– Людей. Помогающих друг другу остаться в живых. Как и должны.

Сэл вскинула брови.

– Твою ж, Мерет, я почти вдохновилась.

– Спасибо, – ответил он. – Я хотел сказать, что ты страдаешь дурью, и надо идти с нами. Но спасибо. Все же.

Сэл подошла к Мерету – епт, а она всегда была выше него? Положила ладонь на рукоять Какофонии, уставилась на него голубыми немигающими глазами. Когда она положила вторую руку ему на плечо, аптекарь с трудом подавил желание отшатнуться.

– Поэтому ты должен выжить, – произнесла она. – В Шраме слишком много людей, подобных мне, и слишком мало таких, как ты. Как она. Как та ворчливая мадама с мечом.

– Синдра. Ее зовут Синдра.

– Синдра, – Сэл фыркнула. – Красивое имя. Она тоже не заслужила того, что я навлекла на эту Долину. Но что сделано, то сделано. Эта деревня, вся эта земля будет кишеть солдатами. Как только начнут падать бомбы и летать заклинания – никому не уйти.

Мерет открыл рот возмутиться. Сэл прижала к его губам палец.

– Не надо, – произнесла она. – Больше ни хера не говори. Чем больше ты говоришь, тем больше смысла в твоих словах. Я это сейчас не вывезу. – Ее вздох был долгим и полным боли. – Да, ты прав. У нас, возможно, больше шансов выжить вместе. Но не со мной. Металл, который я ношу с собой – как кусок сырого мяса, Мерет. Они пройдут по его запаху многие мили. Может, он спасет нас раз или два, но, в конечном итоге, все равно убьет.

Она провела большим пальцем по рукояти Какофонии. Точно так же она проводила по своим шрамам.

– Вот, чем я занимаюсь, Мерет, – сказала она. – Разрушаю. До сих пор ты мне верил. Так поверь еще раз. Позволь уничтожить то, что нуждается в уничтожении.

Это, если верить историям, был момент истины. Он должен был что-то предпринять. Произнести волнующую речь, образумить. Схватить и не отпускать, пока она ему что-нибудь не сломает или не сдастся. Должен был… поцеловать ее, что ли. Так ведь поступали в историях?

Конечно, две эти идеи закончились бы его разбитым лицом, а третья предполагала разбитое лицо в будущем, но все-таки. Поэтому он поступил так, как обычно делают в историях герои, подобные ему.

Он промолчал. Рассматривал ботинки. А Сэл протиснулась мимо и пошла к дверям. Навстречу смерти.

«Ну же, идиот, – ругал Мерет себя. – Сделай что-нибудь. Хоть что-нибудь. – Он скрипнул зубами, руки бессильно сжались в кулаки. – Ты не можешь этого допустить. Не можешь… – Он вздохнул. – Ты не можешь встать против нее. Ты же не герой. Не скиталец. Это не какая-то история».

Он глубоко вдохнул и выдохнул.

«Ты – Мерет. А она – твой друг».

– Я тебе верю, – тихо произнес он.

Сэл остановилась.

На полпути к двери, с ладонью на револьвере, она остановилась. Глянула через плечо, как будто не ожидала, что это сработает. Мерет, если честно, тоже не был уверен. И, если совсем честно, то он не был даже уверен, что вообще творит.

И все же…

– Я тебе верю, – повторил он. – Считаю, что это плохая идея, но верю. И верю в тебя. – Он вытянулся так высоко, как только получилось: – Но и ты должна мне поверить.

– Э-э, ну лады, – кивнула она. – Но я уже попросила тебя вытащить Лиетт отсюда, так что…

– Это услуга. Не доверие. Я не буду делать тебе одолжений, Сэл. Но я постараюсь изо всех сил помочь другу выбраться отсюда живым. – Мерет выдержал ее взгляд. – Но прежде, чем это произойдет, ты должна мне все рассказать. Рассказать, что случилось на том корабле. Что случилось с Лиетт.

А вот теперь он точно напросился на разбитие лица.

По крайней мере, так Мерет подумал, глядя на выражение лица Сэл. Шрамы на ее щеках натянулись, искажая хмурую гримасу, а глаза сузились так остро, что он готов был увидеть, что истекает кровью. Каким бы оскорблением он в нее ни бросил, каким бы гневом ни пылал, Сэл не собиралась утруждать себя возражением.

Но ради Лиетт…

«Ну что ж, – сказал он сам себе, зажмуриваясь в ожидании удара, – ты знал, на что шел».

Мгновение тянулось, нос оставался целым. Может, Сэл просто разминалась перед ударом. А может, вытаскивала револьвер. А может…

– Ладно.

Дверь закрылась. Мерет открыл глаза. Сэл стояла перед ним.

– Я расскажу, – произнесла она. – Если ты вытащишь ее отсюда, я расскажу.

Он кивнул.

– Обещаю.

– Не обещай. Пока рано. – Сэл вздохнула, потерла шрамы. – Пока не узнаешь.

51. Флагман

– Всем отрядам на палубу!

Огонь. Гром. Ломаются кости, грохочет металл, взвивается песнь и крики птиц.

– Имперские свиньи прорвались на флагман! Всем кораблям, всем кораблям, немедленно сойтись!

Вонь пороха. Брызги крови. Стаккато разрывов орудий и ломающегося дерева. Звуки мольбы и взывания к безразличным небесам, пробивающиеся сквозь грохот.

– Во имя Великого Генерала и Славной Революции Кулака и Пламени, не подведите! Будущее Революции в ваших руках!

Сражающиеся. Умирающие. Убивающие. Кричащие. Истекающие кровью. Плачущие. Поющие.

– ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ЛЕТ!!!

И пробивающийся сквозь все это рев сирен, ор одних людей, приказывающих другим идти на смерть – самое отвратительное многоголосие в самой жуткой песне в мире.

Переживи достаточно боев, и каждая битва обретает свою собственную гармонию. Достаточно ввязывайся в драки, и все начинает звучать одинаково. Я сказала себе, что это просто очередная надоевшая песня, очередной танец, в котором я знаю все движения. Все, что нужно – просто вспомнить их, и я легко выберусь. Выживу. Со мной все будет хорошо.

Я услышала эти слова.

Но глаза не поверили.

Небо было раскрашено телами. Солдаты Революции летели, мундиры хлопали за спинами, как слишком маленькие крылья, когда осадники разбрасывали их прочь, подобно игрушкам. Птицы слетали с неба, чтобы ухватить добычу и утащить в ад. Волны огня, мороза, исковерканной песни и извивающейся смерти прокатились по палубе, когда маги двинулись вперед.

– ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ЛЕТ!

И были встречены.

Двери на сходни распахнулись. Река синего цвета, плоти и стали хлынула наружу. Огромные Паладины изрыгали дым, шагая в потоке солдат Революции, отвечающих на вызов Империума. Мастера хвата взрывались под облаками выстрелов. Снаряды штык-ружей откусывали конечности и выгрызали куски плоти. Осадники падали как подкошенные под повторяющейся грохочущей очередью ружей, пока Паладины пробирались вперед, размахивая огромным оружием. Вращающиеся стволы изрыгали заряды севериума. Тела исчезали под толпой революционеров. Их рты наполнял гнев, а руки – сталь, они рвали врагов на части.

Трупы. Кровь. Грохот. Гнев. Ненависть.

Я знала ноты, но не песню. Она была кровавой, лишенной всякого смысла, кроме убийства. Она резала слух, впивалась в глаза, в…

– Сэл.

Ее голос. Ее рука в моей. Ее глаза… что б меня, ее глаза.

Жизнь не похожа на оперу. Обычно нет. Войны ведутся по глупости, а не из благородства, люди похожи на сорняки, а не на цветы, любовь не побеждает все.

Но этого и не надо. Она не должна никого побеждать. Она должна помогать чувствовать себя хорошо так долго, чтобы ты понял, что хочешь жить. Ради нее. Ради нас. Ради мира, который она хотела построить.

Мира, который я собиралась ей подарить. Или умереть, пытаясь.

Я покрепче стиснула пальцы. Взяла клинок в свободную руку. Посмотрела в эти большие карие глаза за стеклами очков.

– Что бы ни случилось, – произнесла я, – не отпускай.

Лиетт кивнула.

– Не отпущу.

Я окинула взглядом палубу.

– Готова?

– Да, – солгала она.

Я втянула в себя холодный воздух. Почувствовала, как замерзает на губах кровь. Ощутила жар револьвера, просачивающийся под кожу.

– Да, кстати. – Я сплюнула что-то на палубу. – Если мы тут умрем, я тебя люблю.

Лиетт улыбнулась.

– Если не умрем, я тебя тоже люблю.

Я кивнула, улыбнулась уголком рта.

И вместе мы ринулись в ад.

Голову пригнуть, меч поднять, не останавливаться. Старые танцевальные па вернулись ко мне, стоило начать двигаться. Инстинкт подавлял боль и страх. Смотреть вперед, продолжать дышать, не думать о крови.

Вокруг нас падали тела, крича, ругаясь, увлекая за собой врагов. Взрывы освещали небо, пушки изрыгали пламя. Облака севериумного дыма заволокли палубу, разрываемые лишь когтями птиц, нападающих сверху. Зазвучала песнь Госпожи, мучительная, она отдалась эхом, сотрясая мою голову и каждую кость в теле.

Я не обращала внимания.

Я не видела смерти, страданий, бессмысленной бойни. Мой взгляд был прикован к кабине на другой стороне палубы и маячившей железной двери на ее стене.

Я не слышала ни песни, ни взрыва, ни крика. Только звук шагов Лиетт позади, когда я тянула ее за собой, чтоб не отставала.

Я не ощущала ни ран, ни шрамов – все мое существо сосредоточилось в пальцах, цепляясь за нее всем, что было.

Я секла клинком, когда было надо. Прыгала, когда мне преграждали путь. Принимала удар, предназначенный Лиетт. И мы продолжали бежать. Продолжали двигаться. Сквозь дым, кровь и огонь, и нам удалось. Перед нами оказалась лестница, ведущая в кабину. Я пересчитала ступеньки, пока мы мчались вверх. В ушах грохотали наши шаги, стучало сердце, песнь Госпожи…

Поднимаясь до единственной, чистейшей ноты.

Воздух передо мной замерцал. Сверкнуло лезвие. Моя рука взметнулась, отталкивая Лиетт назад, пока я сама падала. Сталь едва-едва разминулась с моим горлом.

Там, где только что была пустота, стояла женщина. Холодная и острая, как меч, который держала, и смотрела на меня аметистовыми глазами, полными ненависти.

– Каждая катастрофа, – произнесла Веллайн ки-Янаторил, Клинок Императрицы.

Я моргнула. Она исчезла. Позади расступился воздух. Схватив Лиетт, я выдернула нас с пути клинка Веллайн, прорезавшего тропку в двух дюймах от моего сердца.

– Каждые руины, – произнесла Веллайн.

Не успела я ответить, как она снова исчезла. Я отшвырнула Лиетт в сторону, едва успев заблокировать следующий укус меча, когда мастер скорости появилась справа.

– Каждая война, – произнесла Веллайн.

Ее голос кипел, гнев накалялся, сгущался в едва заметную искру. Она снова исчезла. Воздух взвизгнул надо мной. Я скатилась вниз по лестнице, ее меч упал сверху, разрубив дерево ступеней.

– Каждая лужица страдания, которая образуется на этой покинутой земле – все это ты, – произнесла Веллайн, щуря глаза. – Как ты всегда успеваешь, Сэл Какофония?

Будь у меня время, я бы ввернула что-нибудь умное.

– Отвали на хер с дороги, Веллайн.

– Весь Империум, вся Революция, каждая паскудная душа, когда-либо державшая клинок, стоит на твоем пути, – окрысилась Веллайн. – И все же ты сеешь разрушение. Все же проливаешь кровь людей Шрама. Тем не менее, у тебя хватает наглости думать, что я отступлю?

– Я б спросила, какого хера ты несешь, – ответила я, поднимая меч, – но мне некогда.

Не то чтобы ложь. Времени не оставалось, это правда. Что бы ни должны были сделать сигилы Двух-Одиноких-Стариков с этим аэроблем, я не хотела оказаться рядом. Но даже держать меч было мучительно, все тело дрожало. Я стала неаккуратной, неосторожной и получила слишком много глупых ударов. Я не могла убить Веллайн. Я даже достойно сопротивляться не могла в таком состоянии. Только тянуть время, пока в голову не придет что-то дельное.

– Ты не могла бы как-то подытожить все для меня? Там, брошюрку какую-нибудь, я потом почитаю?

К счастью, для скотского поведения крови во мне было еще предостаточно.

– Что тебе предложила Революция, Сэл? – прорычала Веллайн, приближаясь. – Деньги? Виски? Или ты пала так низко, что одного кровопролития уже достаточно, чтобы заманить тебя к ним на службу?

– Я не работаю на Революцию, – ответила я и отступила на шаг.

Она заметила.

– Думаешь, я поверю, что ты просто так оказалась на борту корабля, готового убивать граждан Империума?

– Слушай, со мной всякое дерьмо случается часто, – ответила я и вдруг прищурилась. – Погоди, а что ты…

– Не оскорбляй меня. Не оскорбляй людей, которых собиралась уничтожить, – сказала Веллайн, направляя на меня клинок. – Этот аэробль направляется прямиком к Благодати. Это любой дурак поймет.

– Благодати? – Лиетт поправила очки и поднялась на ноги. – Имперские поселения? Нет, это ошибка.

– На борту этого корабля много ошибок. Если ты заодно с Какофонией, то станешь одной из них, – глаза Веллайн вспыхнули фиолетовым светом. – И я вымараю каждую.

Веллайн исчезла. Я сглотнула каждую крупицу боли, страха и усталости, бросаясь к Лиетт. Она закричала, падая под градом искр, когда наши клинки встретились над ее головой. Моя рука рванула вперед и схватила Веллайн за горло. Я не могла позволить ей снова исчезнуть, использовать магию. Она извивалась в моей хватке, притягивая нас ближе, так что я уже не могла использовать против нее меч. Она знала, что делает. Знала, что у меня уже устала рука.

Знала, что нужно всего лишь подождать.

Она надавила, я поддалась. Она наклонилась ко мне, моя рука задрожала. Ее глаза, застывшие, острые как холодная сталь, вонзились ненавидящим взглядом в мой череп, требуя сдаться, потому что я заслужила поражение, уверяя, что я не смогу ее победить. Мои глаза…

Мои глаза были прикованы к фигуре, стоявшей на палубе позади нас и державшей в руках смехотворно большое ружье.

Я отскочила в сторону, рухнула на Лиетт. На лице Веллайн отразилось недоумение. Меньше всего она ждала такого исхода схватки. С другой стороны, пари держу, что в финале не предусматривалось и злобного жужжания ружья.

Посреди палубы, окровавленная и избитая до состояния полутрупа, стояла Третта Суровая, силясь удержать гигантскую двустволку Паладина.

– Десять тысяч лет, – промолвила Третта.

И ружье вместе с ней.

Визг металла и севериума наполнил воздух, массивный ствол сплюнул пули. Они пронеслись по палубе, неумолимой волной устремившись к Веллайн. Она исчезла, появившись через мгновение после того, как пули разорвали лестницу, но дуло продолжало за ней следить. Веллайн металась, то прочь, то снова возвращаясь, отбивая выстрелы там, где не могла исчезнуть, но град пуль был бесконечен, и Третта отказывалась прекратить огонь.

Оружие было сделано для Паладина, поэтому без доспеха, на который его можно было закрепить, оно бы, в конце концов, разнесло женщину на куски. Я полагала, мне должно было польстить, что Третта пошла на такое, лишь бы лишить Веллайн удовольствия убить меня. Эта честь, по мнению Третты, принадлежала ей.

Я просто разрывалась между двумя особами, жаждавшими получить мою голову. Что же делать бедной девушке?

Ха.

А, если серьезно, то ситуация была откровенно паршивой.

– Давай, ну давай же. – Я подняла Лиетт на ноги, помогла подняться по лестнице к рубке и подтолкнула к железной двери. – Открывай, открывай!

– Да-да, – бормотала она, доставая перо и чернильницу.

Я глянула через плечо и увидела, что Третта куда-то прогнала Веллайн.

– Какого хера ты возишься? Говорю же – открывай!

– У меня нет сраного ключа! – огрызнулась Лиетт. – Мне надо прописать ее открытой. Просто держись.

Она обмакнула перо в чернила и принялась строчить на дверных петлях. Рев ружья стих до пронзительного завывания, когда закончились патроны. Третта выругалась и принялась перезаряжать, воткнув обойму в патронник.

Я глянула на Лиетт.

– Ты не могла бы, твою мать, пожалуйста, поторопиться?

– Есть быстрый способ и есть правильный, – ответила она, не отводя взгляд от своих сигилов. – Кстати, а почему так много женщин жаждут тебя убить?

– Нет времени объяснять, – проворчала я.

– Ты… с ними знакома?

– Я же сказала, нет времени объяснять!!!

Патронник ружья звучно захлопнулся, ствол снова ожил.

– И-и… – Голос Лиетт застыл на долгой мучительной паузе, пока она заканчивала сигил. – Готово.

От них исходил слабый свет. Из-за двери послышался мягкий щелчок. Сзади раздался взрыв выстрелов. Я толкнула дверь, услышав, как она застонала, и Лиетт ввалилась внутрь. На меня обрушился град осколков, пули загрохотали по палубе. Я нырнула вперед и захлопнула дверь.

Я прижалась к ней, закрыв глаза. Тело содрогалось от ударов железа, когда сотни пуль тщетно лупили в дверь. Я подождала, пока пение ружья не превратилось в слабый недовольный ропот.

Я все еще жива, сказала я себе. Окровавленная, избитая, с трясущимся под мясом скелетом, но все еще живая. Как только я повторила это достаточное количество раз, чтоб самой поверить, то позволила себе рухнуть.

– Сэл, – шепотом позвала Лиетт, ее рука легла на мое плечо.

– Я в порядке, – выдохнула я. – Просто нужна минутка, чтоб кишки не выблевать.

Она оторвала мой подбородок от пола:

– Смотри.

Я послушно посмотрела.

Двадцать пустых глаз ответили мне взглядом. Я кое-как подтянулась на заднице, нащупала револьвер. Я так беспокоилась о тех, кто пытался убить меня по ту сторону двери, что забыла про возможных людей, жаждавших меня убить, по эту.

– Нет, Сэл, – Лиетт схватила меня за запястья. – Смотри.

Штурвальная кабина делилась на два уровня. На нижнем стояли, тесно прижавшись друг к другу, столы для составления карт и механические приборы для навигации. На верхней палубе, где высились обзорные иллюминаторы, через которые виднелась бурлящая серая пелена, стояло капитанское кресло и рулевое колесо…

И Реликвия.

Реликвия. Больше трех тягловых птиц вместе взятых. Творение невозможной геометрии, парящее в воздухе между рядами наспех расставленных, исписанных сигилами аппаратов, которые удерживали ее на одном месте. Она лениво висела, бросая вызов гравитации, как будто это само собой разумеющееся, пульсируя слабым светом, который то разгорался, то тускнел с каждым ударом сердца.

Моего сердца.

Я не могла на нее смотреть, даже пробовать понять ее форму – сразу болела голова. Но не могла и отвести взгляд. Она была странно притягательна, рождала то самое болезненное любопытство, что заставляет приподнять похоронную простыню и глянуть на тело под ней. Чем дольше я смотрела, тем меньше мне хотелось отворачиваться. И чем пристальнее я вглядывалась, тем больше понимала…

Она смотрела на меня в ответ.

Прошла вечность, прежде чем я заметила, что все еще дышу. Ни выстрелов, ни обнаженного клинка – мы в окружении врагов, и никто не пытался нас остановить, даже не сказал ни слова.

И тут я заметила кровь.

Брызги на картографическом столе, на полу, на окнах позади штурвала, а тела распластались по приборам управления. Все они просто лежали, кто-то с кинжалом, вонзенным под нижнюю челюсть, кто-то с грязной дырой в черепе от давно остывшей, выпавшей из ладони ручницы.

– Они покончили с собой, – охнула Лиетт. – Они убили себя.

Мрачненько, подумала я, но не удивительно. Я повидала немало командиров, которые при заведомо проигранной битве предпочитали быстрый исход наблюдению за более ужасным финалом. Но… в этом не было никакого смысла. Это же флагман. Это солдаты Калвена Приверженного. Битва не была для них настолько плоха.

С чего бы им…

– Отпрыски…

Лиетт воззвала к силе, которую не могла видеть. Как всегда делала, когда была слишком расстроена, чтобы думать. Лиетт наклонилась над женщиной, лежащей на картографическом столе, подняла ее и усадила обратно в кресло, обнажив кинжал, вонзенный в горло, который та все еще сжимала.

– Это были мои… я их знала. Что… почему?!

– Извиняюсь.

Ответ пришел как плохая мысль, от которой пытаешься отмахнуться. Я его почувствовала – головой, кровью, костями. И когда взгляд Лиетт устремился вверх, вслед за моим, я поняла, что она тоже.

