Вячеслав Недошивин

Литературная Москва. Дома и судьбы, события и тайны

Мудрый познает жизнь не выходя со своего двора,

а дуракам надо путешествовать.

Старая китайская пословица

К тебе, имеющему быть рожденным

Столетие спустя, как отдышу, —

Из самых недр, как на смерть осужденный,

Своей рукой — пишу…

Со мной в руке — почти что горстка пыли —

Мои стихи! — я вижу: на ветру

Ты ищешь дом, где родилась я — или

В котором я умру…

Сказать? — Скажу! Небытие — условность.

Ты мне сейчас — страстнейший из гостей…

Марина Цветаева, август 1919

Благодарим Государственный литературный музей за предоставленные изображения и помощь в подготовке книги.

Фотоматериалы предоставлены ФГУП МИА «Россия сегодня», ФГУП ИТАР-ТАСС (Агентством «Фото ИТАР-ТАСС»), Shutterstock/FOTODOM, ООО «Фотобанк Лори»

© Вячеслав Недошивин, текст, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

История домов, по счастью, длиннее человеческой жизни. А иногда длиннее жизни и десятков людей. Удивительно ведь! И кого из нас не поражала эта наследственная цепочка, родовая пуповина, связывающая историю и современность, этот фантастический геном старых зданий, сохранивший для нас чувства, вкусы, людские привычки и манеры, да и не всю ли ту атмосферу, воздух минувших веков Москвы?

«Здесь всё меня переживет, — написала когда-то в стихах Анна Ахматова и добавила: — Всё, даже ветхие скворешни…»

Скворешни!.. Что же тогда говорить о зданиях, с детства теснящихся вокруг нас, сопровождающих нас от рождения до смерти, дающих нам кров, тепло очага, уют, любовь — может, единственную нематериальную ценность мира?

Знаете ли вы, что в Москве есть двери, ведущие с улицы на широкую парадную лестницу, куда входила, считайте, вся русская литература за последние четыре века? Дом, пусть и перестроенный ныне, но где жил в 1760-е гг. поэт и драматург — и, кстати, директор Московского университета — Михаил Херасков, где бывали, подумать только, Сумароков и Фонвизин, где потом танцевали на великосветских балах и «машкерадах» Пушкин и Грибоедов, где через поколение, в 1880-е гг., в редакции юмористического журнала «Зритель», умирали от смеха и анекдотов три брата Антон, Александр и Николай Чеховы, которые сотрудничали в издании, где позже, уже в 1913 г., юный Есенин в служебной комнатке дома впервые попытался покончить жизнь самоубийством и где потом — уже в хорошо знакомом нам «Новом мире» — бывали до середины 1960-х гг. не просто все значимые поэты и писатели той эпохи, но аж три нобелевских лауреата по литературе: Пастернак, Шолохов и Солженицын?.. И это — в одном только доме…

Ныне домов в Первопрестольной, переживших века, десятки, сотни из известных мне восьми тысяч адресов гениев, талантов и просто чернорабочих русской словесности. Мы все еще буквально путешествуем, листая «каменную летопись» великой русской литературы, слышим голоса мудрецов, участвуем в их спорах, переживаем за них в бытовых неурядицах и как бы становимся невольными соучастниками, соглядатаями событий, послуживших поводом и первопричиной их творческих взлётов.

Та же Цветаева еще в 1913 г., как бы хватаясь за улетавший в никуда день, вдруг ахнет: «Не презирайте „внешнего“! — напишет. — Цвет ваших глаз так же важен, как их выражение; обивка дивана — не менее слов, на нем сказанных. Записывайте точнее! Нет ничего неважного! Говорите о своей комнате: высока она или низка, и сколько в ней окон, и какие на них занавески, и есть ли ковер, и какие на нем цветы?..» А до нее великий Боратынский, чей дом, к счастью, сохранился, неожиданно, но с тайной надеждой на нас, потомков, признается: «Мой дар убог, и голос мой не громок, // Но я живу, и на земле моё// Кому-нибудь любезно бытиё: // Его найдет далекий мой потомок… // И как нашел я друга в поколенье, // Читателя найду в потомстве я…»

Чудеса прогулок, радость открытий, неожиданных встреч с тем, чего уже нет, со звуками, красками, запахами старой Москвы. Увидеть на нынешней Пресне, как молодой еще Пушкин, верхом на гарцующей лошади, не раз и не два, а целых три года подъезжал к усадьбе статского советника Ушакова ради старшей его дочери Кати, к которой сватался и которой именно здесь подарит браслет, ставший потом «тайной» для литературоведов. Ведь про этот утраченный ныне дом он напишет ей потом: «…на память поневоле // Придет вам тот, кто вас певал, // В те дни, как Пресненское поле // Еще забор не заграждал…» Или — прикоснуться к тёплой стене еще сохранившегося дома в Ермолаевском переулке, где тот же Пушкин ровно двести лет назад оказался невольным соперником в любви к дочери сенатора и князя Урусова, красавицы Софьи, аж с самим императором Николаем I, бывавшим здесь, и где поэта, из-за нее же, вызовет на дуэль другой поэт — родственник хозяев дома… Ведь это уже никогда не вычеркнешь из истории нашей литературы!

А вековые деревья в Милютинском переулке, которые в двух сохранившихся домах, может помнят и рождение, и фактическую смерть великого Серебряного века? В одном из них родился первый символист Валерий Брюсов, а в другом — напротив! — жили в 1930-х и были арестованы чекисты Ягода, Ежов и главный палач наших знаменитых поэтов и писателей Яков Агранов. А дом, где жила Нина Заречная, то есть, простите, Лика Мизинова, героиня чеховской «Чайки»? А двор, в который выбросился с 7-го этажа друг Мандельштама, великий чтец, автор жанра «Театр одного актёра» Владимир Яхонтов? А комната в Трубниковском, где ради любви Пастернак выпил залпом флакон йода и его отпаивала молоком его будущая и последняя жена Зинаида — эпизод, который почти целиком войдет в его закатный роман «Доктор Живаго»? Ведь эти дома живы, и к ним также можно, пробегая мимо, прикоснуться помнящей ладонью. Тут литература как бы облачилась когда-то в камень, а камень памятных зданий невольно превращается для нас в Литературу с большой буквы…

Все эти адреса — и еще, как я сказал уже, свыше восьми тысяч других, — которые я «собирал» едва ли не всю жизнь, перечислены мной с минимальным комментарием во втором томе моего Атласа «Литературная Москва. Домовая книга русской словесности, или 8 тысяч адресов писателей, поэтов и критиков (XVII–XXI вв.)». Кстати, само слово «Атлас» в применении к градоведению не моя придумка (см., например, «Атлас Н. Цылова», выпущенный в 1849 г., или «Атлас Москвы» Хотева, опубликованный в 1852 г). Но в первом томе этого издания, в книге, которую вы держите в руках, рассказано лишь о трех сотнях их, не только наиболее интересных, но и сохранившихся до наших дней, тех, кои я, специально для почитателей Литературы, выбрал лишь внутри Садового кольца. О многих из них ныне написаны даже книги, не говоря уже об энциклопедиях, специальных исследованиях, справочниках и путеводителях. Именно потому я ограничился здесь лишь коротким своим комментарием: иногда приведением всего лишь цитаты классика «по теме», репликой, когда-то поразившей меня, литературным анекдотом, связанным с этим местом, нечаянной параллелью обитателя дома со знаменитым «литературным героем» или — знаменательной встречей, ярким событием, неизвестным фактом. Разумеется, это личностный выбор «историй» об истории Литературы. Мои рассказы об упоминаемых здесь домах — это то, что в свое время поразило лично меня, что изменило или, напротив, утвердило меня во мнении о том или ином литераторе, что заставило ворошить первоисточники и погружаться в труды исследователей. В каких-то заметках о том или ином эпизоде из жизни московских домов знакомство с моими текстами потребует и от читателя известной осведомленности, но в одном вы можете быть уверены — всё приведенное здесь правда. До буквы «Я» — до кирпичика.

Наконец, подспудным желанием, если хотите, целью этого путеводителя было стремление пусть не сейчас, но в обозримом будущем увидеть на стенах этих зданий мемориальные доски многим из их обитателей. Ведь у подъезда одного из домов на Большой Никитской, где в разное время и не зная друг про друга жили в узкой комнатке 1-го этажа великие Цветаева и Ахматова, там, где в любой европейской столице висели бы, как ордена, две мемориальные доски, не висит по сей день ни одной. Ну не стыдно ли нам — потомкам?! А ведь таких домов в столице сотни…

Принципы построения двухтомника Атласа — одинаковы. Переулки, улицы и проспекты расположены здесь в алфавитном порядке и также (для удобства читателей) приведены в современных названиях. А условными сокращениями, выделенными жирным шрифтом в двухтомнике, обозначены:

Ж. — в доме жил, жили;

Б. — в доме был (бывали);

В. — в доме выступали (читали стихи, прозу, делали доклады, ставили спектакли).

Строчные буквы (в скобках) подскажут вам, что буква «с» обозначает, что дом сохранился, «с. п». — сохранился, но перестроен, «с.н.» — сохранился, но надстроен, а «н.с.» — не сохранился.

Кроме того, в книге есть два приложения: краткое перечисление адресов литературных музеев, всевозможных мемориальных квартир и домов писателей Москвы (Приложение № 1), а также некий «именной список» адресов, по которым в разные годы жили наиболее знаменитые русские писатели, своеобразный персональный «адресатник» Тургенева, Тютчева, Бунина или Гумилева (Приложение № 2). Ведь не исключено, что кто-то из читателей, особенно специалистов, захочет просто «пройтись» по адресам любимого Блока или не так давно ушедшей от нас Ахматовой.

Что касается перечня источников сведений, приведенных в книге, то автор решил отказаться от них ввиду их многочисленности. Ибо помимо энциклопедий, указателей «Вся Москва» и справочников Союза писателей (за разные годы) многие приведенные здесь адреса были позаимствованы из десятков путеводителей и сотен биографических книг, записок, мемуаров и опубликованных переписок литераторов за четыре минувших века. Это, в свою очередь (хочу заранее предупредить будущих критиков и «буквалистов»!), не исключает, разумеется, иных фактических ошибок в представленной работе — что, как известно, допускается (иногда до 1 % от общего объема) даже в официальных энциклопедиях и справочниках.

Ну и, наконец, последнее: автор выражает глубокую благодарность всем тем, кто помогал ему советом, подсказкой, информацией о том или ином адресе, а также — издательству АСТ, с 2008 г. публикующему мои книги о домах и домочадцах русской литературы в Москве, Петербурге и Париже.

А

От Ананьевского переулка до Большого Афанасьевского

1. Ананьевский пер., 4/2, стр. 1 (с.), — Ж. — с 1970-х гг. до 1999 г. — поэт и прозаик, участник литературной «Лианозовской группы» Игорь Сергеевич Холин.

Есть такой витамин — холин, знаете вы об этом? Он полезен для нервной системы и, вообразите, — «улучшает память». И есть, вернее уже был, ибо скончался в этом доме, поэт Игорь Холин, один из основателей «барачной» (от слова — «барак») поэзии и родоначальник андеграундной поэзии, которая ныне стала и уже останется навсегда — очень даже «граундной», то есть по-простому — «земной». Игорь Холин — «длинный очкарик, — как запомнился друзьям, — с перчатками и в зеленой шляпе, и с восторженной чувихой рядом…». Шутка ли, лично вылил вино на лысую голову всесильного тогда Никиты Хрущева…

Поэт и прозаик Игорь Холин

Кого только не было рядом с Холиным, ведь его после фронта (он закончил войну в Праге, в звании капитана и с орденом Красной Звезды) сопровождали друзья и коллеги «по жанру», широко известные ныне Евгений Кропивницкий, Генрих Сапгир, Эдуард Лимонов, Ян Сатуновский, Всеволод Некрасов, Вагрич Бахчанян и, конечно, художники — Оскар Рабин, Эрнст Неизвестный, Владимир Немухин, Николай Вечтомов. И, возможно, еще на ул. Мельникова, 2, или на Чистопрудном, 1, где он жил до 1967 г., к нему заходили его знакомые: Илья Эренбург, Леонид Мартынов, Борис Слуцкий, Илья Сельвинский, потом Глеб Горбовский, Варлам Шаламов, Николай Глазков, Иосиф Бродский, Игорь Губерман и «румяный мальчик», студент журфака Александр Гинзбург, впервые напечатавший в 1959-м в самиздатовском альманахе «Синтаксис» стихи Холина. А еще раньше — бывал даже Назым Хикмет. Турок, как вспоминал Холин, еще в 1956-м «уверял нас, что через десять лет… все будет совершенно по-другому, всех будут печатать и не надо будет писать „черные стихи“. Он даже мне книжку свою подарил и нарисовал там лампочку, чтобы я, дескать, писал „посветлее“…» Но куда там, стихи, как и жизнь, рождались у Холина в Лианозове, в гнезде непокорных, «ужаленных войной и лагерями», одно мрачнее другого: «Это было дело в мае, во втором бараке Рая удавилася в сарае…» А из «веселого» — разве что это: «Сегодня суббота, сегодня зарплата, сегодня напьются в бараках ребята…»

Легендарная «Лианозовская группа», взрывательница «литературных канонов», защитница «маленького человека», говорящая на его языке, про которую ныне написаны книги и монографии, собиралась в «бараке № 2», у поэта и художника Евгения Кропивницкого, неподалеку от станции Лианозово, от которой и получила название. Но некая «тайна» заключается и в том, что еще до образования группы, до встречи с Кропивницким, капитан Холин за пощечину подлецу-сослуживцу попал на два года в лагерь, в зону, которая называлась «Лианозово». Ну разве не перст судьбы?

«На жизнь надо смотреть в упор…» — эти слова Генриха Сапгира стали и девизом, и поэтическим лозунгом первых авангардистов в стихах. Надо очистить поэзию, считали они, от эпитетов, сравнений и прочего мусора, «обветшалого груза литературщины». В Лианозове царило, как напишет потом поэт Всеволод Некрасов, «не искусство по знакомству, а знакомство по искусству…».

А здесь, в Ананьевском, Холин уже сам собирал свои сборники стихов, самиздатовские, разумеется. «Жители барака», потом «Космические стихи», а позже книги «Дорога Ворг» и «Воинрид». Здесь же писал роман «Кошки-мышки». Но мало кто знает, что, по совету Сапгира, он стал писать и стихи для детей, и первый сборник их, «Месяц за месяцем», вышел в 1960-м в издательстве «Малыш». Более того, одно из стихотворений его угодило даже в «Букварь». Вот такой вот «барачный поэт». Неисповедимы пути поэтов. Но официально Холина напечатают только в 1989-м.

А что Хрущев? — спросите вы. Так вот, одно время Холин пристроился официантом в «Метрополь» и обслуживал порой «кремлевских бонз» на приемах в Кремле. И однажды, как вспоминал, «пролил несколько капель вина из бокала» прямо на лысину вождя. «И что же?» — изумился корреспондент. «Да ничего особенного, — ответил поэт. — Поморщился, но даже ничего не сказал…»

Нет, Холин не только поэт и человек. Для нас он еще и «витамин», укрепляющий нашу память о прошлом. Необходимый и нынешней русской поэзии. Кстати, его дочь Арина, которую он в этом доме воспитал один (мать умерла при родах), ныне модный прозаик и, как отец, пишут, бросает «вызов привычным общественным стандартам».

2. Андроньевская пл., 10 (с. частично), — Спасо-Андроников монастырь (1357). Назван по имени первого игумена Андроника, ученика Сергия Радонежского. Здесь в августе 1653 г. содержался под стражей («посажен на цепь») до высылки в Тобольск 33-летний протопоп, один из основателей старообрядчества и первый прозаик Руси Аввакум (Аввакум Петрович).

«Сожжение протопопа Аввакума» (1897)

П. Е. Мясоедов

«Долго ли муки сея, прототоп, будет?» — спросила мужа, протопопа Аввакума, Марковна, его жена. И он, как гласит написанное им «Житие протопопа Аввакума», ответил: «До самыя до смерти!»

А еще, как завещание всем пишущим, писал: «Не задумывайся, не размышляй много, пойди в огонь. — Бог благословит. Добро те делали, кои в огонь забежали… Вечная им память…»

Смерть первого из известных нам русских прозаиков и была такой — огненной, страшной. В чем-то символичной для 400-летней истории русской литературы. Аввакум по царскому указу в 1682 г. был сожжен «за великия на царский двор хулы».

Увы, мы мало знаем о реальной жизни протопопа. Пишут, что родился «в семье запойного пьяницы „прилежаще пития хмельнова“». Отец был сельским попом, но «любовь пображничать рано свела его в могилу». А матушка Аввакума, напротив, отличалась благочестием и кончила жизнь монахиней. «Ее подвиги, — утверждает энциклопедия Гранат, — с детства запали в душу сына и развивали в нем отвращение от мира, наклонность к аскетизму, к умерщвлению плоти».

«Ребенок обладал огромной жизнестойкостью, феноменальной памятью, повышенной чувствительностью и впечатлительностью, — пишет И. Гарин, современный биограф писателя. — В двадцать один год он уже стал дьяконом, но за строптивость и нетерпимость был изгнан из родного села». Потом стал протопопом в Юрьевце Поволожском, где истово молился и изучал Священное Писание и был, как пишут, беспощаден к «своему духовному стаду» — сажал людей на цепь, морил голодом, бил палками, пытаясь исправить человеческую природу. Терпели его два месяца всего, после чего полуторатысячная толпа попов, мужиков и баб «вломилась в приказную избу и заставила его, бросив семью, бежать в Москву…».

Он, конечно, был фанатиком — страстным, непреклонным, воинствующим, но именно это и отличает гениев. Здесь, в Андрониковом монастыре, частично сохранившемся до наших дней, его посадили на цепь, и, после многих унижений и надругательств, он был в присутствии царя и патриарха приговорен к ссылке в Тобольск. От голода и нужды погибли два сына протопопа, и два раза Аввакума возвращали из ссылки, но склонить его к примирению властям так и не удалось. Он верил в свои видения, в чудеса, в «изгнание бесов», кричал, что этим «подкрепляется дело Божие», хотя, возможно, они и были результатами его галлюцинаций от аскетизма и нервной, на грани жизни его, борьбы с врагами.

В 1667 г. протопоп был в очередной раз осужден, лишен сана, предан проклятию и сослан в Пустозёрск, где 15 лет провел в земляной тюрьме-срубе, где написал свое «Житие» и другие произведения. А в 1682 г. был сожжен, погиб на костре. Но история навсегда запомнила его и как блестящего проповедника, и как страстного оратора и, главное, как писателя — одного из основателей русской литературы.

Что же касается монастыря, где ныне музей, то после революции 1917 г. здесь, на его территории, до 1922 г. существовал один из первых концлагерей ВЧК, где проводились массовые расстрелы как раз тех, кто думал, сомневался, противился и проповедовал, кто боролся всего лишь за свои убеждения, за мысли и слова.

Символично!

3. Арбат ул., 2 (с. п.), — доходный дом В. Т. Фирсановой, с 1898 г. ресторан купца П. С. Тарарыкина «Прага», перестроен в 1902 г. (арх. Л. Н. Кекушев, а затем — А. Э. Эрихсон).

Не кривитесь иронично: рес-то-ран! Это одно из самых знаменитых зданий по числу бывавших здесь известных в истории России людей. А если говорить о литераторах, поэтах и писателях, то здесь, в «Праге», перебывала едва ли не вся литература ХХ в. Перечислять почти бесполезно, но в разные годы здесь бывали Блок, Бальмонт, Брюсов, Андрей Белый, Ходасевич, Цветаева, Ахматова, Маяковский (написавший стихотворную рекламу «Праге»), а также — Булгаков, Платонов, Шкловский, Эренбург, Фадеев, Пильняк, Олеша, Катаев, Гроссман, Симонов и многие, многие другие. Наконец, здесь московские писатели торжественно приветствовали французского поэта и драматурга Эмиля Верхарна.

Но особо хотелось бы сказать о трех-четырех фактах, связанных с этим местом. Во-первых, здесь в 1901 г. мхатовцы чествовали Антона Чехова по случаю постановки пьесы «Чайка». Во-вторых, тут в августе 1906 г. буквально в пять минут окончательно рассорились старые друзья Александр Блок и Андрей Белый — из-за третьей участницы встречи, жены Блока — Любови Дмитриевны.

Ресторан «Прага» (Арбат, 2/1)

Официант, пишут, успел в тот день разлить им по бокалам токайское, но к вину никто даже не прикоснулся — все трое вскочили и у выхода возмущенно разбежались в разные стороны. Речь за столиком сразу зашла о том, что Люба, опомнившись от затянувшегося «романа» с Белым, с первой минуты, еще приветливо улыбаясь, предложила ему «угомониться» и не приезжать больше в Петербург. Андрей Белый (они его со дня знакомства звали, конечно же, по его настоящему имени — Борей), который шел сюда уверенный в «полной сдаче позиций» Блоками, который надеялся «спасти», наконец, Любу от ее мужа, при этих словах вскочил: «Нам говорить больше не о чем — до Петербурга, до скорого свидания там».

«Нет, решительно: вы — не приедете», — крикнула Люба. — «Я приеду». — «Нет». — «Да». — «Нет». — «Прощайте»… Вот и весь разговор.

Белый запомнит, что на белой мраморной лестнице он, обернувшись, прочел в глазах Любы ужас, «словно у него в кармане был револьвер…». До револьвера, к счастью, дело не дойдет, но замечу: на другой день он пошлет Блоку вызов на дуэль… Дуэль не состоится, но разве это не громкое «литературное событие», связанное с этим домом?

Здесь же, в ресторане, но через шесть лет, уже в 1912 г., праздновала свою свадьбу с Борисом Трухачёвым восемнадцатилетняя поэтесса и прозаик Анастасия Цветаева, сестра Марины Цветаевой. Помним ли мы, что девятнадцатилетний жених ее лихо подъехал к ресторану (что было сверхэпатажно тогда!) на… мотоцикле, кстати, подаренном ему накануне как раз Асей? А шафером на их свадьбе был друг Трухачёва, Борис Бобылев, влюбленный в Анастасию. Драма, да еще какая, разыгравшаяся здесь. Именно из-за Бориса Бобылева, вскоре покончившего жизнь самоубийством, молодожены переедут в новую квартиру, в дворовый флигель дома, где скоро поселится со своим мужем сестра Аси — Марина (Борисоглебский пер., 6) и где ныне музей Цветаевой.

Наконец, здесь, в 1931 г. Михаил Булгаков ужинал с ленинградской актрисой и прозаиком Екатериной Шереметьевой, которая от имени «Красного театра» Ленинграда, где одновременно работала завлитом, заказала ему пьесу «Адам и Ева». Пьеса была написана в течение месяца, но в «Праге» оба заспорили по поводу модной тогда «женской эмансипации». И вообразите, когда драматург вышел за папиросами, шаловливая и упрямая Катя в доказательство женского «равноправия» расплатилась за обоюдный ужин. Булгаков, вспоминала, страшно обиделся, он был буквально оскорблен, но так начался между ними легкий флирт. Шереметьева, написавшая об этом в своих воспоминаниях, рассказывала мне в начале 1970-х, что когда они ехали как-то в «Красной стреле» в Ленинград, то Булгаков, пикируясь с ней, вдруг спросил: «А какая вы в постели?»

«И что же вы ответили?» — отбросив деликатность, поинтересовался я. Она засмеялась и сказала: «Ответила в его же духе, смешливо — „Всякая“»

Об этом факте Екатерина Михайловна не написала в мемуарах. Не найдете вы этого доказательства «жуирства» Булгакова и в книгах о нем. Но разве все эти мгновения жизни не интересны нам?

4. Арбат ул., 4 (с.), — дом генерала и просветителя А. Л. Шанявского, мебл. комн. «Гуниб», а затем — гостиница «Столица» (1900-е гг.). Здесь в разное время жили многие литераторы, составившие ныне славу нашей литературы. Здесь жил, в зените своей славы, поэт и переводчик Константин Дмитриевич Бальмонт, поэт и прозаик Иван Алексеевич Бунин, художник, сценограф, график Николай Николаевич Сапунов и многие другие.

Иван Бунин останавливался здесь в начале 1890-х, ибо не жил, а пока наезжал в Москву. Позже будет жить в Первопрестольной, по моим подсчетам, в десяти домах (см. Приложение № 2). Но отчего в гостинице «Столица» (а она располагалась на 2-м этаже этого дома) поселился в 1901-м давний москвич Бальмонт? Так вот, как гласят воспоминания, поэт прятался здесь от властей, точнее — от полиции.

Поэт и переводчик Константин Бальмонт

Дело в том, что после знаменитого разгона революционной демонстрации в Петербурге у Казанского собора Бальмонт 14 марта 1901 г. на благотворительном петербургском вечере прочел «бунтарское» стихотворение «Маленький султан».

«То было в Турции, где совесть вещь пустая. // Там царствует кулак, нагайка, ятаган, // Два-три нуля, четыре негодяя // И глупый маленький султан».

Все поняли тогда: «султан» — это Николай II. Возникло обвинительное «дело» о чтении бесцензурного произведения, которое рассматривалось в Особом совещании департамента полиции. А поэт, не дожидаясь обыска в своей петербургской квартире, тайно сбежал в Москву, где и попытался спрятаться в гостинице. Увы, его нашли и здесь и 20 мая постановили: выслать поэта из двух столиц с запретом жить даже в университетских городах. Поэт решил укрыться в курском имении Сабашниковых, потом — в эмиграции. Но удивительно другое: друзья, литераторы Москвы, несмотря на запреты и слежку, устроят ему пышные проводы, как раз рядом — в ресторане «Прага».

Наконец, в этом же доме (стр. 1) жил в 1900-е гг. поэт-символист, критик, издатель и мемуарист Сергей Алексеевич Соколов (Сергей Кречетов). Позднее, после революции 1917 г., здесь жил также прозаик, литературовед, фольклорист Сергей Константинович Шамбинаго и его жена — Татьяна Алексеевна Шамбинаго-Василенко (урожд. Шевалдышева), в семье которых с 1929 г. неоднократно бывал писатель М. А. Булгаков. А в 1950-е гг. в этом доме проживала поэтесса Мария Алексеевна Муромцева.

5. Арбат ул., 9 (с.), — Ж. — в 1870−80-е гг., в дворовом строении дома — мемуаристка, литератор, племянница Льва Толстого Елизавета Валерьевна Оболенская. Сюда писатель часто заходил, оставался обедать, беседовать. Однажды Оболенская обронила здесь поговорку: «В здоровом теле — здоровый дух». Писатель нахмурился: «Я не люблю эту поговорку, — сказал. — В здоровом теле редко бывает здоровый дух. Чем здоровее тело, тем меньше духовной жизни…» И ведь граф, думается, не шутил…

Что касается «духов», то Толстой, возможно, и рассказывал здесь историю, которая с ним приключилась в молодости. Он записал ее. Как однажды, в юности, он почти умирал от болезни. И ночью в больнице к нему пришла какая-то старушка. Положила руку на лоб и сказала, что умирать ему еще рано: «Ты поживи! Тебе еще предстоит стать знаменитым писателем!» Утром он стал расспрашивать врачей про нее, описал ее внешность, одежду. Оказалось, пишут, эта пожилая женщина умерла неделю назад на той же койке, на которой лежал тяжелобольной будущий писатель. Такая вот история.

«Жить, как все…» — один из принципов Льва Толстого

Кстати, это заблуждение, что судьба его произведений при жизни была безмятежной и комплиментарной. И я имею в виду не только статьи Ленина о нем. Скажем, Николай Шелгунов назвал «Войну и мир» романом «социально вредным» и пожелал, чтобы имя автора было «вычеркнуто из списков» великих: «Мы не отрицаем в графе Толстом таланта для описания солдатских сцен, — писал он, — но думаем, что мировая философия не его ума дело». А «Анну Каренину» уже Суворин назвал «ароматным представлением царства одеколонов»: «Сам Толстой, — утверждал он, — не далеко ушел от своих героев. В своем новом романе он продолжает вертеться с любовью все в том же „тюлево-ленто-кружевном“ кругу, где обыкновенно говорят всякий вздор». И уж совсем припечатал «Анну Каренину» революционный демократ Ткачев: «Гора родила мышь, — выкрикнул он в вечность, — да и не живую, а мертвую».