Мы уставились на Реликвию.

А Старейший – на нас.

– Старейший? – прошептала Лиетт. – Это ты сделал?

– Мне очень жаль. У меня не было выбора, – его голос доносился издалека, призрачный, как угасающий сон. – Времени меньше, чем ты думаешь.

Я поежилась – это вторая худшая новость, которую можно услышать на борту готового взорваться воздушного судна.

– Они идут.

А вот это первая.

– Кто? – спросила Лиетт, поднимаясь по лестнице к Реликвии. – Кто идет?

– Силы, которые ты не в состоянии понять, и тем более остановить.

– Ага, – рыкнула я. – Я уже это слышала.

Лиетт мрачно на меня зыркнула. Я вскинула руки вверх. Она была права, я знала: мы зашли так далеко ради Реликвии, и нечего тратить немногое оставшееся время на то, чтобы досадить волшебному куску дерьма.

Но, в свое оправдание скажу: эта тварь не подохла бы, если бы выказала хоть каплю благодарности.

– Надо идти, – сказала Лиетт, поворачиваясь к Реликвии. – Мы заберем тебя отсюда, Старейший.

Лицо Лиетт исказилось от понимания, тут же придавленного отчаянием, когда она осознала тяжесть задачи.

– Только я не знаю как…

– Позволь мне.

В Реликвии образовалась трещина. Нет, не трещина, никакой зазубренности естественного разрыва. Линия – идеально ровная, охватывающая дикую геометрию Реликвии. Я заслонила Лиетт, когда единственная полоса раскрылась паутиной. Рубку наполнил древний звук скрежещущих друг о друга камней. Куски медленно отделились. Наружу хлынул туман, пахнущий давно оплаканными вещами и покинутыми местами. Сначала с шипением. Потом с воем.

Я притянула Лиетт ближе, накинув на нас палантин. Туман заскользил по полу, клубясь и извиваясь, как живое существо, он бежал к трещинам и щелям, прорываясь наружу. Если он и был ядовитым, то нас не убил. Пока. Но это быстро стало наименьшей из проблем.

Когда я опустила палантин, Реликвия уже открылась. Ее жуткие углы сложились сами в себя, обнажая внутренность, которая блестела, словно открытая рана, туман рассеялся, явив… явив…

– Охереть не встать, – прошептала я.

Что почти помогло.

Я не знала, как это описать. Он? Они? Я даже не знала, на что, мать его, смотрю. Плоть, перекрученная и узловатая, цвета давно усохшего дерева, крепко цеплялась за дрожащую внутренность Реликвии. Она пульсировала, дрожала, дышала жизнью, казавшейся древней и неестественной. Она извивалась бесчисленное количество раз, и в складках плоти я видела… разное.

Крылья, насекомообразные, дрожащие. Лица, закрытые глаза, распахнутые в древнем оцепенении рты. Женскую руку, длинную и нежную. Ногу ребенка, пухлую и формирующуюся. Глазное яблоко, бешено вращающееся в глазнице. Органы, что не принадлежали ни одному монстру, которого я видела, не говоря уже о человеке.

Огромная опухолеподобная масса… из всего. Как будто все, что зародилось в этой оболочке, только что начало расти. И когда огромная масса кожи, сухожилий и костей потянулась вверх, я увидела, что ее венчает. Вернее, из чего она растет.

Старейший. Кем бы этот херов Старейший ни был. Левая половина тела его исчезла под растущей массой, но из нее появилась андрогинная форма, кожа сияла, гладкая, как бронза в лучах заката, вырезанная чем-то, что мне казалось очень близким к совершенству. А лицо…

Неземной? Древний? Ангельский? Пугающий? Все слова были правдой.

И все же… слова казались слишком ограниченными и мелкими. Они не могли охватить то, что смотрело на нас из Реликвии. Живое. И осознающее.

– Ты мог… – Лиетт подошла к Старейшему с почтением, которого раньше никогда ни к чему не проявляла. – Ты мог так сделать в любой момент?

– Нет, – вне оболочки Реликвии голос Старейшего проникал в меня глубже; каждое слово походило на пощипывание жилы, словно струны арфы. – До этого момента не мог.

– Почему?

– Потому что в этот момент… мне бы понадобилась ты.

– Ага, э-э, – я шагнула вперед, с отвращением разглядывая опухолевую массу, сколько могла выдержать. – Я не уверена, как это… – я махнула рукой, обводя все это то-чего-не-должно-быть, – поможет нам вытащить тебя отсюда. Ты не стал меньше, просто теперь ты более мягкий.

– Тело – всего лишь оболочка. Мне оно необходимо не больше, чем тебе одежда.

Я постаралась на этом не зацикливаться.

– Все, что требуется – вот оно.

Смотреть не хотелось, но я не могла отвернуться. Одной рукой, которая не была частью кожи, Старейший потянулся к груди. Кожа пошла рябью, жидкая, бессмысленная, и пальцы проникли внутрь. Огромная масса вздрогнула, напряглась, словно затаив дыхание. Медленно он вытащил руку и протянул ее Лиетт, разжимая пальцы. Она изучала всего мгновение, потом сложила вместе ладони, и в них что-то упало.

Это было прекрасно.

Свет. Сияющий всеми красками, что я видела в своих самых глубоких кошмарах. Они кружили друг над другом, многоголосием яркого света, который боролся, жил, умирал, сменяя сотню жизней за считаные секунды.

– Это… – голос Лиетт дрогнул, все слова казались слишком грязными. – Это твое сердце?

– Если тебе так угодно, – раздался из сгустка света голос Старейшего. – Это все, чем я когда-либо был. Все, чем я буду. Все, что я когда-либо хотел… и то, чего мне никогда не удавалось достичь.

Пальцы Лиетт дрогнули, когда она обхватила свет. Постепенно, его сияние смягчалось, просаживаясь сквозь них, пока не обрело идеальную форму сферы: преломляющую свет, отполированную и крошечную.

– Ты… – вытек оттуда голос Старейшего, – простишь меня… однажды…

И он замолчал.

Огромный узел плоти и сухожилий, который был телом Старейшего, напрягся, застывая в гримасе ужаса. Масса становилась все темнее, ее сверкающая дрожь с каждым мгновением слабела, сменялась трескучим звуком отвердевания.

Звук расползался по всей оболочке. Вслед за ним каждая конечность, каждый глаз, каждый стебель и крыло, каждый палец застывали в камне. Неземной красоты лицо Старейшего безвольно сползло на шею, и за секунду до этого мне почудилось на нем выражение печали.

Я наконец выдохнула. И Старейший просто стал еще одной древней вещью, как все они: ушел без ответов, оставив нам слишком много вопросов и слишком мало времени, чтобы в них разбираться.

Что имел в виду Старейший? Кто придет? Чего ему не удалось достичь? Что за сраный ужас там был, если даже гребучий Скрат его боялся?

Может я, конечно, перегибаю палку, ожидая, что древний кошмар, еще пару часов назад бывший летающим дерьмом, способен выдать нечто осмысленное, но все же…

– Хм. Значит все было по-настоящему.

Голос. Глухой от усталости и давно притупившейся боли. Идеальное сочетание для человека, который встретился со мной взглядом, когда я обернулась с револьвером наготове и увидела его стоящим на нижнем уровне.

Джеро Минувший, с массивным ножом в руке, с окровавленным лицом, смотрел мимо меня, мимо Лиетт на окаменевшую оболочку Старейшего.

– Я понятия не имел, – произнес он.

52. Флагман

– Джеро, – прошептала я.

Опустила револьвер, позволив ему провиснуть в пальцах – убрать с глаз, но держать близко.

Я почти чувствовала, как у отступающей назад Лиетт на губах вскипает вопрос. За мгновение, как она поняла ответ, я намеренно встала перед ней, крепче сжимая клинок.

– Как он сюда попал? – зашептала Лиетт.

– Ты знала, что Революция делает аварийные люки для командных центров? В ставках, гарнизонных постах, кабинах аэроблей, – Джеро отрешенно улыбнулся. – Они всегда оставляют себе лазейку для побега. Даже приказывая солдатам за них умирать.

– Как ты выжил? – спросила я.

– Так же, как и ты, – ответил Джеро и, прихрамывая, широко шагнул вперед. – Я не мог умереть, не добравшись сюда. – Он не отводил взгляда от Реликвии. – Чтоб меня семеро, мы с этим действительно можем устроить что-нибудь магическое, да?

– Ради этого и добирались.

– Добирались ради того, чтобы сокрушить империи, – согласился Джеро. – С помощью Реликвии очень бы хорошо вышло, да? Предмет невообразимой силы и неизвестного происхождения, которым смог бы пользоваться только Два-Одиноких-Старика? Тот, что может строить мосты и менять миры? – Он мертвенно усмехнулся. – Лучший оперный сюжет.

Я ощутила боль в мышцах, не успев еще толком понять, насколько в напряжении себя держу с момента, как его увидела. Каждое его движение, каждое направление взгляда, заставляло меня крепче сжимать клинок. То ли из-за крови, раскрашивавшей его лицо, или пустоты в глазах, или уродливого изгиба усмешки, или всего этого вместе…

Я его не узнавала.

– Так это все было ложью, – тихо произнесла я. – Весь заговор, все это дерьмо – просто ложь, чтобы сюда добраться.

– Немножко, да, – отозвался Джеро. – Ну, или мы так думали. У Двух-Одиноких-Стариков было несколько зацепок, но мы считали, что это просто революционная пропаганда. – Он хмыкнул. – Твою ж мать, если б он только мог видеть все это, интересно, что бы тогда сказал? – Его улыбка словно растворилась. – Или ему вообще наплевать? В любом случае, Реликвия никогда не была конечной целью.

– А что было?

Джеро повернулся ко мне с улыбкой. Той самой, что я видела темными ночами. Той самой, которой он меня приветствовал.

И внутри словно умерла частичка.

– То, что я и сказал, – повторил он просто. – Сокрушить империи. Показать миру, сколько крови из них вытекает.

Его здесь не было, человека, которого я встретила столько ночей назад. Тот человек, смеющийся человек, скрывавший боль в темных уголках морщинок от улыбки, исчез. Вместо него остался лишь этот убийца. Все его многочисленные личины опали, не оставив ничего. Тот Джеро исчез, сказала я себе. Из него выбили всю доброту, или он просто ее отпустил, чтобы крепче стиснуть оружие. Это не Джеро, сказала я себе.

И почти поверила.

Хотела б я сказать тебе, что не узнавала этого человека. С пустыми глазами, которые так много повидали, с клинком, лежавшим в руке словно влитой.

Хотела бы я сказать, что это был не он. Кто-то другой, а не человек, с которым я делила боль, тот, кто так же изранен, как и я, кто был слишком умен, слишком весел, слишком хорош, чтобы стать таким.

Но вся горькая правда состояла в том, что это… был он. Тот, кем он всегда был. Смех, мягкий голос, нежные руки – все это было представлением. Под всеми личинами и улыбками – он всегда был таким.

Как и я.

– Месть, – пробормотала я, – за Последнесвет. Его драгоценный разрушенный город.

– Да, это мне тоже казалось сшитым белыми нитками, – кивнул Джеро. – Он мог просто построить еще один. Он величайший вольнотворец, которого знал мир. – Он слегка кивнул Лиетт. – Без обид.

Она прянула прочь. Я крепче прижала ее к себе. Она знала такое выражение лица и глаз слишком хорошо, чтобы оставаться спокойной. Слишком часто видела его у меня.

– Но потом он сказал нечто очень значимое для меня.

Джеро сделал еще один шаг вперед. Мы же на шаг отступили.

– Он объяснил мне, что город, это не просто камень, вода и дерево. Город – это воображение, идеи, мечты. Ты вкладываешь в него себя, все, что у тебя есть, и вы становитесь едины.

Он поднялся еще на ступеньку. Мой пульс зачастил, в груди сдавило. Какофония вскипел.

– Он научил меня, что любой город может быть разрушен и любой город может быть восстановлен. Но когда он возрождается, это уже нечто иное. И когда он умирает… он умирает навсегда. Все эти мечты, все воспоминания, всё, что его создавало… просто умирает.

Джеро поднялся на второй этаж. Я старалась не отпускать его взгляд. А он у него был отсутствующий, он был где-то очень далеко, там, где когда-то был счастлив, цеплялся за что-то, выскальзывающее из пальцев.

– Даже если построить новый, все это никогда не вернется. Как человек. Ребенок. Мать.

Остался только этот мужчина. Только клинок. И больше ничего.

– Брат.

В уголке его рта, в морщинах у глаз что-то дрожало. Последняя судорога хорошего человека, который умер рядом со своим братом.

– Они отнимают, Сэл. Вот все, что делают это фанатики. Они отнимают у тебя рассудок, отнимают у тебя тело, отнимают у тебя… – Губы Джеро сжались. Глаза повлажнели. – Они забрали его у меня. Он был для меня всем, а они забрали его по частям, по кусочкам. Забрали его сердце, его голос, вырезали, как шматы мяса. И когда он совсем пропал, когда от него ничего не осталось, они послали его сожрать пулю, чтобы самим успеть удрать.

Влага замерзла на его лице, растворилась, оставив после себя холодную, густую тень.

– Его не похоронили. Для этого от него слишком мало осталось. Значит, это будет его могилой. Этот аэробль. Эта Реликвия. Весь гребаный Шрам.

Я прищурилась.

– Убийством его не вернуть, Джеро.

– Не упрекай меня, блядь, дешевой оперной риторикой, Сэл. Меня не волнует, что это его не вернет, – Джеро ухмыльнулся. – Или убивать можно, только если у тебя есть татуировки и шикарный револьвер?

– Они-то у меня есть. – Я оттянула ворот рубашки, обнажая узловатый язык длинного извивающегося шрама. – А еще есть вот это. Убийство не заставило это исчезнуть.

– Я зна…

– Да ни хера ты не знаешь. Я говорю, что убийство ничего не остановит. Я залила кровью весь Шрам, и все равно, каждое утро просыпаюсь с адской болью, шрамы все еще болят от холода, а когда я смотрю в зеркало, я все равно не Алое Облако. Больше нет, – я покачала головой. – Мы убиваем. Убивая, мы иногда приносим пользу. Но это никогда не сделает нас счастливыми.

– М-да, дерьмовато, Сэл, – протянул Джеро, ухмыляясь. – Ты не за то, мать его, ремесло взялась, если ищешь счастья, а? Все ушло. Вместе с Последнесветом, Джанди и Алым Облаком. Они все мертвы. Я знаю, что нам не уменьшить боль и нам не вернуть их обратно…

Джеро поднял клинок, направляя кончик выше наших голов к иллюминатору.

– Но мы можем забрать их с собой.

Я обернулась. И когда разошлись облака, я увидела. Далеко-далеко, такие крошечные, что можно было представить их игрушечными, я видела. Фермы, дома, поселки и деревни, раскинувшиеся на обширной равнине. Благодать. Клочок земли, который, по всеобщему мнению, стоил убийства множества людей во время Войны Борруса много лет назад.

Люди. Тысячи людей. Дочери, и отцы, и деды, и пьяницы, и фермеры. Совсем крошечные с такой высоты, как насекомые, которых того и гляди раздавят ногой.

И мы направлялись прямиком к ним.

– Она была права. – Слова ледяными комками застряли у меня в горле, казалось, произнеси я их, они разорвут мне рот. – Веллайн была права. Мы направляемся к землям Империума.

Я прищурилась, когда осознание пронзило меня ударом тока.

– Потому что им кто-то об этом сказал.

– Если честно, я удивлен, что они повелись на наживку, – произнес Джеро. – Но что такое имперец, как не революционер, просто направленный в противоположную сторону? Фанатик он и в Шраме фанатик, независимо от цвета одежды.

Я резко повернулась к Джеро, стискивая зубы и чувствуя, как закипает кровь.

– Значит, таков был план, – выплюнула я. – Настоящий план. Перебросить Железный Флот на Благодать, заставить Империум напасть, и затем… затем…

Меня поразила мысль, ледяная и жестокая, как рассвет после битвы. Сигилы в нутре корабля. Командные сигилы. Вычерченные на Реликвии. На корпусе. На бомбах.

– Бомбы, – прошептала я. – Вот, что делают сигилы. Они сбросят бомбы.

Улыбка Джеро была мрачной, печальной и пугающей.

– Этот мир так привык к сапогу фанатика на шее, что перестал даже его замечать, Сэл. Мы тоже часть этого, понимаешь? Скитальцы, преступники, убийцы… кто-то должен им показать. Кто-то должен что-то сделать.

Он полез в сумку. Я напружинилась, пытаясь вытащить револьвер. И остановилась, почувствовав, как ладонь Лиетт обхватила мое запястье. Медленно, так нежно и осторожно, что я едва чувствовала, как она открыла барабан Какофонии.

Я была готова увидеть оружие. Но оказалась не готова к крошечному жестяному свистку, испещренному надписями, который извлек Джеро.

– Свисток Урды, – выдохнула я, узнав вещицу по Вороньему рынку таких, казалось теперь, давних времен.

– Не совсем. Урда слишком ранимый, чтобы раскрыть ему то, что мы должны здесь провернуть, но принцип тот же. Два-Одиноких-Старика привязал командные сигилы к звуку свистка точно так же, как Урда привязал магию сестры к своему. Понятия не имею, с чего наш покровитель решил остановиться на свистке… может, из уважения?

Я смотрела ему в глаза, заставляя его не отводить свои, удерживая тело полностью неподвижно. Я не могла дать ему заметить Лиетт или ее руку, скользнувшую в мою сумку.

– Два-Одиноких-Старика сказал, что не может этого понять, – прорычала я.

– Сначала не мог. Но он величайший вольнотворец из всех, которых знал Шрам. Он разобрался. Лично я не видел в этом особой необходимости. Если в чем-то и можно положиться на Революцию, так это в умении убивать без причины. Все, что требовалось – расставить декорации, а остальное поручить им. – Джеро вздохнул. – Но ни он, ни я не хотели ничего оставлять на волю случая.

– То есть, это все, да? Все это дерьмо про строительство нового мира? Про свободу людей от Империума и Революции? Все это было ложью?

– Ничего не было ложью. Во всяком случае, чтобы называться так. Этот мир родится заново. Прекрасный и свободный от болезней, которые его терзают сегодня. Просто все пройдет немного грязнее, чем мы предполагали.

Я почувствовала, как пальцы Лиетт нашарили патрон в моей сумке. Медленно и незаметно, она начала вытаскивать его, второй рукой придерживая Какофонию за моей спиной.

– Но все будет оправдано, Сэл, – продолжал Джеро. – Я знаю, что не похоже… сначала мне тоже было трудно поверить. Когда мы нанесем удар по Империуму, по Революции, по всем фанатикам мира. Когда мы закопаем их так глубоко, что они не смогут вернуться, мы сможем начать все заново. Как только мы покажем миру, как…

– Нет.

Джеро осекся. Слова рухнули, срезанные, как цветы, истекающие кровью.

– Ты собираешься убить тысячи, Джеро, – произнесла я. – В чем нет никакого грандиозного плана, никаких возвышенных идеалов, никакого волшебного способа все уладить. Ты собираешься убить тысячи людей. По единственной причине: ты хочешь, чтобы им было так же больно, как и тебе. – Я мрачно сощурилась. – Если ты вознамерился их убить, то, мать твою, имей достоинство признаться, почему.

Я хотела услышать остроумный ответ. Я хотела услышать пафосную речь. Я хотела в нем ошибаться. Блядь, как мне это было нужно. Я всем естеством хотела, чтобы он приготовил пару значимых слов, чтобы заставить меня усомниться, показать, что я ошибаюсь. Доказать, что все не просто так.

Но, глядя в эти пустые глаза, без следов влаги или боли, без всего, кроме холода и мрака, я знала, что права.

Знал и он.

Джеро бросил взгляд на иллюминаторы. Горная цепь начала истончаться, уступая место деревням на склонах холмов. Мы на месте.

– Ты права, Сэл, – прошептал он. – Ты совершенно, блядь, права. Ты заслуживаешь честности, как и они.

Он поднес свисток к губам. Лиетт вставила в Какофонию патрон.

– Так поверь мне, когда я говорю, – едва слышно произнес Джеро.

Знаки на свистке начали наливаться светом. Барабан Какофонии захлопнулся.

– Мне очень жаль.

– Ага.

Я вскинула руку.

– Мне тоже.

И выстрелила.

Взрыв дыма. Обжигающий жар. Стена звука. К Джеро устремилась Руина. Он увидел, как я вытянула руку, встряхнул запястье, раскрывая выдвижной щит. Он действовал быстро. Слишком быстро.

Но в том и фишка Какофонии. Ты можешь быть самым быстрым, самым умным, самым безжалостным. Это не имеет значения. Он с легкостью проломит все.

Руина раскатилась взрывом звука. Иллюминаторы покрылись трещинами, тела и оборудование повалились, как игрушки от вспышки детского гнева. Щит Джеро закрыл его достаточно, чтобы он только покатился, но не отлетел. Но и это стало для него неожиданностью.