Наконец, в этом доме, позже, в 1910-х гг., жил поэт, прозаик, мемуарист, будущий секретарь правления Всероссийского союза писателей (1922–1926) — Андрей (наст. имя Юлий) Михайлович (Израилевич) Соболь (Собель). А в 1920-х гг. в этом доме открылось кафе «Арбатский подвальчик». В. — с чтением стихов А. Белый (Б. Н. Бугаев), С. А. Есенин, Б. Л. Пастернак, В. В. Маяковский, В. В. Каменский и др. С 1998 г. здесь располагался Культурный центр Украины, библиотека и книжный магазин, ныне упраздненные.

6. Арбат ул., 16/2, стр. 2 (с.), — Ж. — в 1860-е гг. — историк, литературовед, библиограф, пушкинист (наряду с П. В. Анненковым считается основателем пушкинистики), издатель и редактор журнала «Русский архив» (1863), а также мемуарист — Петр Иванович Бартенев и его жена — Софья Даниловна Шпигоцкая. Здесь собирал свидетельства об А. С. Пушкине, которые стали книгой «Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей в 1851–1860 годах».

«Жадное любопытство к прошлому — вот что двигало Бартенева всю жизнь, — вспоминал пушкинист М. Цявловский. — В этом служении (в конечном счете бескорыстном, потому велику ли прибыль имел он от журнала) Бартенев был способен на нечто близкое к героизму. Я разумею факт еще мало известный в печати — предоставление Герцену „Записок Екатерины“. Найдя список этих записок в архиве Воронцова, Бартенев привез его к Герцену в Лондон. Замечательно, что эти записки были изданы Герценом с анонимным предисловием, как мне удалось доказать, написанным Бартеневым. Нельзя себе представить впечатление, какое это издание произвело в России, в особенности в семье Романовых, которые были скандализированы уже одним тем, что они оказались Салтыковыми…»

«Я не льстец, я льстивец», — любил говорить о себе Бартенев, часто подчеркивал: «У меня знакомых больше теперь под землей, чем на земле…», а когда его хвалили, не без иронии отмахивался: «Вы меня просто облагоухали». Смешно!

Историк литературы, издатель и редактор Пётр Бартенев

Пишут, что был, конечно, скуповат. В Ревеле, нынешнем Таллине, платил извозчикам ровно половину от таксы. И когда вскоре вышел из дома и крикнул экипажам, стоявшим рядом, никто даже не тронулся. Пишут, что вмешался какой-то прохожий: что же вы стоите, вас же зовет господин. На что получил ответ: «О, это Партенев, он тенка не платит!» Бартенев даже поехал жаловаться к губернатору. И, как многие пишут, часто расплачивался с авторами не деньгами, а редкими литературными артефактами. Поэт Борис Садовской вспоминает, к примеру, что за статью о Тургеневе Бартенев уступил ему четыре письма Гоголя к цензору Сербиновичу. А редкие книги, которые попадали ему в руки, случалось, просто присваивал: «Как же она может быть ваша, — говорил владельцу, давшему ему познакомиться с изданием, — когда на ней мой штемпель?» Ну и конечно, так «забалтывал» посетителей, что Лев Толстой сравнивал его с самоваром, у которого забыли «закрыть кран». Толстой, кстати, бывал здесь у Бартенева, но чаще в Чертковской библиотеке (Мясницкая, 7), которой тот руководил как раз в годы жизни здесь. Он ведь, это мало кто знает, консультировал классика во время его работы над «Войной и миром» и даже, представьте, редактировал этот роман…

7. Арбат ул., 23 (с.), — доходный дом Ечкиных (1900, арх. Н. Г. Лазарев), с 1909 г. — дом ученого-историка С. Б. Веселовского. Ж. — в 1830-е гг., в собственном доме, стоявшем когда-то на этом месте (н. с.), — историк, археограф, мемуарист, автор 8-томного «Словаря достопамятных людей Русской земли» (1836), тобольский и виленский губернатор — Дмитрий Николаевич Бантыш-Каменский, правнук Д. К. Кантемира и внук А. Д. Кантемира.

Позднее, с 1841 по 1842 г., в этом же, не сохранившемся ныне доме, в наемной квартире, жил поэт, драматург, историк, публицист, богослов, философ и художник, идеолог славянофильства, автор трагедии «Дмитрий Самозванец» — Алексей Степанович Хомяков и его жена Екатерина Михайловна Хомякова, сестра поэта Н. М. Языкова. В их доме, как известно, бывали Языков, Гоголь, Аксаков и многие другие.

А уже в 1902 г., в отстроенном на этом месте доме (с.), жил на последнем этаже, за овальными окнами — скульптор, «русский Роден», как звали его современники, автор будущих памятников Пушкину, Толстому, Тургеневу, Маяковскому и др. — Сергей Тимофеевич Конёнков и — с 1903 по 1934 г. — художники, братья Александр Дмитриевич и Павел Дмитриевич Корины (мем. доска).

Здесь в революцию 1905 г. Коненков, давно ожидая народных волнений, достал припрятанный им дома револьвер, вступил в народную дружину и вместе со своими учениками построил прямо у своего подъезда баррикаду. И на арбатских баррикадах художник и встретил свою первую жену, семнадцатилетнюю Татьяну Коняеву, которую вылепил потом в образе Ники. А братья Корины именно в этом доме принимали у себя и Максима Горького, и много позже — Ренато Гуттузо.

В этом же доме в 1920 г. жил поэт, прозаик, критик Сергей Федорович Буданцев. Отсюда переедет в Леонтьевский пер., в дом 24, где в 1927-м сыграет свадьбу с поэтессой и переводчицей Верой Ильиной, а с 1928 по 1938 г. будет жить на Петровке (см. Петровка ул., 16), где его арестуют и отправят на гибель в колымский лагерь.

Наконец, в 1961–1963 гг., в этом доме жил поэт, киносценарист (сценарии фильмов «Я шагаю по Москве», «Застава Ильича» и др.), режиссер Геннадий Федорович Шпаликов и его вторая жена — актриса Инна Иосифовна Гулая. Именно здесь создавался сценарий фильма «Я шагаю по Москве».

Ныне известны шесть московских адресов Геннадия Шпаликова (1956–1959 гг. — 1-я Тверская-Ямская, 13; 1959–1960 гг. — Краснопрудная ул., 3/5; 1961–1963 гг. — Арбат ул., 23; 1963 г. — Верхн. Красносельская ул., 10; с 1963 г. — ул. Телевидения, 9, корп. 2), но покончит он с собой в 1974 г. в Переделкине, уехав из своего последнего московского дома (Бол. Черемушкинская ул., 11, корп. 1).

Остается добавить, что через 16 лет, в 1990 г., ушла из жизни (по одной из версий, также покончила жизнь самоубийством) и жена Геннадия Шпаликова, мать его дочери Дарьи — Инна Гулая.

8. Арбат ул., 27/47 (с.) — доходный дом (1912). Ж. — с 1914 по 1922 г. — певица, актриса, переводчик и мемуаристка, близкий друг Чехова, прототип Нины Заречной в его пьесе «Чайка» Лидия (Лика) Стахиевна Мизинова и ее муж — актер и режиссер МХАТа Александр Акимович Санин.

Лика Мизинова в роли Нины Заречной

(пьеса А. П. Чехова «Чайка»)

Она была так красива, что «на нее, — напишет потом Т. Л. Щепкина-Куперник, — оборачивались на улице…» Долго была влюблена в Чехова, но, не добившись взаимности, едва ли, как пишут, не «от отчаяния», сошлась с модным беллетристом и «великим ловеласом», тогда другом Чехова (они даже жили одно время в одной квартире, см. Бол. Власьевский пер., 9) — Игнатием Потапенко. Тот в середине 1890-х увез Лику в Париж, где она родила ему дочь, и позже — бросил ее, вернувшись к законной жене. Чехов, узнав эту историю, назвал Потапенко в частном письме «свиньей», а затем вывел его и Лику в «Чайке», в знаменитой паре Тригорина и Заречной. Но в этом доме Лика жила уже с мужем — актером и режиссером Саниным. Вместе с ним в 1922 г. уехала отсюда в эмиграцию, в Париж, где в 1939-м скончалась от туберкулеза. От того же недуга, что и Чехов, прославивший ее. Кстати, из сохранившихся в Москве адресов Мизиновой остался и дом 19 в Староваганьковском переулке. А сама «история», ставшая основой пьесы «Чайка», происходила, вероятно, в 1890-х гг., в меблированных комнатах «Гельсингфорс» в несохранившемся, увы, доме по адресу: Тверская ул., 19а.

Эмблема МХ

Позднее, в 1920−30-е гг., в этом арбатском доме жили прозаики, входившие в литобъединение «Кузница»: Федор Васильевич Гладков, Николай Николаевич Ляшко (Лященко), Александр Сергеевич Неверов, Алексей Силыч (Силантьевич) Новиков-Прибой. Здесь же располагались редакция газеты «Кузница» и клуб объединения. Б. — А. В. Луначарский, А. С. Серафимович (Попов), Л. М. Леонов, С. А. Есенин, В. В. Казин, С. Г. Скиталец (Петров), М. С. Голодный (Эпштейн), А. П. Чапыгин и многие другие. В этом же доме в 1920−40-е гг., в семье кадрового военного, рос будущий поэт, лауреат Госпремии СССР (1987) — Евгений Михайлович Винокуров.

9. Арбат ул., 28/1 (с. п., мем. доска), — с 1874 г. — дом издателей-просветителей братьев Сабашниковых. Ж. — с 1923 по 1929 г., в коммунальной квартире — поэт, драматург и переводчик, актер и с 1915 по 1934 г. — режиссер театра Е. Вахтангова Павел Григорьевич Антокольский.

Поэт Павел Антокольский

Марина Цветаева, знавшая Павла Антокольского в начале 1920-х гг. по театральной студии (Мансуровский пер., 3), выделяла в нем, конечно, поэта. «Как забыть, — писала она, — невысокую легкую фигуру Павлика — на эстраде, в позе почти полета читающего стихи, как забыть его пламенные интонации, его манеру чтения стихов, нисколько не походившую на манеру тогдашних юных поэтов, подражавших Есенину… И уже зарождался будущий его „ток высокого напряжения“, и чем мы можем ответствовать ему, как не громом рукоплесканий». Актером был, правда, неважным. Однажды в Камерном театре, куда поступил после мансуровской студии, так «заигрался» на сцене, «переигрывая», «гримасничая», «входя в раж», что «в трансе», как пишет свидетельница, «свалился со сцены прямо в оркестр…». Правда, свидетельница и поправляется: «Но несмотря на это, Вахтангов его всегда выделял, советовался с ним, ведь это Павлик принес в студию „Принцесу Турандот“. И все загадки написал для этой пьесы…» Впрочем, против полной правды нет приема: когда Цветаева вернулась в СССР из эмиграции, ее «Павлик», друг и коллега, первым испугался встретиться с ней, «белогвардейкой», как величали Цветаеву тогда…

Наконец, в этом же доме, с 1939 по 1941 г., жил актер, режиссер, мастер художественного слова, народный артист СССР (1979) и лауреат Сталинской премии (1949) Дмитрий Николаевич Журавлев, которого навещали здесь его друзья. Б. — (у Д. Н. Журавлева) Б. Л. Пастернак, А. А. Ахматова, В. Е. Ардов, пианист С. Т. Рихтер и некоторые другие.

10. Арбат ул., 30/3 (с.). Когда-то на этом месте стоял дом, в котором накануне восстания декабристов поселился в 1824 г. декабрист, поэт, критик, историк, будущий сенатор, тайный советник и обер-прокурор Святейшего синода — Степан Дмитриевич Нечаев. Здесь у него тогда же останавливался тоже декабрист, поэт, прозаик, критик, соиздатель (совместно с К. Ф. Рылеевым) альманаха «Полярная звезда» — Александр Александрович Бестужев-Марлинский. Первый к расследованию по «делу декабристов», несмотря на показания одного из обвиняемых, не привлекался, а вот Бестужев-Марлинский был арестован и сначала сослан в Якутск, а позже, в 1829 г., — солдатом на Кавказ. Как прозаик успел прославиться, его даже, как не имеющего соперников в литературе, звали в литературных кругах «Пушкин в прозе». Первый, С. Д. Нечаев, упокоился, как известно, на Новодевичьем кладбище в Москве, а вот тело Бестужева-Марлинского так и не найдут — он погибнет в бою под Адлером, в лесу, будучи зарубленным горцами. И, символично, в один год с Пушкиным — в 1837-м.

Обложка журнала «Полярная звезда» за 1823 г

Позже, с 1869 по 1872 г., в этом не сохранившемся здании, жил также поэт, прозаик, драматург и петрашевец Алексей Николаевич Плещеев. А уже в отстроенном на этом месте в 1904 г. и сохранившемся доходном доме А. И. Титова жил с 1908 по 1913 г. философ-кантианец, логик и переводчик Борис Александрович Фохт. Позже этот дом стал последним опять-таки для поэта: в нем в 1930-е гг., до ареста и расстрела в 1938 г., жил друг С. А. Есенина Василий Федорович Наседкин и его жена — младшая сестра С. А. Есенина — Екатерина Александровна Есенина (ее тоже и тогда же арестовали и выслали из Москвы).

Библиотека истории русской философии и культуры «Дом А. Ф. Лосева»

Их дочь, внучка С. А. Есенина, Наталья, напишет потом: «В 1956 году В. Ф. Наседкина реабилитировали „за отсутствием состава преступления“. Нам выдали „свидетельство о смерти“, в котором сообщалось, что он умер „первого марта 1940 года“. Получили мы и „компенсацию“ — 600 рублей… Мама купила себе телевизор „Нева“, я — наручные часы, а мой брат Андрей, кажется, костюм… Тогда, в годы хрущевской „оттепели“, никому из нас, членов семьи, познакомиться с „делом“ отца не разрешили. И только несколько лет назад, когда давно уже ушли из жизни моя мама и брат Андрей, я получила доступ к документам НКВД… Прочла решение „тройки“, обвинившей В. Ф. Наседкина по нескольким пунктам статьи 58 (среди них пункт о терроризме). Получила и новое свидетельство о смерти, из которого узнала, что отца расстреляли 15 марта 1938 г., в тот же день, когда „тройка“ вынесла ему смертный приговор… А тополю отцовскому (посаженному в 1927 г. рядом с домом Есенина в селе Константинове. — В. Н.), — заканчивает воспоминания Наседкина-Есенина, — уже 74 года…» Сегодня этому дереву должно быть 94 года. Живо ли оно?

Наконец, с 1930 по 1964 г. в этом доме жили: прозаик, сценарист Юрий Павлович Казаков (мем. доска), а также, в 1930–40-е гг., — поэтесса и дирижер Вероника Свилих. Здесь, видимо в 1948 г., художник Оскар Рабин рисовал портрет Свилих.

Остается лишь добавить, что во дворе этого дома в 1983 г. получила квартиру психотерапевт, целительница, поэтесса и художница Джуна (Евгения) Ювашевна Давиташвили. И среди гостей ее, а лучше сказать — пациентов, здесь бывали В. С. Высоцкий, Б. А. Ахмадулина, А. А. Вознесенский, кинорежиссер А. А. Тарковский, итальянцы-кинематографисты Ф. Феллини и Д. Мазина и многие, многие другие.

11. Арбат ул., 33/12 (с.). — Ж. — в 1910-е гг. — в меблированных комнатах — поэт, прозаик, критик, литературовед и историк литературы, которому М. И. Цветаева, уезжая в эмиграцию, доверила часть своего архива, — Борис Александрович Садовской (наст. фамилия Садовский). Здесь в 1916-м г. он, после паралича руки и ног (последствия сифилиса), окончательно слег. Отсюда Садовской, автор шести книг стихов и нескольких томов прозы, переедет сначала на родину в Нижний Новгород, а затем в Бол. Кисельный пер., 8, и в 1922 г. — в подвальную комнату Новодевичьего монастыря, «келью», по его словам (см. Новодевичий проезд, 1), где и окончит свои дни в 1952 г.

Позже, в начале 1920-х гг., в этом доме поселился и здесь скончался в 1923 г. прозаик, драматург Александр Сергеевич Неверов (наст. фамилия Скобелев). Здесь закончил самую известную свою книгу «Ташкент — город хлебный».

Наконец, с 1941 по 1988 г., пережив арест (за послецензурные вставки в свою знаменитую работу «Диалектика мифа») и заключение на лесоповале в лагере Беломорканала (1930–1933), в этом доме жил философ, прозаик, антиковед, переводчик Алексей Федорович Лосев (в монашестве — Андроник). Интересно и интригующе, но он с юности знал, что станет философом. В 16 лет подписал одно из писем своей первой любви Ольге Позднеевой — «будущий доктор философии». «Да, да! Всю жизнь писать и читать, читать и писать. Понимаете… всю жизнь!» А перед разрывом с ней, в 1910 г., признался: «Мое занятие — не танцы, не гулянье, не веселье, а — кабинет, книги и сочинения. Я хотел найти себе счастье вне моего кабинета, но… Нет! Не будет здесь счастья, счастье там, у Бога! Как здесь все низко, пошло, легкомысленно!..»

На Беломорканал он попал после разгрома его труда «Диалектика мифа». В «Правде» его громил сам Горький. Назвав философа «существом низшего типа», классик изничтожал его: «Если б профессор был мало-мальски нормальный человек, он, разумеется, понял бы (какой он негодяй) и — повесился… Что делать этим мелким, честолюбивым, гниленьким людям в стране, где с невероятным успехом действует молодой хозяин — рабочий класс?.. Нечего делать в ней людям, которые опоздали умереть, но уже гниют и заражают воздух запахом гниения…» Каково?!

Лосев найдет сподвижницу, и с 1954 г. в этом доме поселится его гражданская жена — литературовед, будущий профессор МГУ — Аза Аликбековна Тахо-Годи. А первая любовь, Ольга Позднеева, поселится рядом (Мерзляковский пер., 13), проживет там до смерти в 1960-м, но так ни разу и не встретится с Лосевым. Объединит их лишь Ваганьковское кладбище, где похоронены оба. Он ведь не зря говорил о земном существовании: «Лучше страдание со смыслом, чем счастье без смысла…»

Ныне, с 2004 г., в этом доме в память о философе располагается Библиотека истории русской философии и культуры, а само здание получило имя «Дом А. Ф. Лосева».

12. Арбат ул., 37 (с.), — до 1830 г. — дом обер-прокурора Св. синода (1797–1799), сенатора, тайного советника, московского предводителя дворянства, кн. Василия Алексеевича Хованского. Сюда, по свидетельству его зятя, мемуариста А. Я. Булгакова, съезжались «все знаменитые путешественники, певицы, певцы, музыканты и артисты». До 1825 г. в этом же доме жил историк, дипломат, мемуарист, друг А. С. Пушкина — Дмитрий Николаевич Свербеев, а с 1834 г. — актриса Екатерина Семеновна Семенова-Гагарина.

Б. — (на «литературных пятницах» у Свербеева) Пушкин, Чаадаев (родственник жены Свербеева), поэт и переводчик Гнедич и др.

После революции, с 1921 г., в этом доме располагался Революционный военный трибунал Московского военного округа. Ныне — Московский окружной военный суд.

13. Арбат ул., 38/1 (с.), — дом купца Т. Астахова (надстроен в 1901 г., арх. Н. П. Матвеев). Ж. — в 1900-е гг. — прозаик, будущий драматург, критик, переводчик и мемуарист Борис Константинович Зайцев. Первая своя квартира писателя, один из восьми московских адресов писателя (см. Приложение № 2).

Здесь Зайцев поселился, вернувшись в 1901 г. из Петербурга, где бросил, не закончив, Горный институт, и здесь начал публиковать первые рассказы. И в этом доме в 1902 г. познакомился с будущей женой — Верой Алексеевной Смирновой (урожд. Орешниковой).

Позже вспоминал, что, например, Константину Бальмонту, бывавшему здесь, «нравилась, видимо, шумная и веселая молодежь, толпившаяся вокруг жены моей, — нравилось, конечно, и то, что его особенно ценила женская половина…» Иногда Бальмонт приходил «в мажоре… победоносно-капризен и властен. — Поэт желал бы читать свои произведения не в этой будничности, но среди рощ и пальм Таити или Полинезии. — Но откуда же нам взять рощи и пальмы, Бальмонт? Он, — пишет Зайцев, — осматривает нехитрую обстановку нашей столовой. — Мечта поможет нам. За мной! — И подходит к большому старому обеденному столу. — Макс, Вера, Люба, Борис, мы расположимся под кровлей этого ветерана, создадим еще лучшие, чем в действительности, пальмы. И он ловко нырнул под стол. Волошину было трудно, он и тогда склонен был к тучности, дамы проскочили со смехом, по-детски… И вскоре из пальмовой рощи раздались протяжные „нежно-напевные“ и „певуче-узывчивые“ строфы его стихов…»

«В салоне Зинаиды Волконской» (1907)

Фрагмент Г. Г. Мясоедов

А однажды, в 1905 г., сюда пожаловал «мэтр» — петербуржец Вячеслав Иванов. «Вечер. Сижу за самоваром один, жена куда-то ушла, — вспоминал Борис Зайцев. — В передней звонок. Отворяю, застегивая студенческую тужурку. Пришел Вячеслав Иванов с дамой, очень пестро и ярко одетой… Дама — его жена, поэтесса Зиновьева-Аннибал. Смущенно и робко приветствую их — как мило со стороны старшего, уже известного поэта зайти к начинающему писателю, еще колеблющемуся, еще все на волоске… Гость оставляет несколько старомодную крылатку и шляпу в прихожей, мы усаживаемся за самоваром — два странных гостя мои сидят в начинающихся сумерках — соединение именно некой старомодности с самым передовым, по-теперешнему „авангардным“ в искусстве. Я угощаю чем могу (чаем с вареньем). Но тут дело не в угощении. Вячеслав Иванович из всякого стакана чая с куском сахара мог — и устраивал — некий симпозиум… Другого такого собеседника не встречал я никогда… Никогда не был скучен или утомителен, всегда свое, и новое, и острое…» Оказывается, поводом прихода был только что напечатанный рассказ Зайцева «Священник Кронид». Вот имя-то священника — Кронид — и заинтересовало Иванова и стало темой его блестящей — «да какой!» — пишет Зайцев, — импровизированной лекции. «Так вот и превратился скромный арбатский вечер в небогатой студенческой квартирке в настоящий словесный пир».

В этом доме кроме Бальмонта, Волошина и Вяч. Иванова бывали многие, составившие ныне славу русской литературы: Леонид Андреев, Андрей Белый, Бунин (по слухам, именно здесь познакомившийся со своей будущей женой Верой Муромцевой, подругой жены Зайцева) и многие другие, даже Луначарский (в 1904-м Зайцев, вместе с Буниным и Луначарским, работал в марксистском литературном журнале «Правда»). Ну, и остается добавить, что в революцию 1905 г. квартира Зайцева служила явкой революционерам. А на 1-м этаже была чья-то квартира, где изготавливали бомбы для восстания. Кстати, Лев Колодный утверждает ныне, что в революцию 1905 г. Арбат перегораживали аж три баррикады — ни на одной улице не было столько. И одной из дружин восставших командовал Конёнков, скульптор, который, как уже говорилось, жил на последнем этаже в соседнем доме (Арбат ул., 23). Отсюда, видимо, Зайцев, вместе с «литературной компанией» переберется позже в свой новый дом (Гранатный пер., 2/9).

Борис Зайцев — писатель

Наконец, в этом же «зайцевском доме» и в те же годы жил врач Филипп Александрович Добров и его жена — Елизавета Михайловна Доброва, у которых с 1906 г. проживал в детстве родившийся в 1906-м и привезенный сюда отцом из Германии будущий поэт, прозаик и мемуарист Даниил Леонидович Андреев — сын писателя и драматурга Леонида Андреева.

14. Арбат ул., 43 (с. н.), — Ж. — в. 1920–30-е гг. (с перерывами), на 4-м этаже, в двух комнатах коммуналки — партийный деятель Шалва Степанович Окуджава и его жена Ашхен Степановна Окуджава (урожд. Налбандян, родственница армянского поэта Ваана Терьяна). Здесь, а точнее в роддоме акушера Григория Грауэрмана (Новый Арбат, 2), в 1924 г. родился их сын — будущий поэт, прозаик, сценарист и композитор, лауреат Госпремии СССР (1991) и премии «Русский Букер» (1994) — Булат Шалвович Окуджава.

Здесь маленького Булата втайне от родителей-коммунистов водила в храм Христа Спасителя его русская нянька «из крестьянок», которую мать поэта, узнав об этом, выгнала из дома. Нянька, по воспоминаниям, была «добрая, толстенькая, круглолицая, голубые глазки со слезой» и звала ребенка «цветочек». Сюда маленький Булат вернулся из Тбилиси в середине 1920-х гг. с домашним прозвищем Кукушка, то ли от его агуканья, то ли от того, что его, «как кукушонка, постоянно подкидывали в другие семьи». Но уже в школе — «цветочек» и «кукушонок» — почти сразу стал лидером. Как вспоминал его одноклассник, именно Булат, еще в 12–13 лет, предложил мальчишкам «организовать шумовой оркестр». Играли карандашами на зубах (это был ксилофон), на расческе с папиросной бумагой изображали гавайскую гитару, а губами имитировали трубу, тромбон и даже саксофон. И хоть школьный врач бегал в истерике, что дети «испортят эмаль и останутся без зубов», дело Булат довел даже до концертов на школьных вечерах. И тогда же, мальчишкой, втайне начал писать дома первый роман.

Детство «дворянина с арбатского двора» тоже закончилось в этом доме. Здесь в 1938 г. поздно ночью была арестована мать поэта. Позже в интервью Юрию Росту Окуджава признался, что уже без матери жил здесь с бабушкой и братом впроголодь: «Страшно совершенно. Учился я плохо. Курить начал, пить, девки появились. Связался с темными ребятами. У меня образцом молодого человека был московско-арбатский жулик, блатной. Сапоги в гармошку, тельняшка, пиджачок, челочка и фикса золотая. Потом, в конце 40-го, года тетка решила меня отсюда взять… Отбился от рук…»

Увы, главной причиной бегства из этого дома в Тбилиси было не это — ему исполнилось уже 15, а по приказу Н. И. Ежова от 1937 г. — «О репрессировании жен и детей изменников Родины» — НКВД предписывалось арестовывать подростков как раз с 15 лет… Через 20 лет он напишет в стихах: «А пожарище разгорается. // Черт с тобою, гори, мой дом! // Беды частные не караются // На земле никаким судом…»

Но дом стоит доныне. И 8 мая 2002 г. здесь, на углу Арбата и Плотникова переулка, был установлен ростовой памятник Б. Ш. Окуджаве (скульп. Г. Франгулян).

15. Арбат ул., 44 (с. п.), — Ж. — в 1800-е гг. — Пелагея Денисовна Тютчева (урожд. Панютина) — бабушка поэта Ф. И. Тютчева, у которой бывал родившийся в 1803 г. юный поэт. Деда своего, секунд-майора Н. А. Тютчева, поэту увидеть не довелось, он скончался в 1797 г. А позже здесь, в доме майора Петра Евграфовича Кикина и его жены Марии Робертовны Кикиной (урожд. Портер), бывал в 1830-х гг. и Александр Пушкин. В этом же доме жил в 1910-х гг. литературовед, критик, переводчик Борис Александрович Грифцов.

И, наконец, здесь же, с 1922 по 1944 г., жил в коммунальной квартире прозаик, драматург, переводчик, либреттист, теоретик искусства и философ Сигизмунд Доминикович Кржижановский. Здесь встречался с женой, жившей отдельно, — актрисой МХТ и мемуаристкой Анной Гавриловной Бовшек.

Ныне издано шесть томов его сочинений. Но одно из произведений Сигизмунда Кржижановского не только связано с этим домом, но и невероятно таинственно. В нем рассказывается, как к жильцу 8-метровой комнатки 20-го этажа пришел однажды незнакомец и предложил средство по «расширению жилплощади» — тюбик порошка «Квадратурин». Благодаря порошку каморка его стала не по дням, а по часам расширяться, и скоро он не мог разглядеть вдали даже противоположную от его кровати стену. Соседи по коммуналке ничего этого не почувствовали, но когда он, погибая, закричал от ужаса, вбежали к нему, но в темной пустыне необъятной «жилплощади» не смогли отыскать даже его тела.