Он выронил свисток.

Я рванулась к нему, не обращая внимания на мучительный вопль собственного тела. Любая боль, любое измождение, любой страх – все это я успею прочувствовать потом, если останусь жива. Потому что, если остановлюсь сейчас, точно не останусь. Никого не останется.

Джеро вскочил на ноги быстрее, чем мне бы хотелось. Его собственные раны, казалось, совсем его не беспокоили, когда он бросился к свистку. Он прыгнул. Я прыгнула. Упали мы одновременно. Он на меня.

А я на свисток.

– Джеро, не…

Он не дал мне закончить, кулаком пробивая мне в бок. Больше никаких слов, никаких проволочек. Единственным звуком стал мой вскрик, когда он ударил. Я свернулась над свистком, но Джеро даже не потрудился до него дотянуться. Он продолжал бить, и каждый удар был больнее предыдущего. Он знал, что я ранена, знал, где у меня шрамы. Знал, куда бить, чтобы было больнее всего.

– СЛЕЗЬ С НЕЕ!

Два крика. Один гнева, другой боли. И оба не мои.

Лиетт вскочила Джеро на спину, держа в руке заостренное перо. Воткнула перо ему в шею, пытаясь попасть в яремную вену. Но мы слишком ожесточенно бились, и все, что ей удалось, это сделать глубокий надрез от челюсти до плеча. Уродливый, но не смертельный.

А жаль.

Будь Лиетт немного хладнокровнее, терпеливее, она могла бы сотворить какое-нибудь заклинание. Парализовать Джеро, не знаю, заставить взорваться. Но она этого не сделала. Страх за меня оказался громче гласа разума.

Только тогда, захлебываясь горечью и кровью, я осознала, о чем до этого момента только догадывалась.

Хех. Ну, может быть, жизнь таки похожа на оперу.

Иногда.

С рычанием Джеро двинул Лиетт локтем по ребрам. Он ударил туда, куда нужно. Я услышала влажный хруст, ее болезненный вскрик. Услышала, как тело упало на пол.

Я взревела, пытаясь повернуться к нему, разбить лицо, выцарапать глаза. Отыскать хоть одну часть, которую можно ранить. Пальцы нащупали его рану, впились в нее, разорвали плоть. Он вскрикнул и ответил кулаком в лицо. И еще раз. И еще. Пока мой голос не затих, дыхание не прервалось, а в глазах не потемнело…

Я свалилась обмякшим кулем.

Джеро ухватил меня за воротник, вздернул и уставился пустыми глазами. Никакой жалости. Никакого раскаяния. Ничего, кроме боли. И отражение стали, когда он вытащил клинок, направив его на меня. Он застыл на долгое, бесконечное и бездыханное мгновение.

– Ну бля, – буркнула я, пытаясь отдышаться. – Теперь вдруг хочешь поговорить?

– Нет, – ответил он. – Мы оба знаем, чем все закончится. Я просто хотел тебе сказать, что все должно было быть не так. Какова бы ни была причина, каковы бы ни были методы, это будет новый мир. Лучший мир. Ты могла бы стать его частью. Мы оба могли бы.

Он щелкнул рукоятью, высоко занося клинок, готовясь ударить.

– Просто знай, Сэл, – оно того стоило.

– Да, – мои веки опустились.

Все вокруг начало темнеть. Но я радовалась, что у меня оставалось немного сил увидеть его лицо, когда я продолжила:

– Я передам это Джанди, когда доберусь до него за черным столом. Держу пари, он поймет.

Каждая его морщинка, шрам и рана исказились от гнева. Прошла секунда, за ней другая, оставляя за собой лишь пустоту. Но на мгновение, на один крошечный миг он осознал, каким чудовищем ему суждено стать, и что это будет преследовать его вечно.

Самое слабое, мать его, утешение в мире.

По крайней мере, на него можно было рассчитывать.

Когда его хватка стала крепче.

Когда я закрыла глаза.

И нож опустился.

53. Флагман

Кем бы она ни была, но Алое Облако – это я.

Палач. Преступник. Воин. Верный слуга Империума. Я бы не стала оспаривать ни один из этих титулов. Она заслужила их все, и нам обеим пришлось жить с этим.

Но она так же была Салазанкой ки-Иорил. Она любила оперу, любила вино, любила некоторых людей, которые отвечали ей взаимностью. Она вечно пыталась заняться живописью, но ей всегда не хватало терпения, чтобы поднатореть в этом деле. Она любила спесивых кошек и ласковых собак, и обожала противных птиц. Когда она произносила заклинание, песнь Госпожи Негоциант звучала необычайно чисто и прекрасно.

Может быть, о своей силе так думает каждый маг. Не знаю. Но мои чары, плохие и хорошие, все вместе, те, что я никогда не смогу вернуть, были песней, подобной которой я не слышала больше ни единого раза. Даже когда я просто разминала пальцы, только думала о том, чтобы использовать магию, я ее слышала. Так же ясно, как одинокий колокол среди поля перед рассветом. Нота, предназначенная для меня и только лишь для меня. Когда я слышала ее, то не ощущала себя ни могущественной, ни несущей смерть, ни иной, какой, по их мнению, должна быть Алое Облако.

Я ощущала себя близкой к небу.

Мне всегда было любопытно… когда я умру, когда я отправлюсь к черному столу, чтобы занять предписанное мне давным-давно место…

Услышу ли я вновь ее песнь? Всего один раз. Только для меня.

Я надеялась, что услышу. Когда я закрыла глаза, ожидая удара Джеро, я слышала ее. Отдаленную. Мягкую. Тихую и застенчивую, как дублерша оперной примы в свой первый вечер. Я знала эту песнь. Я засыпала под нее ночами, когда не могла перестать плакать. Я просыпалась под нее по утрам, когда не хотела больше просыпаться никогда, искала ее темными ночами, когда глас Госпожи был отнят у меня навсегда. Я знала эту песнь. Я ее любила.

Но она была не моя.

Я распахнула глаза. Клинок Джеро, мокрый от крови, застыл в дюйме от глазного яблока. Алая капля соскользнула с него и упала мне на щеку.

И это все, что произошло.

Он отпустил меня, соскользнув прочь. Не теряя времени, я бросилась к Лиетт, хотя тело разрывало от боли в ранах, и закрыла ее собой. Я все еще ждала удара.

Но его так и не последовало.

Во что он играет? И почему эта игра так долго длится? Я обернулась к Джеро, ожидая вновь увидеть уродливую ухмылку и пустые глаза. Что угодно, только не темную влагу на ресницах.

– Сэл, – тихо произнес Джеро. – Я… не заставляй меня. Иди, куда хочешь. Бери, кого хочешь. Оставь меня и всех здесь умирать, если придется. Только не… – Он тяжко сглотнул. – Не заставляй тебя убивать.

Сколько бы шрамов ты не носил, какая бы жестокость не жила в тебе, есть слова, которые все равно тебя ранят. Иногда, они заточены специально под тебя, иногда просто удачно находят слабое место. А иногда имеют значение не слова, а губы, с которых они срываются.

Как он смог? Опять показать мне это лицо? Лицо, которое я видела у костра. Доброту, скрытую под печалью. Как он смог показать мне милосердие?

Меня бесила вовсе не обычная глупая воинская гордыня. Это была желчность, наглость, крайнее высокомерие, с которым он мне это демонстрировал. Он не мог притвориться, что делает это для меня.

– Не заставлять? – Я мрачно засмеялась, чувствуя вкус собственной крови. – Я ни хера тебя не заставляла. Никто не заставляет таких, как мы, что-то делать, Джеро. Мы делаем все потому, – я зло сощурилась, – что нам это нужно.

Он не смог выдержать мой взгляд. Он скользнул глазами по Реликвии, по пустой оболочке, затем снова вниз, по мне.

– Этому миру нужно, чтобы Революция исчезла, – пробормотал он. – Исчез Империум. Пеплоусты, Обитель, вольнотворцы, все исчезли. И если эта Реликвия сможет добраться до кого-то из них… – Он снова устремил на меня ледяной взгляд. – Но тебе не обязательно умирать здесь, Сэл. Брось свисток. Уходи. Дай мне довести дело до конца.

Мне больше нечего было ему сказать. Больше никаких многозначительных взглядов. Я отпустила надежду, что он изменится, что последняя маска спадет и покажет мне человека, которого я видела в темноте.

Он тоже больше ничего не предлагал. Та личина, которую он мне показывал сейчас – неважно, будь она его очередной маской, или кем-то, кого я никогда не знала, – была пустой, за исключением холода в глазах.

Все, что у нас осталось друг для друга – сталь в руках. По нашей коже стекает кровь. И сапоги негромко стучат по железному полу.

Не его.

И не мои.

Я всматривалась в темноту кабины. Оттуда что-то появилось. У меня округлились глаза. Я ощутила, как вязкая капля крови скатилась по виску, задержалась на щеке и сорвалась на пол.

Мое сердце ухнуло вместе с ней.

54. Где-то

В моих снах у них всегда другие лица.

Иногда, они как оперные маски: слишком острый нос, очень большие глаза, рты, искривленные в гротескных улыбках. Порой они тени: черты прорисованы черным и смягчены настолько, что я даже не могу сказать, люди они или нет. Но все до последнего в моих снах они чудовища. Все. Режут ли они меня, пускают ли кровь или просто стоят и смотрят. Их лица всегда чудовищны.

Кроме ее.

В своих снах я помню ее лицо. Никогда не маска, никогда не тень, никогда не чудовище. В моих снах ее глаза запорошены солью, губы сухие, а ее дыхание – песок. Она никогда не выглядит ни извращенной, ни злобной, ни даже опечаленной.

В моих снах Дарришана выглядит… усталой.

Как той ночью.

– Эй!

В Имперских Садах в ту ночь было тихо. Огромные птицы, летавшие весь день, вернулись на свои насесты. Вечерние развлечения были коротки и унылы, да и закончились давно. Под черными глазницами затемненных окон, глядящими вниз на путаницу света и зелени, слышалось только стрекотание насекомых.

– Дарришана, – шепнула я ее тени, увидев, как она вошла. – Сюда.

Больше всего на свете мне хотелось, чтобы она ответила. Хотелось, чтобы она меня проклинала. Чтобы кричала. Хотелось, чтобы она ненавидела меня громко и яростно, как только смогла бы. Что угодно, лишь бы показала, что я все еще для нее существую. Как было до того дня, когда она ушла.

Чтобы служить щитом на Бесконечном Фронте, как я слышала. Или, иной раз, чтобы помочь снять осаду Талмассии. Или прикрывать осадников во время атаки на гору Рогоклюв. В то время в моей голове роились сотни слухов. Одни я слышала от солдат, другие придумывала сама.

Может, ее перекинули в другое подразделение, потому что в ней нуждались генералы? Или она попросила убрать ее из-за меня? Она не писала, потому что курьеры попали в засаду? Или просто у нее не было для меня слов? Все ли с ней в порядке? Или она страдала? Беспокоилась ли она за меня так, как я за нее?

Я не знала. Во всех битвах, во все дни, среди всех тел, которые преследовали меня с тех пор, как она ушла, я не находила иного. Лишь то, что она далеко, что она сражалась и не разговаривала со мной.

Со времени Бессонной прошли месяцы. Несколько месяцев, как она говорила со мной. Несколько месяцев с тех пор, как она взглянула на меня словно на чудовище. С того момента, как она произнесла имя Алого Облака со всей ненавистью и страхом, что были у моих врагов.

А то, что было у нас…

Что бы у нас ни было…

Все исчезло. Теперь я это знала. Может, даже тогда. Я отрицала, ожидала ее возвращения в мою комнату каждую ночь. И смирилась, когда увидела, что она отвела глаза. Я оплакивала ночи, проведенные вместе, я нашла другую пару рук, чтоб скользнуть в них, я обманывала себя, думая, что мне теперь все равно.

До этой ночи.

Когда я ее позвала.

И она пришла.

Силуэт Дарришаны остановился на границе видимости, аккурат под южной аркой, ведущей в сады. Мы ходили туда всю ночь, просачиваясь друг за другом, чтобы никто не заметил. В ту ночь мне дали команду не слоняться без дела. Это могло привлечь внимание Императрицы, даже если у нее не было повода сомневаться в нашей верности. Но я остановилась у южных ворот, тех, что ближе всего к дому, где она жила, и через которые, я была уверена, она проходила. Чтобы увидеться.

На мгновение она замешкалась, быть может, не знаю, сомневаясь, стоит ли выходить. Но все равно ко мне пришла. И когда она вышла из тени…

Это все еще была она. Дарришана. С мягкими руками и нежными глазами. Но это была не та женщина, которую я знала. Даже не та, что была до проведенных вместе ночей.

Героев войны не бывает. Взаправдашних. Это просто еще одна оперная уловка, которую придумали, чтобы избежать другой реальности. Той самой, что была слишком полезной для Империума, чтобы так легко ее отпустить. Нет ни завоевателей, ни торжествующих глашатаев Имперского Закона. Как в любом конфликте – лишь разные степени выживания.

Самые удачливые теряют что-то важное, но совместимое с жизнью. Их отправляют обратно, учат жить с той ценой, которую они заплатили. Менее удачливые отдают все. Но только в конце, когда тело разбито схватками, а магия обменена до крохи и оставляет от них лишь Прах, им причитается несколько торжественных слов, нерешительно произнесенных кем-то важным в красивой одежде. Но самые несчастные…

Они похожи на нее.

Это было ее тело, но плечи поникли чуть ниже. Ее лицо, но оно было пустым и осунувшимся. Ее глаза, но они оставались пусты.

Иногда… иногда она опустошает человека. Война. Давление. Просто знание того, что кто-то там, кого ты даже не знаешь, пытается тебя убить. Это прожигает тебя насквозь, пожирает по кусочкам, которые предназначались совсем для другого, принося всего тебя в жертву борьбе.

Иногда ты чувствуешь это и останавливаешься. Иногда чувствуешь – и продолжаешь. А иногда даже не замечаешь, пока ноги не становятся чужими, а глазами ты и не помнишь, как пользоваться.

– Сэл. – Нет, голос все еще ее, но только в нем больше не было смешинок. – Нам пора идти. Вракилайт сказал…

– Враки подождет, – перебила я ее, как частенько делала раньше. – Я не видела тебя целую вечность. Надеялась, смогу…

Нет, так неправильно.

– Я хотела…

И так тоже.

– Где ты была?

Не то, что я хотела сказать, не то, что было нужно сказать. Но так уж получилось. И именно это заставило ее поднять на меня запавшие глаза.

– Война, – ответила Дарришана тихо. – Я была на войне.

– Да, это… – Я поморщилась. – Было трудно.

Она ничего не ответила. Только снова опустила взгляд, уставившись в пустоту. В никуда.

Последние остатки таланта дипломатии меня покинули вместе с тяжким вздохом.

– Слушай, – заговорила я, – мне жаль, что так случилось. И как это случилось. Я не знаю, просто…

Разочарование просочилось наружу горячим дыханием сквозь стиснутые зубы.

– У меня плохо получается. Мне никогда раньше не приходилось. Я летела, я сжигала и возвращалась назад. И все было хорошо. Может, ты это имела в виду. Может, мне никогда не стоило учиться быть…

Я замолчала, разгоряченная гневом. На этом моменте она всегда брала меня за руку и помогала. Говорила что-то ободряющее, потом я вворачивала что-нибудь остроумное, и все возвращалось на круги своя. Мы так привыкли.

Наверное, какая-то часть меня считала, что так будет всегда.

Но нет. Теперь я это знаю. Она больше не была Дарришаной. Черт, да может я уже и не была Алым Облаком. Алое Облако легко решала проблемы, а когда не могла, то попросту улетала, растворялась в небе. И маленькие людишки с этими проблемами превращались в муравьев на земле.

Я могла бы так поступить. И, скорее всего, это избавило бы меня от большой боли.

Но вместо этого…

– Я не знаю, что тебе сказать, – произнесла я, и собственный голос показался мне болезненно ломким. – Я не знаю, как объяснить, или что сказать, какие правильные слова подобрать для этого. Я никогда не могла. И не знаю, смогу ли когда-нибудь. Но ты мне нужна…

Я сглотнула что-то горькое, застрявшее в горле.

– Мне нужна твоя помощь. Что сказать, что мне сделать и сколько раз повторить, чтобы ты… – Я закрыла глаза, не в силах больше на нее смотреть. – Мне нужно, чтобы ты не питала ко мне ненависти, Дарришана.

– Во мне нет ненависти к тебе, Сэл.

Тем вечером в ее голосе было что-то печальное. Не сожалеющее, не душераздирающее, какое бывает после потери. Было… пустое, механическое, эхо того, что когда-то было живым. То, как она смотрела в никуда, когда говорила…

Мне следовало быть внимательнее.

– Не знаю, осталась ли во мне хоть капля ненависти после того, что я видела, – сказала Дарришана. – Я больше не различаю, кто мои враги, а кто мои союзники. Я не знаю, кого должна защищать, и кто те, кого мне надо убить. Эта война… этот Империум… Императрица…

Ее глаза расширились. До такой степени, что я видела остатки страха, клубящиеся у границы пустоты. Ее слова вырвались с испуганным вздохом.

– И так повсюду, – продолжала она. – Куда бы я ни пошла, везде одно и то же. Они меняются. Превращаются в тебя. В меня. Что бы я ни делала, как бы я ни пыталась им помочь, что бы ни изменяла, я не могу… не могу…

Тут должны были хлынуть слезы. Душераздирающие рыдания, которые я могла бы попробовать остановить, прижав ее к себе. Но из нее вырвался лишь самый долгий, самый усталый вздох, что я слышала.

Ничего значительного в Мене мастеров щита нет. Большинство об этом даже не думает, правда. Никаких физических изменений, как например, мастера неба не могут дышать, никаких изменений личности, как у осадников, что теряют чувства. Но потеря возможности чувствовать себя в безопасности, ходить, не беспокоясь, что кто-то крадется за тобой, смотреть на людей без осознания, насколько они уязвимы, не возвращаться домой без страха его однажды утратить…

Я как-то спрашивала себя, каково это, смотреть на мир и видеть лишь боль, которую он может причинить?

Если бы я спросила себя и той ночью, может, все сложилось бы иначе.

– Сэл, – прошептала она, – ты меня простишь?

Я отшатнулась, вопрос показался мне пощечиной.

– За что?

– За… – Дарришана с трудом сглотнула. – За все, что угодно.

Иногда я задумывалась…

Знай я, о чем она спрашивает на самом деле, знай я, что произойдет, сказала бы я то, что сказала? Взяла бы ее за руку, бережно держа, как держала, улыбалась бы ей так, как улыбалась?

– Никогда меня не бросай, – произнесла я, – и я никогда тебя не брошу.

Не знаю.

И не думаю, что когда-нибудь узнаю.

Мне хотелось, чтобы она улыбнулась. Хотелось, хоть мельком, увидеть, как все было раньше. Притвориться, что как-нибудь все вернется на круги своя.

Но она не улыбнулась. Ничего не сказала. Ничего не сделала.

Она просто… смотрела.

Пока я не выпустила ее руку. Моя улыбка увяла. Замкнувшись, она ушла в темноту, ее силуэт истаивал во мраке до тех пор, пока не исчез совсем, и я не могла его различить.

Не помню, сколько я там простояла, глядя ей вслед. Только то, что стояла, пока не услышала песнь Госпожи, пока не почувствовала, как ветер всколыхнулся за моей спиной, когда кто-то вышагнул из небытия.

– С тобой все в порядке? – спросил он.

– Да, – соврала я, вытирая лицо тыльной стороной ладони. – Она в порядке, я в порядке.

– Она – нет, – сказал он. – Она все отдала войне Императрицы. За ее сына-ноля. Теперь ничего не осталось.

Еще несколько недель назад это была наша война. Всех нас.

– Но мы сделаем мир лучше. Для нее.

Его рука оказалась на моем плече. Я склонилась к ней, вдыхая смешанный запах его пальцев, кожи эфеса и смазанного маслом металла. Он притянул меня ближе, и я ему позволила.

– Для нас, – прошептал он мне на ухо.

– Для нас, – повторила я.

Так мы и стояли, сколько смогли себе позволить. Пока одна его рука крепко не взяла мою, а вторая не легла на клинок, и он увлек меня в глубь сада.

– Нам пора, – сказал он. – Враки и остальные будут ждать.

Я кивнула. Стиснула его руку.

И последовала за Джинду.

Прочь из той ночи.

В темное место.

* * *

Она выглядела не так, как должна.

Она зажимала рану в боку. Дыхание было прерывистым, а лицо осунулось. Она гордо стояла на готовых подкоситься ногах, смотрела готовыми закрыться глазами. Она не была чудовищем из моего списка, тенью из моих снов, женщиной из моего прошлого.

Она была Дарришаной. Стоящей там. Живой. И по ее лицу катились слезы.

– И чем все закончится? – спросила она.

Джеро скривился. У меня отвисла челюсть. Никто из нас тогда не понял, что она обращается к обоим. И оба мы не могли ей ответить.

– В самом мрачном кошмаре, – продолжала она, – когда ты победишь, когда все, кто должен быть наказан, умрут, и все преследовавшие тебя проблемы исчезнут. Чем все должно закончиться?

Взгляд ее широко раскрытых, полных отчаяния глаз устремился ко мне. Я оказалась не готова к таким ее глазам. Я оказалась не готова увидеть ее такой. Я судорожно искала ответ, нащупывала один из многих снов, где все еще могла летать, где мне не было больно, и где я знала только тех, кто хотел меня там видеть.

И нашла.

И не смогла представить.

– Ты скиталец, – холодно заметил Джеро. – Ты помогаешь этим фанатикам. Я нашел доказательство твоего присутствия, но никогда не думал, что…

– ЧЕМ ВСЕ ЗАКОНЧИТСЯ?!

Она повысила голос, перекрикивая его, и поморщилась. Ноги ее подкосились от напряжения, и Дарришана прислонилась к стене. Мне пришлось побороть внезапно возникшее желание броситься ей на помощь. Но Лиетт, тяжело дыша, навалилась на меня, словно боялась, что я ее оставлю.

– Думаешь, все закончится Революцией? Или Империумом? – спросила Дарриш. – Вы правда считаете, что все кончится тем, что изможденные люди выползут из-под обломков и будут восхвалять вас, тех, кто их убил? – Она перевела взгляд на Джеро, дрожа и заливаясь слезами. – В самом мрачном вашем кошмаре, все это вообще заканчивается?

– Мы здесь, потому что все должно закончиться, – отрезал Джеро. – Потому что, кто-то должен показать миру. Кто-то должен их остановить.

– Ты не остановишь.

В словах Дарриш не было насмешки. Ее голос дрожал, наполненный откровенным ужасом, каждое слово сопровождалось прерывистым, отчаянным вдохом.

– Ты ничего не остановишь. Я слышала твой план. Знаю твои устремления. Ты мечтаешь о мире, где все вернется на круги своя. – Дарриш нахмурилась, и от этого на лице словно пролегли шрамы. – Но ничего не вернется.

– Они вернутся. Вернутся! – настаивал Джеро. – Выжившие…

– Возненавидят тебя, – закончила за него Дарриш. – Те, кто выживет, проведут оставшиеся дни и часы, грезя о тебе. Твоем лице, твоем голосе, твоих мечтах, и о том, как все это отнять у тебя. Они никогда не перестанут мечтать о нормальности. Но они никогда не смогут представить себе нормальным мир, где живешь ты.

Джеро съежился. Как будто она ударила его так сильно, что на его лице отпечатался весь ужас ее слов. На мгновение он ей поверил.

На мгновение.

– И это все? – Его лицо снова ожесточилось, став знакомым мне месивом теней, морщин и пустоты. – Всего лишь банальное наблюдение о круговороте ненависти? Или собираешься рассказать мне о силе дружбы, доброте и любви бога? – Джеро усмехнулся. – Ты ожидала, что я поведусь на дерьмовые нравоучения какого-то скитальца?

Она покачала головой – медленно, напряженно.

– Я не читаю тебе нравоучений. Я тебе показываю. – Она прижала окровавленную руку к груди. – Меня зовут Дарришана ки-Калтуа. Я сражалась за Империум. Я предала Империум. Я предала…

Она украдкой покосилась на меня.

– …того, кого не должна была, – проговорила Дарриш. – Хотела бы я вернуть ее тем человеком, которого я знала. Хотела бы, чтобы мы стали теми, кем мечтали стать. Я бы хотела… очень хотела, чтобы все снова стало нормальным. – Она с трудом сглотнула и указала на меня обагренной кровью рукой, тем же алым пальцем. – И то, что я сделала с ней… она сделала со всеми.

Мое сердце замерло в груди. Дыхание перехватило, а горло сдавило. Я не могла говорить. Не могла бежать. Не могла пошевелиться. Этот палец… эти глаза… я никогда не хотела увидеть их вновь. Я хотела, чтобы она смотрела на меня, как на чудовище, на убийцу, но не так…

– Прости меня, Салазанка.

Не то, как она это сказала.

– Прости за все, что я сделала с тобой, за то, что я пыталась из тебя сотворить, и за то, что ты сделала со Шрамом.

Слезы прокладывали чистые дорожки на ее грязных щеках. С каждым всхлипом ее тело содрогалось так сильно, что я мечтала прекратить эту пытку ради нас обеих.

– Прости, что я здесь, прости, что тебе снова приходится думать обо мне. Но я не могу этого допустить. Доведи свое дело до конца, – выдохнула Дарриш, поворачиваясь к Джеро, – и ты все преумножишь. Убийц, душегубов, людей, которые ненавидят, убивают и предают так же легко, как и мы. Но если ты отступишься и уйдешь…

Она прервалась, тяжело дыша.

– …уйдешь, то твои грехи останутся с тобой. Но они закончатся здесь.

Я грезила о таких мгновениях.

Мгновениях, когда Дарриш была в крови и сломлена. Слезы текли по ее лицу, и она молила о пощаде. Иногда я убивала ее быстро, иногда – медленно. Но всегда я просыпалась с пульсирующей в висках кровью, стиснутыми зубами и жаждой немедленно отправиться ее искать, найти их всех и заставить заплатить.

Но сейчас… я не ощущала ни пульсации крови, ни сжатых зубов, ни стали в руке, ни револьвера на бедре. Я была готова к ее словам. Готова к ее лжи, мольбам, проклятиям, которые, как мне казалось, она произнесет.

Я была не готова видеть ее такой…

Видеть ее боль.

Лиетт тихо застонала рядом, схватившись за ребра. Я обняла ее, помогая подняться. Джеро ударил ее сильнее, чем я думала, и ранил глубже, чем я могла от него ожидать. Возможно, слишком глубоко.

– Уйти, – повторил Джеро, тупо уставившись в пол. – Уйти. Спасти мир.

– Спасти людей, – отозвалась Дарриш. – Спасти всех, кто стал бы убийцей после.

– Уйти, – снова и снова шептал Джеро. – Уйти… уйти… пусть все развалится, пусть все закончится здесь… уйти…

Он запрокинул голову, глядя вверх.

В его глазах царила ледяная зимняя пустота.

– И пусть мой брат умрет, – он крепче сжал клинок, – ни за что.

– СЭЛ!

Джеро двинулся быстрее ее крика, быстрее моего взгляда. Он ринулся, неотрывно глядя на свисток в моей руке, целясь клинком мне в горло. В его глазах не осталось ни страха, ни раскаяния, ничего, кроме блеска свистка, жажды получить его, потребности причинить боль. Я не успевала вскинуть сталь, не успевала защититься, поддерживая Лиетт, не слышала…

Ничего. Только песнь Госпожи Негоциант.

Воздух рядом с Джеро замерцал. Невидимая стена взорвалась, отбросив его и заставив прокатиться по полу кабины. Я перевела взгляд с него на Дарриш, ее окровавленную руку и сияющие магией глаза.

– Иди! – крикнула она.

Я прижала Лиетт крепко, как смогла, и со всей доступной скоростью заковыляла к выходу. Но я уже слышала треск ткани, когда Джеро поднялся, топот ботинок, когда он бросился к нам. Мы поспешили к двери – я все еще могла отрыть ее и уйти. Все, что мне было нужно, просто выйти раньше, чем…

Рывок за шею. Джеро схватил мой палантин, с силой дернул. Я задохнулась, пытаясь его стряхнуть. Снова взвилась песнь Госпожи, между нами взорвалась еще одна стена. Джеро отшатнулся. Обернувшись, я увидела, что он хмуро смотрит на бледную фигурку перед собой.

Дарриш широко раскинула руки, изливала из себя песнь Госпожи. Джеро бросился к ней, замахиваясь ножом. Воздух замерцал, когда он обрушил удар на ее защиту, и та задрожала, словно живое существо. От каждого удара Дарриш морщилась.

– Дарришана! – крикнула я.

– Убирайся отсюда, Сэл, – ответила она, не оборачиваясь. – Спеши.

– Ты его не остановишь, – прокричала я. – Ты не воин.

– Нет, но ты – да. – Она глянула через плечо на Лиетт. – Защити ее, Сэл. Она – твой путь отсюда.

– Дарриш, я, – судорожно подыскивая слова, мешкала я. – Хочу… я хочу простить, но…

– Это не ради прощения. – Она улыбнулась мне, совсем как прежде, совсем как в моих снах. – Это ради любви.

Щит содрогнулся. За ним Джеро издал долгий, полный ненависти вопль. Дарриш поморщилась и умоляюще посмотрела. Я держала этот взгляд так долго, как осмелилась. И на краткий миг промелькнула мысль… будет ли у нее такой взгляд, когда я снова увижу ее во сне?

Лиетт снова застонала. Я покрепче прижала ее и повернулась к двери.

Я старалась не обращать внимания, что песнь Госпожи за моей спиной становилась все тише.

Я боролась с задвижкой. Не знаю, как нам удалось. Я даже не поняла, что мы выбрались, пока в лицо не ударило ветром. Он завывал так сильно, что я уже не слышала ни песнь, ни крики Джеро, ничего.

Ничего… кроме крика одинокого голоса.

Сверкнула сталь, и по контуру аэробля появилась темно-красная ткань, глубокого, словно наполненного кровью оттенка.

– ОБРАТИ НА МЕНЯ ВЗОР, О ВИДЯЩИЙ БОГ! – проорал обительщик, перелезая через перила с высоко поднятым мачете.

Этот крик был подхвачен. Эхом отозвался другой. Следом десять.

Затем сто.

55. Флагман

Нет.

– Разорвите их в клочья, братья! Пусть их жизни искупят их грехи!

Нет.

– Не сдавайтесь, сыны и дочери Империума! Уничтожить всех нолей!

НЕТ.

– Уничтожить фанатика! Очистить порочных! Великий Генерал с вами!

Этого не может быть. Мы же почти сбежали. Я собиралась все исправить. Мы были так близки.

Воздух пропитался звуками страданий: крики и вопли ужаса, соперничающие с перекрывающим сирены ревом Революционного гимна, звучной песнью Госпожи Негоциант, хихикающим ликованием бойни Обители.

Палуба была завалена следами кровавой жатвы: стонущие тела, растоптанные ногами, оторванные конечности, исковерканные, разбросанные, словно ошметки пепла, сломанное оружие, дымящиеся механизмы, перемешанные с плотью. Все это образовывало барьер резни, который я бы не смогла пересечь, даже будь я еще не изранена.

Как? Как?!

Я получила ответ, когда из серой мглы выступила горная вершина. Мы летели все ниже, горы стали ближе. С утесов на веревках спускались обительщики. Они карабкались на борт, чтобы вступить в бессмысленную схватку. Революционеры и имперцы были вынуждены защищаться от абордажников.

Какой бы ни был изначально порядок рукопашного боя, теперь все сломалось. Мечи превратились в хаотично молотящую сталь. Штык-ружья палили во все стороны. Крики взвивались в воздух чаще, чем арбалетные болты. Это был хаос. Настоящая резня.

Невозможная.

И как, мать его ети, мы собираемся сбежать? Как, блядь, мне из этого выбраться? Мы были слишком сильно ранены, а их слишком много. Всего было слишком много, чтобы…

– Гори, язычник!

Вспышка пламени и стали. Ко мне подбежал обительщик, размахивая факелом и клинком. Его боевой клич был злорадным смехом, ему не мешали многочисленные раны. Его шаг был бешеным скачем, ноги ожесточенно грохотали, когда он прыгал, его ухмылка была шире любого виденного мною клинка.

До мгновения, по крайней мере, как он разглядел направленного на него Какофонию.

Я нажала на спуск. Щелкнул курок. Руина ударила врага прямо в лицо. От звукового взрыва разметало зубы и раздробленные кости. Пролетев безвольной рыбиной, его тело упало в гущу схватки, и было под нею погребено.

– Глупо.

Шипение Какофонии едва слышалось на фоне грохота, но я все равно чувствовала его презрительное жжение. Он был прав – глупо. Глупо тратить выстрел на одного человека, глупо вообще было использовать револьвер. Даже то, как я нашарила патрон и зарядила его, разбередило раны.

Но у меня не оставалось выбора. Я была слишком разбита, слишком много крови потеряла, слишком глубоко ранена. Чтобы драться, бежать. Меня хватило только на то, чтобы спустить курок. Я не могла… не могла…

Я оглядела поле битвы. Револьвер заряжен и наготове, миг растянулся, как клинок ножа. Людей больше не различить. Все, что я видела – приливную волну крови и стали, в которой смешались, утонули и растворились солдаты, фанатики и маги. Больше не было людей. Больше не было битвы. Только море насилия.

Скоро оно подступит к моим ногам, накроет с головой, и я утону в нем, как все остальные.

Рука с Какофонией безвольно упала. Сердце ухнуло в живот.

Требуется многое, чтобы женщина с магическим револьвером почувствовала себя безнадежной. Но я всегда знаю, если в игре нет шансов, с первого взгляда. Даже если близнецы и Агне еще не сбежали через портал, я никогда не пройду сквозь эту резню.

Нам вдвоем не выжить. Никаких спасательных лодок, канатов, надежд на спасение в последнюю секунду. Все будет уничтожено.

Не сбежать. Эта мысль породила во мне волну ужаса. Не сбежать, не побороть, не…

Мысль прервалась волной жара, пробежавшей от кисти по локтю, к плечу, по груди. Я глянула на раскаленный кусок меди в руке. И он смотрел на меня в ответ, ухмыляясь.

Без всяких слов, он рассказал мне, чем все закончится. Как все должно закончиться.

Я серьезно кивнула. И спокойно зарядила оружие, держа Лиетт поближе к себе. Я смотрела на поле битвы.

Ждала, когда оно нас поглотит.

– Нос.

Голос Лиетт. Полный того отчаяния, с каким она цеплялась за мою руку. Она смотрела на меня, с искаженным болью лицом, прижимая к груди сердце Старейшего.

– Иди на нос корабля, – выдавила она сквозь стиснутые зубы. – Мы должны… нам надо…

Она не смогла закончить, то ли от боли, то ли потому, что не понимала, какого хера происходит вокруг. Неважно, что именно. Если бы это были наши последние мгновения, если бы это было последним, что я для нее сделала…

Я бы вырезала всех и каждого убийцу в Шраме, чтобы дать ей необходимое.

Я прижала ее крепче к себе, обмотав нас палантином, и, взяв револьвер на изготовку, повела нас вниз по лестнице, обратно на палубу, огибая кабину рулевого.

Каждый шаг отдавался болью, даже излишне резкий взгляд мог сбить меня с ног. Но я продолжала идти. Переступая через тела, мимо сломанных человеческих тел, лежащих в крови. Их разум потерялся в кромешном ужасе. Обходя очаги потасовок, пригибаясь под выстрелами, разрывавшими схватки. Вокруг всплесков магии, кровавым путем, что проложил промчавшийся сквозь поле битвы Паладин, пока обительщики, цепляясь за него, тщетно рубили металлическую оболочку.

Шаг за шагом, вздох за вздохом, я вытаскивала нас из кровавого месива, огибая кабину и направляясь к носу. Здесь, на фоне завывающего ветра и облаков, царило болезненное спокойствие. Палубу не заваливали тела и сломанное оружие. Шум мотора аэробля заглушал звуки схватки. Носовая фигура Великого Генерала, предостерегающе простирая руку к миру, над которым мы пролетали, продолжала безмятежно смотреть вперед, не подозревая об ужасах, творящихся у нее за спиной.

Или, может быть, то, что ждало его впереди, просто-напросто интереснее.

Почти высвободившись из объятий гор, под вуалью облаков открылся мир. И раскинулась Благодать, ее поля и холмы, тянущиеся в бесконечность. На склонах то и дело виднелись поселения, словно странные растения или грибы, прячущиеся в тени огромных деревьев.

Перед нами предстало то, что Джеро надеялся уничтожить. То, что надеялся разрушить Два-Одиноких-Старика. То, куда я помогла привести войну.

Войну…

Я видела другие аэробли далеко впереди. За исключением одного, корпуса судов разрывали на части птицы и магия. Оставшийся Железный Флот плыл над Благодатью, над ее полями…

Над ее поселениями.

«Ты остановила Джеро, – сказала я себе, и дыхание перехватило. – Ты забрала свисток. Ты сорвала их план. Сигилы теперь не сработают. Ты их остановила. Ты всех спасла. Ты их остановила».

Надежда умеет пытать временем. Долгий холодный страх, который накапливается в груди, пока ты отчаянно желаешь, чтобы все стало лучше, чем есть, дурманит голову. Секунды складываются в часы, часы в дни. И каждый вдох, что ты делаешь или задерживаешь, ожидая события – это агония.

Именно это я испытывала, глядя на Флот. Пока я смотрела – минуты, часы, дни, я уже не понимала, – как он застыл в воздухе, как ложь, о которой ты пожалеешь, или, как правда, которую ты никогда не хотел сказать. Пока я ждала. Пока я смотрела. И сдерживала вдох.

Пока очень далеко, настолько, что я могла бы счесть это обманом зрения, брюхо первого аэробля не раскрылось. И крошечная черная штучка, незначительная, совершенно невнушительная, упала на землю.

И дом исчез.

Из земли вырвался столб огня. Отсюда он казался таким мелким, что можно было закрыть глаза и притвориться, что ничего не случилось. А потом упала еще одна. И еще. И над Благодатью расцвел пламенный сад.

Я вспомнила, каково это, смотреть с высоты на море огня.

И тех, кто в нем тонул.

– Нет.

Мой голос. Сорванный. Слабый. Потерялся на ветру.

– Нет.

Разрывая горло изнутри.

– Они это сделали, – прошептала я. – Эти сраные… эти мудилы… эти… эти…

Что толку от слов? Слова не вернут бомбы. Они бессильны объяснить, зачем Революция сбрасывала бомбы на поселение в наказание армии. Они ничего не смогут исправить…

И все же.

– Это несправедливо, – сказала я себе. – Я его остановила. Я все это остановила. Они не могут этого делать. – Я стиснула зубы. – НЕ МОГУТ!

– Ты и правда так думаешь?

Голос. Мысль? Нет…

– Нужно ведь так немного, чтобы убедить их причинить самим себе вред.

Биение сердца.

– Время идет, рушатся горы, высыхают реки. А они все равно убивают себя безо всякой причины.

В моей голове. В моем теле. В моей крови.

– Ну, что ж.

Впереди, среди облаков, на нашем пути вырисовывалась горная вершина. Величественная, искривленная, похожая на указующий перст.

– Может, поэтому они нас так очаровывают?

Только разглядев множество черепов животных, служивших ей головой, я поняла, что это не гора.

И тут до меня дошло.

Аэробль застонал и внезапно замер, заставив нас проскользить по палубе и врезаться в перила. Тело взорвалось болью, и мне едва хватило сил отползти в сторону, когда колоссальная рука из колючей лозы, деревьев и прутьев дотянулась и схватилась за корпус корабля. Каждый палец был больше меня в два раза. За ней протянулась вторая, и еще. Три уродливые конечности вцепились в аэробль, не давая ему сдвинуться.

Они оттянули перила вниз. Из-за края аэробля выглядывало жуткое месиво из черепов, костей, связанных вместе проволокой и веревками. У меня открылся рот. Я стиснула Лиетт, уставившись на него.

Чучело уставилось в ответ.

Оно отличалось от того, что было в Терассусе. Крупнее, яростнее, больше черепов и конечностей. Но я знала этот взгляд. Я знала огонь, пылающий внутри тела из костей и древесины. Я знала, что его сердце бьется ровно в такт моему.

– Я тебя чувствую, – прогрохотало из деревянного тела; голос был слишком мягким для такого уродливого существа. – Я чувствую, как твое тело рассыпается. Как клубятся в тебе мысли, – связка его черепов по-птичьи наклонилась вбок. – Это страх? Или любовь? Или все вместе? Или ты настолько примитивна, что теряешься в догадках, как я тебя нашел? Если бы я мог ответить и не сломить тебя.

Щепки и ветки сыпались с него при движении. Огромная туша повернулась к Лиетт, в пустых глазницах многочисленных черепов горел огонь.

– Если бы у нас было время.

Без раздумий, не успев сделать вдох, я загородила ее собой. Наставила на чучело Какофонию, навела его ухмылку на огромные головы. Здоровенная масса дерева, пламени и костей, похоже, особо не впечатлилась.

Не то чтобы я могла понять наверняка – все-таки это куча связанных, мать их, черепов.

– А, погоди-ка. Я узнаю то чувство, что поглощает тебя, – из груди чучела вместе со столбом дыма вырвался тяжкий вздох. – Это зияющая тщетность. Зарождающееся осознание того, что все, чем ты обладаешь, все, что ты можешь сделать, все, что есть ты – этого не хватит. Никогда не хватит. Это чувство таится в каждой молитве, в каждой отчаянной надежде.

Чучело перегнулось через перила. Лиетт сжала мою руку, и мы вдвоем попятились от сыпанувших с чучела пепла и щепок, когда нас накрыла его тень.