Арбатские соседи: поэт Н. И. Глазков

Прозаик С. Д. Кржижановский (справа)

Это один из фантастических рассказов писателя, который так и называется — «Квадратурин» (1926). Надо ли добавлять, что и сам писатель прожил больше 20 лет как раз в 8-метровой комнате этого дома. В ней умещались лишь кровать, стол, стул, коврик, книги на полках и две акварели, подаренные ему Максом Волошиным. Живя здесь, Кржижановский («прозеванный гений», по словам Г. А. Шенгели, прозаик, которого ставят сегодня в один ряд с Платоновым и Булгаковым) преподавал в студии Камерного театра, служил редактором в издательстве «Энциклопедия», печатал рассказы, писал киносценарий фильма «Праздник святого Иоргена» (1929), который поставил Я. А. Протазанов, а также инсценировку «Егения Онегина» на музыку С. С. Прокофьева и либретто оперы «Кола Брюньон» Д. Б. Кабалевского (1938). Сюда приходили к нему Булгаков, Форш, Антокольский, Шенгели, литературоведы С. Д. Мстиславский, С. А. Макашин, И. Г. Левидов, Е. Л. Ланн, И. Г. Лежнев и многие другие.

«Писатель должен быть там, где его тема», — сказал он в 1941-м, когда ему предложили уехать в эвакуацию, и — остался в прифронтовой Москве. Он все видел и все понимал. «У нас слаще всего живется Горькому, — заметил как-то не без грусти, — а богаче всех Бедному…» Он умер в 1950 г. в реальной бедности и горести в своей последней квартире (Земледельческий пер., 3.). В такой бедности, что московская могила его до сих пор не найдена.

Ну, а мне остается добавить, что в этом же доме с 1942 г. жил прозаик, разведчик, полковник, партизан, Герой Советского Союза (1944) Дмитрий Николаевич Медведев. И здесь же прожил почти 60 лет, до 1974 г., поэт, переводчик, актер, основатель литературного течения «небывалистов» (1939, совместно с поэтом Ю. Долгиным) — Николай Иванович Глазков и его вторая жена, художница-керамист Росина Моисеевна Глазкова. После войны, после окончания Литинститута (1946) Н. И. Глазков нищенствовал, пил, работал грузчиком, носильщиком, пильщиком дров («Живу в своей квартире // Тем, что пилю дрова. // Арбат, 44, // Квартира 22…»), а первый сборник его стихов вышел лишь в 1957 г. До этого, начиная с 1940-х гг., изготавливал самодельные книги стихов, ставя на них слово «самсебяиздат», положив, если хотите, начало такому явлению, как «самиздат».

16. Арбат ул., 45/24 (с.), — жилой дом (1935, арх. Л. М. Поляков). Ж. — с 1935 по 1942 г., по год смерти — поэтесса, прозаик, мемуаристка, участница покушений на Александра II в 1879–1881 гг., деятельница революционного движения, одна из руководительниц Политического Красного Креста — Вера Николаевна Фигнер (в замуж. Филиппова).

Женщина фантастической биографии, она, по ее признанию, получила от друга по «Народной воле» Ф. Н. Юрковского («Сашки-инженера») прозвище Топни-ножка. Когда впоследствии писатель Вересаев спросил ее о происхождении этой клички, суровая Фигнер улыбнулась: «Потому что красивые женщины имеют привычку топать ножкой…» А ведь эта красивая женщина была приговорена к смерти в 1884 г. и девять дней ждала в камере исполнения приговора. Но как раз в тюрьме и начала писать стихи, а стиль ее статей хвалил потом сам Бунин: «Вот у кого надо учиться писать!» И то сказать: главный ее труд — двухтомные мемуары «Запечатленный труд» — переиздают до сих пор.

Вера Фигнер — революционерка и поэтесса

В этом же доме жили: с 1936 по 1982 г. (мем. доска) — прозаик, поэтесса, литературовед, переводчица и мемуаристка, Герой Социалистического Труда (1976), лауреат Сталинской (1951) и Ленинской (1972) премий Мариэтта Сергеевна Шагинян (Шагиньянц), поэт и переводчик Аркадий Яковлевич Коц, переложивший в 1902 г. на русский язык «Интернационал» Э. Потье. И здесь же, с 1935 по 1954 г., жил литературовед, философ, первый биограф Михаила Булгакова Павел Сергеевич Попов и его жена — внучка Л. Н. Толстого — Анна Ильинична Попова, близкие друзья писателя.

Наконец, в этом же доме с 1935 по 1938 г. жил нарком внутренних дел, генеральный комиссар Госбезопасности Николай Иванович Ежов и его жена — журналистка, гл. редактор журнала «СССР на стройке» и «Иллюстрированной газеты», а также держательница домашнего «литературного салона» Евгения Соломоновна Хаютина-Гладун-Ежова (урожд. Фигинберг). Ныне известно — «салон» ее посещали И. Э. Бабель, И. И. Катаев, С. Я. Маршак, Л. А. Кассиль, М. Е. Кольцов, Л. О. Утесов, С. М. Михоэлс и многие другие.

Исаак Бабель познакомился с Хаютиной-Гладун еще в начале 1920-х, когда она не была даже знакома с будущим наркомом Ежовым. Тогда же они стали любовниками, и всю оставшуюся жизнь Бабель встречался с ней, бывал в ее «наркомовских» литературных салонах по предыдущим московским адресам (1-й Неопалимовский пер., 1; Мал. Палашевский пер., 4) и признавался, что посещал их в том числе из-за жгучего интереса к жизни и работе чекистов (пишут, что он собирал материал для романа о работе ОГПУ-НКВД). Но ни он, ни сама Хаютина, ни, разумеется, всесильный нарком-палач и в страшном сне не могли представить, что их имена окажутся рядом в обвинительных заключениях.

Еще недавно, в 1937-м, Бабель в дружном хоре советских писателей клеймил в «Литературке» Радека, Сокольникова, Пятакова и Авербаха со товарищи. «Скоро двадцать лет, как Союз Советов, страну справедливого и созидательного труда, ведет гений Ленина и Сталина, гений, олицетворяющий ясность, простоту, беспредельное мужество и трудолюбие, — писал в газете. — Этой работе люди, сидящие на скамье подсудимых, противопоставляют свою „программу“. Мы узнаем из этой „программы“, что надо убивать рабочих, топить в шахтах, рвать на части при крушениях…» И вот:

«Следствием по настоящему делу, — говорится в обвинительном заключении Бабеля, — установлено, что еще в 1928–29 гг. Бабель вел активную контрреволюционную работу по линии Союза писателей… знал о контрреволюционном заговоре, подготовленном Ежовым… вошел в заговорщицкую организацию, созданную женой Ежова — Гладун (Хаютина) и по заданию Ежовой готовил террористические акты против руководителей партии и правительства… Изобличается показаниями репрессированных участников заговора — Ежова Н. И., Гаевского, Пильняка, Гладун и Урицкого. На основании вышеизложенного…» и — дальше приговор — смертная казнь…

Его любовь — Женя Хаютина покончила с собой, отравилась в предчувствии неизбежного ареста. Но судьба и после смерти «свела» всех троих. Расстрелянные Бабель и Ежов были сожжены в крематории Донского монастыря и там же захоронены в общей яме. Но поэт, прозаик, литературовед и журналист В. А. Шенталинский, расследовавший эту историю, неожиданно для себя нашел рядом, на кладбище Донского монастыря, и могилу Евгении Соломоновны Хаютиной. «И после смерти, — напишет он в одной из своих книг, — они все трое — Бабель, Ежов и эта женщина — оказались рядом…»

17. Арбат ул., 51 (с.) — доходный дом Панюшева (1910-е гг., арх. В. А. Казаков). Ж. — с 1919 по 1926 г., в трехкомнатной квартире 89, во флигеле двора — литературовед, историк литературы Петр Семенович Коган и его жена — детская писательница, переводчица, мемуаристка Надежда Александровна Нолле-Коган, адресат писем и стихов Александра Блока. В этой квартире в 1921 г. ночевал поэт Николай Степанович Гумилев. Бывали поэты Цветаева, Волошин, Вячеслав Иванов, Чулков, Алянский, Майя Кудашева (урожд. Кювилье, во втором замужестве — Роллан) и многие другие. Но главное, в этой квартире дважды, в 1920 и в 1921 г., останавливался и Александр Александрович Блок — это последний адрес поэта в Москве.

Детская писательница и переводчица Н. А. Нолле-Коган

Отсюда он, уже смертельно больной (без палки и ходить не мог), отправился в Петроград умирать. «Прощайте, да теперь уже прощайте!» — сказал он из окна поезда, когда Надя Нолле-Коган, влюбленная в него с 1913 г., провожала его на вокзале. «Я обомлела, — напишет она в воспоминаниях. — Какое лицо! Какие мученические глаза! Я хотела что-то крикнуть, остановить, удержать поезд, а он все ускорял свой бег, все дальше и дальше уплывали вагоны, окно — и в раме окна незабвенное, дорогое лицо…»

В доме Нади Блок прожил в общей сложности две недели. Здесь подолгу говорил по телефону со Станиславским (речь шла о постановке его пьесы «Роза и Крест»), сюда, в этом дом, некая «незнакомка» принесла ранним утром и передала ему ветку яблони в цветах и две искусно сделанные куклы Арлекина и Пьеро и, живя в этом доме, вместе с беременной сыном Надей, нашел и полюбил «заветную скамью» у храма Христа Спасителя, на берегу реки, где они часто читали друг другу стихи. Наконец, отсюда поэт ходил на последние выступления в Москве, пока в нынешнем Доме журналиста ему не бросили с эстрады: «Товарищи! Где динамика? Где ритмы? Все это мертвечина, и сам Блок — мертвец…» Вот тогда, глубокой ночью, он, с хрустом сломав в пальцах карандаш, и бросил хозяйке дома: «Больше стихов писать никогда не буду…»

Наконец, в этом же доме в 1922 г. жил поэт-имажинист Вадим Габриэлевич Шершеневич. Позднее, в 1920–30-е и в 1950-е гг., здесь же (кстати, на той же лестничной площадке, что и П. С. Коган) поселился прозаик Анатолий Наумович Рыбаков (Аронов). Ему, а не Блоку, висит на фасаде дома мем. доска.

Остается добавить, что в этом же доме жили также: поэт и прозаик, председатель литгруппы «Перевал» Николай Николаевич Зарудин (до ареста и расстрела в 1937 г.), поэтесса, прозаик, врач, лауреат Сталинской премии (1951) — Галина Евгеньевна Николаева (Волянская), прозаик, журналист, редактор газеты «Красная Звезда», генерал-майор Давид Иосифович Ортенберг, мемуаристка (воспоминания о ГУЛАГе) Ольга Львовна Адамова-Слиозберг, а также академики-историки Милица Васильевна Нечкина и трижды лауреат Сталинских премий (1942, 1943, 1945) Евгений Викторович (Григорий Вигдорович) Тарле.

18. Арбат ул., 53 (с. п., мем. доска), — дом Н. Н. Хитрово, с 1986 г. — «Мемориальная квартира А. С. Пушкина на Арбате». Ж. — с февраля по май 1831 г., в 5 комнатах на 2-м этаже — Александр Сергеевич Пушкин (жил до и после венчания с Натальей Николаевной Гончаровой).

17 февраля 1831 г., за день до венчания поэта в церкви Большого Вознесения (Бол. Никитская, 36), до того, как порог этого дома переступила восемнадцатилетняя Наталья Николаевна Гончарова, Пушкин, позвав близких друзей, устроил здесь «мальчишник». По воспоминаниям Ивана Киреевского, поэт в тот вечер был необыкновенно печален, так что гостям его стало даже неловко. Читал стихи, но напечатанными их Киреевский потом так и не видел.

А потом, после венчания в церкви, Пушкина встречали здесь, на лестнице, с иконой в руках покинувшие обряд раньше — Петр Вяземский и все тот же Павел Нащокин. Видели ли они, что во время венчания Пушкин, нечаянно задев аналой, уронил крест, а при обмене кольцами одно из них упало?.. Плохие приметы — поэт, напишут свидетели, побледнел. Но уже вечером того дня здесь, на 2-м этаже этого дома, состоялся ужин для родных и самых близких друзей. Веселый ужин. Через неделю напишет отсюда: «Я женат и счастлив; одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось — лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что, кажется, я переродился». А про красоту жены своей (как признавался, 113-й любви его) скажет так, как мог только он. Скажет, что рядом с ней все признанные красавицы выглядят так, как выглядели бы «рядом с поэмой… словари».

Пушкин и его жена — Натали

Пушкин заплатит за эту квартиру на полгода вперед, но проживет в ней неполных четыре месяца. Нащокин вспоминал, что оставшихся денег за заложенное имение (17 тыс.) ему хватило лишь на три месяца, а затем он был вынужден закладывать у ростовщика бриллианты жены, которые так и остались невыкупленными. Кроме того, резко обострятся отношения с тещей, Натальей Ивановной, которая вторгалась в жизнь молодых. Именно из этой квартиры поэт однажды в ярости даже выгнал тещу. Потом из Петербурга напишет ей: «Я был вынужден оставить Москву во избежание всяких дрязг, которые в конце концов могли бы нарушить более чем одно мое спокойствие; меня изображали моей жене как человека ненавистного, жадного, презренного ростовщика; ей говорили: с вашей стороны глупо позволять мужу и т. п. Сознайтесь, что это значит проповедовать развод… Я представлял доказательства терпения и деликатности; но, по-видимому, я только напрасно трудился. Я люблю собственное спокойствие и сумею его обеспечить. При моем отъезде из Москвы, вы не сочли нужным говорить со мною о делах; вы предпочли отшутиться насчет возможности развода или чего-нибудь в этом роде…»

А вообще Арбат не только начало, но и почти конец семьи Пушкиных. Мало кто помнит, что в нескольких сотнях метров, в сохранившемся доныне доме (Сивцев Вражек, 16), скончалась в 1919 г., в возрасте 87 лет, старшая и бездетная дочь Пушкиных Мария Александровна Гартунг, чей лик Лев Толстой «увековечил в описании внешности Анны Карениной». Толстой придал Анне Карениной знаменитые «арабские завитки на затылке» дочери Пушкина. И отсюда так же недалеко (Никольский пер., 16) жил и умер в 1914 г. сын поэта — Александр Александрович Пушкин.

Сам же дом А. С. Пушкина (хозяевами которого после смерти Е. Н. Хитрово стали сначала купец П. И. Борегер, а затем купеческая семья И. В. Патрикеева) уже в конце 1880-х гг. перешел к юристу, брату композитора — Анатолию Ильичу Чайковскому. Петр Ильич Чайковский в 1884–1885 гг. неоднократно останавливался здесь.

В советское время здесь располагался Окружной театр Красной армии (режиссер В. Л. Жемчужный, ведущий актер — Э. П. Гарин). Здесь, в коммунальной квартире, жил режиссер и сценарист Виталий Леонидович Жемчужный и его жена — библиотекарь Евгения Гавриловна Жемчужная (урожд. Соколова), с 1925 г. — любовница и на долгие годы близкий человек литературоведу, критику, сценаристу и мужу Лили Брик — Осипу Брику. Последний назвал встречу с Жемчужной «чудом» и к 20-летию их знакомства признался, что «если бы верил в Бога, упал бы перед ним на колени за то, что их с Женей пути пересеклись» (см. Мал. Бронная ул., 21/13). Жемчужная переживет Брика на 40 лет и умрет в 1982 г.

19. Арбат ул., 55 (с. н., мем. доска), — дом приват-доцента университета Н. И. Рахманова (1877, арх. М. А. Арсеньев). Ныне музей-квартира Андрея Белого (отдел Государственного музея А. С. Пушкина). Ж. — в 1870–1900-х, в трехкомнатной квартире на 3-м этаже — профессор математики Николай Васильевич Бугаев и его жена — «просто красивая женщина» Александра Дмитриевна Бугаева (урожд. Егорова). Здесь 14 октября 1880 г. родился и жил до 1906 г. их сын — будущий поэт, прозаик, критик и мемуарист Андрей Белый (Борис Николаевич Бугаев). Здесь дебютировал в литературе, выпустил две книги: «Симфония (2-я, драматическая)» (1902) и «Северная симфония (1-я, героическая)» (1904), сборник стихов «Золото в лазури» (1904), а также повесть «Возврат» (1905).

«Мемориальная квартира Андрея Белого»

(Арбат, 55, 3-й этаж)

В это трудно поверить, но многие страницы этих книг были написаны на сохранившемся и поныне балконе 3-го этажа, куда поэт выносил по ночам столик, а также свечу или керосиновую лампу. Кстати, псевдоним «Андрей Белый» он получил в этом же доме, но в квартире на 2-м этаже, где жили Михаил Сергеевич Соловьев (сын знаменитого историка и брат поэта, философа Владимира Сергеевича Соловьева), его жена, художница Ольга Михайловна Соловьева (урожд. Коваленская) и их сын — будущий поэт и священник Сергей Михайлович Соловьев. Именно старший Соловьев накануне выхода первой книги соседа Бори, который хотел подписать ее псевдонимом «Буревой», предложил ему назвать себя «Андрей Белый».

Это лишь одна из тайн, связанная с этим домом. Главной тайной стало противоборство родителей Андрея Белого, причиной которого был именно он, сын. Вообще дом Бугаевых буквально дышал литературой. К отцу поэта приходили сюда: Л. Н. Толстой, И. С. Тургенев, филолог Я. К. Грот, историк литературы А. Н. Веселовский, социолог, переводчик К. Маркса М. М. Ковалевский и многие другие. Но это лишь подогревало семейную «битву за сына». «Я надеюсь, — посмеивался отец, — что Боря выйдет лицом в мать, а умом — в меня». А мать, сопротивляясь влиянию отца, до восьми лет наряжала будущего поэта в девичьи платья и отращивала ему кудри до плеч. «Каждый тянул меня в свою сторону, — вспоминал Белый. — Они разорвали меня пополам…»

Здесь поэт платонически влюбился в Маргариту Морозову, жену купца и мецената Михаила Морозова, и буквально выслеживал ее кареты. Пошлет ей письмо: «Вы — моя заря будущего. Вы — философия новой эры…», и подпишет его: «Ваш рыцарь». Потом станет завсегдатаем ее дома, «салона Морозовой» (Смоленский бул., 26). Наконец, сюда к Белому, еще студенту, приедет с женой Александр Блок, с которым познакомились «по переписке» (их первые письма друг к другу натурально «пересеклись в Бологом»). И здесь с 1903 по 1907 г. Белый будет собирать кружок московских символистов, которому дадут название «Аргонавты». До 1906 г. в этом доме бывали у него: Вячеслав Ив. Иванов, Мережковский и Гиппиус, Бальмонт, Брюсов, Волошин, Балтрушайтис, Гершензон, Философов, Шпет и многие другие.

Еще одной «оглушительной» тайной этого дома стал выстрел, прогремевший ночью 1903 г. в нижней квартире, у Соловьевых. Я бы назвал его «выстрелом любви», ибо, когда Михаил Соловьев скончался от инфлюэнцы, его жена — красавица-художница, «правдоискательница… пытавшаяся поймать тайну жизни», крикнув «Кончено!», выйдя в соседнюю комнату, застрелилась. Именно Белый, которому буквально накануне в этой семье сказали: «Вы — писатель», разбуженный той ночью, понесет по пустому Арбату горестную весть сыну Соловьевых, своему другу Сергею — ночевавшему у знакомых.

И уж конечно «тайна тайн», почему оба — Андрей Белый и Сергей Соловьев — женятся на родных сестрах — Асе и Тане Тургеневых. Андрей Белый, «изжив» любовь к жене Блока — Менделеевой-Блок, а Сергей, кстати, троюродный брат Блока по матери, — после несчастной любви к Соне Гиацинтовой, будущей актрисе, из-за которой будет пытаться выброситься из окна.

Тайны, не разгаданные по сей день, будут сопровождать обоих и дальше. Андрей Белый, как предсказывал в стихах, умрет якобы от «солнечного удара», полученного в Крыму, а священник, доктор богословия Сергей, пройдя аресты и психушки, скончается в 1942-м в Казани, и хоронить его будут, «обнимая руками гроб из-за тряски саней», представьте, двое молодых ученых Физического института АН СССР, эвакуированного в Казань, один из которых, В. Л. Гинзбург, станет в будущем нобелевским лауреатом.

20. Арбат Новый ул., 12/15 (с. п.), — дом, выходящий на две улицы: Новый Арбат и Бол. Молчановку. Ж. — в 1870-е гг. — поэт, публицист, «пророк славянофильства», редактор еженедельника «День» (с 1861 г.), газет «Москва» (1867) и «Русь» (1880–1886), председатель московского Славянского комитета (1875–1878) и Общества любителей российской словесности (1872–1874), гласный городской думы (1877–1880) — Иван Сергеевич Аксаков (третий сын писателя С. Т. Аксакова) и его жена — фрейлина, мемуаристка Анна Федоровна Аксакова (урожд. Тютчева, первая дочь поэта). Вообще жили, переезжая, в семи московских домах (Мал. Дмитровка, 27; Спиридоновка, 25; Ружейный пер., 2; Бол. Дмитровка, 7/5; Бол. Никитская, 13; до дома на Волхонке, 14, где И. С. Аксаков скончается в 1886 г.).

«Пророк славянофильства» — поэт Иван Аксаков…

… и его жена — Анна Аксакова (урожд. Тютчева)

Брак 37-летней Анны и яркого славянофила И. С. Аксакова не был случайностью. Аксаков был уже известен и своей публицистикой, и «прославянскими выступлениями», которые привели к тому, что он был выдвинут болгарами, представьте, на болгарский престол. А Тютчева, дочь немки и уже знаменитого поэта, родившаяся и прожившая половину жизни в Германии, до глубины души была патриоткой России и помнила слова-напутствие отца: «Ты найдешь в России больше любви, нежели где бы то ни было в другом месте… Ты будешь горда и счастлива, что родилась русской…»

Впрочем, отношения Тютчева и его дочери не были безоблачными. Анна, еще при дворе получившая прозвище Ерш, писала про отца: «Он представляется мне одним из тех недоступных нашему пониманию изначальных духов, что исполнены разума, проницательности и огня, однако лишены души, хотя и с материей не имеют ничего общего… Он поражает воображение, но есть в нем что-то жуткое, тревожное…» И звала его «воплощенным парадоксом». А поэт, в свою очередь, когда в январе 1866 г. дочь выходила замуж за Аксакова, намекая на редактируемую женихом газету «День», язвительно отозвался о молодоженах: «У него был скверный „День“, а теперь будет скверная ночь…»

Мало кто знает, что именно Аксаков не только напишет биографию Федора Тютчева, но еще в 1868-м предпримет издание всего лишь второй за жизнь книги стихов Тютчева, на которое тот «дал согласие из чувства лени и безразличия», а после выхода сборника отозвался о книге «как о весьма ненужном и весьма бесполезном издании». И мало кто помнит, что Тютчева, выйдя замуж за Аксакова, сумела стать «законодательницей славянофильских салонов», или, по выражению Ивана Тургенева, — «неумолимой громовержицей». «Величайшей редкостью» среди женщин назвал Тютчеву за ее ум поэт и философ Владимир Соловьев, познакомившийся с ней позже. «Унаследовав от своего отца живой и тонкий ум при высоком строе мыслей и при большой чуткости ко всему хорошему, — напишет в воспоминаниях, — она соединяла с этим недостававшую ее отцу силу характера, германское прямодушие и серьезную добросовестность во всех нравственных вопросах… При большой сердечной доброте, она менее всего была похожа на овечку… Потому что была полна нравственной брезгливости», которая выражалась «в яростных вспышках…». Недаром иные исследователи считают ныне, что Лев Толстой, прекрасно знавший эту семью, списал с фрейлины Анны Тютчевой Анну Павловну Шерер в романе «Война и мир».

А. Ф. Тютчева пережила мужа на три года, скончалась в 1889 г., но успела выполнить данное мужу обещание — собрать все его литературное наследство и издать семь томов его сочинений.

21. Арбат Новый ул., 22 (с.), — Ж. — в 1960–80-е гг. — драматург, сценарист, лауреат Госпремии СССР (1980), организатор театральной студии (впервые в 1939 г.) — Алексей Николаевич Арбузов. Жил также в Копьевском пер., 3 (1930-е гг.), на Тверской ул., 28, и, видимо, последний адрес — Красноармейская 21—23.

Потомок декабриста А. П. Арбузова, сын дворянина и прозаика Н. К. Арбузова, драматург Алексей Арбузов видел Блока, выступающего в петербургском БДТ, учился у Гайдебурова и Мейерхольда, в 1939 г., вместе с Плучеком организовал театральную студию («Арбузовская студия»), которая превратилась во фронтовой театр, и тогда же написал свою знаменитую пьесу «Таня», главную героиню в которой сыграла великая Бабанова. Потом будут пьесы «Город на заре» (1940), «Иркутская история» (1959), «Мой бедный Марат» (1965), «Жестокие игры» (1978).

Участники театральной «Арбузовской студии»

Но в этом доме на Арбате им была написана пьеса фактически про этот дом: «Сказки старого Арбата» (1970), в которой 60-летний художник создает куклы, думает о старости и влюбляется в двадцатилетнюю девушку. Здесь создал студию молодых драматургов, которая просуществовала 15 лет и в которой учились Л. С. Петрушевская, В. И. Славкин, М. Г. Розовский, А. З. Ставицкий, А. С. Родионова, А. Я. Инин, В. П. Коркия, А. Л. Кучаев, А. О. Ремез, О. А. Кучкина и многие другие. Пьесу «Жестокие игры» он написал как раз о молодых и посвятил ее именно студийцам. «Вы все будете на афишах…» — пророчески говорил он студийцам. И так ведь и случилось.

22. Арбат Новый ул., 23/7 (с.), — Ж. — с 1929 по 1996 г. — драматург, киносценарист Семен Львович Лунгин (сценарии фильмов, совместно с И. И. Нусиновым: «Мичман Панин», «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», «Агония»), его жена — филолог, мемуарист, переводчица (книги «Малыш и Карлсон», «Пеппи Длинныйчулок» А. Линдгрен и др.) Лилианна Зиновьевна Лунгина (урожд. Маркович), а также один из сыновей их — сценарист и кинорежиссер Павел Семенович Лунгин.

В квартире Лунгиных неоднократно останавливался и жил, приезжая из Киева, прозаик, киносценарист, лауреат Сталинской премии (1947) за повесть «В окопах Сталинграда» — Виктор Платонович Некрасов и его жена — Галина Викторовна Базий. Здесь появился исключенным из КПСС в 1973 г. и отсюда уехал в эмиграцию в 1974-м. Но мало кто помнит ныне, что в 1930-е гг. Некрасов жил в Москве по адресу: Садовая-Кудринская ул., 6, стр. 1. В том, «чеховском», доме он останавливался с матерью — врачом Зинаидой Николаевной Некрасовой (урожд. Мотовиловой), которая была внучкой шведского барона, российского подданного, генерала Антона Вильгельма фон Эрна, венецианских дворян Флориани и — это кажется невероятным! — дальней родней Анны Ахматовой. Да и в Париже, куда Некрасов эмигрирует в 1970-е гг., он уже бывал раньше — был годовалым ребенком в 1912 г., когда его мать до 1915 г. жила там и общалась с русскими политэмигрантами, в частности, как пишут, — с Анатолием Луначарским, жившим в том же доме.

Прозаик-фронтовик Виктор Некрасов

Сам, кстати, Виктор Некрасов, став архитектором (он, например, автор архитектурной лестницы к Аскольдовой могиле в Киеве), в 1930-х переписывался со знаменитым парижанином — архитектором Ле Корбюзье. А среди многих причин вынужденной эмиграции его (борьба за установку памятника расстрелянным евреям в Бабьем Яру, подписание оппозиционных писем, громкие выступления и пр.) была и статья в «Известиях» (20.1.1963) Мэлора Стуруа о заграничной поездке Некрасова — «Турист с тросточкой». С «тросточкой», кто не знает, потому что первым ранением на фронте он получил пулю в бедро. В этой статье писателю припомнили и «битву на Волге», и «низкопоклонство» перед Западом, и даже — знакомство с Корбюзье.

Обложка первого издания «В окопах Сталинграда»

Похоронен В. П. Некрасов на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, и в могильный камень друзья писателя вставили крупный снарядный осколок, подобранный Виктором Некрасовым на Мамаевом кургане в Сталинграде, где он воевал.

23. Армянский пер., 1/8 (н. с.), — дом отставного прапорщика Г. Лачинова, потом с 1782 г. — гр. В. Ф. Санти. Ж. — Екатерина Львовна Тютчева (урожд. Толстая), мать поэта Федора Тютчева, которая приобрела этот дом в 1831 г. (сюда приходили письма поэта из-за границы, хотя сам в этом доме он не бывал). Позднее, в 1856 г., и дом, и участок приобрели публицисты, издатели журнала «Русский вестник» и газеты «Московские ведомости» М. Н. Катков и П. М. Леонтьев. Тут располагались и редакции изданий, и типография. Б. — М. Е. Салтыков-Щедрин, П. И. Мельников-Печерский, С. Т. Аксаков, И. С. Гончаров, С. М. Соловьев, поэт Н. Н. Страннолюбский и др.

Позже, в 1901 г., на этом месте был выстроен ныне существующий дом. В нем с 1908 по 1911 г., жил философ, критик, публицист Николай Александрович Бердяев и его жена — поэтесса, мемуаристка Лидия Юдифовна Бердяева (урожд. Трушева, в первом браке — Рапп).

Здесь Николай Бердяев, переживший уже политическую ссылку с 1900 по 1903 г., писал и публиковал книги: «Духовный кризис интеллигенции» (1910) и «Философия свободы» (1911). Здесь же устраивал домашние «вторники», на которые собирались ученые, поэты и прозаики, политические деятели. У Бердяева была, правда, одна неприятная физиологическая особенность. «Во время речи, — вспоминал будущий литературовед Константин Локс, — у него высовывался язык и дергался во все стороны. Язык был огромный, красный, он то прятался, то внушал присутствующим ужасные чувства. Ходил слух, что язык стал высовываться после того, как Бердяев увидел дьявола. Сам он мне (действительно) рассказывал, как однажды ночью обнаружил у себя под кроватью кучу дьяволов и, спасаясь от них, выскочил на лестницу…»

Портрет Николая Бердяева

Н. Попов

Оставим «дьяволов под кроватью» на совести мемуариста, но среди гостей и тех, кто останавливался у Бердяева, и впрямь случались мистики. Так, в доме Бердяевых появится и проживет три дня довольно мрачный и таинственный человек. Бердяев позже, в «Самопознании», назовет его имя — «доктор Любек».

«Вот, вы все радуетесь, — говорил Любек Лидии Бердяевой… — Слепые! Наступает ужасная пора… Катаклизм, целый мир рушится…» Лидия Бердяева вспоминала о Любеке: «Он поражал своим исключительным вниманием к людям, добротой, чуткостью, необыкновенной проницательностью. О людях, которых он видел в первый раз в жизни, он говорил так, как будто он знал всю их прошлую жизнь. На одном из собраний, вечером… когда в большой столовой, ярко освещенной старинной люстрой, царило оживление, веселый смех… д-р Любек сидел молча, грустно склонив голову… „Мне очень не хочется… нарушать веселое настроение ваших друзей, но то, что я вижу, очень страшно… Скоро, очень скоро над Европой пронесется ураган войны. Россия будет побеждена. После поражения Россия переживет одну из самых грандиозных мировых революций“. Тут, — продолжает Бердяева, — он обратился к Н. А. (Бердяеву. — В. Н.): „Вы будете избраны профессором Московского университета“. — „Этого не может быть, — ответил, смеясь, Н. А. — У меня нет докторской степени…“ — „Вы скоро увидите… прав ли я…“»

Возможно, на этом вечере Лидия вдруг спросила мистика: почему ей показалось, что, когда он вошел, она под его плащом увидела старинный меч?.. Он, пишет она, побледнел. «Как странно, что вы это увидели. Этот меч я когда-то держал в руках. Это было давно, в Средние века. Однажды я видел себя в зале старинного замка, около меня стояла прекрасная женщина. Защищая ее таким мечом, я убил человека… Воспоминание это преследует меня с детства, я не могу видеть и прикоснуться к холодному оружию».

Такая вот «история». В это можно не верить, можно «списать» это на «мистическое время» и настроения, царившие среди интеллигенции. Но это написано в мемуарах Бердяевой, которую еще до встречи с философом также арестовывали как члена РСДРП, и подвергали ссылке. Она, как и ее муж, могла сказать о себе: «Я всегда была ничьим человеком… человеком своей идеи, своего призвания, своего искания истины». В скором будущем она увлечется житием св. Терезы Авильской и в 1918 г. перейдет в католичество. Но оба будут беззаветно преданы философии. Именно в этом доме, например, как пишет свидетель, Н. А. Бердяев, возвращаясь с какой-то лекции, упав на пороге и сломав себе ногу, тем не менее, «когда его вносили в дом», продолжал спорить со своим спутником «на какую-то философскую тему…».

Через несколько лет, в последнем московском доме Бердяева (Бол. Власьевский пер., 4), его, философа и уже профессора (как и предсказывал доктор Любек), арестует ОГПУ и допрашивать будет лично Ф. Э. Дзержинский. Но Н. А. Бердяев, как пишут, и ему прочтет часовую «лекцию» о своих убеждениях. Именно часовую, смеялись знакомые, по привычке вечного педагога…

Остается добавить, что здесь, в доме в Армянском, бывали на «вторниках» философа поэты и писатели Вяч. И. Иванов, А. Белый, Б. К. Зайцев, М. А. Осоргин (Ильин), В. Ф. Ходасевич, философы С. И. Булгаков, П. А. Флоренский, М. О. Гершензон, Л. И. Шестов (Шварцман), И. А. Ильин, Л. П. Карсавин, Н. О. Лосский, С. Л. Франк, Г. А. Рачинский, О. А. Шор, сестры А. К. и Е. К. Герцык и многие другие.

24. Армянский пер., 9/1 (с.), — с 1924 г. — дом-коммуна ОГПУ. Ж. — в 1920–30-е гг. — прозаик, сценарист, журналист Юрий Маркович (Кириллович) Нагибин. В этом доме, в 1920 г., в коммунальной квартире писатель и родился.

Его мать — Ксения Алексеевна Каневская, чтобы скрыть дворянское происхождение сына (дворянином был ее первый муж, Кирилл Александрович Нагибин, расстрелянный в 1920 г. за участие в Курском мятеже), дала мальчику отчество своего второго мужа, адвоката Марка Яковлевича Левенталя. «Красавица невероятная», она не хотела ребенка («Я со всех шкафов прыгала, — говорила, — чтобы случился выкидыш. Но сын все равно родился»). Потом, в 1927 г., когда здесь арестовали и М. Я. Левенталя, она же, обожавшая Юру «до невозможности», связала свою жизнь с третьим мужем — писателем Яковом Семеновичем Рыкачёвым. Его тоже арестуют, но в 1937-м. Но именно он, как пишут ныне, и оказал влияние на писательскую будущность Юрия Нагибина.

Ю. М. Нагибин с матерью

Играл в футбол во дворе этого дома, хотел стать «агентом МУРа», но первый рассказ опубликовал в 1940-м и тогда же был принят в Союз писателей (поддержали юношу Олеша и Катаев). А в 1941 г., когда эвакуировали ВГИК, где он учился на сценарном, его мать, «острая на язык», вдруг сказала, «покусывая губы»: «Ты не находишь, что Алма-Ата несколько далека от тех мест, где решаются судьбы человечества?..» И он, поняв намек, пошел в военкомат. Был ранен на фронте и после госпиталя «заработал», как писал, «странную болезнь» с красивым именем «клаустрофобия» — боязнь закрытого пространства. С тех пор не мог бывать в гротах, подвалах, даже в купе поездов.

Зато на «ниве любви» был открыт как никто. В этом еще доме женился в первый раз на дочери философа, профессора Литинститута В. Ф. Асмуса — Марии Валентиновне Асмус. Потом «проделал» этот кунштюк пять раз. Его даже прозвали «Синей Бородой» за то, что в свое «закрытое пространство» (а жил он после Армянского по разным адресам: Звонарский пер., 13/5; Нащокинский пер., 3—5; ул. Черняховского, 4) он привел сначала дочь директора ЗИЛа Валентину Лихачеву, потом Елену Черноусову, следом артистку эстрады Аду Паратову и поэтессу Беллу Ахмадулину.

Могу представить, как сводила с ума его жен, а Ахмадулину особенно, педантичность уже зрелого Нагибина. Последняя жена его ленинградская переводчица Алла Григорьева напишет потом: «Вставал в 7, делал зарядку, в 8 спускался вниз (на даче), — и, пишет она, — на столе должен был стоять легкий завтрак: геркулесовая каша на воде, три штучки кураги, два расколотых грецких ореха и чашка кофе. Если это было готово в четверть девятого, он очень сердился. Если обед запаздывал — а обедал он в два часа, — рвал и метал. После обеда отдыхал и снова работал до семи-восьми. Потом закрывал дверь кабинета и включал музыку… И включал на такую громкость, что голоса Паваротти или Миреллы Френи разносились по всему поселку…»

После смерти писателя (1994) Алла скажет про своего бездетного мужа: «Я могла иметь от него детей. Но… после вторжения советских войск в Чехословакию… он сказал: „В этой стране я не хочу иметь детей“. Он, — закончит она, — очень серьезно относился к продолжению рода…» Правда, в автобиографии для Пушкинского Дома, противореча себе, сам писатель подытожит: «Существует горделивая сентенция: „Если бы мне дано было начать жизнь сначала, я бы прожил ее точно так же“. Не могу сказать этого о себе. Я считаю, что моя жизнь заслуживает одобрения лишь как черновик. Набело я прожил бы ее иначе…»

Впрочем, читайте его «Дневник»! Там все сказано о его «жизни-черновике».

25. Армянский пер., 11 (с. п., мем. доска), — с 1790 г. — дом капитана флота, кн. И. Гагарина (арх. М. Ф. Казаков). Ж. — с 1810 по 1829 г., в купленном у князей Гагариных доме — Иван Николаевич Тютчев, его жена — Екатерина Львовна Тютчева (урожд. Толстая) и шестеро детей их, в том числе семилетний Федор, будущий поэт и… дипломат.

Дипломат? Да, долгие годы работал в русском посольстве в Германии. Но мало кто помнит, что еще в Никоновской летописи упоминается его предок, «хитрый муж» Захар Тутчев, «которого Дмитрий Донской перед началом Куликовского побоища подсылал к Мамаю со множеством золота и двумя переводчиками для собрания нужных сведений».

Здесь же, в этом доме, наставником десятилетнего Федора стал поэт, критик и переводчик, будущий учитель Лермонтова, Семен Раич, который напишет о Тютчеве: «Необыкновенные дарования и страсть к просвещению милого воспитанника изумляли и утешали меня; года через три он уже был не учеником, а товарищем моим, — так быстро развивался его любознательный и восприимчивый ум!»

Дом Тютчевых был открытый, гостеприимный. Среди гостей бывал здесь друживший с отцом Федора поэт Василий Жуковский, бывал профессор словесности А. Ф. Мерзляков, братья Тургеневы. 28 октября 1817 г. Жуковский записал в дневнике: «Обедал у Тютчева. Вечер дома. Счастие не цель жизни». Именно о счастии заспорили здесь за ужином. Через 20 лет Тютчев напишет Жуковскому: «Не вы ли сказали где-то: в жизни много прекрасного и кроме счастия. В этом слове есть целая религия, целое откровение». И слово, и понятие «счастье», судя по всему, будоражило поэта всю жизнь. Четыре стихотворения Тютчева, от ранних до предсмертного, начинаются с него: «Счастлив, кто гласом твердым, смелым…», «Счастлив, кто посетил сей мир…», «Счастлив в наш век, кому победа…» и «Счастлив, кому в такие дни…». Проговорки? Подсознание? Тайная жажда счастья, данная другим? Или — подавленный стон вечно несчастного? Но в дневниках Михаила Погодина, друга и соученика поэта по университету, будущего историка, в одной из записей о посещении именно этого дома сказано: «Смотря на Тютчевых, думал о семейственном счастии. Если бы все жили так просто, как они…» И сравнив эти слова с тем «спором о счастии», как не подумать: когда в доме витает истинное счастье, тогда оно и впрямь — не цель…

Б. — (кроме названных уже) поэт И. И. Дмитриев, а также будущие декабристы — родственники поэта: Д. И. Завалишин, В. П. Ивашев, А. В. Шереметев, И. Д. Якушкин и многие другие. И. Д. Якушкин будет даже арестован в этом доме. Да и Ф. И. Тютчев, как раз в 1825 г. приехав из-за границы в отпуск, скажет слова, которые появятся в дневнике М. Погодина за полгода до восстания на Сенатской: «В России канцелярии и казармы. Все движется около кнута и чина…» Откровенно, да и слишком открыто оппозиционно для… дипломата.

Ныне в этом здании музей Ф. И. Тютчева и Российский детский фонд.

26. Архангельский пер., 9 (с.), — Ж. — с конца 1930-х гг. — переводчица с фр. языка, мемуаристка Нина Герасимовна Яковлева (наст. фамилия Бернер). Именно Яковлева и познакомила здесь, в своей квартире, вернувшуюся из эмиграции Марину Цветаеву и поэта Арсения Тарковского, между которыми возник платонический роман. «Встретились, взметнулись, метнулись…» — напишет в воспоминаниях Нина Яковлева.

Она была знакома с Цветаевой еще с 1910-х гг., потом в Париже, а в Москве встретились впервые весной 1940 г. в Гослитиздате (Бол. Черкасский пер., 2). Яковлева, которая возглавляла Творческую комиссию в группкоме, помогала «устроить» ей переводческую работу в Гослитиздате. Стали близки настолько, что Цветаева, уезжая в эвакуацию, оставит ей пакет с рукописями, который та, увы, не сохранит.

Дом № 9 по Архангельскому переулку

Здесь же, в этом доме, в комнате хозяйки с зелеными стенами, на которых были гравюры Джованни Пиранези XVIII в., где стояла старинная мебель красного дерева, а на полках покоились французские книги в кожаных переплетах, «собирались поэты „в дружеской обстановке“ почитать стихи».

Яковлевой было за пятьдесят, но она сохранила еще следы былой красоты, была моложава и любила «вести разговоры и о своих, и о чужих увлечениях. Была несколько сентиментальной, — пишет Мария Белкина, биограф Цветаевой, — и романтически настроенной натурой. Дочь богатых родителей, жена богатых мужей, она часто до революции жила за границей и отлично владела французским… В молодости посещала литературно-художественный кружок Брюсова… Там впервые увидела Марину и Асю… Теперь же… зарабатывала на жизнь переводами…»

Яковлева, конечно, слегка романтизирует отношения Марины Ивановны и Тарковского. Тарковский был много моложе Цветаевой и был увлечен ею как поэтом, хотя и не раз говорил: «Марина, вы кончились в шестнадцатом году!..» А Цветаевой была нужна игра воображения! Ей нужно было заполнить «сердца пустоту, она боялась этой пустоты». Та же Белкина запомнила, как Марина, в присутствии Тарасенкова, однажды пустилась размышлять, что, оказывается, совсем не важно, с кем у человека роман, — «роман может быть с мужчиной, с женщиной, с ребенком… роман может быть с книгой… Ведь все равно с кем, лишь бы только не было этой устрашающей пустоты!..»

«С появлением на этих „субботниках“ Марины Ивановны, — пишет Яковлева, — все наше внимание сосредоточилось на ней… Сидя на старинном диване, за красного дерева овальным столиком… прямая, собранная, близкая и отчужденная — как будто здесь и не здесь, — читала стихи и прозу. Какие стихи и поэмы… Какую прозу!..»

Считается, что здесь она встретилась впервые с Арсением Тарковским в 1940-м, хотя сам Тарковский утверждал позднее, что в 1939-м. Впрочем, не так важно, когда важно — как. Яковлева, к примеру, запомнила, как она зачем-то вышла из комнаты, а когда вернулась…

«Когда я вернулась, они сидели рядом на диване. По их взволнованным лицам я поняла: так было у Дункан с Есениным. Встретились, взметнулись, метнулись. Поэт к поэту. В народе говорят: „Любовь с первого взгляда“…»

— Я ее любил, — говорил в позднем интервью Тарковский, — но с ней было тяжело. Она была слишком резка, слишком нервна. Мы часто ходили по ее любимым местам — в Трехпрудном переулке, к музею, созданному ее отцом… Она была страшно несчастная, многие ее боялись. Я тоже — немного. Ведь она была чуть-чуть чернокнижница. — Он вспоминал, что она могла позвонить в четыре утра и возбужденно сказать: «Вы знаете, я нашла у себя ваш платок!» — «А почему вы думаете, что это мой? У меня давно уже не было платков с меткой». — «Нет, нет, это ваш, на нем метка „А. Т.“. Я его вам сейчас привезу!» — «Но… Марина Ивановна, сейчас 4 часа ночи!» — «Ну и что? Я сейчас приеду». И приехала, и привезла мне платок. На нем действительно была метка «А. Т.»… Только платок «с меткой» принадлежал Антонине Трениной, которая была в 1938–1946 гг. второй женой Тарковского (они жили тогда в Партийном пер., 3) и, как пишет Белкина, нешуточно ревновала мужа к Цветаевой. «Она (Антонина Тренина. — В. Н.) уверяла, что ожерелье, которое ей подарила Марина Ивановна, — душит, и она не может его носить, и что Марина Ивановна знает наговор и что достаточно взглянуть в ее колдовские зеленые глаза, чтобы понять это».

Кстати, та же Белкина пишет об очень существенном разговоре о любви, который состоялся уже в ее не сохранившемся ныне доме (Конюшковский Бол. пер., 20). Зашла речь о любимой книге Цветаевой «Кристин, дочь Лавранса» Сигрид Ундсет, и Белкина сказала, что в этом романе есть только «одна Кристин, а мужчины там словно тени и играют подсобную роль, они статисты.

— Как и в жизни! — откликнулась Цветаева. — В любви главная роль принадлежит женщине, она ведет игру, не вы, она вас выбирает, вы не ведущие, ведомые!..

— Но Марина Ивановна, — вступил в разговор муж Белкиной Анатолий Тарасенков, — оставьте нам хотя бы иллюзию того, что мы вас все же завоевываем!..

— Ну, если вам доставляет удовольствие жить ложью и верить уловкам тех женщин, которые, потакая вам, притворствуют, — живите самообманом!»

Увы, заканчивает Белкина, — «самообманом жила она сама, придумывала людей, придумывала отношения… ситуации. Она была и автором, и постановщиком этих ненаписанных пьес! И заглавную роль в них исполняла сама».

Наконец, здесь у Яковлевой, в ночь на 22 июня 1941 г. Цветаева читала «Повесть о Сонечке». Были Вилли Левик, Элиазбар Ананиашвили, Ярополк Семенов. Все было как всегда. Хозяйка в платье до пят разливала чай в чашки тончайшего фарфора, поправляла прическу маленькой ручкой, унизанной кольцами, пишет Белкина, и сидела на высоком павловском диване, поставив туфельку на вышитую подушку, брошенную на пол. И, как пишет Белкина, говорили также и о войне. Так что, уходя из гостей, Цветаева, действительно «чернокнижница», якобы сказала кому-то: «А может быть, война уже началась…»

Жить Цветаевой после этой ночи оставалось меньше трех месяцев.

27. Афанасьевский Бол. пер., 4 (с.), — Ж. — в 1911–1913 гг. — литератор, основатель издательств «Универсальная библиотека» (1905) и «Польза» (1906) Владимир (Вольдемар) Борисович (Морицевич) Антик.

Позднее, с 1918 по 1920 г., здесь жил один из самых знаменитых поэтов, драматургов, философов, критиков и переводчиков Серебряного века, идеолог «дионисийства» — Вячеслав Иванович Иванов и — его третья жена, его же падчерица, дочь второй жены Иванова — Лидии Зиновьевой-Аннибал — 30-летняя Вера Константиновна Иванова (урожд. Шварсалон).

Вообще-то Вячеслав Иванов москвич, родился в 1866 г. в Первопрестольной (Волков пер., 21), здесь жил (в 1904 г. — в доме 28 на Тверском бульваре, в 1911 г. — по адресу Гоголевский бул., 31, потом в Пожарском пер., 10, и с 1913 по 1917 г. на Зубовском бул., 25), здесь, наконец, учился в Первой классической гимназии (Волхонка, 18) и потом — в университете.

Вячеслав Иванович Иванов — поэт, драматург, философ и переводчик

Пишут, что его мать дружила с драматургом Островским, завела тетрадь для любимых стихов, а кроме того, каждый день читала сыну по главе из Евангелия («С той поры я полюбил Христа на всю жизнь»). В восемь лет он написал один из первых стихов «Взятие Иерихона» и очень гордился успехом среди однокашников. Но сюда, в Большой Афанасьевский, въехал уже крупнейшим поэтом, признанным эстетиком и философом и «мэтром» всех известных на тот период поэтов и прозаиков. К примеру, во время Первой мировой войны именно он (вместе с композитором А. Т. Гречаниновым) написал новый гимн России: «Да здравствует Россия // Свободная страна! // Свободная стихия / Великим суждена…»

Въехал сюда, в три комнаты большой квартиры, похоронив свою вторую жену Лидию Зиновьеву-Аннибал и уже женившись на ее дочери от первого брака, на Вере Шварсалон. Сменил жилье, ибо в прежнем лопнули трубы отопления и жильцы замерзали. Увы, на следующий год отопление прекратилось и здесь, и гости (а здесь бывали Брюсов, Балтрушайтис, Цветаева, Ивнев, Зайцев, Бердяев, Шпет, Флоренский и др.) все чаще замечали в углах комнат просто самый настоящий иней.

Издатель Алянский привез ему сюда выпущенную книгу Блока «Соловьиный сад». «Дверь, — пишет он, — открыл пожилой человек с длинными седыми волосами, в очках, с необыкновенно острыми глазами. На слегка сгорбившиеся плечи был накинут какой-то черный плащ или крылатка. Весь его облик напоминал птицу…» И, видимо, здесь состоялся памятный диалог Вяч. Иванова с заглянувшим сюда профессором-литературоведом Павлом Сакулиным, когда Совет народных комиссаров переехал из Петрограда в Москву:

— Мог ли думать Петр, — заметил Сакулин, — что Санкт-Петербург как столица просуществует два столетия?

— Двести двадцать четыре года, — улыбнулся Иванов. Но добавил: — Москва — это Россия! Россия — это Москва! Петр не должен был переносить столицу в Петербург. Совершив это, он сделал грубую ошибку.

— Вы думаете?

— Я уверен. Это измена русскому духу. Из европейского цейхгауза надо взять самое нужное, а он вместе с необходимым загреб и зарубежный хлам…

Но, видимо, не надо было и Иванову переезжать из города на Неве в Москву. Ибо здесь, в 1920-м, он похоронил и третью свою жену — 30-летнюю Веру, умершую от туберкулеза в клинике МГУ. Здесь, вслед за дочерью Лидией, пошел работать «к большевикам» в Наркомпрос заведовать историко-театральной секцией театрального отдела, которым руководила тогда Ольга Каменева (сестра Льва Троцкого). Б. Фрезинский пишет, что 4 августа 1919 г. Вяч. Иванов посвятил этой «фурии» (по образованию — дантистке) льстивое стихотворение, которое обнаружил в архиве ИМЛИ Дж. Мальмстад: «Во дни вражды междуусобной // Вы, жрица мирная народных эвменид, // Нашли в душе высокой и незлобной, // Что просвещенных единит… // Вкруг Вас, порывистой, вкруг Вас, нетерпеливой. // И полюбились нам Ваш быстрый гнев и лад, // Нрав опрометчивый, и Борджий профиль властный, // И черных глаз горячий взгляд, // Трагический, упорный, безучастный… // И каждый видит Вас такой, — но каждый рад // Вновь с Вами ратовать, товарищ наш прекрасный…»

Это он-то, написавший уже злые контрреволюционные «Песни смутного времени», которые при всем желании не смог бы напечатать (и отказался) даже либеральный Самуил Алянский. И здесь, наконец, после посещения Иванова каким-то священником к ним ночью вломилась ЧК. «Открывайте, вставайте, одевайтесь!» — вспомнит этот эпизод Лидия Иванова. Она спала не только одетая, но в шубе, и помнит, что единственное, что ее тяготило в эту минуту, — это то, что надо было вылезать «из своей теплой норки». Оказывается, чекисты искали того священника, который ушел от них накануне…

Последний год Вяч. Иванова запомнит бывавшая здесь его ученица — поэтесса Ольга Мочалова. Она тоже сравнит его с птицей: «Женственность, младенческая беспомощность опущенных рук, что-то от птицы, от камня, от колебанья ветвей. Лицо ученого, мудреца, провидца. Изящество каждого слова и каждого шевеленья. Как милостиво и сдержанно принимал он пищу… Говорили, что еще в гимназические годы он умел усмирять юношей-кавказцев, которые бросались друг на друга с кинжалами во рту…» И сравнит его… с Генриком Ибсеном.

Отсюда друзья сначала устроят поэта в «Здравницу для переутомленных работников умственного труда» (3-й Неопалимовский пер., 5—7), где его «эстетическая пикировка» с философом М. О. Гершензоном превратится в книгу «Переписка из двух углов» (о чем я еще расскажу в дальнейшем, показав дом, где это случится), а затем — помогут «бежать» в Баку, бросив здесь, в Афанасьевском, все: библиотеку, рукописи, письма. Через четыре года он переедет в Италию, где проживет до самой смерти в 1949 г. Но останется в стихах, в философии, в ученых записках и — в мемуарах десятков людей.

28. Афанасьевский Бол. пер., 7 (с.), — Ж. — в 1910-е гг., в дворовой пристройке — прозаик, драматург, журналистка — Анастасия Алексеевна Вербицкая (урожд. Зяблова).

Модной Вербицкая стала после выхода в 1909 г. романа «Ключи счастья» (в 1913-м был экранизирован Я. А. Протазановым и В. Р. Гардиным), в котором впервые поднималась проблема «сексуальной свободы женщины». Тираж этой книги стал сумасшедшим для России — 280 тыс. экз. Но после революции Наркомпрос принял решение сжечь весь склад книг писательницы «за порнографию, юдофобство и черносотенство». Вербицкая потребовала «гласного суда», и комиссия, созданная Вацлавом Воровским, директором Госиздата, через три месяца признала книги «безвредными». Увы, после убийства Воровского в 1924-м ее книги все-таки запретили и изъяли из библиотек и читален.

Обложка современного издания книги «Легенды и мифы Древней Греции и Древнего Рима»

Через четыре года Вербицкая скончалась. Сын ее стал актером МХАТа, а внук — это мало кто помнит ныне — тоже мхатовец, стал известен по роли Печорина в фильме «Княжна Мэри», вышедшем на экраны в 1955 г.

Наконец, в этом же доме, но в основном здании, в семье эстонского купца Павла Иваска и его жены Евгении Александровны Фроловой, родился в 1907 г. и жил с родителями до эмиграции в 1920-м — будущий поэт, критик, историк литературы — Юрий Павлович Иваск. И здесь же, в 1910-е гг., жил литератор, историк, переводчик и педагог Николай Альбертович Кун. В этом доме в 1914 г. Кун написал книгу «Легенды и мифы Древней Греции», изданную первоначально под названием «Что рассказывали греки и римляне о своих богах и героях» («Легендами и мифами» книга стала только в 1940 г.).

29. Афанасьевский Бол. пер., 8 (с.), — дом Лаптевой. Ж. — в 1835−1837 гг., за три года до смерти от туберкулеза (он умрет во сне, как святой) — поэт, прозаик, драматург, философ, социолог и критик Николай Владимирович Станкевич. Оба — Николай Станкевич и его младший брат Александр с детства решили стать писателями и стали ими.

Здесь, в этом доме, собирался знаменитый философский «кружок Станкевича». О чем рассуждали «любомудры»? «О Боге, о правде, о поэзии», но все сводилось к «свободе личности» человека и к «самосовершенствованию», корнем которого является «любовь».

Обложка первого издания «Ключи счастья»

Женщину Николай Станкевич называл «святым существом», но брака, пишут, «так и не познал». Он не был ученым «сухарем», три больших романа его жизни вместили в себя все: и первые объятия в карете, когда лошади, испугавшись грозы, понесли («о как прекрасно это было!»), и несостоявшуюся дуэль его друга Михаила Бакунина, заступившегося за любовь Станкевича к его сестре Любе, и неожиданную смерть его возлюбленной в 1838-м, от которой остались письма и засохшие цветы, и «любопытство природы», приведшее однажды философа в публичный дом, и, наконец, новый роман, но уже с младшей сестрой Михаила и Любы Бакуниных — замужней Варварой Дьяковой, на руках которой наш романтик, искавший всю жизнь «идеал», и скончался…

«Белинский на собрании кружка Станкевича» (1948) Б. И. Лебедев

Он был харизматичен, умел увлечь, вдохновить, возглавить. Мало кто знает, что именно Станкевич прозвал Белинского «неистовым Виссарионом». Его друг, Т. Н. Грановский, так отозвался о Станкевиче после его смерти: «Он был нашим благодетелем, нашим учителем, братом нам всем, каждый из нас ему чем-нибудь обязан. Он был мне больше, чем брат. Десять братьев не заменят одного Станкевича… Это половина меня, лучшая, самая благородная моя часть, сошедшая в могилу…»

Вообще, когда мы говорим или вспоминаем Станкевича, мы невольно вспоминаем и его ближайшего друга, профессора всеобщей истории, главу московских западников, общественного деятеля Тимофея Николаевича Грановского. Не знаю, останавливался ли он в этом доме, но по силе проповедничества, убеждения окружающих он ни в чем не уступал своему другу. Лекции читал в университете, никогда не записывая их, но, как признался Бартеневу, «долго обдумывая их». «На слушателей действовал он не столько содержанием своего чтения, — вспоминал Бартенев, — как самим произношением и своею художественной личностью. Хомяков правду сказал про него, что у него одна судьба с гениальными актерами: действие минутное, но неизгладимое. Изданные Станкевичем его письма к сестрам и друзьям заставляют всякого читателя полюбить этого чудесного человека, легкомысленного, но обаятельного».