– Мои приверженцы тоже его источают, – зашипело оно. – Если бы ты могла чувствовать их так, как я. Пыл их преданности, порывы их страха – и чистый экстаз от ощущения, как оба этих чувства одновременно ломаются. Как и им, я предлагаю вам спасение.

Я видела его первый раз. Вспышка света и боли по глазам, как отголосок в тянущей старой ране. Я смотрела внутрь чучела, за переплетенные кости, за кровь и пламя, в его горящее сердце. В его глаза, неотрывно наблюдающие за мной.

Видящий Бог смотрел на меня. Он протянул ко мне одну из рук, маня.

– Отдай мне то, что принадлежит мне, и я верну тебе все, – произнес он. – Безопасность. Сохранность. Вам лишь нужно убедить себя, что эти вещи достижимы. Все, чего жаждет слабый человек. Все, в жажде чего ты боишься признаться. Оно может стать твоим. Просто верни мне брата.

Его деревянные пальцы вытянулись, скрипя и щелкая. Он раскрыл исполинскую ладонь.

– Верни Старейшего.

Старейшего?

Брата?

Дерьмо. Блядство. Да твою ж мать.

Как думаешь, можно ли сделать более пугающим десятиэтажное чудовище из костей и огня, которое способно тебя раздавить одним пальцем? Так вот, десятиэтажное чудовище из костей и огня, которое, к тому же сраный Скрат – точно страшнее.

Эта тварь – монстр, чучело, Видящий Бог, похер, как его называют его долбанутые последователи – не был ни богом, ни спасителем. Это был паразит. Зловонный клещ, оседлавший носителя, пьющий его кровь. Что он предложил Обители, чтобы они за ним последовали? Знали ли они вообще?

Я не знала. Но я знала, что он мне предлагает.

Мое сердце трепыхалось в такт его огням. Я чувствовала вибрацию его голоса внутри, как он читает мои чувства, словно они написаны на стене. Я слышала данные им обещания, его искренность. Интересно, как легко протянуть ему руку в ответ и все получить.

Но для этого… мне пришлось бы сперва ее отпустить.

Я снова посмотрела на Лиетт. А она – на меня. Ни боли в глазах, ни страха, ни презрения. Он говорил с ней, как и со мной, сулил награду, то, что она не могла даже выразить словами.

Интересно… хлынули ли видения обо мне в ее разум так же, как видения о ней затопили мой? Наши глаза встретились. Она едва заметно улыбнулась, мягко и нежно, как в первый раз. Она крепко сжала мою руку.

Я знала, каким будет наш ответ.

Я повернулась к чучелу. И улыбнулась ему. Закрыла глаза и подняла руку…

И спустила курок.

Руина разбилась о его черепа. Звуковой взрыв разворотил кости и дерево, отправив пару огромных черепушек в полет. Оставшиеся пустые глазницы уставились на меня. И мне подумалось, уж не разочарование ли я вижу?

Может быть.

Даже если и нет, то по виду занесенного кулака я точно поняла, как он разочарован. Он задрал его высоко в небо…

И обрушил на нас.

Всегда думала, что хочу песню о своей гибели. Как про времена больших пожаров и кровавых войн, о которых пели в тавернах, как только все выпивали на два стакана больше нужного. Или, может, хочу торжественную балладу, вроде тех, что пели барды на улицах. Балладу, где я сложила меч и растворилась легендой.

Что-то мне подсказывало, что оставшегося от меня на песню не хватит.

Но если бы осталось…

Надеюсь, это будет что-то медленное. Мягкое и нежное. Похожее на песни, которые девушки поют своим возлюбленным. Или матери детям, чтобы поскорее уснули. О том, что Сэл Какофония смотрела на приближающийся финал своей жизни, уткнувшись носом в волосы любимой, сжимая ее пальцы, нежно поглаживая шрам на ее ладони, и когда все случилось…

Оказалось совсем не больно.

Я закрыла глаза. Вдохнула холодный ветер. По венам струилось тепло, не обжигающее, не злое. И рядом с Лиетт я ждала.

Я почувствовала, как палуба подо мной сдвинулась. В бок ударило резким порывом. А потом…

Я услышала крик.

От истошного вопля моя кровь вскипела. Отголосок боли, которую не может выдержать тело человека. Я открыла глаза и увидела, что кулак чучела, зависший в паре метров над моей головой, замер и дрожит.

Его деревянная рука начала меняться. Темно-красный цвет сменился бледно-серым. Древесина застонала и заскрипела, истончаясь, становясь хрупкой и покрываясь белесым налетом. Ветки и сучья стали бледным камнем, разломились и осыпались пылью.

Как тело Старейшего.

– За все вечности, со всей своей великой мудростью, я так понимаю, ты до сих пор не разобрался, как это все работает?

Голос, насмешливый и ехидный, как зазубрины на старом ноже, вонзился мне в уши. Я обернулась и увидела человека, хрупкого, согнувшегося под революционным мундиром. Он приближался, вытянув руку.

И его глаза были черны, как смоль.

– Воистину, – пробормотал Калвен Приверженный, командующий Железным Флотом, – твои принципы ослабли.

Приверженный сжал руку в кулак. Кулак чучела взорвался каменным крошевом, брошенным по ветру. Чудовище смотрело, как его плоть, превратившись в прах, рассеивается, оставляя отломанную культю.

– Брат, – поприветствовал он.

– Брат, – отозвался Приверженный.

– БРАТ?! – заорала я, переводя взгляд с одного на другого. – Так вы сраные родичи?!

– У нас одно происхождение, – горько улыбнулся Приверженный. – Но мы не семья.

Не обращая внимания на зависший над ним ужас, Калвен спокойно шагнул вперед, заложив руки за спину. Он глянул на чучело и усмехнулся с тем отвращением, с каким смотрят на кучку мусора.

– Должен ли я понимать, что ты решил вопреки опыту и мудрости, бросить мне вызов? – спросил он у чучела. – Или ты всего лишь стремился воссоединиться?

– У меня нет ни малейшего желания терпеть твое присутствие, как и любого из наших своенравных сородичей, – пророкотал монстр в ответ. – И все же, я вижу на твоем лице высокомерие? Когда ты этому научился?

– Приходит с силой, – ответил Приверженный, и его лицо озарилось злой улыбкой. – Как и ненависть. Презрение. Ужас. Все, чем мы жертвовали ради нее, все, в чем нам было отказано, истекает из этой земли. От каждого существа на этой несчастной оболочке из грязи.

Его улыбка погасла.

– Но ты, конечно, уже это понял. Я видел твоих питомцев.

– Питомцев? – изумилась я. – В смысле… обительщиков?

– Мои последователи дают мне, сколько могут, – проговорило чучело. – Но я не заинтересован ни в тебе, ни в твоих ненормальных приспешниках.

– Неужели? – протянул Приверженный. – Я предполагал обратное, учитывая, что сейчас твои убивают моих.

– Черт, – пробормотала я Лиетт, отступая. – Черт. Обитель, Революция – оба подчиняются этим… этим…

– Я пришел за Старейшим, – отозвалось чучело. – Когда мне вернут брата, можешь забирать свои игрушки и заставлять их маршировать, сколько тебе заблагорассудится.

– Мне казалось очевидным, что я не собираюсь этого делать, – отрезал Приверженный. – Хотя ты никогда не оправдывал ожиданий. Возможно, это моя ошибка. Зачем мне отдавать тебе нашего брата, когда я только что освободил его из клетки, а, Мудрейший?

– Не путай свою надменность с интеллектом, Сильнейший, – рыкнуло в ответ чучело. – Ты здесь только потому, что был изгнан в числе первых. Знания Старейшего будут потрачены впустую на твою разлагающуюся оболочку.

– Изгнан? – выдавила я. – Мудрейший? Сильнейший? Да что за хе…

– Вопреки тому, во что ты можешь верить, – Приверженный обратил на меня пустой и темный взгляд, лицо исказила гримаса презрения. – Твои бестолковые междометья не очаровательны, не полезны и не желанны. Тебе больше нечего нам предложить?

– На самом деле, – ответила я, поднимая револьвер, – есть.

И выстрелила. Руина вылетела прямо в его сморщенную рожу.

Замедлилась.

Остановилась.

В считаных дюймах от его носа. Повисла в воздухе, неразорвавшаяся и бесполезная. Левая бровь Приверженного дернулась. И все развалилось. Патрон раскололся ровно пополам, содержимое просыпалось. Пустая металлическая оболочка упала на кучку бесполезной пыли.

– Дерьмово, – прошептала я.

– Весьма, – ответил Приверженный.

Он поднял руку, направил на меня палец и согнул его. Меня пронзил огненный разряд. Он затопил мое тело, каждую клеточку мышц и каждую капельку крови. Ноги подкосились, руки обвисли, мозг перестал работать. Все, что во мне осталось – достаточно воздуха в легких, чтобы закричать.

И я заорала.

– Двести шесть костей, семьсот с лишним слоев мышц, – с презрением проговорил Приверженный. – Клубок хрупких нервов, скопление газов и жидкостей, связанных воедино комком мягкого серого вещества.

Он согнул палец еще немного. У меня не стало и голоса.

– Это все, что нужно для твоего создания. Не более чем собрание блестящих деталей и удачи.

Еще чуть-чуть. И у меня не стало дыхания.

– А чтобы разобрать тебя?

Он снова согнул палец.

– И того меньше.

Мое сердце перестало биться.

Бездыханная. Умирающая. Разваливающаяся. Я не знала. Я не могла думать. Только не когда темнота окутывала меня, и я изо всех сил пыталась найти остатки голоса, чтобы позвать ее, не когда я пыталась дотянуться до револьвера, до нее, до чего-нибудь руками, которые больше не работали.

Когда я оцепенела от боли, чучело замерло. Его титаническое тело исторгло стон, наполненный болью, которую не могли передать черепа. Огонь в его груди начал угасать, наружу вырывались клубы дыма и пепла. Ветер подхватывал их, рассеивая.

Останься в моей голове хоть капля крови, я бы удивилась. Хорошо бы еще я могла чувствовать что-то кроме животной паники, бьющейся внутри тела. Но я не могла. Ничего не помогало.

Мое тело мне не повиновалось. Легкие не наполнялись. Сердце не перегоняло кровь. Я была на пороге сме…

– СТОЙ!

Мгновение. Слово. Взмах ресниц.

И все остановилось. Огонь. Боль. Я снова могла дышать, могла чувствовать. Видеть Лиетт, стоящую передо мной, широко раскинув руки.

Сжимающую Старейшего.

– Серьезно? – Приверженный вздернул бровь. – И это все, что нужно? Предсказуемо. Но приемлемо.

Он протянул руку.

– Верни Старейшего, забирай свою коллекцию плоти и уходи. Считай это нашей единственной милостью…

– Второй закон.

– Я не…

– Второй закон гласит, – повторила Лиетт сквозь зубы, – «Вольнотворец, приняв помощь, обязан справедливо отплатить за нее любым необходимым способом». – Она прищурилась, крепче сжимая в кулаке Старейшего. – Любого, кто мне помогает, каждого, кто мне помогает, я никогда не покину.

Она наклонилась и притянула меня к себе. Ее тепло просочилось в меня. Ее запах ударил в нос.

– Всегда, – по ее щекам заструились слезы. – Любой ценой.

Усмешка Приверженного сменилась разочарованным хмурым взглядом.

– Цель, стоящая за человеческой приверженностью к бессмысленному драматизму, продолжает от меня ускользать. Должен ли я предположить, что ты не отдашь Старейшего?

Лицо Лиетт вспыхнуло той жгучей яростью, что раньше доставалась только мне. Она открыла рот для упрека, вызывающей речи, а может, просто для пары крепких ругательств. Но что бы она ни собиралась сказать, оно так и не сорвалось с ее губ. Гнев улетучился, вместе с ним ушла ярость с лица. Она крепко прижала Старейшего к груди и прошептала два слова, которые я никогда не хотела бы от нее услышать.

– Прости меня.

Приверженный улыбнулся.

– Уверен, Старейший оценил бы все эти сантименты, если бы мог.

– Я сказала это не Старейшему. И не тебе.

Она повернулась ко мне. Улыбнулась. Мягко и нежно. Виновато.

– Нет!

Это был мой крик.

Моя вскинувшаяся рука, когда она подняла Старейшего над головой.

Я пыталась ее остановить.

Но не успела.

Глаза Приверженного расширились. Он тоже протянул жуткую руку, уставился жуткими глазами, тщетно.

В следующее мгновение я уже не могла его видеть. Ни Лиетт. Ни еще что-нибудь вокруг.

Звуки умерли – гул ветра, крики бойни, шум аэробля. Цвета потухли – серое небо, кровь на моих руках. Мир исчез, поглощенный мощным светом, спектром цветов, слишком прекрасных, чтобы смотреть на них, слишком ужасных, чтобы отвести взгляд. На Старейшем появилась трещина.

Свет взорвался.

Огромный столб переплетающихся оттенков устремился к небу, расплескался, образуя над нами нимб. Я смотрела на него пылающими глазами, не в силах отвернуться, разинув рот в беззвучном вопле. Это было прекрасно. Невероятно. Неописуемо.

Старейший. Скрат. В чистейшей, первозданной форме.

Он завис в воздухе – на секунду или на двадцать лет и два дня, я не знала. Такой сияющий, не терпящий никакого другого света, что мог бы оттенить его красоту. И хотя мой слух был слишком примитивным и бесполезным, чтобы принять это, я, думаю, если бы напряглась, смогла бы услышать песнь, заключенную в единственную совершенную ноту.

Она была… печальна.

Затем огромный столб света дернулся, затрепетал, и колонна его обрушилась. С неба, из другого мира.

На Лиетт.

Свет хлынул в нее через рот, глаза, через все поры. Сияние разрывало ее на части, грозило разметать на кусочки. Ее рот приоткрылся, песнь взлетела в небо. Но все, что я слышала – ее крик.

Я заставила себя встать, невзирая на боль. Заставила себя бежать. Прыгнуть.

Когда свет и песнь исчезли, когда вернулся мир вокруг, она упала в мои объятия.

– Дура! – ощерилась я, притягивая ее ближе, слезы жгли щеки, руки ныли от невозможности все исправить. – Дура, дура, сраная дура! Какого хера ты это сделала? С хера ли ты думала, сработает?

– Резонный вопрос.

Приверженный стоял. Руки за спиной. Равнодушный к тому, что видел.

– Старейший всегда с неохотой занимал сосуд, – заметил он. – Наш дорогой брат всегда был излишне деликатен. Должно быть, они пришли к этому выводу вместе, Старейший и женщина. – Калвен пожал плечами и вытянул руку. – И все же разделить их не составит труда. Разве что будет грязно.

Я не могла заставить себя встать и сразиться с ним. Не находила причины встать без нее. Не смогла придумать лучшего, кроме как притянуть ее еще ближе, прижаться щекой к щеке и ждать. Пока темнота поглотит нас обеих.

– Брат.

Я посмотрела вверх. Приверженный тоже. Мы оба увидели занесенный в небо кулак чучела.

– Слово.

Весомый удар. Всплеск пламени и дерева. Металлический вопль, пронзивший воздух, кожу и сталь.

Кулак чучела пробил палубу, образовав в корпусе чудовищную дыру. Двигатели аэробля взвизгнули, когда чучело выпустило его из хватки. Фигура Великого Генерала вонзилась монстру в грудь. Извержение пламени стало концом его тела.

Когда чучело развалилось на куски, я успела удивиться, не увидела ли я исторгшийся из него столб света.

Палуба под нами яростно заходила ходуном, когда аэробль, словно железный зверь, обезумевший от боли, бездумно рванулся в небо. Нас швырнуло на перила. Я ощутила судорогу взрывов, когда корабль стал разваливаться на части. Его тонкие механизмы вскрикивали голосами пламени и оплавляющегося металла один за другим. Из корпуса полетели доски, трубы. Пропеллеры и крылья отломились, исчезли в серой пустоте. Тела, безвольные и истошно молотившие конечностями, падали, как снежинки, небрежно скинутые с плеча дорогого наряда. Голос корабля был полон агонии и скрежета металла, и земля понеслась нам навстречу.

Я всегда думала, что мою смерть восславят в песне. Но, может быть, мне просто не хотелось закончить еще одним телом в общей куче. Бессмысленным и неразличимым. Мне показалось неправильным, умереть по-другому, позволить всему, что сделала Лиетт, сделала ради меня, исчезнуть без песни.

Опера. Баллада. Или простецкий наигрыш.

Я не могла думать ни о чем другом.

Потому я крепко обняла Лиетт, закрыла глаза и зашептала единственную песню, которая пришла на ум.

– Айас ва Индария, – шептала я Лиетт, староимперский казался на языке совсем чуждым. Но песня все равно выходила та самая, которую я помнила с тех самых счастливых времен, когда я еще не была Сэл Какофонией, Алым Облаком, когда я не была никаким убийцей.

Когда я была кем-то другим…

…кем-то, кого я бы хотела встретить.

– Сэл.

Ее голос? Но… губы Лиетт не шевелились. И все же я его ощутила.

Как биение сердца.

Ее руки поднялись, механически жесткие. Корпус корабля вокруг нас начал дрожать и комкаться. Ее глаза широко раскрылись.

В них я видела только звезды.

Прежде, чем я успела спросить, заплакать, заорать или выругаться, палуба подо мной изменилась. Дерево обернулось водой, что-то мягкое и жидкое втягивало меня. Я держала Лиетт в объятиях, и нечто сомкнулось вокруг. Жидкость поглотила нас, трубы, металл, дерево и пламя. Они обернулись чем-то теплым, мягким, как одеяло.

И оно накрыло нас. Это сотворила Лиетт? Или кто-то еще… или…

Хотя какая разница?

Жить или умереть. В песне или в пламени. Пока она со мной, во мне нет страха.

Я притянула ее еще ближе и стала ждать, когда земля заберет нас обеих. Я знала, что когда это случится…

Будет совсем не больно.

56. Малогорка

– У тебя идет кровь.

– У меня всегда идет кровь.

– Потому что ты вечно делаешь вот такие сраные глупости.

– Знаю.

Ее голос умолк. Вокруг тревожно завывал ветер.

– Тебе бы броня не помешала.

– Если найду, обязательно воспользуюсь.

– Ничего ты тут не найдешь, дурында…

Ветер пел. Остальные ее слова ускользнули вместе с ним. И хорошо, потому что им обеим хотелось сказать друг другу не это.

– У тебя волосы растрепались. Дай поправлю.

– Лиетт…

– Просто замри ненадолго.

– Лиетт, поправляя волосы, ты меня не остановишь.

Она стиснула зубы. В ее глазах гнев боролся со слезами. Потянувшись, она обхватила лицо Сэл. Чуть резче, чем хотела.

– Я знаю, что не смогу тебя остановить. И ты не позволишь мне помочь. Так что, блядь, позволь хотя бы сделать что-то для тебя, слышишь?

Сэл нахмурилась. Не позволит, это правда. Она не могла позволить им прийти – солдатам и извращенным существам, которые ими командовали – в поисках Старейшего и вместе с ним Лиетт. Она не могла позволить им совершить задуманное, разорвать или растерзать ее, чтобы добраться до твари, которая поселилась внутри Лиетт. Она не могла позволить Лиетт остаться тут.

Они обе это знали.

И они были в этом согласны. Это был так себе план, но лучшее из того, что было. Разумный план. План, который мог сработать.

Они знали, что ничего другого им не сделать.

И вот Сэл Какофония, Убийца и Разрушительница, неподвижно стояла на коленях, позволяя Двадцати-Двум-Мертвым-Розам-в-Надтреснутой-Фарфоровой-Вазе, одной из самых страшных и прославленных вольнотворцев на земле, поправлять ей волосы.

Сэл глянула на Лиетт, пригладившую ей пряди, и заставила себя слабо усмехнуться:

– Ну как?

– Ужасно, – нахмурилась Лиетт.

Усмешка Сэл стала чуть шире.

– Спасибо за попытку.

Обе они долго смотрели на повозку. Всего в каких-то двадцати футах – потрепанная, местами сломанная, несмотря на все усилия Лиетт, – одновременно слишком далекая, словно находится в другом мире, и слишком близкая, чтобы не обращать на нее внимания.

Синдра и Мерет продолжали укладывать вещи, подтягивать колеса, проверяя скудные припасы, собранные по домам, и тихо переговаривались. Но через слово они напряженно оборачивались на двух женщин.

Как долго они тут стояли? Хотела бы Сэл знать. Внутри разрасталась знакомая ноющая боль, когда видишь кого-то в последний раз, еще не зная об этом. И все же времени было недостаточно. Мало, чтобы почувствовать ее пальцы в волосах, чтобы надышаться ее запахом, недостаточно, чтобы… чтобы…

– Хотела бы я, чтоб этого не было, – прошептала Лиетт. – Чтобы я не работала на Революцию. Чтобы не оказалась на том аэробле.

– Нет, не хочешь, – возразила Сэл. – Если бы так не поступила, то злилась бы на себя, хотела бы узнать, что там внутри. Ты бы придумала что-нибудь ужасно умное, например, разбить его и разобрать на отдельные части, и увидеть, что спрятано. И за тобой все равно бы пришли.

– Ты этого не знаешь.

– Я тебя знаю. И ты меня знаешь. Мы бы все равно оказались там, так или иначе, – она взяла руки Лиетт и прижалась к ним губами. – Все нормально.

– Ничего не нормально.

– Знаю.

– В жопу такую нормальность.

– Знаю…

– Будь у меня чуть больше времени подумать, я бы смогла…

– Буря затихает, – крикнула Синдра с места возничего, и Старый Угрюмец согласно вякнул. – Либо мы уходим сейчас, либо не уйдем совсем.

На этом все.

Никаких больше проволочек. Никаких желаний и жалоб. Никаких слов… кроме тех, которые она так и не смогла произнести.

Сэл протянула руку. Лиетт ее взяла. Вместе они двинулись по снегу. Как всегда хотели, но не находили ни времени, ни слов, ни воли.

В первый и последний раз.

Сэл помогла Лиетт забраться в повозку, устроила поудобнее между мягкими мешками с провизией и несколькими книгами, которые нашлись в доме Мерета – медицинские тексты, каждая страниц по шестьсот. Лиетт управится с ними до завтрашнего заката.

Но они пойдут на пользу.

Синдра устроилась в передней части повозки, взяв поводья Угрюмца. Она глянула на Сэл, прощаясь с ней кивком. В глазах еще отражалось презрение – оно будет там всегда, Сэл понимала, – но теперь его прикрывала решимость. Взгляд солдата, Сэл его узнавала. Такой можно довериться – она без сомнений будет ненавидеть Сэл до конца жизни. И это прекрасно. Ей так же можно доверить увезти отсюда Лиетт. И это еще лучше.

Сэл молча повернулась к Лиетт.

В опере все просто, размышляла она. Там всегда говорят кратко, поэтично и пронзительно перед самым занавесом.

Но здесь? Сейчас? Слишком много слов, чтобы говорить, слишком много того, что было не сказано. Сэл никогда не признавалась Лиетт, что ей нравится ее единственное платье. Нравится, как она готовит яйца. Сэл никогда не рассказывала Лиетт, что ее руки…

Ее руки.

Мозолистые, но все еще мягкие. Часто выпачканные чернилами. Такие нежные, что Сэл даже не предполагала, как такое может быть. Аккуратная к ее шрамам, волосам, шее, когда она водила по ним без всякой причины. И улыбалась так, как улыбалась во время хорошей оперы.

Сэл держала в руках ее ладошку. И слова пришли сами.

– Сэру во талати.

Из глаз Лиетт хлынули слезы. Ее лицо вытянулось, а губы задрожали.

– Теперь? – прошептала она. – Ты ждала столько, чтобы сказать мне это только теперь?

– Другого шанса может не быть.

Ее перетряхнуло.

– Скотина ты, Сэл.

– Я знаю, – Сэл наклонилась и поцеловала Лиетт в лоб. – Береги себя.

Щелкнули вожжи. Птица сердито чирикнула. Застонали колеса. Повозка двинулась по снегу, к дороге и дальше, растворяясь в клубящемся сером холоде. Сэл смотрела, как повозка исчезает, и Лиетт исчезает вместе с ней.

Ни слов. Ни взмахов руки. Только взгляд, пока все не пропало за снежной пеленой.

И Лиетт.

Снег захрустел под ногами Мерета, двинувшегося следом с тяжелым рюкзаком на плечах. Сэл отметила, что он вполне сильный. Не будь аптекарь так мил, мог бы вполне сносно размахивать мечом.

Уже на дороге Мерет замешкался, оглядываясь на Сэл.

– Это не подарок, Сэл, – коротко сказал аптекарь. – То, что я делаю для тебя. Это в долг. Что бы ты ни планировала сотворить здесь, что бы ты ни уничтожила – ничто не покроет его, если ты не вернешься. – Он напрягся. – Так что возвращайся.

– Я постараюсь, – сказала она.

– Постараешься, – отозвался он со всей силой, на которую был способен его тихий голос. – Или хочешь, чтобы народ трепался, мол, Сэл Какофония не возвращает долги?

Сэл выгнула бровь. А может, не такой уж он и милый.

– Хм, – ответила она с усмешкой, – а ты тот еще ушлепина, Мерет, м-м?

– Да, – натянуто ответил он. – Извини.

Сэл еще продолжала усмехаться, когда он повернулся и поспешил за повозкой. Конечно, она будет по нему скучать. По всем, даже по сварливой мадаме. Сэл лениво размышляла, какой бы могла стать ее жизнь, найди она Малогорку до всего этого. Была бы она здесь счастлива с Лиетт, в маленьком домике, который они могли назвать своим? Видеться каждый день с соседями и печь печенье для детей?

Она ждала, что от этой мысли ее покорежит. Но сейчас…

Сейчас она казалась не такой уж плохой.

Нет, ну вы посмотрите, упрекнула Сэл себя, тратит время на праздные мечтания. Между тем, ей скоро суждено погибнуть в сиянье славы.

Ветер выл. Снег взвивался белыми колоннами. Холод просачивался внутрь. Но она ничего не чувствовала. Кроме жжения на бедре.

Сэл вытащила Какофонию из кобуры и встретилась с его латунными глазами.

– Приступим? – спросила она у револьвера.

И револьвер отозвался.

Обжигающим жаром, тихим смехом и широкой ухмылкой.

Рукоять об руку, они шли вместе сквозь пустоту Малогорки. Сопровождавшая их музыка была непередаваемой симфонией снега, хрустящего под ногами, и тревожного бормотания ветра.

Сэл остановилась у какого-то дома, подхватила у крыльца небольшой стул и виновато глянула вверх, на фасад. Мебель предназначалась для другого, но сейчас нужна ей.

Темные окна взирали на нее и револьвер, и их стеклянные глаза были полны воспоминаний о мягких постелях и днях, что проводились в созерцании падающего снега. Умоляя, они следовали за женщиной и ее оружием, пока те шли к участку нетронутого снега, бывшего когда-то местной площадью.

Сэл огляделась по сторонам. Туман и снег сомкнулись вокруг, утопив переулки и дороги в сером мареве. Здесь нет укрытий, заметила она. Если дела будут плохи – бежать некуда.

А все будет плохо.

Тем не менее. Должно сработать.

Сэл прищурилась в серо-белую пустоту над головой. Она направила Какофонию в небо – ему всегда хотелось сотрясти небеса. Отвернулась, зажмурилась и выстрелила.

Снаряд взлетел ввысь. На одно яркое, величественное мгновение облака рассеялись. Вспыхнуло солнце. Крошечное злое солнце, яростным взрывом отогнавшее жестокий холод. Сэл снова нажала на спуск. Второй солнечный снаряд с визгом проложил еще один слепящий шрам на небе. Третий выстрел отправил следом последний солнечный луч, и его громкий рев заглушил вой ветра.

Ненадолго, но все же.

Ненадолго на улице стало светло. Ненадолго стало тепло. Ненадолго показалось, все не так уж плохо.

Но раскаленный всполох света начал тускнеть, смягчаться, затихать с каждым вздохом. Холод снова потек в легкие Сэл. Сияние померкло, и серый сумрак робко пополз обратно, занимая пространство, из которого его изгнал Какофония.

Снова стало холодно и темно. А как было прекрасно. На несколько мгновений все было опять ярким. И эти несколько мгновений – все, что ей было нужно. Как только Сэл сумела убедить себя в этом, то уселась на стул и принялась ждать.

Время шло. Сэл надеялась, что прошло уже несколько часов, но боялась, что всего пара минут. Без солнца трудно сказать наверняка, а снег плохой помощник в этом деле. Она ждала в мягкой, лишенной солнечного света тишине.

Сэл ненавидела тишину. Всегда ненавидела. Тишина означала, что все идет плохо, а будет еще хуже. Кроме того, тишина оставляла ее наедине с собственными мыслями, без шанса убежать. И это как раз и означало, что все будет хуже.

– Ты можешь гореть погорячей? Я блядски замерзла.

Обычно она не разговаривала с револьвером. Не самая лучшая привычка. Но что, мать его, еще делать в последние минуты?

Какофония не ответил. Ни теплом, ни словом. Она и не ждала.

– Знаю, это не то, чего ты хотел, – продолжила она. – Мы заключили сделку, но я ее не соблюдаю. Моя вина, признаю. Я не ожидала, что дойдет до такого.

Слабое оправдание. Она это понимала. И он тоже.

– Ты не получишь тел. Ты не получишь разрушений. Я не смогу отомстить. Никому из нас это не по нраву, – Сэл уставилась в клубящийся мрак. – В любом случае, о нас никто не вспомнит.

Она откинулась на спинку стула. Вытащила из сумки остатки вина Мерета. Покрутив бутылку, понаблюдала за алыми разводами на стекле.

– Они не запомнят, получили ли мы, что хотели или чего заслуживали. Когда помянут Сэл и Какофонию, не будут тратить время на выяснение причин, по которым мы все это сделали. Не испортят историю сомнениями, была ли причина достаточно веской. Но они скажут…

Она вдохнула немного холодного пронизывающего ветра. Уставилась в серые облака. Погладила большим пальцем шрам, пересекающий глаз.

– Они скажут, что Сэл и Какофония, вооруженные лишь друг другом, осмелились бросить вызов всем, кто думал, что может их убить. Когда они ушли к черному столу вместе, то захватили с собой всех до единого ублюдков, решившихся поднять на них сталь.

Она посмотрела на револьвер и устало ему улыбнулась.

– Не так уж плохо звучит, а?

Он не ответил. Во всяком случае, не словами. Он был слишком горд для этого. Он был тем, кем был, Какофонией, жутким оружием, о котором только тихо перешептывались. Его рукоять лишь слегка потеплела, нежно, как первый румянец перед поцелуем…

Что ж, хоть на это он согласен.

Сэл погладила рукоять со всей нежностью, которую револьвер ей позволял. Снова повернулась к холодной мгле. Запрокинув бутылку, допила последние капли вина.

На вкус все равно как жопа скунса.

Сэл отшвырнула бутылку прочь. Она ждала. Шли часы. Или минуты. Или секунды.

А потом они явились.

Сэл навострила уши, уловив какой-то звук. Сквозь вой ветра, сквозь шорох падающего снега, сквозь гулкий и белый шум, она слышала ее, слишком чистую и прекрасную, чтобы ей мешала такая банальная вещь, как природа.

Песнь Госпожи. Резонирующая. Рассыпающаяся эхом.

Сэл снова посмотрела вверх. И увидела их. В тенях бесконечных складок холода. Некоторые стояли гордые и высокие, неповоротливые и не пострадавшие от кровавой бойни. Другие – стройные и невысокие, держа в одной руке оружие, а в другой – магию. Некоторые парили в воздухе, полы мундиров трепетали на ветру.

Одни были ранены, другие – нет. На руках одних еще оставались следы отнятых жизней. Другие дрожали под слоем одежды. Сэл не видела их ран, боли, ненависти, принесенной вместе с оружием. Сквозь пронизывающий ветер она различала только холодные пустые выражения их масок, когда имперские маги, царственные и бесчисленные, ее окружили.

В переулках. На крышах домов. Вдоль улиц. Осадники, небесники, мастера хвата и многие другие. Они вышли из теней на снег, призванные ею и ее револьвером. Встали в ожидании.

Сэл могла бы догадаться, чего они ждут. Но это не имело значения.

Веллайн появилась мгновением позже.

С неба упала тень. Шеназар спланировала вниз. Обрывки мундира были выпачканы ее собственной кровью, но у нее все еще хватало сил нести своего капитана. Они приземлились, Шеназар хмуро глянула на Сэл, а Веллайн шагнула вперед с обнаженным клинком.

С глазами полными слез.

Сэл уставилась на нее. Окинула взглядом собравшихся магов. Фыркнула, сплюнула, почесала бок.

– Я так смотрю, вы, блядь, не особо торопились? – произнесла она.

Веллайн не ответила. Не вслух. Но в ее глазах что-то дрожало, изо всех сил пытаясь сказать то, что не мог рот. Но она не позволила своим слезам говорить, только не эта женщина. Не капитан Империума.

За нее скажет меч. Долгое мгновение Сэл прикидывала, сможет ли Веллайн сделать все так просто – быстро двинуться и повергнуть ее одним ударом. Напрягшись, она крепче сжала рукоять Какофонии. Этого она не могла себе позволить.

Еще рано.

– Ты была Алым Облаком.

Голос Веллайн был слаб и едва перекрывал ветер. Имя было Сэл не в новинку. Она носила его так же близко, как шрамы. Но до сих пор ранило, когда его произносили так. Со страхом. С привкусом предательства.

– Ты была лучшей из нас, – шептала Веллайн. – Лучшей из Империума. Ты привела нас в Шрам. Ты нас защищала. Ты нас сплачивала.

Ее рот приоткрылся, нижняя губа задрожала.

– И ты нас убила.

– Это то, что я делаю, – сплюнула Сэл; ей было нужно, чтобы Веллайн взбесилась, чтобы не отводила от нее глаз. – И я бы сделала это еще раз, если…

– Ты знаешь, сколько?

Голос Сэл оборвался. Ресницы Веллайн дрогнули.

– Сколько людей жило в этой Долине? – надавила Веллайн. – У скольких здесь дома, семьи? Жизни? Знаешь… – Она с трудом сглотнула. – Знаешь, сколько из них погибнет из-за этой войны? Из-за тебя?

Ответа не последовало. Ни одной острой насмешки. Сэл нечего было ей возразить. Потому что Сэл знала.

Веллайн покачала головой.

– Почему? Что заставило тебя это сделать? Что заставило тебя так сильно возненавидеть свой народ?

Сэл могла бы назвать сотню причин. Даже тысячу. На кончике языка вертелись десятки острых, полных ненависти слов, которые задели бы Веллайн за живое, разозлили бы Веллайн до такой степени, что последующие шесть лет она провела бы, сжигая труп Сэл, а потом еще шесть лет, сжигая уже пепел. Но ни одно из них не было так остро и холодно, как правда.

– Я знаю, – произнесла Сэл. – Не совсем точно, но знаю. С высоты я не могла сосчитать всех, но я помню. – Она закрыла глаза. – Помню, как была Алым Облаком. Помню, что видела их. Маленькие черные фигурки в огне. А потом… ничего. Они сгорели дотла.

– Я не говорю о врагах Империума. Я говорю о…

– Я знаю, о ком ты говоришь, – перебила Сэл. – Знаю, ты считаешь, что все, кого убила Алое Облако, это заслужили. Может, в самых жутких кошмарах, ты готова признать, что, наверное, не все. Но ты не знаешь, что я делала. Кого я сожгла. А я знаю.

Она посмотрела на Веллайн, и ее взгляд был неподвижен и холоден, как снег на земле.

– Ты не знаешь. Ты говоришь, я была лучшей из вас, а потом плачешь по отнятым мною жизням? Алое Облако ли, Сэл Какофония ли, я всегда была убийцей. Ты просто злишься, что теперь нельзя сказать, мол, мы убиваем по одним и тем же причинам, – она сощурилась. – Потому, что так велела Императрица.

Послышался звук. Взвилась песнь Госпожи. И вместе с ней взлетела Шеназар, с искаженным гневом лицом и занесенным мечом. Остальные маги зашевелились, их песнь зазвучала громче.

– Ты смеешь намекать, что капитан запятнана так же, как и ты?! – взревела мастер неба. – Да я вырву твой лживый язык изо рта…

– Нет.

Слово. Поднятая рука. Один шаг вперед.

Маги замерли. Веллайн перехватила рукоять клинка обеими руками.

– Я сама.

– Но, капитан, – поспешно возразила Шеназар, – мы все…

– Она здесь уже несколько часов, Шеназар, – ответила Веллайн. – Она могла придумать все, что угодно. И я… – она склонила голову, унимая слезы, – не хочу потерять еще одну жизнь из-за этого чудовища.

Веллайн наставила меч на Сэл.

– Встань, Какофония, – приказала капитан имперцев. – Взгляни в лицо правосудию. Онтори тун ватала.

Сэл поднялась. Ее тело заскрипело суставами, старые раны ворчали, новые кричали на разные голоса. Каждая клеточка умоляла ее сесть обратно или, если не выйдет, просто дождаться смерти. Но Сэл не могла себе этого позволить.

Еще рано.

Поэтому она подняла Какофонию ко лбу, салютуя. Горячая латунь опалила шрам. Сэл прошептала:

– Эрес ва атали.

Она моргнула.

Веллайн исчезла.

За ее спиной зашевелился ветер.

Вспышка искр. Гул стали. Пятно потревоженного снега, где только что были ее ноги. Сэл сжала зубы, поймав клинок Веллайн на свой. Рука онемела от силы удара, атака женщины отбросила ее на один шаг назад, затем на два. Сэл перехватила клинок в считаных дюймах от своего горла. Она была слишком медленной, слишком израненной.

А Веллайн была очень быстра. Сильна. И полна гнева.

Она освободилась от блока. Сэл зарычала, замахнулась. Слишком небрежно, слишком медленно. Сталь еще двигалась в воздухе, а Веллайн уже отступила за предел ее досягаемости. Сэл подняла Какофонию, но он был таким тяжелым – твою ж мать, когда он успел стать таким тяжелым?! – и ее пальцы задрожали от усилия, с которым было нужно взвести курок.

В то время, как латунь клацнула, Веллайн уже не было.

Сэл хмуро оглядела заснеженное пространство, выискивая проблеск стали, порыв ветра, неосторожную ноту, указавшую, где появится ее противник. Но видела только неподвижность холода, слышала только нашептывание ветра, чувствовала только холодные взгляды металлических лиц, направленные на нее, ждущие ее смерти.

– Клятвопреступница.

Слово. Шепот. Сэл развернулась, принимая удар, когда Веллайн снова внезапно возникла, атакуя. На сей раз клинок остановился в двух миллиметрах от горла. Сэл подняла Какофонию, но воздух снова всколыхнулся, и Веллайн исчезла.

– Убийца.

Свист стали. Порыв ветра. Сэл изогнулась, когда удар Веллайн обрушился на нее сбоку, едва избежав лезвия, которое с визгом взрезало воздух рядом. В миллиметре от горла. Сэл зарычала, вцепилась зубами в пустоту, взмахнула клинком, когда магия Веллайн запела, освобождая ей путь.

– Я пыталась найти слова для тебя, чтобы объяснить, что ты сделала с этой землей, с этими людьми.

Ее голос доносился ниоткуда, шепот терялся в ветре, пока Сэл искала ее в пустоте. Держа близко клинок и выставив Какофонию, без единой лишней мысли, она искала своего врага. Но рука болела, металл был слишком тяжел, чтобы усталые мышцы держали его, и когда руки заходили ходуном, пришло осознание.

Я не могу.

– Каждое слово слишком мелкое и банальное, – голос Веллайн вернулся. – И все муки, что я хотела бы на тебя обрушить, кажутся слишком легкими за то, что ты сотворила.

«Я даже ее не замедлю. – В голове открылась рана. И оттуда потекли мысли. – Она убьет меня быстро. Она найдет Лиетт. Она всех их найдет. И все это будет ради… ради…»

– Как мне даровать им правосудие? – шептала Веллайн в двух дюймах, в шестидесяти футах, в сотне миль. – Как мне защитить этот мир от тебя? Как мне защитить их всех?

– Я тебе скажу, как, – Сэл выплюнула горячие злые слова в ветер. – Перестать притворяться, что тебе есть дело до них, до Империума, до чего бы то ни было, кроме меча в руке.

Сэл сосредоточила все существо, каждый мускул, каждую рану, в этих словах. Ей нужно было разозлить Веллайн настолько, чтобы она совершила ошибку, замешкалась.

Но Веллайн ничего не ответила. Не ответила за нее и песнь магии.

– И это твой выбор? – взревела Сэл, обращаясь в серый мрак. – Прекрасная трагическая дуэль? Тщеславный фарс с притворством, будто все это касается только нас двоих? – Она широко повела рукой, указывая на остальных магов. – Мол, ты их защищаешь? Как долго ты позволишь им в это верить? Как долго будешь притворяться, что…

У Сэл сбилось дыхание. Нагрелось. Наполнилось ненавистью. Такое же горячее, как рукоять в руке.

– Что есть что-то еще, кроме, – сплюнула она, – желания убить меня самой?

Ветер шептал. Перед ней соткалась фигура. Сэл ударила клинком. Веллайн опередила удар, выбив меч из ее руки. Латунный голос настойчиво, горячо прошипел в ухо:

– Сейчас.

Она подняла Какофонию и спустила курок. Геенна взвыла, громадный и злой столб огня охватил Веллайн. Ее тень исчезла под покровами пламени. Облака пара с шипением прянули в стороны, как кости пережеванного огнем снега и льда.

Сэл не спешила опускать револьвер, пока пламя ревело. Взвизгивал пар, пока звучали ноты отрывистой мучительной песни, пока они не угасли, умерли, оставив после себя лишь крохотный обнаженный кусок земли…

У Сэл кровь застыла в жилах. Глаза широко распахнулись.