Умрет Тимофей Грановский в последнем своем доме, увы, не сохранившемся (Харитоньевский Мал. пер., 10). Там, зарабатывая уже немалые деньги (в том числе за обучение Василия Солдатенкова, будущего издателя), он на старости лет будет регулярно просаживать их в карты в Купеческом клубе. «В последний день его жизни, — пишет Бартенев, бывавший у Грановского, — его вызвал к себе генерал-губернатор Москвы граф Закревский и объявил, что двух шулеров, обыгрывавших его, он выслал из Москвы». Умрет в октябре 1855 г. Встав с постели, станет натягивать сапоги и неожиданно повалится… «испустив дух».

Ну, а кроме Грановского здесь, на собраниях кружка Станкевича, блистали воистину крупнейшие имена: К. С. Аксаков, поэт А. В. Кольцов, критик В. Г. Белинский, философы и публицисты М. А. Бакунин, В. П. Боткин, М. Н. Катков и многие другие.

30. Афанасьевский Бол. пер., 10, стр. 2 (н. с.), — Ж. — в феврале 1915 г. — поэт Сергей Александрович Есенин.

Здесь была просторная комната, «неуютная и холодная», как запомнит свидетель, а из обстановки был «большой черный стол, на котором одиноко стояла чернильница с красными чернилами». Сюда приходили к поэту А. В. Ширяевец, В. Ф. Наседкин, П. В. Орешин, Г. А. Санников, поэты, с которыми С. А. Есенин еще недавно учился в Народном университете им. А. Л. Шанявского (Миусская пл., 6). И отсюда в марте 1915 г. С. А. Есенин уехал в Петербург, как говорил — «за славой».

Первые годы в Москве — поэт Сергей Есенин…

Возможно, причина отъезда была и другой — полтора месяца назад, 21 декабря 1914 г., у поэта и Анны Изрядновой, его гражданской жены, родился сын Георгий. Они снимали комнату у Серпуховской заставы (2-й Павловский пер., 3, а все адреса поэта — в Приложении № 2) и, когда прошли первые «восторги и радости», когда, как вспоминала Анна, Есенину «пришлось много канителиться со мной», он, думаю, и «сбежал» в этот, уже не существующий ныне, дом. А уже отсюда, через месяц (точнее, 8 марта 1915 г.), бросив и жену, и сына — «сбежал» в Петроград.

«Нет! Здесь в Москве ничего не добьешься, — возбужденно говорил в эти дни другу. — Надо ехать в Петроград… Все письма со стихами возвращают. Ничего не печатают. Нет, надо самому… Под лежачий камень вода не течет. Славу надо брать за рога… Пойду к Блоку. Он меня поймет…»

… и его гражданская жена — Анна Изряднова

Кстати, где-то здесь, в арбатских переулках, как пишет Анатолий Мариенгоф, они через несколько лет окажутся свидетелями большого пожара и заметят, что многие смотрели не на горящий дом, а на какого-то человека, высокого и отлично одетого «Шаляпин… Шаляпин… Шаляпин…» — неслось со всех сторон. И Есенин сказал другу с каким-то даже надрывом: «Толя, вот какую славу надо иметь! Чтобы люди смотрели не на пожар, а на тебя!..»

Из Петрограда через месяц, в конце апреля, Есенин вернется к жене на 2-й Павловский, но, как вспоминала Анна, «уже другой». «Был все такой же любящий, — пишет, — внимательный, но не тот, что уехал…»

31. Афанасьевский Бол. пер., 12, стр. 1 (с., мем. доска), — дом коллежской секретарши Т. Д. Слепцовой. Ж. — до 1834 г. — прозаик, критик, мемуарист Сергей Тимофеевич Аксаков, его жена — Ольга Семеновна Заплатина и 11 их детей, в том числе сыновья — будущий поэт, редактор, идеолог славянофильства Иван, будущий прозаик, публицист Константин и дочь Аксаковых — Вера, будущая мемуаристка.

Здесь, как всегда у Аксаковых, стали собираться литераторы, друзья писателя, на «интимные аксаковские субботы», которые продолжатся и позже, уже в других домах. Бывали М. Н. Загоскин, Н. И. Надеждин, М. П. Погодин, М. Т. Каченовский, Н. Ф. Павлов, Ф. Ф. Кокошкин, композитор А. Н. Верстовский, актер М. С. Щепкин и др. И в этот дом в 1832 г. Погодин приведет впервые Гоголя, который через несколько лет станет своим в доме Аксаковых на Сивцевом (Сивцев Вражек пер., 30а, см. Приложение № 2).

«В тот день, — пишет наша современница, прозаик, историк и искусствовед Н. М. Молева, — хозяин с ближайшими приятелями поднялся на второй этаж к карточному столу. Невысокие потолки. Теплая печь. Многие сбросили для удобства игры сюртуки. Стремительно вошедший в комнату — без доклада и стука — Погодин обратился к присутствующим: „Вот вам Николай Васильевич Гоголь!“ За его плечами стоял невысокий сильно смущенный молодой человек. „Эффект был сильный, — будет вспоминать впоследствии Аксаков. — Наружный вид Гоголя был тогда совершенно другой и невыгодный для него: хохол на голове, гладко подстриженные височки, выбритые усы и подбородок… в нем было что-то хохлацкое и плутоватое. В платье Гоголя приметна была претензия на щегольство. У меня осталось в памяти, что на нем был пестрый светлый жилет с большой цепочкой“″. От хозяина ускользнуло главное, — подчеркивает Н. М. Молева, — его гость был счастлив. Первое и такое наглядное признание литературной известности! Аксаков и его гости от неожиданности не находили слов…»

Но разве можно равнодушно пройти мимо такого сохранившегося дома?..

32. Афанасьевский Бол. пер., 17/7 (с.), — Ж. — с 1869 г. — поэт, переводчик, редактор Лиодор Иванович Пальмин.

В великом здании русской литературы, в его «кладке» важны, но не всегда известны, все кирпичики и ступеньки, ведущие к славе нашей словесности. Таким важным, но мало-известным ныне был поэт Лиодор Пальмин.

Поэт и наставник поэтов — Лиодор Пальмин

«Был сутул, ряб, картавил… и всегда был одет так неряшливо, что на него было жалко смотреть, — вспоминал младший брат Чехова, писатель и критик Михаил Чехов. — Он был благороден душой и сострадателен. Особую слабость его составляли животные. Всякий раз, как он приходил к нам, вместе с ним врывались в дверь сразу пять-шесть собак. Всех он подбирал по дороге и давал им у себя приют. Это был высокоталантливый, но совершенно уже опустившийся человек. Обладал прекрасным стихом, изящной формой, но несчастная страсть к пиву (именно к пиву, а не к вину) свела его на нет…»

Скольких Пальмин ввел в литературу, никто, разумеется, не подсчитывал. Но он, еще в 1861-м отсидевший срок в Петропавловской крепости за участие в студенческих беспорядках, опубликовавший свой первый стихотворный сборник «Сны наяву» в 1878 г. (стал песней его стих «Не плачьте над трупами павших борцов…»), переведший либретто опер «Тангейзер», «Дон Карлос» и «Трубадур», познакомил, например, юного Антона Чехова с писателем, но главное — издателем и редактором Н. А. Лейкиным, который в своем журнале «Осколки» стал буквально бешено публиковать первые рассказы будущего классика. И уж конечно мало кто помнит, что юнкер четвертой роты Александровского училища Александр Куприн, познакомившись чуть ли не в пивной с Пальминым и признавшийся ему, что пишет, но еще не печатается, вдруг услышал: «Напишите свеженький рассказ и принесите… Я вам первую ступеньку подставлю…»

Поэт-пародист Борис Алмазов

Так и случится. Первый рассказ Куприна, который смешно назывался «Последний дебют», был напечатан по протекции Пальмина. За него автор получил и первый гонорар в 10 рублей (купил на него матери козловые сапожки), и… два дня карцера за «бумагомарание», как объявят в приказе по училищу. И если ныне кому-нибудь придет идея поблагодарить «наставника великой литературы», Лиодора Пальмина, сообщаю — он похоронен на Ваганьковском — участок № 24.

Наконец, позднее, в 1910-х гг., в этом доме жил поэт, прозаик, критик, переводчик и математик Сергей Павлович Бобров, один из организаторов русского футуризма (с 1914 г. — руководитель литгруппы «Центрифуга»), которого навещали здесь очень известные в будущем люди: Андрей Белый, Пастернак, Маяковский, Асеев, литератор и богослов Дурылин и многие другие. А позже, с 1928 по 1962 г., в этом доме жил языковед, лингвист, переводчик, профессор Дитмар Эльяшевич Розенталь.

Ну чем не «литературный дом»!

33. Афанасьевский Бол. пер., 18 (с.), — Ж. — в 1850–70-е гг. — поэт, прозаик, пародист, переводчик и критик Борис Николаевич Алмазов (псевдонимы Эраст Благонравов, Б. Адамантов). От него, хоть его и звали «певцом минуты», остались три тома его сочинений: повести, стихи, пародии, переводы. Б. — драматург А. Н. Островский, поэты А. А. Григорьев, А. А. Потехин, критики Е. Н. Эдельсон, Д. В. Аверкиев и некоторые другие.

34. Афанасьевский Бол. пер., 24 (с.), — Ж. — видимо, до 1803 г., до своей кончины — действительный статский советник, прадед Льва Толстого и поэта Алексея Константиновича Толстого — граф Андрей Иванович Толстой (прозванный за многочисленное потомство «Большое гнездо») и его жена — княжна Александра Ивановна Толстая (урожд. Щетинина). В браке у Толстых родилось 23 ребенка, из которых дожили до взрослого возраста шесть сыновей и четыре дочери. А у самого хозяина этого дома был еще и младший брат, бывавший здесь, — Федор Иванович Толстой, потомком которого стал, в свою очередь, уже «советский классик» — Алексей Николаевич Толстой.

Обложка поэтического сборника «Диссонансы»

Любовь в этом «Большом гнезде» царила, как пишут, необыкновенная. Лев Толстой слышал, например, от своей тетушки: «Жена (А. И. Толстого. — В. Н.) по какому-то случаю, — пересказывал историю Лев Толстой, — одна без мужа должна была ехать на какой-то бал. Отъехав от дома, вероятно в возке, из которого вынуто было сиденье для того, чтобы крыша возка не повредила высокой прически, молодая графиня, вероятно, лет 14-ти, вспомнила дорогой, что она, уезжая, не простилась с мужем, и вернулась домой. Когда она вошла в дом, она застала его в слезах. Он плакал о том, что его жена перед отъездом не зашла к нему проститься…» Такой здесь была любовь…

Обложка повести «Катенька»

Позднее дом принадлежал родственнику Льва Толстого, его шурину Александру Андреевичу Берсу (1845–1918), брату жены писателя Софьи Толстой (Берс) и мемуаристки Т. А. Кузминской (урожд. Берс), ставшей, как известно, прототипом Наташи Ростовой в романе «Война и мир».

Наконец, в этом же доме, в 1890–1900-е гг., жила поэтесса, прозаик, драматург, мемуаристка Александра Дмитриевна Львова (урожд. Шидловская). Но мало кто знает, что до 1917 г. среди писательниц, как гласит словарь «Писательницы России» (сост. Ю. Л. Горбунов), поэтесс и драматургинь только Львовых было 26 человек. В частности, в соседнем доме (Афанасьевский Бол. пер., 26) жила актриса и мемуаристка, автор «Записок человека» М. Д. Львова-Синецкая, для которой, представьте, Петр Вяземский и Александр Грибоедов написали водевиль «Кто брат, кто сестра, или Обман за обманом». Вот ведь скольких женщин во все времена тянуло к «перу и бумаге»…

35. Афанасьевский Бол. пер., 27 (с.), — Ж. — до 1909 г. — поэт, прозаик, драматург и актер Сергей Александрович Найденов (наст. фамилия Алексеев) и его жена — актриса Инна Ивановна Малышева (псевдоним Мальская). Здесь поэт испытал бедность, разочарование в писании стихов и прозы и здесь же написал и довел до постановки в петербургских и московских театрах самую знаменитую свою пьесу «Дети Ванюшина» (в 1915 г. ее экранизировал Я. А. Протазанов, пригласив на главные роли Ивана Мозжухина и Веру Холодную).

А. И. Толстой — по прозвищу «Большое гнездо»

«Это было время, — вспоминал Найденов, — когда я сам мечтал, нет, не мечтал, а решил твердо сделаться драматургом. Я купил себе письменный стол, кресло, лампу и дорожную чернильницу сундучком. Я разделил оставшиеся у меня наследственные деньги 900 рублей на год по 75 рублей в месяц и приводил в исполнение свой роковой план. Год работать, а там, если ничего не выйдет, — уйти. Это была последняя ставка…»

Так вот — в 1901 г. первая пьеса «Дети Ванюшина» была написана. Драматургу было 33 года — возраст Христа. Но разве не так и рождается «большая литература»?! Знаком уважения к труду и таланту стало сближение и дружба драматурга с Чеховым, Горьким, Телешовым и другими, которые, как пишут, бывали и здесь, и в Ялте, куда Найденов, «заработав» туберкулез, переедет как раз из этого дома.

Сцена из спектакля по пьесе С. А. Найдёнова «Дети Ванюшина»

А в этом здании останется жить до 1915 г. другой наниматель квартир — языковед, философ, публицист князь Николай Сергеевич Трубецкой.

36. Афанасьевский Бол. пер., 41 (с.), — Ж. — с 1914 по 1921 г. — поэт, критик, литературовед, историк литературы, москвовед Николай Сергеевич Ашукин и его первая жена — будущий главный библиограф Института Маркса-Энгельса-Ленина — Ольга Дмитриевна Наумова.

Судьба Ашукина — один из самых ярких примеров «востребованности» писателя в литературе. Ныне он известен широкому читателю исключительно благодаря своему собранию цитат, сборнику литературных высказываний «Крылатые слова» (1956). А ведь он — и в этом, кстати, доме — издал еще в 1914 г. первый сборник стихов «Осенний цветник», за который сразу же получил престижную премию им. С. Я. Надсона. Здесь писал повести, книги о Пушкине («Живой Пушкин», 1926), Грибоедове, составил летопись жизни и творчества Николая Некрасова и издал несколько книг о литературной Москве. Видимо, про жизнь в этом доме попали подробности быта в его стихи: «В уюте кельи тихой вечерами // Опять зовет к себе забытый труд; // Бумаги, книги старыми друзьями // Глядят. Дороже и милей уют… // Как весело потрескивают печи, // Встречая голос зазвеневших вьюг, // И мы ведем с тобою, милый друг, // За чаем нескончаемые речи…» Возможно, эти стихи читал хозяин дома, когда его посещали здесь Бальмонт, Брюсов, Вересаев, Белоусов и (предположительно) Александр Блок.

В этом же доме, кроме того, жил в 1910–20-е гг. врач-педиатр Василий Яковлевич Гольд и его жена — скульптор, поэтесса и мемуаристка — Людмила Васильевна Гольд, близкие друзья Вяч. И. Иванова. Здесь устраивались литературно-художественные вечера. Б. — М. И. Цветаева, Е. Л. Ланн, М. О. Гершензон, скульптор С. Т. Конёнков (автор портрета Л. В. Гольд в мраморе) и многие другие. Именно В. Я. Гольд способствовал помещению Вяч. И. Иванова и М. О. Гершензона в «Здравницу работников науки и литературы», где и возникла знаменитая «Переписка из двух углов» (3-й Неопалимовский пер., 5—7).

Наконец, в этом же доме, после четырех арестов с отбытием наказания в Соловецком лагере, с 1939 по 1956 г., жил в коммунальной квартире 1-го этажа литературовед, историк, краевед, мемуарист, автор книги «Душа Петербурга» Николай Павлович Анциферов и его жена — Софья Александровна Гарелина.

Сюда Анциферов писал жене об этапе в Сибирь: «Ехали мы 46 дней в теплушке, не приспособленной для сибирских холодов. Для спанья чередовались… Мне не верилось, что я смогу пережить этот этап… Как я был одет, ты знаешь, в чем я ушел из дому…»

Потом, в воспоминаниях, напишет страшнее. «Угольная пыль, которой нас снабдили, не могла нагреть теплушку, с ее щелями при суровых сибирских морозах января!.. Когда нас подтапливали, стены начинали покрываться белой шерстью инея. Ближе к полу он становился гнусно желтым от мочи. Воды не хватало, и мои спутники не брезговали со стен отламывать золотистые сосульки, растапливать их и пить… Нижние нары уже все сожжены… Если этап еще продлится долго, нам всем конец. Из теплушки уже 5 человек умерло. У меня жар и болит горло. Плохо дело… Меня освободит смерть…

И все же… Станция неведомо где. В замерзшем окне дыханием делаю дырку. Смотрю на мир Божий. Сопка. На нее взбираются ели — белые от инея, тянутся к небу. А небо синее, даже не синее, а лиловое… и чудится мне, от этих сверкающих белизной елей, от этой лиловато-густой лазури льется музыка. Мне слышится песня Сольвейг: Спи! Усни, милый мой! // Буду сон охранять сладкий твой, // Сольвейг!»

В этом доме у Анциферова в разное время бывали: А. А. Ахматова, К. И. Чуковский, А. Ф. Лосев, Б. В. Томашевский, пианистка М. В. Юдина, Б. Ш. Окуджава, журналистка Ф. А. Вигдорова и многие другие.

Б

От Баррикадной улицы до улицы Бурденко

37. Баррикадная ул., 2 (с.), — дом генерала Глебова, затем Главная аптека, позже Александровский мещанский институт (1790-е гг., перестроен в 1823 г. — арх. отец и сын И. Д. и Д. И. Жилярди), а с 1811 г. — «Вдовий дом» — богадельня, пансион для вдов и сирот военных и чиновников. Ж. — с 1874 по 1877 г. пансионеркой дома — Любовь Алексеевна Куприна (урожд. Кулунчакова) с малолетним сыном — будущим писателем Александром Ивановичем Куприным. Жил здесь Куприн с четырех до семи лет, но позже свое существование в этом доме опишет в рассказах «Святая ложь» и «Река жизни».

«Неслышным шагом проходит он сквозь ряды огромных сводчатых палат, стены которых выкрашены спокойной зеленой краской, мимо белоснежных постелей со взбитыми перинами и горами подушек, мимо старушек, которые с любопытством провожают его взглядами поверх очков. Знакомые с младенчества запахи, — запах травы пачули, мятного куренья, воска и мастики от паркета и еще какой-то странный, неопределенный, цвелый запах чистой, опрятной старости, запах земли… Вот, наконец, палата, где живет его мать. Шесть высоченных постелей обращены головами к стенам, ногами внутрь, и около каждой кровати — казенный шкафчик, украшенный старыми портретами в рамках, оклеенных ракушками. В центре комнаты с потолка низко опущена на блоке огромная лампа, освещающая стол, за которым три старушки играют в нескончаемый преферанс, а две другие тут же вяжут какое-то вязанье и изредка вмешиваются со страстью в разбор сделанной игры…»

Маленький Саша боготворил мать, но и побаивался. Она была для него «верховным существом». Но пишут, что, уходя отсюда по делам (в какой сводчатой палате это было — неизвестно), она привязывала сына за нитку к кровати, и он, смирив свой непоседливый нрав, терпеливо дожидался ее. Потом в рассказе «Река жизни» напишет про мать героя, так похожего на него: «Это она была причиной того, что вся моя душа загажена, развращена подлой трусостью. Она рано овдовела, и мои первые детские впечатления неразрывны со скитаньем по чужим домам, клянченьем, подобострастными улыбками, мелкими, но нестерпимыми обидами, угодливостью, попрошайничеством, слезливыми, жалкими гримасами, с этими подлыми уменьшительными словами: кусочек, капелька, чашечка чайку… И сама мать, чтобы рассмешить благодетелей, приставляла себе к носу свой старый, трепаный кожаный портсигар, перегнув его вдвое, и говорила: „А вот нос моего сыночка…“ Я проклинаю свою мать…» Куприн, надо сказать, решится даже прочесть этот рассказ матери, выкинув лишь последнюю фразу. Но у нее, как напишет, вдруг «затряслась голова, она поднялась из кресла и вышла…» Правда, добавит, сердилась недолго…

Дом № 2 по Баррикадной улице

В этом же «Вдовьем доме» и в это же время жила пансионеркой и бабушка будущего циркового клоуна и дрессировщика, мемуариста А. Л. Дурова. Он запомнит, что скука там царила страшная и «здоровенные церберы в виде сторожей и швейцаров ревниво охраняли вход…».

А уже в июне 1941 г., через полвека, этот дом, возможно, спасет Марину Цветаеву. Именно здесь, в подвальном бомбоубежище, будут прятаться от первых бомбежек Москвы она и литературовед, будущий биограф поэта Мария Белкина.

38. Басманная Нов. ул., 10 (с., мем. доска), — доходный дом (1913, арх. А. Зелигсон). Ж. — с 1921 по 1926 г. в здании, отданном Коминтерну, — комендант дома, венгерский писатель-интернационалист, директор Театра Революции (1925), будущий герой войны в Испании («ген. Лукач», командир 12-й интернациональной бригады), погибший в бою там же, — Мате (Франкль Бела) Залка.

В этом же доме, с 1920-х гг. и до конца 1930-х, жил прозаик, драматург, очеркист, биограф и мемуарист Лев Иванович Гумилевский (псевдоним Ф. Ярославов). И с 1918 по 1948 г. — художественный критик, коллекционер, библиограф и мемуарист — Павел (Пинхас) Давыдович Эттингер. Б. — (у Эттингера) Л. О. Пастернак (его дальний родственник), И. С. Зильберштейн, Д. И. Митрохин, И. Э. Грабарь и многие другие.

Но главное — и о чем сообщает вторая мемориальная доска на фасаде — здесь жил с 1935 по 1948 г. (с перерывом) поэт Алексей Иванович Фатьянов.

Алексей Фатьянов

Это второй московский дом его (с 1929 по 1935 г. он жил с родителями на ул. Вешних Вод, 32). Но как знаменитый поэт-песенник, как человек, чьи похороны сравнят потом по числу провожающих с похоронами Максима Горького и чей гроб после смерти люди несли на руках от последнего, не сохранившего его дома (1-я Бородинская ул., 5) — до могилы на Ваганьговском, он фактически родился здесь.

Надо ли перечислять почти две сотни его стихов, ставших народными песнями? Да, за свою жизнь он выпустил лишь одну книжку стихов «Поет гармонь» (1955), напечатал ее даже не в Москве и за четыре года до смерти. Но только после 1946 г. на экраны вышло 18 фильмов с песнями поэта: «На солнечной поляночке», «Соловьи», «Перелетные птицы», «Первым делом, первым делом самолеты», «В городском саду играет…», «На Заречной улице…», «В рабочем поселке подруга живет…», «Тишина за Рогожской заставою…», «Когда весна придет, не знаю», «Если б гармошка умела…», «Хвастать, милая, не стану…», «А годы летят, наши годы…» и многие другие. А кроме того, он автор песен, которые распевала вся страна: «Где ж ты, мой сад?», «На крылечке вдвоем…», «Давно мы дома не были», «Друзья-однополчане…», «Три года ты мне снилась…», «Когда проходит молодость…», «Караваны птиц…» Разве это можно забыть?

И ведь как гнобили его при жизни: «поэт кабацкой меланхолии», «дешевая музыка на пустые слова», «творчески несостоятелен». Достаточно сказать, что многие композиторы, писавшие музыку на его стихи, неоднократно награждались за них Сталинскими премиями, а его — автора — наградами обходили. На подушечках после его смерти несли только три, но боевых отличия старшего сержанта: орден Красной Звезды, медали «За отвагу» и «За победу на Германией». Не говорить же об ордене «За заслуги перед Отечеством», которым его наградили через 30 с лишним лет после смерти…

Здесь, в этом доме, он был принят на службу актером в Театр Красной Армии, отсюда ушел на фронт, где был ранен, когда трое суток выходил из окружения, здесь жил, когда писал первые песни и познакомился с Василием Соловьевым-Седым.

«Ко мне подошел солдат в кирзовых сапогах, — вспоминал композитор свой день на фронте в 1942-м, — красивый, рослый молодец, голубоглазый, с румянцем во всю щеку… Прочел, встряхивая золотистой копной волос, свою песню „Гармоника“. Песня мне понравилась… но еще больше мне понравился автор. Чувствовалась в нем богатырская сила…» Так родились их совместные хиты «На солнечной поляночке» и знаменитые «Соловьи», песня, которую маршал Жуков назвал лучшей песней о войне…

Увы, после войны, в 1946-м, уже сам Сталин, раскритиковав на Оргбюро ЦК ВКП (б) фильм «Большая жизнь», бросил и в адрес 27-летнего поэта и композитора Никиты Богословского жесткий упрек, назвав музыку и песню к фильму «кабацкой»… О какой песне шла речь? Так вот, представьте, речь шла о песне «Три года ты мне снилась…», которую пел в фильме Марк Бернес. Вот после этого кремлевского окрика двери журналов и издательств и закрылись для Фатьянова на долгие десять лет. «Помогла», конечно, и зависть коллег-поэтов к таланту человека, которого при жизни называли «вторым Есениным». Уму непостижимо, но именно они трижды (!) исключали Фатьянова из Союза писателей… Исключали и вновь принимали… Но в 1959 г., после очередного исключения его из Союза, поэт скончался. Аневризма аорты, разрыв сердца в 40 лет.

Жена поэта Галина Калашникова, дочь генерала, которая безоглядно «выскочила за него замуж» после трех всего встреч, переживет мужа на 43 года, вырастит сына и дочь поэта и скончается в 2002 г.

39. Басманная Нов. ул., 20 (с. п.), — старинная усадьба Н. В. Левашова. Ж. — в 1810−30-е гг. — поручик, участник войны 1812 г., лесопромышленник Николай Васильевич Левашов и, до 1839 г., до своей кончины, — его жена — Екатерина Гавриловна Левашова (урожд. Решетова, двоюродная сестра декабриста И. Д. Якушкина). Здесь они воспитывали шестерых детей. И здесь в 1820−30-е гг. Е. Г. Левашова держала один из самых известных литературных салонов города.

«Женщина эта принадлежала к тем удивительным явлениям русской жизни, которые мирят с нею, которых все существование — подвиг, никому неведомый, кроме небольшого круга друзей, — писал о Левашовой Александр Герцен. — Сколько слез утерла она, сколько внесла утешений не в одну разбитую душу, сколько юных существований поддержала она и сколько сама страдала. „Она изошла любовью“, — сказал мне Чаадаев, один из ближайших друзей ее, посвятивший ей свое знаменитое письмо о России». В салоне Левашовой бывал весь цвет русской литературы того времени: И. И. Дмитриев, В. А. Жуковский, А. С. Пушкин, В. Л. Пушкин, Е. А. Боратынский, А. А. Дельвиг, А. И. Герцен, Н. П. Огарев, Н. К. Кетчер, М. А. Бакунин, М. Ф. Орлов, А. М. Раевский и многие другие.

П. Я. Чаадаев

Но — главное. Здесь у Левашовых, с 1831 по 1856 г., во флигеле этого дома жил философ, публицист Петр Яковлевич Чаадаев (внук академика-историка М. М. Щербатова). Здесь им, «басманным философом», как звали его, уже были написаны знаменитые «Философические письма», посвященные, как уже говорилось, как раз хозяйке дома (первое из них опубликует журнал «Телескоп» в 1836 г.), здесь ученый был официально объявлен «сумасшедшим», и здесь, в 1856 г., Чаадаев скончался, завещав похоронить себя рядом с Е. Г. Левашовой. Это единственный дом ныне, где сохранились следы жизни философа, все прочие, увы, утрачены (Серебряный пер., 3; Мал. Кисловский пер., 7; Погодинская ул., 8—10 и Петровка ул., 15/13).

Чаадаев — легендарная фигура русской словесности и политической жизни России. Храбрый офицер, в войну 1812 г. ходивший в штыковые атаки и бравший Париж, «модный денди» после отставки (А. С. Пушкин, характеризуя именно «дендизм» друга, сравнивал с ним Онегина — «Второй Чадаев, мой Евгений») и «первый из юношей, которые полезли… в гении», как писал о нем Вигель, чей «разговор и даже одно присутствие действовали на других, как действует шпора на благородную лошадь», наконец, арестант по «делу декабристов».

Публикация уже первого его письма стала «выстрелом, — по словам А. И. Герцена, — раздавшимся в темную ночь». Закрыли «Телескоп», сослали редактора, уволили цензора, а автора вызвали к полицмейстеру и объявили, что по распоряжению правительства он отныне «считается сумасшедшим». Врач, который должен был наблюдать за ним, еще при знакомстве якобы сказал ему: «Если бы не моя семья, жена да шестеро детей, я бы им показал, кто на самом деле сумасшедший…»

Именно «Письма» Чаадаева и написанная позже «Апология сумасшедшего» (1837) поделили общество на «западников» и «славянофилов», чей спор продолжается и поныне. Недаром Пушкин написал про него: «Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес…», а Грибоедов вывел Чаадаева (так считают!) в «Горе от ума» в образе Чацкого.

Что ж, поклонимся ему у его дома и будем помнить, что здесь навещали философа Пушкин, Вяземский, Гоголь, Боратынский, Хомяков, а позднее — Герцен, Тютчев, Белинский и многие другие.

При советской власти, в 1960-е гг., в этом доме жил поэт, литературовед, переводчик, гл. редактор издательства «Художественная литература» (оно находилось и находится поныне через улицу — Новая Басманная, 19) и газеты «Литературная Россия» Николай Васильевич Банников. А в одном из флигелей дома в 1920-е гг. жил академик-транспортник, председатель правления общества «Знание» (1967–1999), лауреат Ленинской (1988) и Госпремии (1976) — Владимир Николаевич Образцов, в семье которого рос будущий художественный руководитель Театра кукол, прозаик, мемуарист, Герой Социалистического Труда (1971), народный артист СССР (1954), лауреат Ленинской (1984) и Сталинской премии (1946) — Сергей Владимирович Образцов. Позже С. В. Образцов жил на Бахметьевской ул., 12, на Бол. Дмитровке, 4/2, и, наконец, с 1938 по 1992 г. — на ул. Немировича-Данченко, 5/7.

Остается добавить, что в этом же доме в 1930-е гг. располагалась и редакция журнала «За промышленные кадры», в которой с 1931 по 1936 г. работал поэт, прозаик и будущий мемуарист В. Т. Шаламов.

40. Басманная Нов. ул., 27 (н. с.), — особняк адмирала графа Н. С. Мордвинова. Ж. — с 1810 по 1812 г. — поэт, прозаик и историк, редактор «Московского журнала»(1791−1792) и «Вестника Европы» (1802−1803), издатель альманахов «Аглая» (1793−1794) и «Аониды» (1796−1799) — Николай Михайлович Карамзин, а также поэт, критик, будущий академик и цензор, мемуарист Петр Андреевич Вяземский. Это один из десяти московских адресов Карамзина (см. Приложение № 2) и один из семи адресов Вяземского.

Е. А. Денисьева «О, как убийственно мы любим…»

Позднее, в 1819 г., на месте сгоревшего здания был выстроен нынешний деревянный дом (с.). В нем с 1820-х гг. жила мещанка по происхождению, ставшая гражданской женой графа А. К. Разумовского, — Мария Михайловна Соболевская и их внебрачные дети, получившие фамилию Перовские (как утверждают, по названию имения А. К. Разумовского — Перово): Василий Алексеевич (будущий оренбургский генерал-губернатор), Лев Алексеевич (будущий министр внутренних дел, отец народоволки С. Л. Перовской), Алексей Алексеевич (будущий писатель Антоний Погорельский), Анна Алексеевна (мать писателя и драматурга А. К. Толстого) и др.

В конце 1820-х гг. Соболевская вышла замуж за генерала Петра Васильевича Денисьева, у которого в 1850-х гг. останавливалась Елена Александровна Денисьева — родственница генерала, возлюбленная Федора Тютчева, адресат его многочисленных стихов и мать внебрачных детей поэта.

Елена Денисьева могла бы стать фрейлиной при дворе, все шло к этому, если бы не знакомство и вспыхнувшая любовь к дважды женатому уже Тютчеву (ей было во время знакомства с поэтом 20 лет, ему 42). Вот тогда и свет, и общество отвернулись от нее. С ней, которая вся была «соткана из противоречий», готовая на «попрание всех условий», все началось у Тютчева с легкого флирта, но две стихии, два беззаконных сердца столкнутся так, что искры из глаз!..

Биограф поэта К. Пигарев (кстати, правнук его) позже напишет, что Тютчев в любви всегда был «мучительно раздвоен». Он умел, как пишут, «испытывать подлинную любовь одновременно к двум женщинам» — к любимой жене и к… Денисьевой, связь с которой длилась больше десяти лет, которая родила ему троих детей и которую Тютчев переживет на девять лет. «Пускай скудеет в жилах кровь, — писал ей в знаменитых стихах, — Но в сердце не скудеет нежность… О ты, последняя любовь! Ты и блаженство, и безнадежность».

Через 15 лет после знакомства с ней поэт напишет про нее: «Как душу всю свою она вдохнула, // Как всю себя перелила в меня…» Сын поэта, Федор, позднее утверждал, что, полюбив Денисьеву, отец принес в жертву свое «весьма в то время блестящее положение. Он почти порывает с семьей, — пишет Ф. Ф. Тютчев, — не обращает внимания на выражаемые ему двором неудовольствия, смело бравирует общественным мнением», то есть, другими словами, — крушит безжалостно свою собственную карьеру.

А она, она в 1862 г. и здесь, в Москве, решительно скажет своему родственнику, мужу своей сводной сестры А. Г. Георгиевскому, у которого часто останавливалась (Бол. Дмитровка, 34/10): «Мне нечего скрываться и нет необходимости ни от кого прятаться: я более всего ему жена, чем бывшие его жены, и никто в мире никогда его так не любил и не ценил, как я его люблю и ценю, никогда никто его так не понимал, как я его понимаю, — всякий звук, всякую интонацию его голоса, всякую его мину и складку на его лице… Ведь в этом и состоит брак… чтобы так любить друг друга…» Она уже звала его молитвенно «Боженькой», а в 1864-м, незадолго до смерти от туберкулеза, сказала о поэте в одном из писем: «Это мой Людовик XIV Неразвлекаемый…» И бешено ревновала, из-за чего они часто ссорились.

Тот же родственник Денисьевой вспоминал, что когда Елена захотела и третьего ребенка от поэта записать «Тютчевым», он воспротивился. И вот тогда она, его добрейшая Леля, «пришла в такое неистовство, что схватила с письменного стола первую попавшуюся ей под руку бронзовую собаку на малахите и изо всей мочи бросила ее в Федора Ивановича, но, по счастью, не попала в него, а в угол печки и отбила в ней большой кусок изразца…». Пишет, что поэт потом «очень уважительно» показывал ему выбоину в печи: «Так любить!..»

4 августа 1864 г. Денисьева умрет на руках у Тютчева. Последними ее словами были: «Верую, Господи, и исповедаю». Тогда Тютчев и напишет Георгиевскому: «Не живется, мой друг… не живется… Гноится рана, не заживает… Только при ней и для нее я был личностью, только в ее любви… я сознавал себя… Теперь я что-то бессмысленно живущее, какое-то живое, мучительное ничтожество…»

Вот после этих слов мы и вправе считать этот дом истинным памятником истинной любви. Той, которую Тютчев в стихах назвал, представьте, «убийственной».

41. Басманная Нов. ул., 29, стр. 3 (с. п.), — Ж. — в 1790–1810-е гг. — поэт, прозаик, переводчик, сенатор, князь Николай Никитич Трубецкой, его жена — поэтесса и драматург Варвара Александровна Трубецкая (урожд. кн. Черкасская) и (с середины 1790-х гг.) — сводный брат Трубецкого (по матери) — поэт, прозаик, драматург, издатель первого московского журнала «Полезное увеселение», член Российской академии наук, ректор Московского университета Михаил Матвеевич Херасков. В его доме одно время жил также в 1790-е гг. поэт и переводчик Ермил Иванович Костров.

В 1790–1800-е гг. дом Трубецких был центром светской и художественной жизни (балы, спектакли, маскарады). Здесь бывали поэт И. И. Дмитриев, драматург Д. И. Фонвизин, журналист Н. И. Новиков (он в этом доме познакомился со своей будущей женой, племянницей хозяина дома — А. Е. Римской-Корсаковой), кн. Е. С. Урусова, Н. М. Карамзин, поэт И. М. Долгоруков и др.

«Портрет с эпитафией»

Старинная гравюра М. Хераскова

Последний писал: «Они любили жить роскошно и весело, во вкусе их были театр, бал-маскерад и все вообще увеселения… Тут мы игрывали комедии, наряжались в хари на бал и всеми забавами молодости наслаждались…» Идиллию нарушал разве что Ермил Костров, поэт и переводчик, который скончается от белой горячки в 1796 г. А ведь, к слову, его помянет Пушкин в стихах 1814 г. «К другу стихотворцу»: «Костров на чердаке безвестно умирает, // Руками чуждыми могиле предан он…»

О жизни Кострова почти ничего не известно. Но Пыляев, москвовед, приведет слова поэта Дмитриева, бывавшего в этом доме и знавшего его: «Рядом с ним по улице ходить было совестно, он и трезвый шатался… На языке Кострова пить с воздержанием — значило так, чтобы держаться на ногах». Исследователь Н. Мичатек еще в 1903 г., занимаясь биографией поэта, написал: «Ему… хотелось учить поэзии с кафедры. Неудача в этом содействовала развитию в нем страсти к пьянству, под влиянием которой Костров так опустился, что под конец жизни не имел даже своего угла, а жил то в университете, то у разных знакомых…»

Позже, с 1819 г. (предположительно), в этом доме располагался частный пансион Леонтия Ивановича Чермака, в котором с 1834 по 1837 г. учились и жили братья Федор Михайлович Достоевский и Михаил Михайлович Достоевский, а позднее и младший брат их — Андрей Михайлович Достоевский.

Именно Андрей Достоевский вспоминал позднее своего учителя Чермака: «Наш старик был человек с душою. Он входил сам в мельчайшие подробности нужд вверенных ему детей… Отличных по успехам учеников, т. е. каждого получившего четыре балла (пятичная система баллов тогда еще не существовала), он очень серьезно зазывал к себе в кабинет и там вручал ему маленькую конфетку. Случалось иногда, что подобные награды давались и ученикам старших классов, потому что всякий знал, что Л. И. — старик добрый и что над ним смеяться грешно!» А литературу, кстати, братьям преподавал здесь прозаик, в прошлом соученик Н. В. Гоголя и — «идеальный учитель» (по словам Ф. М. Достоевского) — Н. И. Билевич.

Позднее Достоевский напишет о пансионе: «Бывая в Москве, мимо дома в Басманной всегда проезжаю с волнением…» Кроме братьев Достоевских в пансионе Чермака учились литераторы и мемуаристы В. М. Каченовский (сын проф. М. Т. Каченовского), А. Д. Шумахер и некоторые другие.

Наконец, в начале ХХ в. в этом доме располагалась Басманная полицейская часть, в которой до революции в разные годы содержались арестованные В. Г. Короленко, молодой В. В. Маяковский и поэт М. А. Волошин.

42. Басманная Стар. ул., 23 (с.), — Ж. — в 1810-х гг. — прозаик, переводчик, дипломат, академик, член «Беседы любителей русского слова» Иван Матвеевич Муравьев-Апостол (наст. фамилия Муравьев, Апостол — это фамилия матери И. М. Муравьева, т. е. он правнук запорожского гетмана Даниила Апостола) и его жена — сербка Анна Семеновна Черноевич. Здесь же жили три их сына, будущие декабристы. И одно время, в 1816 г., в семье Муравьевых-Апостолов жил поэт и родственник Муравьевых Константин Николаевич Батюшков.

Судьба сыновей Муравьевых окажется ужасной. После восстания 1825 г. младший, Ипполит, не желая сдаваться властям, застрелится, средний, Сергей, будет повешен в числе пяти казненных декабристов, а старший — Матвей — получит 15 лет каторги.

Вообще, жизнь Муравьева и его детей окутана легендами. Но одна, не очень известная — поражает. Когда еще восемнадцатилетний сын Муравьева Сергей вошел с русскими войсками в Париж в 1814 г., то, набравшись храбрости, посетил известную на всю Европу гадалку — мадемуазель Ленорман.

Изображение повешенных декабристов на полях рукописи А. С. Пушкина

«Что же вы скажете мне, мадам?» — спросил он ясновидящую. Ленорман вздохнула: «Ничего, месье». Муравьев настаивал: «Хоть одну фразу!» И тогда гадалка сказала: «Хорошо. Скажу одну фразу: вас повесят!..» Муравьев опешил и, конечно, не поверил: «Вы ошибаетесь! Я — дворянин, а в России дворян не вешают!» — «Для вас император сделает исключение!» — грустно подвела итог Ленорман.

Этот «визит», как вспоминали, бурно обсуждался в офицерской среде, пока к гадалке не сходил Павел Иванович Пестель. Вернулся смеющимся: «Девица выжила из ума, боясь русских, которые заняли ее родной Париж. Представляете, она предсказала мне веревку с перекладиной!..»

Все сбылось у них буквально. И тот, и другой были повешены на кронверке Петропавловской крепости. Причем у троих, в том числе у Муравьева-Апостола, оборвалась веревка и они живыми упали в ров под виселицей. Но исключения для него (обычно сорвавшихся с петли миловали) не сделали и здесь — он был вздернут на эшафоте повторно.

Ныне, с 1986 г., в этом доме располагается «Музей декабристов».

43. Басманная Стар. ул., 28/2 (н. с.), — Ж. — до 1824 г., до своей кончины — старая дева Анна Львовна Пушкина, тетка А. С. Пушкина и сестра поэта В. Л. Пушкина.

По воспоминаниям людей «круга Пушкина», эта «девушка невинная» любила посудачить и совать нос в «чужие любовные дела». Вела знакомства с писателями, и здесь у нее не раз обедали поэты И. И. Дмитриев, К. Н. Батюшков и др. Бывали здесь и брат ее, поэт В. Л. Пушкин, и племянники — А. С. Пушкин и О. С. Пушкина. Скончавшись здесь, А. Л. Пушкина оставила в наследство 15 тысяч рублей сестре поэта О. С. Пушкиной.

А брат «девушки невинной», В. Л. Пушкин, написал и напечатал в «Полярной звезде» стихи на ее кончину: «Где ты, мой друг, моя родная, // В какой теперь живешь стране? // Блаженство райское вкушая, // Несешься ль мыслию ко мне? // Ты слышишь ли мои рыданья? // Ты знаешь ли, что в жизни сей // Мне без тебя нет ясных дней // И нет на щастье упованья…»

Племянник усопшей, Александр Пушкин, находился в это время в ссылке, в Михайловском, и к смерти тетушки отнесся, как пишут, «вполне равнодушно». Брату написал: «Тетка умерла. Еду завтра в Святые Горы и велю отпеть молебен или панихиду, смотря по тому, что дешевле…» А через год, совместно с Дельвигом, сочинил в деревне озорную «Элегию на смерть Анны Львовны»: «Ох, тетенька, ох, Анна Львовна, // Василья Львовича сестра! // Была ты к маменьке любовна, // Была ты к папеньке добра… // Увы, зачем Василий Львович // Твой гроб стихами обмочил, // Или зачем подлец попович // Его Красовский пропустил?»

Пушкин послал эту элегию Петру Вяземскому, и тот его предупредил: «Если она попадется на глаза Василию Львовичу, то заготовь другую песню, потому что он верно не перенесет удара…» Так, вообразите, и случится. Дядя поэта узнал об этом стихотворении, и когда кто-то в очередной раз поздравил его с растущей славой его племянника (т. е. А. С. Пушкина. — В. Н.), Василий Львович возмущенно отвернулся: «Есть с чем! Он негодяй!»

Позднее, утверждают, домом этим владел некоторое время брат покойной — поэт, прозаик, «парнасский отец» племянника — Василий Львович Пушкин. И это при том, что почти по соседству, в доме № 36, он же снимал и квартиру (см. след. запись).

44. Басманная Стар. ул., 36 (с. п., мем. доска), — с 1819 г. — дом Пелагеи Васильевны Кетчер, матери переводчика, врача Николая Христофоровича Кетчера. Здание изначально предназначалось для сдачи внаем.

Ж. — с 1822 по 1830 г. (снимал квартиру) — поэт, прозаик Василий Львович Пушкин, дядя А. С. Пушкина, у которого в 1826 г. останавливался Александр Сергеевич Пушкин. Б. — И. И. Дмитриев, Н. М. Карамзин, Д. В. Давыдов, П. А. Вяземский, В. А. Жуковский, А. С. Грибоедов, А. А. Дельвиг, Е. А. Боратынский, К. Н. Батюшков, Д. В. Веневитинов, П. И. Шаликов, С. А. Соболевский, А. Я. Булгаков, И. И. Пущин, а также Адам Мицкевич и др.

Ныне, с 2013 г. — филиал музея А. С. Пушкина — дом-музей В. Л. Пушкина.

45. Басманный 1-й пер., 12 (c.), — Ж. — в 1924−1925 гг. — прозаик, журналистка Лидия Николаевна Сейфуллина и ее муж — писатель, критик, зав. отделом журнала «Красная новь» — Валериан Павлович Правдухин. Позже именно этот дом Сейфуллина назовет «ночной чайной», в которой вечно был «шум, гам, споры». Здесь бывали И. Э. Бабель, О. Д. Форш, А. К. Воронский, Л. М. Рейснер, К. И. Чуковский, А. А. Фадеев, М. М. Пришвин, В. Б. Шкловский, именитые «партийцы», с которыми дружила Лидия Сейфуллина, — К. Б. Радек, М. М. Лашевич, Е. А. Преображенский, Ем. Ярославский и многие другие.

Мало кто помнит ныне, что отец Лидии, священник, тоже писал и даже публиковал прозу (например, повесть «Из мрака к свету») и что сама Сейфуллина начинала жизнь как актриса. Еще в 1921 г., будучи молоденькой учительницей, играла в Народном доме в Челябинске в спектакле «Мальчик-с-пальчик». Играла как раз Мальчика-с-пальчика. Но писать начала с семи лет и ко времени, когда поселилась здесь, ей уже были написаны и «Виринея» (1924), и роман «Перегной» (1923).

У нее, как вспоминали знавшие Лидию, был чудесный смех и какая-то своя манера курить. «Она гораздо лучше своих книг, — писал о ней в 1926 г. Корней Чуковский. — У нее задушевные интонации, голос рассудительный и умный. Не ломается… Вечно готова выцарапать глаза за какую-то правду…» И именно здесь начнут выходить уже полные собрания сочинений «Мальчика-с-пальчика» (в 1925-м в 3 томах, в 1926–1927-м — в 5, а в 1929−30-х гг. — и в 6 томах).

Дядя поэта — Василий Львович Пушкин

Была очень популярна, но это и стало ее трагедией. Она, как напишет Вяч. Полонский, редактор «Нового мира», «была переоценена». Уже в 1931-м он запишет в дневнике: «Сейфуллина уродлива, ужасна, пахнет водкой. Ужасна судьба: она ощущает свое безобразие: природа наградила ее тонкой душевной организацией, жаждой жизни, славы, творчества — и дала внешность Квазимодо. Она коротка, — ростом с десятилетнего ребенка, толста, ее лицо кругло, тупой утиный нос, широкие щеки, широкий рот, большие черные, умные и прекрасные глаза, — в общем… страдает от своего уродства очень. Начала писать — быстрая, стремительная слава, ее книги расходились тысячными тиражами, изучались в школах, она провозглашена была советским Толстым. Затем — стремительное падение: несколько плохих вещей — и долгое молчание… Она начинает пить, делается алкоголичкой, напиваясь безобразно, кляла судьбу, и себя, и литературу… Разуверилась в своем таланте, в пьяном виде цинично намекала на то, чего ей не хватает, чтобы быть „мужчиной“ в творчестве… Трагедия от незаслуженной славы…»

Из этого дома супруги уедут в Ленинград. Там Сейфуллина пойдет работать на завод «Красный треугольник», встанет к станку и напишет об этом книгу «Письма к родне». «Я себя считаю пролетарской писательницей, — говорила, — хотя и числюсь в попутчиках». Потом, в 1931 г., оба вернутся в Москву (Камергерский пер., 2), где мужа писательницы В. П. Правдухина арестуют в 1937-м и расстреляют.

Удивительно, его обвиняли в том, что он вовлек в «контрреволюционную деятельность» писателей Наседкина, Зазубрина, Пермитина и… своего «Мальчика-с-пальчика» — свою жену. Но после девяти месяцев допросов и пыток В. П. Правдухин «признаний» и в этом не подписал.

Наконец, в этом же доме в 1940−50-е гг. жил поэт, переводчик Александр Петрович Межиров.

46. Бауманская ул., 27 (с.), — Ж. — в 1790-е гг. — поэт Сергей Львович Пушкин и его жена — Надежда Осиповна Пушкина. Жили здесь до рождения сына-поэта. К концу 1790-х семья переберется в начало этой улицы, в несохранившийся дом (Бауманская ул., 10), где (по одной из версий) 6 июня 1799 г. родился Александр Сергеевич Пушкин (см. Приложение № 2). По другой версии, поэт родился в снесенном ныне двухэтажном здании (Бауманская ул., 40) коллежского регистратора И. В. Скворцова. Ныне в том доме размещается школа № 353 им. А. С. Пушкина.

А. С. Пушкин в юности

47. Бауманская ул., 60/5 (с.), — Ж. — с 1922 по 1924 г. — поэт, прозаик, драматург — Александр Васильевич Ширяевец (наст. фамилия — Абрамов).

С Сергеем Есениным, «другом до гроба», Александр Ширяевец познакомился заочно в 1915 г. Просто послал ему стихи. А Есенин в восторге ответил: «Извините за откровенность, но я Вас полюбил с первого же мной прочитанного стихотворения… Вы там вдалеке так сказочны и прекрасны…» Позже, в 1921 г., Есенин даже навестил друга в Ташкенте. Но в Москве, через два года, Ширяевца почти не примут — когда он напечатает поэму «Мужикослов», его даже исключат из литгруппы «Кузница». А еще через год и в этом, считайте, доме поэт скончается от менингита. Ему было 37 лет, как Пушкину в день гибели.

Поэт, прозаик и драматург Александр Ширяевец

Смерть Ширяевца, как никакая другая до этого, настолько потрясла Есенина, ставшего «душеприказчиком покойного», что он не только написал стихотворение «Памяти Ширяевца», но и неоднократно говорил потом: «Если умру, похороните меня рядом с Шуркой милым…»

Волю поэта исполнили — оба ныне на Ваганьковском и — недалеко друг от друга.

48. Беговая ул., 2 (с.), — Ж. — в 1960-е гг. — поэтесса, прозаик, драматург, литературовед и переводчица, мемуаристка и автор музыки к своим стихам, будущий лауреат Госпремии (2002) — Новелла Николаевна Матвеева (наст. фамилия Матвеева-Бодрая — дочь поэтессы Н. Т. Мальковой, внучка писателя Н. П. Матвеева-Амурского, племянница поэта-футуриста Венедикта Марта и — двоюродная сестра поэта-эмигранта Ивана Елагина). Здесь же жил и муж ее — поэт Иван Семенович Киуру (наст. имя Хейно Йоханнес).

Они поженились в 1963-м — Новелла и Иван. И в этом доме были по-настоящему счастливы. Ведь поэтесса, после того как ее открыла для читателей «Комсомольская правда», не только уже выпустила первые книги: «Лирика» (1961), «Кораблик» (1963), «Душа вещей» (1966), но и первую пластинку своих песен (1966).

Поэтесса Новелла Матвеева

«Поэты торопят нас к добру», — сказала она как-то. Утверждала: они близки в этом отношении к священникам. Да и в поэзию верила, как в Евангелие: «Когда потеряют значенье слова и предметы, — писала, — на землю, для их обновленья, приходят поэты…»

Нет, конечно, не «Комсомолка» открыла Новеллу — ее заметил и первым стал хлопотать о ее судьбе калмыцкий поэт Давид Кугультинов, тогда слушатель Московских литературных курсов. Еще в 1959-м он отыскал ее в каком-то областном детском доме, где учителем литературы работала мать Новеллы — тоже поэтесса и певица. Безысходная бедность, трое детей и бросивший семью отец.

Давиду и его другу, писателю Виктору Бушину, удалось заинтересовать ее стихами Лена Карпинского, тогда секретаря ЦК ВЛКСМ, а он, в свою очередь, заинтересовал ими «Комсомолку». И если бы не Юрий Воронов, сам поэт и главный редактор газеты, не было бы 1 ноября 1959 г. целой полосы в газете ее стихов, не проснулась бы Новелла на следующий день всесветно известной.

Анатолий Гладилин, прозаик, а тогда корреспондент «Комсомолки», вспоминал, как в один из дней весь отдел литературы и искусства вызвал к себе «главный»: «Срочное задание, — сказал Воронов. — Лен Карпинский требует, чтобы мы нашли замечательную поэтессу, — случайно в ЦК комсомола попали ее стихи…» Но никто, разумеется, не знал адреса ее, да и фамилия незнакомки была то ли Матвеева, то ли Матвеевская. Короче, все промолчали, и лишь Гладилин сказал: «Найду».

В милиции, в Монине, ему сказали: «Если бы не редкое имя Новелла, то и милиция ничего бы не смогла». Помогли мальчишки, игравшие в футбол на одном из пустырей. На вопрос Гладилина, не знают ли они девушку по имени Новелла, хором закричали: «Цыганка, цыганка, вон там она!» — и показали на барак. То что увидел Гладилин, поражает и сегодня. Это была даже не комната, а какое-то складское помещение, забитое тюфяками. Поверх тюфяков лежала женщина. На полу ведро воды, подернутое пленкой льда, рядом столик с чайником и электроплиткой. И лампа под потолком — без абажура.

«Вы Новелла Матвеева?» — «Да». — «Вы писали стихи?» — «Да, я пишу стихи…» — «Собирайтесь, мы из газеты…»

Женщина в пальто и в платках поднялась, щелкнула выключателем и при свете оказалась совсем молодой девчушкой: «Только я записку маме напишу. А вы меня обратно привезете?» — «Привезем, только стихи возьмите». При этих словах девушка вытащила из-под тюфяка толстую тетрадку…

В Москве Новеллу поселили в служебной квартире газеты. Журналистки, секретарши, машинистки тут же взяли над ней шефство — кормили, обхаживали, привели врача. Обнаружили, например, что на ней нет даже нижнего белья — ахнули, конечно, собрали деньги и купили несколько смен всего необходимого. А в машбюро тем временем перепечатали всю ее тетрадь. Самое смешное, что в газете ей сочинили и «биографию». Нельзя было писать, например, что у нее нет даже четырехклассного образования. Согласно легенде, она якобы школу оставила по болезни, но читала много книг, а уроки на дому ей давала мама. Но так родилась та газетная полоса с ее стихами. А потом под оглушительный успех у нее, как у современной Золушки, была вторая публикация, потом ее приняли на Высшие литературные курсы, и она вышла замуж за Ивана Киуру, также очень талантливого поэта и переводчика, и стала той, какую мы знаем по сей день…

«Ожогом», «настоящим чудом» назвал ее поэзию Дмитрий Быков, ставший, как сказали бы ныне, ее «фаном». Он записывал на магнитофон ее песни в ее последнем доме (Камергерский пер., 2), и всякий раз, по его признанию, «у него сносило крышу».

Муж Матвеевой умер в 1992 г., сама она успела написать воспоминания «Меч, оставшийся в небе», а войдя, что называется, «в силу», сумела напечатать несколько стихов своей матери — поэтессы под именем Надежды Орленёвой.