Труп. Там, где должен был остаться труп, ничего не было.

Холодный ветер ударил в спину. Горячая кровь брызнула вверх. Сэл осела на колени до того, как поняла, что истекает кровью. Силы покинули ее раньше, чем пришло осознание. Что все ее существо вытекает через ровный четкий разрез в спине.

Перед ней появились короткие начищенные сапоги. Клинок в тонкой руке был скользким от ее собственной крови. Сэл пыталась поднять руки, но не могла. Пыталась дышать, но было слишком тяжело.

– Да, – произнесла Веллайн.

Влажное лезвие приподняло подбородок Сэл, чтобы она могла увидеть холодные фиолетовые глаза женщины, только что быстро и глубоко ее ранившей.

– Я хотела этого. Я хотела покончить с тобой. Я хотела быть той, кто станет концом Сэл Какофонии, Алого Облака, предательницы.

Больше в ее взгляде не было ненависти. Ни гнева, ни праведной ярости. Эти фиолетовые глаза сияли мрачным светом человека, освобожденного от помпезности и грандиозных идей, от фальшивых кодексов чести и всех напыщенных речей, которые заставляли людей верить, что их сталь режет чище, чем у других. Она смотрела на Сэл с холодной ясностью женщины, которая хочет лишь убить, чтобы попытаться успокоить свое раненое сердце.

И в этих красивых глазах Сэл видела лишь свое отражение. Холодное. Пустое.

– А когда ты умрешь, я буду этим наслаждаться, Сэл, – прошептала Веллайн, переполненная злобой. – Я с радостью отвергну каждого любовника за то, что их запах не такой сладкий, как этот момент.

Она со свистом втянула воздух.

– И все равно я буду их защищать. И этим я спасу жизни. Не важно, что я хочу, насколько низменно желание, оно все равно исполнится во благо, – Веллайн отвела меч. – Утешься этим, если больше нечем.

Сэл просто… усмехнулась.

– Ты так думаешь?

Рука Веллайн остановилась. Глаза сузились.

– Не думаешь, что я это все спланировала? – Сэл изо всех сил пыталась хмыкнуть. – Ты не забыла, что у меня есть друзья?

Веллайн поджала губы, скрипнув зубами.

– Зачем мне заманивать тебя в эту занюханную деревеньку и позволять выбивать из меня дерьмо, если у меня нет плана? – с ухмылкой спросила Сэл. – Например, вовремя засевшие в засаду товарищи. Ты ведь помнишь их? Те, что были со мной на аэробле. Они должны атаковать, когда победа, по-твоему, уже одержана?

Ресницы Веллайн затрепетали, она боролась с желанием отвести взгляд. Сэл растянула усмешку еще шире.

– Пожалуй, – выдохнула она, – была бы идеальная драма, м-м?

Клинок Веллайн застыл в воздухе. Лицо оставалось кристально спокойным. Вокруг завывал ветер. А Сэл все тянула и тянула ухмылку. Раненная, истекающая кровью, слишком уставшая, чтобы даже шевелиться.

И улыбалась. Как будто это было частью плана. Как будто она знала изюминку самой ужасной и злой шутки, и знала, что будет гораздо хуже. Может быть, эта уверенность, ужасающая, страшная уверенность, и стала причиной. А возможно, потому что Веллайн сама верила в брехню о защите людей. Или может, просто потому, что она была тем, кем была.

Но она обернулась.

И осмотрелась.

Вокруг был лишь серый холодный туман и ледяные металлические лица. На снегу не было ни единого следа, который принадлежал бы не ей, или ее врагу.

Никаких внезапных атак. Никаких славных боевых кличей. Никакого коварного плана, лишь отчаянная ложь поверженного злодея. Ничего больше.

– Ложь, – пробормотала Веллайн злобно. – И очень жалкая.

Она снова повернулась к Сэл:

– Чего ты добивалась этой ерундой?..

Оказалось, что издеваться сложно, когда в зубах застревает рукоять револьвера. Веллайн отшатнулась, изо рта у нее хлынула кровь. Она изумленно смотрела, как Сэл, слабо улыбаясь, поднимается на ноги. Обагренный рот мага искривился.

– Какой был в этом смысл? – спросила она, скалясь сквозь заливающую лицо кровь. – Обман? Ради чего?

Сэл равнодушно пожала плечами.

– Не знаю. Наверное, ты просто выглядела очень глупо.

– Это тебя не спасет.

– Нет, – улыбнулась она. – Но расскажи-ка, что ты подумаешь обо мне в следующий раз, когда поцелуешь кого-нибудь и почувствуешь привкус крови?

Продолжая улыбаться, Сэл протянула руки. У нее не осталось ничего. Никаких уловок, никакого сопротивления, даже острословия. Даже злых мыслей, что преследовали ее.

Отлично вышло, подумала Сэл. За это она умрет. И умрет медленно. Веллайн не будет торопиться, вымещая каждую каплю ненависти на Сэл. Так она подарит еще время, чтобы Лиетт успела сбежать.

Так себе смерть. Не чистая. Но с большой пользой.

И этого, подумала Сэл, закрывая глаза, должно быть достаточно.

Она задержала дыхание, ожидая удара. В ушах зазвучала песнь Госпожи. Над головой зашелестел ветер. Раздалась одинокая хрустальная нота, прекрасная до боли. Сэл почувствовала, как разливается тепло. Медленно, к ней присоединилась другая.

И еще одна. И еще. А потом жестяной трещоткой задребезжала неприятная мелодия. Она потрескивала, словно записанные на пленку голоса, распевавшие корявый стих. Неэлегантный. Фанатичный.

Знакомый.

– Ну, блядь, наконец-то! – выдохнула Сэл.

И в ответ…

– ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ЛЕТ!

Единственный крик. Извержение звука. Порыв ветра.

А потом, как она и ждала, стало все намного хуже.

Все взгляды устремились вверх, глядя, как с неба падает раскаленно-красный пушечный огонь. Все кинулись прочь, когда он ударил в землю, исторгая фонтаны горячей влажной земли. Все внимание обратилось на другой край поселения.

Из холода появилась одна тень. Следом десять. Сотня.

– Во славу Великого Генерала! – закричал один из революционеров. – Во славу Революции! Десять тысяч лет!

– Десять тысяч лет!

Хриплый, прерывистый крик, исторгнутый сотней глоток. Он сопровождался залпом пушек, грохотом канонерского огня и лязгом брони Паладинов. Он пришел, отягощенный ненавистью, тоской, нежной болью, которую можно унять только огнем и мечом.

Еще до того, как рассмотреть прорехи в одежде, кровь на их лицах, она увидела их глаза. Широко распахнутые, белые от ужаса, от агонии и всех будущих потерь. Революционеры бросились вперед. Не было ни построений, ни стратегий, ничего, кроме врагов перед ними и неутоленной жажды заставить их страдать, ярко проступавшей на каждом лице.

Конечно, Сэл поняла, когда революционеры бросились в бой, что список врагов у них длинный. А она, если не возглавляет его, то прочно в первой десятке.

Сэл бежала так быстро, как могли ее усталые ноги. Воздух позади раскололся, доспех Паладина с ревом наскочил на осадника. Магия и металл столкнулись в брызгах шрапнели. Она поднырнула под пламенные залпы мастеров искры и жара, выпущенные в толпу революционеров. Вслед ей понеслись выстрелы штык-ружей и повторяющиеся залпы орудий. Небесники налетели сверху, голодно обнажая клинки. Гарпуны Драконоборцев поднялись наперерез, чтобы успеть защитить своих владельцев до того, как они падут под безжалостными ударами стали.

А Сэл продолжала бежать. И задыхаться. И пытаться дышать. Следуя узкому коридору пространства, не занятого огнем, сталью или плотью, шедшему через поселение. Выход. Это ее выход. Она бежала к нему. Со всей возможной скоростью, что позволяли легкие.

Пока ее не покинули все силы.

Лужа растаявшего снега. Шальной камешек. Взрыв, прошедший слишком близко. Но все это было неважно. Она упала, содрогаясь от боли, перекатилась по заснеженной земле. Кое-как состыковав землю и задницу, Сэл осмотрелась и поняла, что схватка смыкается вокруг нее. Она не могла сопротивляться, не могла бежать. Поэтому она уцепилась за единственное, что у нее оставалось.

– Вместе? – спросила Сэл Какофонию.

– Как всегда, – ответил Какофония.

Она взвела курок.

Изморозь ударила в землю. Огромные ледяные шипы выстрелили, пронзая революционеров, напавших на Сэл.

Она выстрелила снова.

Руина взлетела, распустилась в воздухе, пробила дыру в сером и невзрачном небе, отправив вопящих небесников в пустоту.

Выудив новые патроны и перезарядив, Сэл выстрелила еще раз.

Геенна окрасила Паладина черным, шлейф дыма вырвался из кабины, пилот выполз, хватая ртом воздух.

И еще.

Шокхват взвыл, дергая сталь к стали, металл к плоти.

И еще.

Изморозь окрасила кожу, лица застыли в агонии.

Снова. И еще. Пока в ее мире не осталось ничего, кроме запаха дыма, вспышек пламени из дула Какофонии и падающих тел. Еще раз, пока она не перестала видеть, кто умирает, во что она стреляет, кого ранит. Еще. Еще раз.

Пока курок не отозвался холостым щелчком.

Она сунула руку в сумку, но нащупала только кожаную внутренность. Вот так все и закончится, поняла Сэл. Без шума и драмы. Пустым мешком и пустым стволом.

– Сэл.

И окровавленным клинком.

Перед ней стояла Веллайн. Отрешенное лицо ее заливала кровь. На ее руках пятна забранных жизней.

– Веллайн, – произнесла Сэл, – я тут подумала…

– Нет, – та пошире расставила ноги. – Хватит.

Зазвучала песнь ее магии, глаза вспыхнули фиолетовым.

– Больше никогда.

Сэл хотела бы себе другие последние слова. Концовку получше. Счастливую. Или, по крайней мере, такую, где завалялось бы еще немножко того вина. Никогда не споют песню, как Сэл Какофония, с трудом сидя на жопе, погибла от рук женщины, жаждавшей ее прикончить.

Но какая разница? Ничего не имело значения: ни Империум, ни Революция, ни имена в ее списке. Единственное, что стоило спасти на этой черной земле, уже далеко.

Сэл позволила этой мысли себя успокоить, закрыв глаза, и принялась ждать.

Налетел ветер, земля под ней вздрогнула. Лезвие вонзилось в плоть.

– Мадам.

Знакомый и успокаивающий голос заставил ее открыть глаза.

Пламя и кровь так и не смогли ее коснуться. Даже если мундир висел рваными лохмотьями, битва разрисовала ее тело своими красками, на ней самой, на ее коже не было ни царапинки. Она оставалась нежной на вид и нетронутой.

Даже удерживая меч Веллайн за лезвие, Агне Молот выглядела идеально.

– Тебе бы перестать во все влипать.

– Ты! – выдохнула Веллайн, пытаясь высвободить меч. – Убийца и клятвопреступница!

– Прошу прощения, добрая женщина, – перебила ее Агне, – я уверена, что эта булавка хороша и смертоносна, но, к сожалению…

Она небрежно размахнулась, пустая ладонь врезалась в плечо Веллайн. И мастер скорости с криком полетела прочь, когда ее ударили четыре идеально ухоженных пальца.

– …я немного тороплюсь.

У Сэл отвисла челюсть. Агне подошла к ней, подняла одной рукой, тщетно пытаясь отряхнуть одежду другой.

– Агне, – задыхаясь, зашептала Сэл. – Я не…

– Если продолжишь «не думала, когда расстреляла все патроны и надеялась на лучшее», – то я полностью согласна. Конечно, если те три фейерверка в небо не были по мою душу.

– Я не думала, что ты жива, – ответила Сэл. – И уже тем более, не думала, что ты придешь.

– Жива, пришла, – хмыкнула Агне. – И снова попала в самую гущу плохо спланированной, хреново оправданной потасовки с тобой во главе…

Сэл рухнула вперед, обхватывая Агне. Она не хотела, не собиралась издавать сдавленный вздох, сильно похожий на всхлип. И уж конечно, не хотела, чтобы Агне успокаивающе положила тяжелую руку ей на голову, притянула к себе и улыбнулась.

Но была этому рада.

– Ну что вы, в самом-то деле, мадам Какофония, – проворковала Агне на фоне грохота схватки. – Что люди-то скажут, увидев тебя в таком состоянии?

– Повозка, – прошептала Сэл. – Там повозка. Мои друзья, мои… – Она облизнула губы. – Мы должны до нее добраться.

– Повозка? – Агне обернулась. – Вот это все из-за повозки?

– Я пыталась занять и Революцию, и Империум, чтобы дать им время сбежать.

Агне дернулась – разряд мастера искры врезался ей в плечо. Обернулась, наградив мага свирепым взглядом, а потом подхватила валявшееся рядом штык-ружье и метнула нахалу в грудь.

– Отлично справилась в таком случае, – пробормотала она.

Сэл нахмурилась. Агне едва вздрогнула от удара магии? Как она выжила? Как получилось…

– Твоя магия, – прохрипела Сэл. – Ты отдала слишком много Мены. Нельзя столько…

– Уверяю тебя, можно, – перебила Агне. – И я это сделала. Ради тебя.

Она с улыбкой потрепала Сэл по щеке.

– Прошу простить. Знаю, у тебя наготове какая-нибудь извинительная речь, но я предпочитаю жить без пары чувств, чем без тебя.

Сэл с трудом сглотнула вязкую горечь, смешанную со слезами и виной, улыбнулась.

– Спасибо.

– Ты, блядь, даже не мечтай, что так легко отделаешься, – Агне хмуро оглядела поле боя. – Но прежде, чем мы начнем обсуждать количество вина, которое ты мне купишь, давай-ка уберемся отсюда.

– Мы не сможем, – отозвалась Сэл. – Я привела их всех сюда. Побег в план не входил.

– Нам повезло, – Агне посмотрела в небо, – что не все такие недальновидные, как ты.

Он стремительно вылетел из серой пелены. Раненный, окровавленный, но живой. Тенка Кошмар почти рухнул перед Агне, с трудом удерживая равновесие, пока она его поддерживала. Его дыхание прерывалось, он хрипел от удушья. Болезненная Мена, которую Госпожа требовала с небесников, оставила его почти без возможности наполнить легкие.

– Тш-ш, – прошептала Агне, подхватывая его. – Дыши медленно.

– Пытаюсь… – кое-как выдавил Тенка. – Корабли… они близко.

– А близнецы? – уточнила Агне.

– Почти.

– Погоди, близнецы? – вскинулась Сэл. – Что ты…

– А ты сам, милый мальчик? – продолжала спрашивать небесника Агне, откровенно игнорируя Сэл.

– Не могу летать, – прохрипел Тенка. – Больше не могу. Слишком много магии… слишком мало… мало…

Он упал. Агне ему позволила. Одной рукой она подхватила его, как ребенка, удерживая, пока он пытался восстановить дыхание.

– Ну-ну, – шептала она, нежно перебирая его волосы. – С остальным я сама разберусь.

Остальным?

Сэл только открыла рот, чтобы спросить, когда случилось это.

Сыпанул снег. Земля застонала. Вокруг поля битвы, которое некогда было Малогоркой, вздымались огромные плиты камня и земли. Монолитные, непреклонные, они разрывали пропитанный кровью снег, изолируя творящееся безумство в своеобразные загоны для резни.

– Да чтоб меня, оно того не стоило.

Голос. Шаги за спиной. Сэл резко повернулась и увидела приближающихся Урду и Ирию. Его руки были выпачканы чернилами, из-за пояса торчали потрепанные перья. У нее одна рука безвольно свисала, парализованная.

– Мы все сделали, как ты велела, – сказал Урда Агне. – Конечно, если б у нас было побольше времени и нормальный план, можно было бы сделать что-то кроме нескольких непрочных заслонов. Более того, если кто-то спросит меня, сразу оговорюсь, что это была не самая лучшая моя работа…

– Насколько, Урда? – перебила Агне.

– Пара минут, может, – ответил он. – Скоро прорвутся.

Урда помолчал, улыбнулся и помахал рукой.

– Привет, Сэл! Мы не дохлые! Правда, классно?

– За что тебе ни хера не спасибо, – прорычала Ирия, свирепо глядя на Сэл. – Ты хоть представляешь, как трудно прыгать среди битвы, где полно магических жополизов? – Она потрясла омертвевшей конечностью. – ДО ХЕРИЩА ТРУДНО, ЕСЛИ ТЕБЕ ИНТЕРЕСНО!

– Твоя рука, – выдохнула Сэл. – Ты потратила магию ради… ради…

– Именно, ради тебя, принцесса Жопонытичка, – Ирия покосилась на руку, потерла ее. – Будет небольшое нервное повреждение, может, пара пальцев онемеет, но… твою ж мать, мы потеряли работу, потеряли вообще все, так что, думаю…

– Она пытается сказать, – услужливо влез Урда, – у нас остались только мы сами. – Он улыбнулся сестре: – Верно?

Она вернула ему улыбку.

– Я сейчас заплачу, если ты не засунешь эти сраные сантименты себе в жопу.

– Вы все… – слова тяжело срывались с ее губ, тяжелые, онемелые, недостаточные. – Вы все вернулись… ради меня?

– Раз это тебя удивляет, то с психикой придется поработать, – Агне содрогнулась от взрыва вместе с землей. – Только боюсь, это придется делать как-нибудь потом.

Агне кивнула близнецам. Те ухмыльнулись в ответ. Все взгляды обратились к Сэл, убийце, разрушительнице, клятвопреступнице, ради которой они вернулись. Урда встал слева от нее, Ирия – справа, оба положили руки ей на плечи.

И все стало болеть немного меньше.

– Приступим? – спросила Агне.

Холодный глубокий вздох. Порыв ветра. И они побежали.

Земля содрогалась, стонала и лопалась под их ногами, заклинания и пушечные выстрелы вырывали замерзшие куски почвы. Они продолжали бег. Небо извергало вспышки молний, залпы болтов из автострелов и вопли ненависти небесников. А они все продолжали бег. Люди вокруг них сражались, истекали кровью, умирали, убивали, молили о пощаде, изрыгали проклятия. Все слилось в единый водоворот шума, сотни людей надрывались в крике, словно от этого происходящее могло обрести смысл.

Сэл не слышала ничего. Не чувствовала. Ни онемевших ног, ни холодного воздуха, просачивавшегося в легкие. Она оставила все на земле, когда готовилась умереть. Каждую кроху сопротивления и гнева. Кроме одной маленькой частички себя, которую надеялась унести к черному столу. И теперь это было всем, что она могла ощущать, всем, за что цеплялась.

Она должна увидеть Лиетт.

Вернуть долг Мерету.

Выжить.

Во вскипевшей, когда стены Урды осыпались, битве. В кровавой резне, когда Агне пробивалась сквозь сражающихся, распихивая нападавших. В дыму, холоде и ненависти. Ирия выругалась, пытаясь удержать Сэл прямо. Они продолжали бежать.

Они должны были выжить.

Сэл не понимала, что у них все получилось, пока не глотнула воздуха без привкуса дыма. И, даже обернувшись на Малогорку, на ее рушащиеся дома, улицы, вымощенные телами, которые отдалялись, становясь меньше и меньше, она не могла поверить. И не сможет, пока они окончательно не освободятся. Пока…

– Клятвопреступники!

Ну, разумеется.

Агне впереди резко затормозила. Близнецы и Сэл впечатались ей в спину. Перед ними стоял человек в безупречно сидящей форме. Костяная пластина, торчавшая из его лба, придавала суровость лицу. Далторос с мечом и четверкой магов за спиной стоял между ними и огромной снежной равниной.

Арьергард. Разумеется. Почему бы, мать ее, Веллайн не оставить засаду, а?

– Какие странные паразиты копошатся на этой земле, – слова зазвучали вместе с песнью Госпожи. Раны на теле мага начали затягиваться, как и у его солдат. – Вы чураетесь света, съеживаетесь от тепла цивилизации, проживаете каждую минуту каждого дня своей жалкой жизни в поисках падали ради пропитания. И теперь, когда вы видите пир кровавой бойни, такой густой от разложений и крови, что сами готовы лопнуть, вы убегаете.

Он шагнул вперед и поднял клинок. Стоящие за ним вооружились магией, высокие, невредимые, готовые убивать.

– Природа не терпит лицемеров, скитальцы, – произнес Далторос. – Окажите мне честь ее ублажить.

Сэл моргнула.

А вот это уже прямо-таки опера.

Сэл, конечно, знала, что он вот-вот ее убьет, и это, несомненно, было плохо, но она не могла не отметить, сколь драматичным было оскорбление. С поэтическими метафорами. Такое можно увидеть на подмостках Катамы, когда публика затаила дыхание в ожидании великой дуэли.

Не совсем то ощущение, когда видишь гигантскую птицу, но Сэл все равно ощутила дикий восторг.