Остается добавить лишь, что в этом же доме жил до 1962 г. литературовед, прозаик, критик Бенедикт Михайлович (Моисеевич) Сарнов. И здесь же, с 1996 по 2002 г. жил после пяти арестов (последний в 1984 г.) прозаик, историк, публицист и правозащитник (руководитель московской Организации жертв политических репрессий), основатель Государственного музея истории ГУЛАГа Антон Владимирович Антонов-Овсеенко (литературный псевдоним — Антон Ракитин).

49. Берсеневская наб., 18—20—22, стр. 2 (с. п.), — палаты думного дьяка Аверкия Кириллова (XVII в.), позже — дьяка А. Ф. Курбатова, перестроившего дом (арх. И. Зарудный). С 1870 г. — Московское археологическое общество. Ж. — с 1926 по 1928 г. — языковед, филолог, лингвист, историк, востоковед, археолог, академик Императорской академии наук (1912) и вице-президент АН СССР, директор Института языка и мышления (1921–1934), автор «нового учения о языке» («яфетической теории») Николай Яковлевич Марр. Единственный московский адрес ученого, жившего и скончавшегося в 1934 г. в Ленинграде.

Николай Марр, кто не знает, был сыном шотландца Джеймса (Джейкоба) Марра и грузинки Агафии Магулари. Он, кстати, оказался единственным академиком Императорской академии наук, который в 1930 г., уже при советской власти, был принят в коммунистическую партию. Причем вступил в нее без кандидатского стажа.

Почтовая марка к 150-летию Н. Я. Марра

Утверждают (если отбросить глухие сведения о его «психическом заболевании», о чем всерьез говорили в начале 1920-х гг. ученые-современники от Н. С. Трубецкого до И. М. Дьяконова), что принятие «коммунистического мировоззрения» и вступление в компартию было связано с попыткой Марра сблизить свою теорию о «новом языке» с марксизмом. Он утверждал, в частности, что язык — это «надстройка» над социально-экономическими отношениями общества. С этим выступил даже на XVI съезде ВКП(б) сразу после доклада Сталина, который включил в свою речь ряд положений ученого.

«Теория Марра» пропагандировалась до 1950-х гг. как «подлинно марксистское языкознание», а его, награжденного орденом Ленина (1933), называли «великим» и в конце концов — «гениальным». Он удостоился даже звания «почетный краснофлотец» (!), а двоюродная сестра Пастернака, литературовед и профессор ЛГУ Ольга Фрейденберг «испытывала к нему, — как пишут, — почти религиозное чувство». Слава его была такова, что хоронили Марра в 1934-м почти как Кирова, убитого в Ленинграде. Достаточно сказать, что в день похорон академика в память об умершем отменили даже занятия в школах…

Увы, после развенчания его «заслуг» от его «учения» остались лишь некоторые положения в типологии и семантике да так называемые особые «марровские кавычки», которыми должны были обозначаться значение слова или перевод. Вот это и осталось — кавычки в виде двух крупных запятых, поднятых над строкой…

50. Благовещенский пер., 6, стр. 1 (с.), — Ж. — в 1920-е гг. (до эмиграции в 1923 г.), на 1-м этаже — прозаик, драматург, киносценарист, публицист и мемуарист Михаил Петрович Арцыбашев — один из самых знаменитых и скандальных писателей начала ХХ в., некоторые книги которого были запрещены при царизме, а потом уже, в СССР, и все творчество вычеркнуто из истории литературы на 60 лет.

Писательскую карьеру, а можно сказать и судьбу, он, издавший в России 10-томное собрание сочинений, начал в 16 лет с попытки застрелиться и первого написанного об этом рассказа. С тех пор, писали издеваясь, и выглядел «ходячим мертвецом». А «картины смерти, гниения, самоубийств и убийств, а также похоти и разложения» стали характерными для многих будущих произведений его.

М. П. Арцыбашев и актриса Л. Б. Яворская

Фрондер, амбиционист, «вероучитель» молодых талантов, он любил повторять: «Идеалы очень хороши, но и мыльные пузыри очень красивы…» «По внешности, — писал поэт Волошин, — это был маленького роста чахоточный молодой человек, которому на почве туберкулеза была сделана трепанация черепа, наделившая его… — неизлечимой глухотой и неприятно звучащим, несколько гнусавым голосом… Одаренный духовно, болезненно самолюбивый и несчастливый в личной жизни, он, вероятно, уже вследствие своих природных данных, был всегда склонен к пессимизму…» Семь лет он писал роман «Санин» (1907), «перевернувший Россию». Роман, из-за которого автора привлекали к уголовной ответственности за порнографию. Но книга ведь стала сенсацией. Как и следующий роман Арцыбашева, также вызвавший уголовное преследование, «У последней черты» (1912) — рассказ о «клубе самоубийц». Впрочем, и третий роман — «Женщина, стоящая посреди» (1915), — хотите верьте, хотите нет — но тоже подвергся изничтожению критики, ибо посягнул на «святое» — на идеал «тургеневской женщины».

Сам Арцыбашев впервые женился в 20 лет (пишет, «женили»), но через три года разошелся с женой «из-за несходства характеров». Он, певец свободы женщин, в рассказе «Жена» напишет потом, что семейное положение невыносимо, почти так же «мучительно», как «здоровому и веселому животному, пущенному в луга с веревкой на ногах…». Человек, утверждал он, не «гордо звучит», как провозгласил Горький, а «жалко и жалобно». Может, потому в начавшейся войне 1914 г. он не по ресторанам жаловался «на жизнь», как другие писатели, а первым организовал отряд по выгрузке на московских вокзалах раненых. «Горячо и упрямо он таскал носилки с шести до одиннадцати, а потом, не менее горячо и упрямо, доигрывал вечер в „пирамидку“…»

Арцыбашев умер в Польше в 1927 г. и до последнего дня не выпускал из рук пера. Зинаида Гиппиус, услышав в Париже о его смерти, прервала очередное заседание общества писателей «Зеленая лампа». Сказала о нем красиво: «Любил родину просто: как любят мать. Ненавидел ее истязателей. Боролся с ними лицом к лицу, ни пяди не уступая…» А Куприн, знавший его по Петербургу, отметит: «Прямолинейная, грубоватая, не ломающаяся и не гнущаяся честность была его главной чертой как в литературе, так и в жизни… Живший до конца 1923 г. в Москве, он был так резок, так откровенен и неосторожен в своих отзывах о красной власти, что все знавшие его писатели беспокойно каждый день думали: жив ли сегодня Арцыбашев?..»

Вот вам и ответ — отчего в СССР писатель был наглухо запрещен.

51. Борисоглебский пер., 6 (с. п., мем. доска), — «Культурный центр. Дом-музей М. И. Цветаевой». Ж. — с 1913 г. в одном из флигелей этого дома поэт, прозаик и будущая мемуаристка Анастасия Ивановна Цветаева, сестра М. И. Цветаевой, и ее муж — Борис Сергеевич Трухачев. В том же году и тоже во флигеле здесь поселяются Марина Ивановна Цветаева и ее муж Сергей Яковлевич Эфрон, а в 1914 г. переезжают в квартиру № 3 основного дома, где М. И. Цветаева проживет до 1922 года, до эмиграции из страны.

Дом-музей М. И. Цветаевой

Знаете ли вы, что Марина Цветаева так и не узнала при жизни, что напротив, в доме № 9 (н. с.), жил до 1879 г. действительный статский советник Лука (Лукаш) Александрович Бернацкий, его жена Анна Кристиановна (прадед и прабабка по материнской линии М. И. Цветаевой) и их дети — сын Дмитрий и дочери Анна и Мария (Марианна — бабка сестер Цветаевых). И уж конечно поразительно, что Цветаева, не зная о «соседстве» с предками в Борисоглебском, первое стихотворение написала как раз о своей покойной польской бабушке («… Юная бабушка! Кто целовал Ваши надменные губы?..»). Не знала и о том, что Мария Лукинична Бернадская венчалась со своим мужем — дедом М. И. Цветаевой А. Д. Мейном — в церкви Николы на Курьих ножках, которая стояла в Борисоглебском и мимо которой М. И. Цветаева постоянно ходила, пока церковь не снесли.

А. С. Грин

Г. А. Шенгели

Здесь у Цветаевой одно время жили: поэт Осип Эмильевич Мандельштам (апрель 1922 г.), поэт, переводчик, стиховед Георгий Аркадьевич Шенгели и литератор, мемуарист Эмиль Львович Миндлин. А перечислить, кто бывал у нее, почти невозможно. Бывали Б. К. Зайцев, К. Д. Бальмонт, кн. С. М. Волконский, С. Я. Парнок, Т. В. Чурилин, Вяч. И. Иванов, И. Г. Эренбург, Б. Л. Пастернак, Е. Л. Ланн (Лозман), П. А. Антокольский, С. Е. Голлидэй, В. К. Звягинцева, Н. А. Плуцер-Сарно, режиссеры Ю. А. Завадский, В. М. Бебутов, драматург В. М. Волькенштейн, художники Н. Н. Вышеславцев, В. Д. Милиотти, актеры М. И. Гринева-Кузнецова, А. А. Стахович и др.

Остается добавить, что позднее, с 1922 по 1925 г., в этом доме жил поэт, переводчик, стиховед, председатель Всероссийского союза поэтов (1925–1927) — Георгий Аркадьевич Шенгели (отсюда переедет в дом напротив, в дом № 15). Наконец, с 1945 по 1991 г. здесь, в коммунальной квартире, жила врач-бальнеолог, искусствовед Надежда Ивановна Катаева-Лыткина (урожд. Лыткина), спасшая этот дом от сноса в 1979 г. и при поддержке Д. С. Лихачева создавшая, открывшая здесь музей «Дом поэта Марины Цветаевой» (1992). Она и стала его первым директором.

52. Борисоглебский пер., 15, стр. 2 (с.), — Ж. — в 1900–1910-е гг. — камер-юнкер Василий Евгеньевич Пигарёв, его жена — Екатерина Ивановна Пигарёва (урожд. Тютчева, внучка поэта) и, с 1911 г., их сын — будущий литературовед, профессор, правнук и биограф поэта Ф. И. Тютчева — Кирилл Васильевич Пигарёв.

Здесь же, но с середины 1920-х гг., располагался Литературно-художественный институт. Ж. — с 1925 по 1938 г., в служебной квартире поэт, переводчик, критик, стиховед и мемуарист, председатель Всероссийского союза поэтов (1925–1927) — Георгий Аркадьевич Шенгели. Здесь у Шенгели бывали в разные годы Волошин, Мандельштам, Ахматова, Липкин, Даниил Андреев, Мария Петровых и др. А в 1929 г. в квартире Шенгели жили некоторое время студенты Литературных курсов при институте — поэт Арсений Александрович Тарковский и Мария Ивановна Вишнякова (ставшие здесь мужем и женой). Это один из первых московских адресов молодого Тарковского и — один из последних, увы, Александра Грина. Грин остановился здесь, у Шенгели, приехав в очередной раз из Крыма.

Это были дни, когда Грина уже отказывались печатать в советских изданиях. «Дайте на темы дня», — ругались журналы. А он на «темы дня» не мог, «только на темы души», напишет потом его третья жена Нина. Мариэтта Шагинян искренне убивалась в то время: несчастье и беда Грина, говорила, в том, что он пишет не о «подлинной романтике социализма», а о романтике сказки, да еще с «капиталистическим уклоном». Да, верно, о сказке, только «уклон» ее был общечеловеческим. «Я пишу о бурях, кораблях, любви, о судьбе, тайных путях души и смысле случая», — признается Грин другу. А Нине скажет: «Маленький это капитал на нынешнюю расценку — честность, но он мой… Я человек, никогда не лизавший пяток современности… но я цену себе знаю. Знаю, что мое настоящее будет всегда звучать в сердцах людей, смотрящих в глубь себя… Всякому ли выпадает такое великое счастье — всегда быть самим собой…»

Вообще, москвичей, если честно, презирал. Про Маяковского с его «бандой» скажет, что не верит в их искренность: «Все это — здоровые ребята, нажимающие звонок у ваших дверей и убегающие прочь, так как сказать им нечего…» А когда прочел в Крыму «Клима Самгина» Горького, то, несмотря на прежнее покровительство над ним «мэтра», книгу швырнул в печь: «Здесь талант и не ночевал…»

«Хитрец, ах, какой хитрец, — шептались московские писатели за спиной Грина, когда он приезжал в столицу, — устроился, видите ли, в Крыму, в тепле и сытости, а мы…» Он же гордо молчал: не рассказывать же им, что когда однажды купил Нине в подарок серебряную чашку с блюдцем — она расплакалась: «на эти деньги месяц можно прожить…»

Хитрец, конечно, хитрец: в век всеобщего объединения ухитрился ни до, ни после революции не войти ни в одно литературное объединение, ни в одну группу или какой-нибудь «литературный цех». Ни течений, ни направлений. Был независим вот как разве что Цветаева в поэзии, больше и сравнить-то не с кем. Да, не писал ни о социализме, ни о капитализме. Но, может, потому и пережил все и всяческие «измы», может, потому и оказался созвучен не им — самой вечности…

Когда в тот год вернулся в Крым, выдохнул Нине: «Амба… Печатать больше не будут». И по секрету сказал: его книги тихо изымают из библиотек. Вот — месть власти за нежелание писать на «темы дня», за гробовое молчание о социализме. И кого интересовало, что в Крыму наш «хитрец» просто погибал от бедности. «У нас нет ни керосина, ни чая, ни сахара, ни табаку, ни масла, ни мяса, — напишет другу в письме, которое при советской власти так и не решатся опубликовать. — У нас есть 300 гр. отвратительного мешаного полусырого хлеба, обвислый лук и маленькие горькие, как хина, огурцы с неудавшегося огородика… Ни о какой работе говорить не приходится. Я с трудом волоку по двору ноги…» Та же Мариэтта Шагинян разрыдается, когда после смерти писателя побывает в его крымском домишке: я не знала, скажет, что у них дома даже пол земляной… Зато, наверное, слышала до этого, как на правлении Союза писателей, когда Грин еще жил, Лидия Сейфуллина резала большевистскую «правду-матку»: «Грин — наш идеологический враг. Союз не должен помогать таким! Ни одной копейки принципиально!..»

Он умрет на руках у Нины в 1932-м. До триумфального возвращения его к благодарным читателям, до выхода шеститомника в 1965 г., оставалось больше 30 лет. А до признания классиком интеллектуальной прозы ХХ в. — и того больше.

53. Борьбы пл., 15/1 (с., мем. доска), — жилой дом (1916). Ж. — с 1921 по 1946 г. на 6-м этаже — поэт, прозаик, переводчик, литературовед и мемуарист, будущий лауреат Госпремии (1988) — Давид Самуилович Самойлов (Кауфман). До этого год жил в несохранившемся доме (ул. Дурова, 24), отсюда, с площади Борьбы, переедет в Милютинский пер., 3, где проживет до 1966 г., а позже (наездами из Пярну), будет жить на Красноармейской ул., 21, на Пролетарском просп., 37, и в писательском доме в Астраханском пер., 5.

Вообще-то есть еще один адрес, связанный с поэтом, — Самарский пер., 32 (н. с.). Здесь был роддом, где 1 июня 1920 г. переводчица с французского Цецилия Израилевна Кауфман родила будущего поэта Давида, которого все до старости будут звать Дезик. Вы, например, помните, что прадедом его был маркитант наполеоновской армии, навсегда оставшийся в России? «Ах, порой в себе я чую, — напишет в стихах Самойлов, — Фердинандову натуру!..»

Фронтовой разведчик, поэт Давид Самойлов

Натура у поэта действительно была буйная. Из этого дома он уйдет на фронт, где станет разведчиком, будет ходить по тылам врага и таскать «языков». Лев Копелев скажет потом: «Мы все воевали офицерами, политработниками, а Дезик был солдатом, пулеметчиком, разведчиком. Это совсем другая война…» Там, на фронте, комсорг разведроты Самойлов вступил в партию — «Коммунисты, вперед!», но после войны этот факт сумел скрыть и промолчать об этом всю жизнь. Кстати, даже получив к концу жизни Госпремию и имея боевые награды, скажет биографу, что из всех наград ему дороже всего нагрудный знак «Отличный разведчик».

На старости лет, живя в Пярну, куда переедет с семьей, напишет в письме: «Живу я тихо, с отвращением переживая свою беспорочность…» Но беспорочным не был, был во многом лихим, как на фронте. Например, после войны влюбился (угораздило!) в дочь вождя — Светлану Аллилуеву. И однажды на даче в Мамонтовке, когда они были вдвоем, поэт вдруг случайно увидел в окно, что к дому идет неожиданно приехавшая из Москвы его жена. Он оставил возлюбленную на 2-м этаже, а сам, хладнокровно спустившись вниз, постарался быстрее увезти жену в Москву. «Уходя, дачу он, разумеется, запер… и очень беспокоился за свою гостью», — напишет его биограф. Когда же вернулся, то, поднявшись на 2-й этаж, увидел Светлану, которая безмятежно лежала в кровати и читала какую-то книгу. «И двадцать лет спустя он не мог забыть, как его поразило тогда самообладание этой женщины». Через много-много лет оба всего лишь обменяются письмами, но в воспоминаниях Светлана не только цитирует его стихи, но очень тепло отзывается о бравом разведчике.

В Пярну его навещали Сахаров, Высоцкий, Бродский, даже Генрих Бёлль. Дружил с Театром на Таганке, написал для них композицию (совместно с Ю. Любимовым) «Павшие и живые» и очень дружил с актером Заманским. Там, в Пярну, Самойлов будет жить уже со второй женой — Галиной Ивановной Медведевой. Считается, что она дважды спасла поэта. Во-первых, от алкоголизма. Он и сам потом напишет: «В Москве хочется одного — поскорей напиться…» А во‑вторых, его в Пярну однажды буквально вынули из петли — он хотел покончить с собой.

Умер поэт в Таллине, но похоронен был в Пярну, где и жил. На красной подушке несли орден Красной Звезды, который он получил на Белорусском фронте «за захват немецкого бронетранспортера и трех пленных, в том числе одного унтер-офицера, давшего ценные сведения…» и — тот самый нагрудный знак «Отличный разведчик».

А что? Поэты — они ведь тоже разведчики. Разведчики жизни!

54. Бочкова ул., 5 (с., мем. доска), — Ж. — с 1972 по 1974 г. — прозаик, сценарист, режиссер и актер, лауреат Госпремии (1971) и Ленинской премии (1976, посмертно) — Василий Макарович Шукшин и его жена — актриса Лидия Николаевна Федосеева-Шукшина. Здесь растили двух дочерей — Марию и Ольгу, ныне известных актрис.

Для начала два вопроса. Можно ли быть директором средней школы, а также преподавателем русского и литературы, не прочитав, например, «Войну и мир» Толстого? И второй вопрос: может ли человек в 26 лет, любящий кино, не знать, что на свете существует такая профессия, как кинорежиссер? На оба вопроса, говоря о Шукшине, нам, кажется, придется ответить утвердительно…

Прозаик, киносценарист и актёр — В. М. Шукшин Кадр из к/ф «Калина красная»

Второй «афронт» ждал его на экзамене у Михаила Ромма. Тот спросил, читал ли он «Войну и мир». «Нет, — ответил абитуриент. — Книжка слишком толстая, времени не было». — «Как же вы работали директором школы? — взорвался Ромм. — А еще режиссером хотите стать?» В ответ взорвался уже Шукшин: «А что такое директор школы? Дрова достань, напили, наколи, сложи, чтобы детишки не замерзли зимой. Учебники достань, керосин добудь, учителей найди. А машина одна в деревне — на четырех копытах и с хвостом… А то и на собственном горбу… Куда уж тут книжки толстые читать…»

Все сказанное — правда. Но этот парень станет не только режиссером и актером, но и крупнейшим писателем. И не Ромму — ему стоит ныне памятник у входа во ВГИК!..

Историй, связанных с ним, тьма. Только он мог так, например, жениться, что, несмотря на два последующих брака, не развелся с первой женой. Просто с ней, учительницей в Сростках, расписался и тут же, у дверей сельсовета, поссорился. Подруга жены подтвердит: «После регистрации Вася пришел домой… один. Рванул на себе рубаху и давай восклицать: „Вот это женитьба! Ну и женился!“ А потом собрался и уехал в Москву. Оказалось, он сразу предложил жене ехать вместе: „Будем снимать квартиру, проживем, прокормимся!“ Но та отказалась наотрез. И даже первой брачной ночи у них не было…» Но ведь и развода учительница не дала ему до самой его кончины. И чтобы жениться вторично, Шукшину пришлось срочно «потерять» паспорт…

Легендами в его жизни становилось все. Какая-то драка его с негром в институте (заступился за девушку), из-за которой его чуть не отчислили (не рассказываю ее, потому что существует несколько версий ее, как и бывает у легенд). Какой-то стих Евтушенко «Галстук-бабочка», посвященный ему. «Ты же вырос на станции Зима, а носишь галстук-бабочку, как последний пижон!» — сказал якобы Шукшин поэту, на что тот парировал: «А твои кирзовые — не пижонство?» И согласился снять «бабочку», только если Шукшин скинет сапоги. Так и написал в стихах: «Галстук-бабочка на мне, // Сапоги на Шукшине. // Крупно латана кирза. // Разъяренные глаза. // Первое знакомство, // Мы вот-вот стыкнемся. // Придавил меня Шукшин // Взглядом тяжким и чужим…» Какое-то, далее, опоздание на премьеру первой актерской работы его в фильме Хуциева «Два Федора», когда он за пьянку попал в милицию. И легенда ли, что сам Хуциев пришел в отделение уговаривать отпустить того на просмотр и добился этого, лишь пригласив на фильм все отделение милиции? А то, как Шукшин запустил топором в оператора — именно так! — когда тот прервал съемку «Калины красной»? Просто в тот эпизод, где Егор Прокудин, после заключения и встречи с матерью, рыдает, вдруг влезла, не по сценарию, деревенская псина и стала лизать его лицо, жалея. Такой момент! Искали потом ту собаку, чтобы снять наново, да разве найдешь… И уж не знаю, правда ли, что сам Шолохов, когда принимал съемочную группу фильма «Они сражались за Родину», сказал ему при всех: «Буду у тебя в Москве, даже чашки чая не выпью». Дело в том, что Шукшин категорически отказался даже пригубить бокал шампанского, поскольку не пил уже восемь лет. Зарок, кстати, дал, когда, гуляя с маленькой дочкой, встретил вдруг собутыльника и, оставив девочку на улице, зашел в забегаловку выпить. Бегал потом, вмиг протрезвев, по окрестным дворам в поисках ребенка… И уже не пил до смерти даже по праздникам.

Он, необычный, сам сделал себя необычным актером, режиссером и, главное, писателем. Я был в этой тесной квартирке на улице Бочкова, Лидия Шукшина привела еще в 1985-м. Сказала, что у них останавливался и подолгу жил прозаик Василий Иванович Белов. И тоже видел: стол у окна, копеечные школьные тетрадки, в которых Шукшин писал от руки все свои тексты, банки растворимого кофе про запас — словом, ничего особенного. И, тем не менее, особенным было здесь все! Все — шукшинское. А как он писал за этим столом, я легко представил по рассказу его друга, актера Буркова.

— Погоди, не отвлекай меня, — попросил его Шукшин, когда тот зашел как-то в гости. — Сейчас закончу, тогда поговорим…

Бурков от нечего делать подошел к окну, стал смотреть на улицу и увидел, как по оконному стеклу ползет оса. Скатав какой-то журнал, стал охотиться за ней. Ударил раз — мимо, еще раз — мимо, а в третий так ударил, что со звоном разлетелось уже стекло… «Ну что? — не отрываясь от рукописи, спросил Шукшин. — Убил?..»

Вот так — пусть хоть весь мир рухнет! — и пишутся настоящие книги.

Это, кстати, последний дом писателя. Всех адресов его не перечислить. Жил в общежитии Литинститута (ул. Добролюбова, 9/11), но в комнате писателя-деревенщика Василия Белова, потом в квартире сотрудницы журнала. «Октябрь» (Смоленская ул., 10) и даже год, с 1963 г., — в шикарной квартире «писательского дома» (ул. Черняховского, 4), когда женился на дочери «генерала» от литературы, поэта, драматурга, прозаика и редактора журнала «Огонек» А. В. Софронова — Ирине Софроновой. Прожили чуть больше года, но от брака осталась первая дочь писателя — Катерина Шукшина. А первой квартирой, куда въедет с Лидией Шукшиной, станет дом в пр. Русанова, 35.

«Последним гением русской литературы» назвал писателя прозаик В. А. Пьецух. Ныне плавают по морям корабли его имени, его именем названы улицы более чем в десяти городах России, установлено пять памятников писателю, отчеканены монеты с его профилем, учреждена премия его имени и где-то на небе светится звездочка по имени «Shukshin».

55. Бригадирский пер., 8/68 (н. с.), — Ж. — в 1769–1770-е гг. при частном пансионе, а позже гимназии — один из первых профессоров Московского университета Иоганн Матиас Шаден. Участок включал в себя жилой дом, почти десяток служебных строений и большой сад — все сгорит в 1812 г. При вступлении в должность директора гимназии Шаден прочел знаменитую речь на латыни «О средстве, каким образом наукам обучать и обучаться». В этом учебном заведении и лекции читались исключительно на латыни. Шаден преподавал риторику, пиитику, мифологию, руководство к чтению, состояние военное, житие политическое, а также философию, логику и эстетику. Образование он сравнивал с «солнцем». Но главное, имел огромное нравственное влияние на учеников. В пансионе, в котором поначалу было восемь человек, учились будущий драматург Д. И. Фонвизин, прозаик и историк Н. М. Карамзин, поэт и будущий сенатор М. Н. Муравьев, будущий ректор университета И. П. Тургенев, переводчик А. Ф. Костровский и многие другие.

Так выглядели библиотеки XVIII–XIX вв.

«У профессора мне было точно так, — вспоминал один из учеников, — будто мать моя позволила мне погостить у детей какого-нибудь почтенного соседа. Мы не знали никакой подчиненности, любили старика, как отца родного, а друг друга — как братьев… Мы не знали никаких упреков, продолжительного гнева, интриг и сплетен, и потому все действия наши были свободны и открыты…»

Драматург Денис Фонвизин писал: «Сей ученый муж имеет отменное дарование преподавать лекции и изъяснять так внятно, что успехи наши были очевидны…» А Карамзин, который, надо сказать, в будущем нигде больше не учился, вспоминал: «Я имел счастие снискать его (И. М. Шадена. — В. Н.) благорасположение; он полюбил меня, и я тоже полюбил его…» Потом, в сочинениях своих, Н. М. Карамзин, вспоминая Шадена, всегда писал слово «Учитель» с большой буквы и писал, что он «стал для него образцом во всем»…

Шаден скончался в 1797 г. От него осталось 4300 томов его библиотеки, которые он передал в книжное собрание МГУ. А на месте его дома после пожара 1812 г. возвели двухэтажный каменный, впоследствии надстроенный. Он сохранился и поныне.

56. Бронная Бол. ул., 25 (с.), — Ж. — в 1880–1884 гг. — социолог, юрист, историк права, этнограф, будущий академик (1914), редактор газеты «Страна» (1906–1907) и журнала «Вестник Европы» (1909–1916), переводчик и корреспондент К. Маркса, мемуарист — Максим Максимович Ковалевский. Здесь его навещали Л. Н. Толстой, И. С. Тургенев, филолог А. Н. Веселовский, математик Н. В. Бугаев (отец Андрея Белого) и многие другие.

Социолог и публицист Максим Ковалевский…

Карл Маркс, о котором Ковалевский оставил воспоминания, относил его к числу своих «научных друзей», что среди русских было скорее исключением, чем правилом. Сам же Ковалевский признается потом: «Очень вероятно, что без знакомства с Марксом я бы не занялся ни историей землевладения, ни экономическим ростом Европы, а сосредоточил бы свое внимание в большей степени на ходе развития политических учреждений, тем более, что такие темы прямо отвечали преподаваемому мной предмету».

Удивительно, но Ковалевский был отставлен от преподавательской деятельности тогдашним министром народного просвещения и вынужден был уехать преподавать на Запад. И там в 1888 г. встретил математика, механика и, представьте, поэтессу, писательницу, переводчицу (повесть «Нигилистка» и книга воспоминаний), но главное, однофамилицу — Ковалевскую, Софью Васильевну. Более того, влюбится в нее…

Увидел ее на первой же лекции своей. К тому времени она, урожденная Корвин-Круковская, была вдовой, ее муж покончил с собой в 1883 г. Кстати, бросила его она, как и оставит потом на воспитание тетушкам свою дочь-младенца. Психически неустойчивая, она то впадала в беспросветную депрессиию, то, как пишут, «с головой бросалась в омут светской жизни». К счастью, получила кафедру математики в Стокгольмском университете, но и там, как пишет ее биограф, «мучаясь совестью, перестала принимать пищу, не могла спать, паостоянно находилась в слезливом, нервном напряжении». Чтобы спастись, решается взяться за непосильную математическую задачу. И — побеждает. Короче, уже в декабре 1888-го Максим Максимович присутствовал на заседании парижской Академии наук, где его возлюбленной вручали Премию физика Шарля Борда и математика Пьера Лорана «за дальнейшее решение задачи о вращении в каком-нибудь существенном пункте».