С пронзительным воплем, взмахивая темными перьями, птица выскочила из-под снега и схватила Далтороса. Его крик утонул в звуке рвущейся плоти и скрежете когтей, когда свирепый клюв раскусил его, а громадные ноги затоптали то, что осталось.

Когда Конгениальность соизволила поднять голову, ее глаза сияли, а клюв был перепачкан. Красные брызги разлетелись прочь, она выгнула шею и торжествующе закричала над распластанным телом Далтороса.

Остальные маги шокированно застыли. Сэл не стала бы их винить. Вам часто попадается такое зрелище? Она не могла бы их винить и за то, что, когда Агне, воспользовавшись заминкой, свернула одному из них шею, остальные растворились среди снега, вырвав тело своего командира из когтей Конгениальности.

Огромная птица щелкнула клювом и дернулась было в погоню, но рука на шее все-таки ее удержала.

– Хорошая птица, – сказала Сэл, поглаживая дрябловатую кожу, прежде чем с трудом затащить себя в седло. – Прекрасная, блядь, ты птица.

– Наконец-то, елы-палы, – вздохнула Ирия, размяв плечи. – Мало того, что я сраную руку потеряла, теперь ты еще и гребаное плечо оттянула. Дальше твою тугую жопку пусть несет твоя птица.

Сэл глянула поверх ее головы на битву.

– У нас есть время, пока кто-то из них не победит противника. Проще разделиться. Дальше по дороге идет повозка с Лиетт. Встретимся у нее. – Она глянула на мастера дверей. – Спасибо за комплимент моей тугой жопке.

– В этом есть резон, – согласилась Агне, поправляя Тенку на плече. – Еще увидимся. Ты по-прежнему должна мне много вина.

– Поддерживаю всеми, блядь, конечностями, – Ирия вытащила кусок мела, разгребла снег с небольшого участка и торопливо нарисовала портал. – Только не рассчитывай отделаться от меня лишь вином. Будешь отлизывать, пока я не решу, что мы квиты.

– Она имеет в виду… – любезно попытался подсказать Урда.

– Я знаю, что она имела в виду, – перебила Сэл. – И спасибо. Вам обоим.

Близнецы переглянулись.

– Видишь? – сказал Урда. – Я же говорил, что она нам обрадуется.

– Да-да, – Ирия щелкнула пальцами. Воздух пронзила нота. Портал раскрылся. Схватив брата за руку, Ирия прыгнула. – До встречи, ушлепки!

Они исчезли. Агне покосилась на Сэл.

– Эта женщина, – проговорила она, – Лиетт. Она… стоило всего этого?

Сэл вернула взгляд. Кровь из пореза стекла на губы, когда она улыбнулась. Вкус был отвратительным. Медный, живой.

– Мы – это все, что у нас осталось.

Агне, кажется, не очень-то поверила, когда, повернувшись, бросилась сквозь снег со своей ношей. Да и кто бы поверил? Впрочем, все это было неважно. Не имело значения.

Она смогла.

Она выжила.

И все, что потребовалось…

Все, что потребовалось…

Малогорка вдалеке содрогнулась. Дом – простой, подходящий для маленькой семьи, которой она никогда не знала – задрожал и рухнул, исчезнув в битве. Еще один труп, который будет похоронен, еще одна реликвия еще одной войны будет занесена снегом, землей, полита кровью, пока все до единой они не исчезнут.

И никто даже не вспомнит об этом.

Потребовалось – мысль пришла горькой, мрачной – все.

Исчез грохот оружия и магии. Несомый слабым ветром, долетел звук трубящего рога. Имперцы? Революционеры? Она не знала. Не знала и кому принадлежат несколько темных фигур, выбежавших из руин Малогорки.

Но последовавшая песня огня и масла, которая заставила ее взглянуть в небо, была очень знакома. Грохочущее эхо металла.

Она знала звук жестких крыльев саранчи.

Аэробль плавно опустился, раскинув черные крылья на фоне облаков, пропеллеры разбрасывали снег, стаскивая серо-белый плащ с окружающего пространства. Впервые Сэл увидела его таким, каким должно было видеть каждому неимущему ублюдку. Огромный. Невероятный. Черная тень во все небо.

Проливающая огонь.

Грянули пушки. Пламя сорвалось с ограждений. Малогорка исчезла в облаке дыма и огня. Могилы выстилались шрапнелью и грязью. Серый окрасился сотней алых ран, сотней вспышек сверкающего пламени, падающих звездами с небес.

Сэл пришпорила птицу. С клекотом и брызгами снега они снялись с места. Но даже когда пылающая пустота уменьшилась, облако красного и черного вздымалось все выше.

Там, над поселением, где когда-то жила небольшая кучка людей, которые никогда не узнают, почему это произошло, осело облако дыма. С большой высоты оно смотрело на нее серыми глазами пепла. Бесстрашный и зловещий взгляд преследовал Сэл. Много после, как она от него сбежала.

Пока не исчезла.

57. Долина

Все было не напрасно.

Эти слова ложились как бальзам на израненную душу. Было ли это правдой, или ложью, значения не имело – Сэл нуждалась в утешении. Она повторяла эти слова, пока губы не онемели, а затем продолжила повторять про себя. Она обмазывала себя этим воображаемым бальзамом, прикладывала к ранам, ноющим мышцам, пока они не начали бы ей помогать встать на ноги и пойти.

Они не успокаивали ее, пока она тащилась по снегу с поводьями Конгениальности. Белые плащи и серые шарфы хлестали вокруг нее, снег и ветер кружили вокруг, превращаясь в океан, заглушая звуки, зрение, свет. Холод щипал кожу, дергал за волосы, кусал за шрамы, как непоседливые детишки с вопросом, на который ей никогда не найти ответа, что они сочтут подходящим.

Или сочтет она сама.

Оно того стоило.

Она укуталась в эти слова, как в плащ. Обернула вокруг так плотно, что едва могла дышать. Слова не грели. Просто не могли. Но она нуждалась в них, чтобы не потерять рассудок. Чтобы заглушить звуки.

Сквозь ветер она слышала их, но не видела. Были крики, панические и отчаянные. Возницы повозок пытались следить за подопечными, близкие искали друг друга сквозь ослепляющую белизну. Иногда были просто мольбы, обращенные к любому, кто мог их услышать. Но Сэл не видела самих людей по ту сторону снежного занавеса и не собиралась их искать.

Слышались вопли – звериные, дикие и до боли человеческие. Крики побежденных, взывающие в последнем усилии перед смертью. Безумные песни победителей, настолько опьяненных ненавистью и кровопролитием, что не могли отличить триумф от агонии. Послышался смех. Рваный. Одинокий. Бессмысленный. Нервное хихиканье человека, осознавшего, что шутка, которую он слышал столько раз, на самом деле не смешна.

Раздавались звуки взрывов. Алые вспышки, как свечи. Столбы огня, взрывавшие с воем снег. Облака сажи оседали синяками на землю.

Или ей только казалось, а вокруг был лишь ветер. И это просто игра воображения. Она не могла думать ни о чем другом.

Оно того стоило.

Они стали опорой. Эти слова. Помогали ей оставаться в вертикальном положении, заставляли двигаться, заставляли верить, что все – и Малогорка, и Терассус, все и вся – должно что-то значить.

Оно того стоило.

Сэл шла с этими словами.

Оно того стоило.

Она опиралась на них.

Оно того стоило.

И с каждым шагом они разваливались.

Конгениальность настороженно крякнула. Впереди сквозь снег обозначилась фигура, и она приближалась.

Лиетт.

Это была не она. В глубине души Сэл это знала. Фигура, которая, прихрамывая, вышла из-за бело-серой занавеси, одинокая и слишком высокая, волочила за собой что-то длинное. На миг вспыхнула лихорадочная надежда. Вдруг они разлучились с Меретом, может, она всегда была такой высокой, а Сэл просто не замечала. Надежда вспыхнула, маленькая, мягкая, горячая.

На миг.

Появилась Третта Суровая, изможденная, окровавленная. Иссеченная ранами, в изорванной форме, тащившая за собой штык-ружье, словно никак не могла расстаться с ним. Она дышала неровно, легкие с хрипом гоняли воздух. Как долго она брела? Как она выжила?

Сэл не спросила. Третта не ответила.

Она посмотрела на Сэл одним глазом, второй полностью заплыл красно-фиолетовым синяком. Третта распахнула рот в безумном крике, подхватила штык-ружье. Бросилась в атаку.

Сэл не двинулась с места. Не стала вытаскивать оружие. Не моргнула. Она видела, как ноги Третты отказывают после нескольких шагов. Видела, как Третта подняла оружие и закричала. Смотрела, как она делает последний тщетный замах. Слишком медленный, слишком далекий, слишком слабый.

Женщина упала на колени. Лишившись оружия, не в силах совладать с телом, чтобы нести его, лишившись всего, кроме ярости, которая ее держала. Третта воткнула штык-ружье в землю, навалившись на него, свесив голову и судорожно пытаясь вздохнуть.

Упавшая. Остановившаяся. Побежденная.

Сэл ждала. Ждала прилива желания вытащить сталь и добить Третту. Ждала, когда Третта найдет в себе силы встать и убить ее. Но поискав в сердце, она не нашла ничего. В разуме тоже…

Оно… того стоило.

С треснувшим костылем этих слов, Сэл снова зашагала. Сквозь снег. Сквозь ветер. Оставив Третту позади.

– Ты меня не убьешь.

Не вопрос. Не просьба. Голос Третты, сорванный, грозивший рассеяться по ветру, говорил правду, которую они обе знали. И глаз Третты, горящий яростью, отражал то же.

– Но я убью тебя, – сказала она Сэл. – Убью… просто подожди. Я сделаю все, что придется. Я соберу каждую каплю крови, которую ты пролила, каждую печаль, которую ты оставила после себя, каждую жизнь, которую ты разрушила. А затем… я обрушусь на тебя, Сэл Какофония, со всем, что у меня есть. Пока вся ты целиком не обратишься в прах и пепел, и тогда я развею тебя по ветру.

Она свесила голову, утомленная даже словами.

– Клянусь в этом. Революции. Великому Генералу. Тебе. Я клянусь, Сэл.

Не угроза. Не обещание. Третта сосредоточилась на правде, которую говорила, на великой ненависти, которую испытывала, на великой боли, которую несла. Прижала к груди, позволяя ей ярко гореть. Возможно, это скрасит ее последние минуты. Возможно, прогорит и потухнет, как многое другое.

Но не Сэл нести эту ненависть. Не ей гасить этот огонь. Она оставила Третту наедине с ними. В снегу. На ветру.

Оно того стоило.

Она ковыляла на словах, которые с каждым шагом становились все тише.

* * *

Она расслышала музыку в двух часах пути от Малогорки. Тихое потрескивание вокафона, нежная песня из оперы, название которой она не смогла вспомнить, кружилась на ветру. Слабая и уплывающая.

К тому времени, как Сэл убедила себя, что это не плод воображения, она начала двигаться по направлению к ней. Сквозь самый густой снег. Вверх по крутому склону. Пока ветер не улегся, а снег не перестал быть настолько глубоким.

Она уже знала, что это не Лиетт, и не Мерет, или кто-то из тех, кого она хотела видеть. Но она была уже слишком близко, чтобы повернуть назад. Сэл поднялась на вершину холма и обнаружила маленькую палатку, расположенную посреди лужайки, где снег был счищен теплом алхимического шара. Вокафон играл на тиковом столике, а рядом стояла бутылка вина и два бокала. В кресле сидел человек, и смотрел на все сверху. Около него стояло пустующее второе кресло.

К моменту, как Сэл осознала, что это Два-Одиноких-Старика, она уже сидела рядом с ним.

Он не повернул головы. Ничего не сказал, они вместе смотрели на раскинувшуюся внизу Долину Борруса. Он просто подхватил бутылку вина, налил ей, себе, предложил даме бокал.

Вместе они смотрели на огонь.

Отсюда было слишком далеко, чтобы услышать звуки. Ни взрывов падающих бомб, ни стрекота, ни криков битвы. Молчаливые и маленькие, словно уменьшенная копия, они наблюдали. Семь аэроблей бесшумно скользили над Долиной. Темные рыбины в сером море, отбрасывающие тени на землю.

Там, куда падали бомбы, лопались красные раны. А под ними исчезали деревни. Густые клубы дыма заволакивали небо, черные надгробия, монументальные и туманные, для могил домов и семей. Более сотни тянулись вверх. И все больше поднималось там, где пролетали уже Семь Стрел Железного Флота.

– Сказать по правде, я никогда тебя не прощал, – заговорил Два-Одиноких-Старика.

Его голос был слабее, чем я помнила.

– Или их, – сказал он. – Мысленно я так и сделал. Использовал разум, логику, реальность, чтобы объяснить, почему они уничтожили Последнесвет. Почему я должен отпустить все и восстановить его. Но в моих снах… – Он поджал губы. – В моих снах он не был Последнесветом. Он был моим. МОИМ. И они у меня его отняли. Ты его у меня отняла.

Сэл хлебнула вина. На вкус оно было сладким, с тонким ароматом. Внизу еще одна деревня исчезла в волне огня. Крошечные черные фигурки растворились в красном.

– В моих снах мне больно, – продолжал Два-Одиноких-Старика. – Все рассуждения теряли смысл, как и то, что никакими способами этого было не избежать. В снах, я не мог понять, какой цели он служит, какие знания можно из этого извлечь. Я видел свой город, его шпили и огни, и я видел, как они исчезали один за другим. И все, что осталось у меня – это боль.

Со дна Долины взлетел залп молнии и ледяной магии, отскочив от корпуса аэробля. Им ответили пушки. Исчезла еще одна деревня.

– Тебе не кажется странным? – спросил Два-Одиноких-Старика. – Позволять мечтам диктовать реальность? Сейчас это кажется странным, но тогда… тогда мне казалось, что я сплю. Продолжаю видеть сны, пока однажды я не смог разобраться, где сон, а где явь.

Он отпил вина.

– Может, все это порождение моих снов. Наказание Империума и Революции за то, что они сделали с моим городом. С твоей помощью. За это, Сэл, прости меня.

Сэл его не простила. На земле вспыхнул еще один огонь.

– Джеро знал, – произнесла она.

– Знал.

– А Тутенг?

– Тоже. Он забрал плату и исчез. Хочется верить, что вернулся домой. Но Агне, близнецы… ты… – Два-Одиноких-Старика глубоко вздохнул и устроился удобнее. – Джеро видел мудрость моих действий. Видеть Империум, Революцию, другие страшные силы этого мира и знать, что они никогда не откажутся от своего влияния добровольно. Мы должны были заставить их уничтожить друг друга. Мы должны были показать миру всю их мерзость. Джеро согласился со мной. Он верил, что согласишься и ты.

Она не согласилась. В небо поднялся очередной столб дыма.

– Ты пришла, чтобы меня покарать? – спросил Два-Одиноких-Старика. – Боюсь… ты опоздала.

Сэл глянула на столик рядом, на котором играл вокафон. Рядом с бутылкой лежал пустой крошечный пузырек. Из носа Двух-Одиноких-Стариков пошла кровь. Он осторожно утер ее.

– Прабабкин поцелуй, – произнес вольнотворец. – Ты знала, что это я его изобрел? Давным-давно. Пеплоусты требовали безболезненный яд, чтобы использовать для какой-нибудь гнусной цели. Я не задавал вопросов. Меня даже не волновали деньги, которые они предлагали, мне просто хотелось посмотреть, смогу ли я это сделать. Я сделал. Это сильный яд, который отключает нервы, а потом органы.

Он попытался поднять руку, но не смог.

– Мои нервные окончания отмирают. Любой ужас, который ты мне преподнесешь, будет бесполезен. Я сам решил, что таков будет мой финал. Уместный, как и все остальное.

Сэл изогнула бровь. Два-Одиноких-Старика улыбнулся.

– Тебе я яд не подлил, – произнес он. – Ты скоро сама убедишься, если мне не веришь. Я не простил тебя, но… не винил. Ты ведь понимаешь, каково это? Жить с чем-то, что не забыть, не исправить. Это была моя боль. Я ничего не мог с этим поделать. Ничего, кроме как заставить их заплатить. Показать, что я могу причинить им гораздо бо́льшую боль, чем они мне. В своих снах я не нашел способа снова ощутить себя цельным.

Он потянулся за бокалом. Онемевшие пальцы его опрокинули.

– Мне кажется, ты не веришь, – прошептал вольнотворец. – Ты не думаешь, что эта война была ради великой цели, или что я знал, что делаю. Все в порядке. В любом случае, людям этого не стоит говорить.

Он оглянулся на Долину и горько нахмурился, когда поднялся дым. Певец на вокафоне запел арию.

– Все, что ты должна рассказать им о Двух-Одиноких-Стариках, – продолжил он, – о человеке, который сжег этот мир дотла, чтобы обнажить под ним гниль… то, что сломленный и усталый человек выстоял против двух мощнейших сил в этом мире. И разбил их парой умных слов и пузырьком чернил. Скажи им, что за Последнесвет стоило отомстить… Скажи им, что люди этого мира…

– Нет, – перебила Сэл, не глядя на него.

Вокафон слабо потрескивал. Она отхлебнула еще вина.

– Ты ничего этого не сделал, – проговорила она. – И мы тоже. Мы не сделали ничего, кроме как убили кучу сраных людей. И все. Мы не великие люди. Не сломленные люди. – Сэл сделала большой глоток и сплюнула на землю. – Мы убийцы. Ты и я. Что бы мы еще ни делали, это наша суть. И кого бы мы ни ранили, нам плевать. Тебе наплевать. Джеро. Мне.

Небо над Долиной теперь было черным. Черным от дыма. Черным от летающих машин, которые проливали дождь смерти. Черным от криков, которые Сэл не могла услышать. Она поставила бокал на подлокотник кресла и поднялась.

– В Шраме полно таких, как мы, – сказала она. – Люди нас не вспомнят. Не должны. Они этого не заслуживают. И мы тоже.

Шумел ветер. Она подняла взгляд. Над головой заклубились тучи, снова пошел снег.

– И что бы ни случилось из-за нас, – продолжила Сэл, – что бы это ни значило… это их жизнь. Людей, которые могли сотворить лучший мир, чем мы. Это для них. Ты и я…

Она посмотрела на Двух-Одиноких-Стариков. Он смотрел в небо, приоткрыв рот, и снег падал на остекленевшие немигающие глаза.

– Если на этой темной земле есть хоть капля милосердия, мы с тобой будем забыты.

Сэл Какофония бросила последний взгляд на Долину, на черные дымящиеся надгробия и ярко-красные могилы. Смотрела ровно столько, сколько должна была. Она потуже намотала палантин на лицо, взяла поводья птицы в одну руку, вторую положила на черную горячую рукоять висящего на поясе револьвера.

Сэл развернулась, двинулась обратно вниз по склону. Прочь от Долины. Прочь от войны. Она шла, а снег падал на отпечатки ее ног, заметая следы ее присутствия.

И печальная опера, слов которой она не знала, продолжала играть.

Еще очень долго после ее исчезновения.

История продолжится…

В третьей книге «Гробница Империй».

Знакомьтесь, автор

Сэм Сайкс – автор, гражданин, млекопитающее. Много лет писал и сочинял: «Родство со Сталью», трилогию «Обрушить небеса», «Храбрый повар Брианна» и, вот сейчас, трилогию «Гробница Империй». К моменту написания этих слов, никто не мог окончательно доказать или опровергнуть, что он поборол медведя.

Узнайте больше о Сэме Сайксе и других авторах издательства, подписавшись на бесплатную ежемесячную рассылку на www.orbitbooks.net.

Content

Сэм Сайкс
Десять железных стрел

«Татуировки. Не узнаешь, что ли?»

Тем, кто возвращается в Шрам…

1. Малогорка

2. Долина

3. Долина

4. Малогорка

5. Долина

6. «Отбитая жаба»

7. Малогорка

8. «Снегирь»

9. Где-то

10. Терассус

11. Убежище кропотливого

12. Где-то

13. Терассус

14. «Отбитая жаба»

15. Вороний рынок

16. Вороний рынок

17. Малогорка

18. «Отбитая жаба»

19. «Отбитая жаба»

20. Поместье юн-Атторо

21. Обитель-младшая

22. Обитель-младшая

23. Поместье юн-Атторо

24. Поместье юн-Атторо

25. Поместье юн-Атторо

26. Поместье юн-Атторо

27. Малогорка

28. «Отбитая жаба»

29. «Отбитая жаба»

30. «Отбитая жаба»

31. «Отбитая жаба»

32. Долина

33. Долина

34. Малогорка

35. Долина

36. Железный флот

37. Железный флот

38. Железный флот

39. Железный флот

40. Железный флот

41. Железный флот

42. Железный флот

43. Железный флот

44. Железный флот

45. Железный флот

46. Флагман

47. Флагман

48. Флагман

49. Флагман

50. Малогорка

51. Флагман

52. Флагман

53. Флагман

54. Где-то

55. Флагман

56. Малогорка

57. Долина

Знакомьтесь, автор