…и его невеста — поэтесса и ученый-математик Софья Ковалевская

Однофамильцам судьба отведет всего три года. Несмотря на искренние чувства, Ковалевская не пожелала сразу же оформлять их отношения. Может, и хорошо для Ковалевского, ибо невеста его, по словам ее подруги, не умела ничего: «начисто была лишена малейшего практического умения… не умела купить платья, рассчитаться за извозчика, договориться с прислугой…» Только в 1890 г., после совместной поездки по Ривьере, Максим и Софья назначили свадьбу на лето 1891 г. Но свадьбы двух ученых, увы, не случилось. 10 февраля 1891 г. Софья Ковалевская скончалась от тяжелого воспаления легких. Ныне в память о ней — о первой в Российской империи женщине-профессоре, назван лунный кратер, ее имя носят открытый в 1972 г. астероид и многие улицы нашей страны, а с 1992 г. в ее честь учреждена премия за выдающиеся успехи в области математики.

А Ковалевский вернулся в Россию в 1905-м и стал выдающимся социологом, политиком и публицистом. Избирался в Госдуму, основывал партии, открывал психоневрологический институт в Петербурге, стал президентом Педагогической академии, а позже и председателем Петербургского юридического общества. Наконец, в 1912 г. был номинирован на Нобелевскую премию мира. И — редкий случай для ученого! — когда в 1916 г. скоропостижно скончался, то в похоронах его, как было уже с Достоевским и Толстым, приняло участие до 100 тысяч благодарных россиян.

57. Бронная Мал. ул., 2/7 (с. н.), — дом князей Голицыных (1770-е гг., арх. М. Казаков), с 1880-х гг. надстроенный на этаж, — доходный дом Романова, мебл. комнаты «Романовка» и (с 1882 г.) — общежитие студентов консерватории. Ж. — в 1890–1900-е гг. — музыкальный деятель, критик, «московский Стасов» — Семен Николаевич Кругликов (троюродный брат художницы Е. С. Кругликовой), основавший здесь музыкальный салон «Кружок любителей русской музыки». Б. — М. Горький, С. И. Мамонтов, Ф. И. Шаляпин, Н. А. Римский-Корсаков, С. И. Танеев, В. С. Калинников, актриса О. Л. Книппер, а также художники: К. А. Коровин, М. А. Врубель и его жена — певица Н. Забела-Врубель.

Но более всего этот дом знаменит тем, что в этом же общежитии, но в 1910-е гг. жил поэт, художник Давид Давидович Бурлюк и его будущая жена — пианистка, мемуаристка, издательница — Мария Никифоровна Бурлюк (урожд. Еленевская). И в их комнатке дневали и ночевали поэты-футуристы, в частности, часто останавливался и жил поэт Виктор (Велимир) Хлебников.

Обложка книги футуристов «Пощечина общественному вкусу»

Сказать, что ежедневно «бурлило» в 86-м номере у Бурлюка, — значит, ничего не сказать. Студенческое жилье Маруси, где стояло обязательное пианино и единственное красное кресло в углу, оказалось штаб-квартирой русского футуризма. Здесь в 1912 г. с утра до вечера толпились Маяковский, Хлебников, Крученых, Шершеневич, Каменский, Большаков, Лившиц и многие другие. И здесь Маяковский, Бурлюк, Крученых и Хлебников сочиняли манифест футуризма «Пощечина общественному вкусу».

Сочинили за день. «Все были настроены победно, празднично: росли крылья», — напишет потом Бурлюк. Мария вспомнит: «С 10 утра… все четверо энергично принялись за работу. Первый проект был написан Давидом Давидовичем, затем текст читался вслух, и каждый… вставлял свои вариации и добавления… Отдельные места выбрасывались, заменялись более острыми, угловатыми, оскорбляющими, ранящими мещанское благополучие…» По словам Алексея Крученых, именно он предложил «выбросить Толстого, Достоевского, Пушкина». Маяковский добавил: «С парохода современности». Кто-то: «сбросить с парохода»… Маяковский: «Сбросить — это как будто они там были, нет, надо бросить с парохода». Крученых добавил: «Парфюмерный блуд Бальмонта». Хлебниковское «Душистый блуд Бальмонта» — не прошло. Зато ему в манифесте принадлежит фраза: «Стоим на глыбе слова мы». А по поводу другой фразы Хлебников чуть не поссорился с друзьями. Сначала было: «С высоты небоскребов мы взираем на их ничтожество». Дальше следовали фамилии «ничтожеств»: Л. Андреев, А. Куприн, М. Кузмин и др. Хлебников заявил: «Я не подпишу этого. Надо вычеркнуть Кузмина. Он нежный…», хотя все знали — просто Кузмин был одним из учителей его. И, кстати, в этом манифесте (они выпустят его отдельной листовкой в феврале 1913 г.) Хлебников впервые был назван «гением — великим поэтом современности»…

«Только мы — лицо нашего Времени… — начинался окончательный текст документа. — Вымойте ваши руки, прикасавшиеся к грязной слизи книг, написанных этими бесчисленными Леонидами Андреевыми. Всем этим Максимам Горьким, Куприным, Блокам, Соллогубам (так! — В. Н.), Ремизовым, Аверченкам, Черным, Кузминым, Буниным и проч., и проч. — нужна лишь дача на реке. Такую награду дает судьба портным. С высоты небоскребов мы взираем на их ничтожество!..»

Расходились поздно… Крученых пишет, что он «поспешил обедать и съел два бифштекса сразу — так обессилел от совместной работы с великанами». А вообще, чаще всего здесь пили чай с баранками, играли в карты, курили до умопомрачения и читали стихи. А безотказного Хлебникова, который больше всего любил здесь сидеть в красном кресле, Маруся и ее сестры брали под руки и шли за билетами в театры или за покупками. Примеряя шляпки, советовались с «гением современности»: идет — не идет?..

Наконец, в этом же доме в 1920-е гг. жил на 1-м этаже дворового флигеля поэт Василий Федорович Наседкин и его жена — сестра С. А. Есенина, Екатерина Александровна Есенина. В 1924–1925 гг. у них не раз ночевал Сергей Александрович Есенин.

58. Бронная Мал. ул., 12 (с.). А вот мимо этого дома вряд ли пройдут наши милые женщины. Не все, но многие. Ведь здесь жил не человек, а «герой» — мужик, в которого была влюблена чуть ли не половина Советского Союза.

Гоша, «он же Гога, Гора, он же Жора и он же Юра». Да, тот самый герой культового фильма и, заметьте, талантливого сценария Валентина Черных, «Москва слезам не верит». Тот самый Алексей Баталов, которого, представьте, именно в этом доме отыскал другой «герой» блокбастера — ничем особо не примечательный «Коля». Но, как помните, одна из главных «загадок» фильма и состоит в том, как он его «отыскал» в многомиллионной столице? И чудо, и тайна! Но отгадка, представьте, есть, и я ее знаю…

А дело в том, что в сценарии фильма был эпизод, который по «цензурным соображениям» был удален. Там упоминался сотрудник КГБ Еровшин — у Людмилы, подруги Кати, был когда-то роман и с ним. Вот он-то и раскрыл «тайну» поиска «человека без адреса», и он «нашел» этот адрес на Малой Бронной. И разве все это не имеет отношения к «литературной карте» Москвы?

Людмила, сокрушаясь в квартире Екатерины по поводу исчезновения Гоши, вызвала на помощь своего бывшего «воздыхателя». Ну а дальше — читайте сей удивительный диалог:

«— Катерина, — начал Еровшин, — я знаю, что его зовут Георгий Иванович, но не исключено, что в паспорте записано Юрий Иванович или Егор Иванович. Ты паспорт его видела?

— Нет, конечно.

— В следующий раз не стесняйся посмотреть, — посоветовал Еровшин. — Но это все шум — сейчас нужна информация… Людмила говорила, что он слесарь и занимается электроникой. Здесь какая-то нестыковка. Может, объяснишь?

— Он создает приборы, с помощью которых ученые что-то исследуют и защищают диссертации.

— Значит, научно-исследовательский институт. Когда вы с ним ходили или ездили по городу, вы ведь о чем-то говорили. Вспомни! Какие-нибудь такие фразы: здесь я жил в детстве, здесь я ходил в школу.

— Нет. Мы об этом не говорили.

— А ты с его слов знаешь, что он занимается электроникой?

— Не только. У них целая компания. Они выезжают на пикники, по грибы, на рыбалку. Когда мы были на пикнике, там были настоящие кандидаты и доктора наук. Молодые в основном.

— На любом пикнике, да и вообще в мужской компании, в основном говорят о женщинах, о службе в армии и о работе. Все это мужиков объединяет. О чем говорили на пикнике?

— Что мы отстаем в электронике. Что у них недавно заменяли ЭВМ „Минск“, я забыла порядковый номер, эти допотопные шкафы, на современный японский компьютер.

— Вот вы сидите, разговоры идут справа от вас, слева и напротив, и все в пределах слышимости. На что вы обратили внимание в их разговорах, что вас заинтересовало?

— Что в универмаге „Москва“ выбросили женские сапоги „Саламандра“, все мужики лаборатории побежали покупать своим женам. А один метался между полок в растерянности. Он хотел купить сапоги любовнице, но не знал ее размера. Все очень смеялись.

Еровшин открыл свой кейс и достал книгу-карту, быстро перелистал ее.

— Ленинский проспект, универмаг „Москва“. В двухстах метрах от него — институт электроники.

Еровшин набрал номер телефона.

— Институт электроники. Ленинский проспект. Георгий Иванович, слесарь, механик, приборист, посмотри допуски секретности…

— Да, — вспомнила Катерина, — он ездил в Ригу в командировку на завод ВЭФ. Вернулся четвертого ноября…

— Возраст?

— От сорока до сорока трех.

— От тридцати восьми до сорока пяти, — сообщил в телефон Еровшин. — Жду!

— Вы не сказали, куда позвонить, — напомнила Катерина.

— Он знает, — ответил Еровшин, — у них телефон с определителем номера.

— А если из телефона-автомата?

— Все телефоны-автоматы тоже имеют номера.

Зазвонил телефон, Еровшин снял трубку.

— Да. Да. Да. Записываю. Скоков Георгий Иванович, сорок второго года рождения, Малая Бронная, двенадцать, сорок вторая. Да, да. Понятно. Будем через пятнадцать минут, — и положил трубку.

— Знаешь что, тебе не нужно ездить, — обратился он к Катерине. — В такой ситуации начнется выяснение, кто виноват, слово за слово — и потом будет еще труднее поправить. Поедет Николай. Мы его подвезем и по дороге проинструктируем. И он привезет его сюда. Здесь ты на родной территории, рядом будет Людмила, она в любой ситуации сориентируется.

— Он не поедет ко мне, — произнесла Катерина.

— Поедет, — сказал Еровшин. — Такие женщины, как ты, на каждом шагу не валяются. Зови Николая!

Николай вошел в кухню.

— Мы его нашли, — сообщил Еровшин. — Но у тебя будет сегодня сложная и ответственная задача — доставить его сюда. Мы посовещались и пришли к выводу, что только ты сможешь это сделать.

— Задание понято.

— О подробностях предстоящей операции поговорим в машине.

— Я готов. — Николай налил себе водки, выпил и щелкнул каблуками ботинок.

Николая высадили у дома на Малой Бронной, где жил Гога.

— Напор и уверенность! — напутствовал Еровшин. — В таких ситуациях аргументы не так уж и важны. Действуй по принципу „сам дурак!“.

— Не понял, — удивился Николай.

— Поясняю. Он говорит, что его обманули. Ты говоришь — сам обманулся.

— Такие факты есть, — подтвердил Николай.

— А главный довод — поехали, там разберемся!

— А если не поедет?

— Тогда звони Катерине, пусть приезжает сама…

— А если попытается скрыться?

— Попытайся остановить.

— А если он применит силу?

— И ты примени тоже.

— А если нас заберут в милицию за драку?

— Очень хорошо. Катерина приедет его выручать. А тебя Антонина.

— Ладно. Попытаюсь обойтись без драки…»

Такая вот история… Но — выскажу свое мнение — может, и хорошо, что этот эпизод был исключен из сценария. Ведь в любви без чудес не бывает, разве не так? Да впрочем — и в настоящей литературе.

Кстати, в этом же доме и в те же годы — с 1980-х и до 2002 г. — жили два человека, имевшие отношение и к «чудесам» литературы, и к кино. Да, здесь жили в те же годы прозаик, историк, секретарь Союза писателей Москвы (1991−1995), лауреат Госпремии СССР (1987) Юрий Владимирович Давыдов и его жена — телекритик, публицист, обозреватель Слава (Бронислава) Тарощина (С. Н. Тарощина).

59. Бронная Мал. ул., 21/13 (с.), — Ж. — с 1927 до 1937 г., до своего ареста — поэт-футурист, прозаик, драматург, сценарист, переводчик, редактор журнала «Новый ЛЕФ» — Сергей Михайлович Третьяков. Б. — Б. А. Пильняк (Вогау), М. Е. Кольцов, Л. Ю. Брик, (предположительно) В. Э. Мейерхольд, а также (совсем не предположительно) — Б. Брехт, Р. Альберти, Ф. Вольф, Г. Эйслер и многие другие.

В 1929−1930 гг. в этом же доме жили Осип Эмильевич Мандельштам и его жена Надежда Яковлевна Мандельштам (урожд. Хазина). Б. — Б. А. Пильняк (Вогау), А. А. Ахматова, М. А. Зенкевич, С. И. Кирсанов, С. И. Липкин, Э. Г. Герштейн, искусствовед А. Г. Габричевский, Л. В. Горнунг и др.

И в конце 1930-х гг. здесь, в квартире режиссера и сценариста Виталия Леонидовича Жемчужного и его жены — библиотекарши Евгении Гавриловны Жемчужной (урожд. Соколовой) жил, вообразите, литературовед, драматург, критик Осип Максимович Брик. Отдельно от жены — от Лили Брик.

В 1920-х гг. «нравы» в среде творческой интеллигенции были довольно широкими. «Свободную любовь» исповедовали, в частности, и в семье Бриков. Романам Лили при живом муже и любовнике-поэте — несть числа, это давно не секрет. Но не многие знают, что в 1925 г. Осип Максимович влюбился в 24-летнюю жену режиссера Жемчужного, друга семьи — Евгению. Она работала в библиотеке, но позже станет секретарем прозаика и драматурга Осипа Брика. Лиля Брик, которая сначала «и думать об этом не хотела, в конце концов смирилась». Правда, иногда, как пишет мемуарист, досадовала: «Я не понимаю, о чем они могут говорить часами?» или: «Неужели он не видит, что она не элегантна?..» Но для него (как подчеркивает свидетель) это, видимо, «не имело никакого значения».

«Вначале, — пишут, — этот брак был чисто гостевым: Евгения никогда не ночевала в квартире Бриков-Маяковских, но почти ежедневно бывала там, да и от первого мужа уходить не собиралась…» (см. Арбат ул, 53). Но уже в 1926 г., как известно, Брики официально развелись. Лиля станет женой комкора и прозаика Примакова, потом литературоведа Катаняна. А ее бывший муж (не разрывая связей и жизни с Лилей и Маяковским) подолгу жил уже здесь, на Мал. Бронной, в квартире своей любви. Их связь продлится на 20 лет, до смерти Осипа Брика в 1945 г. (Спасопесковский пер., 3/1).

И, конечно, занятно, что по стране Евгения Жемчужная всегда ездила с Осипом Максимовичем, но за границу, в командировки и «на отдых», с ним «каталась только Лиля»… В «кругу Маяковского-Бриков» не только браки «втроем» были, что называется, в порядке вещей, но в нем все и всегда жили по главному принципу: «Лиля всегда права…»

60. Брюсов пер., 12 (с., мем. доска), — дом артистов (1928, арх. И. И. Рерберг). Ж. — с 1928 по 1939 г., в сдвоенных квартирах 2-го этажа — актер, режиссер, теоретик театра, педагог, народный артист республики (1923) — Всеволод Эмильевич Мейерхольд и его жена — актриса Зинаида Николаевна Райх-Есенина. Здесь, у Мейерхольда, жил одно время прозаик и драматург Юрий Карлович Олеша и в 1937–1938 гг. после тюрьмы и ссылки останавливался — Осип Эмильевич Мандельштам.

Дом этот знаменит прежде всего пролитой здесь невинной кровью. Здесь, через 24 дня после ареста в Ленинграде Всеволода Мейерхольда, в ночь на 15 июля 1939 г. «неустановленными лицами» была убита его жена — Зинаида Райх-Есенина.

Дом, где убили актрису Зинаиду Райх. Мемориальная квартира Всеволода Мейерхольда (Брюсов пер., 12)

Бандиты, проникшие в квартиру через балкон, нанесли ей восемь ножевых ран. Убийцы знали: в квартире только она и 60-летняя домработница. Сын от Есенина, девятнадцатилетний Костя (он жил тут с матерью), накануне уехал к родне, а дочь, 21-летняя Татьяна, ушла буквально за три часа до трагедии. Громилы, как стало известно потом, шли наверняка, ибо за месяц до этого к жене Мейерхольда умело «подвели» юношу, который успел стать своим в доме. Он и забежал накануне, сразу, как ушла дочь. Проверял, нет ли кого лишних…

Пишут, что Райх в момент нападения шла из ванной в спальню, что, получив первый удар, закричала: «Спасите, убивают!» Домработница, кинувшись к ней, заохала: «Что вы? Что вы?..» и получила чем-то по голове — мимо нее пронесся один из убийц и вывалился на лестницу. Домработница выбежала за ним, и дверь захлопнулась. И Гиацинтова, и Берсенев, и все соседи по дому видели потом кровавые пятерни, которые бандит оставил на стенах подъезда. А в квартире, пока искали дворника, пока тот отказывался ломать дверь до приезда милиции, истекала кровью Зинаида Райх. Убийц ждала за углом черная «эмка». Их не найдут. Исчезнет и «свой» юноша, и дворник. А Зинаида Николаевна, по слухам, умрет по пути в больницу — в «Скорой»…

Зато не слухи — факт! — что квартиру ее сразу разделят и в одну половину вселится личный шофер Берии, а в другую — восемнадцатилетняя красавица из секретариата НКВД. Имя любовницы Берии — Вардо Максимилишвили. Эта Вардо проживет здесь 53 года. «Эти» ничего не боялись: ни крови, ни слухов, ни судов, ни нас, потомков. Верили: они пришли навечно! Красавицу выселят отсюда, когда ей будет за 70, в 1991-м, по личному приказу председателя КГБ Крючкова. Это тоже — факт. И, если хотите, главная улика — кто же убил жену Есенина и Мейерхольда.

А вообще в этом доме у Мейерхольдов бывала почти вся «культурная Россия»: Андрей Белый, Пастернак, Маяковский, Есенин, Балтрушайтис, Луначарский, Светлов, Зощенко, Шагинян, Эренбург, Сейфуллина, Третьяков, Гладков, Сельвинский, Герман, Паустовский, Вишневский, Раскольников, Эрдман, кинорежиссеры Эйзенштейн, Пырьев, актеры Книппер-Чехова, Ильинский, Качалов, Царев, художники Кончаловский, Петров-Водкин, Осмеркин, композиторы Прокофьев и Шостакович, а также и видные чекисты Ягода, Агранов (Сорендзон) и именитые иностранцы: Мальро, Пискатор и др.

Ныне на 2-м этаже — музей-квартира В. Э. Мейерхольда.

61. Брюсов пер., 15 (с.), — церковь Воскресения Словущего на Успенском Вражке (1620). Здесь находится икона «Взыскание погибших» (чудом спасенная и восстановленная), перед которой 27 января 1912 г., правда, в церкви Рождества Христова в Палашах (н. с.), венчались Марина Цветаева и Сергей Эфрон.

Икона «Взыскание погибших» из церкви в Брюсовом переулке

62. Брюсов пер., 21/11 (с. п.), — в дворовой части частично сохранившегося дома с 1847 по 1849 г. снимал квартиру драматург Александр Васильевич Сухово-Кобылин.

Вообще-то место это знаменитое. Когда-то, в начале XIX в., здесь, на участке А. Р. Брюса, стоял дом братьев, графов Андрея и Кирилла Гудович. С 1812 г. здесь жил московский военный губернатор И. В. Гудович.

Позже, в 1826–1829 гг., здесь жила вдова поэта, прозаика, драматурга, переводчика, генерала, сенатора, учителя императрицы Елизаветы Алексеевны и великих князей, а также наставника Г. Р. Державина и Н. М. Карамзина, попечителя Московского университета Михаила Никитича Муравьева — Екатерина Федоровна Муравьева (урожд. баронесса Колокольцова), мать декабристов Н. М. и А. М. Муравьевых. Отсюда она провожала в Сибирь почти всех жен осужденных декабристов, снабжая их деньгами, колясками, аптечками и пр.

Позже в этом не сохранившемся доме жил с 1830-х гг. философ, медик, физик и ботаник, педагог, профессор Московского университета — Иустин Евдокимович Дядьковский, который, пишут, принимал здесь поэта Дениса Давыдова, философа и публициста Чаадаева, а позднее — Гоголя, Белинского, Станкевича, Максимовича и др.

Но, повторяю, в частично сохранившемся новом доме этом снимал квартиру драматург Александр Сухово-Кобылин. А во флигеле этого дома он поселил свою возлюбленную, французскую модистку Луизу (Ивановну) Симон-Деманш. Через год, в ноябре 1850 г., ее найдут убитой, в чем долго (семь лет) подозревали самого драматурга.

Это — одна из самых громких тайн в истории русской литературы. Достаточно сказать, что этому делу были, спустя 80 лет после него, посвящены две исследовательские работы, по странному стечению обстоятельств (в этом «странном» деле) написанные однофамильцами. В 1927 г. в СССР вышла книга литературоведа Леонида Гроссмана «Преступление Сухово-Кобылина», а в 1936 г. — книга Виктора Гроссмана «Дело Сухово-Кобылина». Первый доказывал «вину» драматурга, второй — оправдывал его на основе «новых экспертиз». Словом — чистый детектив.

Что же случилось в Москве 7 ноября 1850 г.? В тот день аристократ, потомок боярина Андрея Кобылы, повеса и 34-летний будущий драматург Сухово-Кобылин в полном отчаянии обратился в полицию с требованием найти француженку-модистку Луизу Симон-Деманш, которая, как знала вся Москва, долгие годы была его «содержанкой». Он познакомился с ней в парижском ресторане и дал ей 1000 франков на переезд в Россию, а позже — обогатил капиталом в 60 тыс. рублей, подарил загородный особняк и снял квартиру в этом доме. И вот спустя сутки, 8 ноября, ее труп нашли в снегу недалеко от Ваганьковского кладбища. Горло ее, пишут, пересекала «поперечная, с рваными краями рана», ребра были переломаны и по всему телу обнаружены ссадины. Ограбление исключили, на убитой нашли бриллиантовые серьги и золотое кольцо.

А. В. Сухово-Кобылин

В доме Сухово-Кобылина, а он жил уже на Страстном бул., 9 (снесен в 2006 г.), был проведен обыск и обнаружены следы крови (33 пятна), правда, установить, принадлежали ли они убитой или, как утверждал хозяин, курице, которую недавно резали в сенях, не удалось. Сам «виновник» утверждал, что был в тот вечер в доме Нарышкина, в чью жену был влюблен, и что этому есть 15 свидетелей. Тем не менее он был арестован. Но почти сразу в убийстве признались повар хозяина, кучер и две дворовые девки, и через шесть дней будущий драматург вышел на свободу. Четверых «виновных» суд через 10 месяцев приговорил к каторге и ссылке, но спустя два месяца они отказались от показаний (повар, например, утверждал, что его, добиваясь признания вины, подвешивали на крюк) и все были якобы подкуплены драматургом. Когда дело дошло до Сената, оно было возобновлено, и весной 1854 г. Сухово-Кобылин был вновь арестован и доставлен на гауптвахту. Именно там — вот ирония судьбы! — в заключении, он и закончил («плод тюремной тоски») свою первую из трилогии пьесу «Свадьба Кречинского». Премьера, кстати, прошла с аншлагом в Малом театре еще до окончания следствия. По делу же об убийстве ничего нового не нашли (вопреки фактам)и драматурга выпустили. А в 1857 г. выпустили и приговоренных ранее повара и других. Дело было окончательно закрыто.

Драматург уехал за границу, подолгу жил там и до конца жизни так и не признал своей вины. Правда, одна его фраза и ныне толкуется двояко: «Не будь у меня связей да денег, давно бы я сгнил где-нибудь в Сибири»

Так закончилась история красавицы-француженки и самая таинственная история в литературе XIX в.

63. Бурденко ул., 16/12 (с.), — доходный дом Н. Н. Печковской. Ж. — с 1915 г., в доме матери Ольги Павловны Флоренской (урожд. Сапаровой) — поэт, философ, богослов, физик, математик, инженер, литератор-мемуарист и искусствовед Павел Александрович Флоренский, его жена — Анна Михайловна Гиацинтова и пятеро детей их. За разнообразие знаний и увлечений священника Флоренского еще при жизни называли «русским Леонардо». В 1912−1917 гг. он редактировал здесь журнал «Богословский вестник». И отсюда в 1920-е гг. переедет в Бол. Каретный пер. (Бол. Каретный, 11), когда в 1921−1927 гг. станет преподавать во ВХУТЕМАСе, а позже — в дом, где его и арестуют в 1933 г. (Красноказарменная ул., 12/2).

«Павел Флоренский и Сергей Булгаков» (1917)

М. В. Нестеров

Сегодня нет сомнения, что жизнь отца Павла, или, по выражению дружившего с ним прозаика и философа В. В. Розанова, «Паскаля нашего времени», была полна загадок. Например, во времена шумного процесса, связанного с «делом Бейлиса» (1913), когда еврея Менахема Менделя Бейлиса обвинили в ритуальном убийстве двенадцатилетнего Андрея Ющинского, священник Флоренский был уверен в обвинении и публиковал анонимные статьи об «употреблении евреями крови христианских младенцев». Позже, в 1922 г., в книге, изданной за свой счет, выступил сторонником «геоцентрической картины мира». утверждавшей, вопреки Копернику, что Солнце и планеты «вращаются вокруг Земли», а не наоборот. Наконец, загадка — почему в работе, написанной уже в заключении в 1933 г. и названной «Предполагаемое государственное устройство в будущем», священник полагал наилучшим устройством страны «тоталитарную диктатуру» с совершенной системой контроля и изоляцией от внешнего мира, которую должен возглавить «гениальный и харизматический вождь». В какой-то степени эти мысли, как утверждают, он «высказал» с подачи следствия, фабриковавшего процесс против «национал-фашистского центра».

Но самой большой загадкой, «тайной отца Павла», стали изъятие и сбережение для потомков от возможного осквернения большевиками в 1919 г. головы мощей Сергия Радонежского из Троице-Сергиевой лавры. Якобы после молитв пятеро добровольцев вскрыли раку с мощами православного святого и на место головы отца Сергия положили голову также погребенного в лавре князя Трубецкого, дав при этом обет молчания. Ковчег с головой долго хранился у посвященных. И только в 1946-м, когда вновь была открыта лавра, главу Преподобного, и вновь тайно, вернули на прежнее место.

Вот эту «историю», пишут, и хранил все годы заключения и лагерей священник Павел Флоренский. «Я принимал удары за вас, — напишет в марте 1934 г. жене и детям из заключения, — так хотел и так просил Высшую Волю…»

Флоренского расстреляют в Ленинграде в 1937-м. А арестуют в 1933 г. в Москве, в доме на Красноказарменной улице. Он пройдет свою Голгофу на БАМЛАГе, потом на Соловках — в лагере особого назначения, где, работая на заводе, запатентует более десяти научных открытий. А окончательно реабилитируют философа только в 1959 г. И лишь через 40 лет, в 1998 г., здесь, на Бурденко, откроют музей-квартиру Флоренского, которую возглавит внук философа и священника — игумен Андроник (Трубачев).

В

От Варсонофьевского до Выставочного переулка

64. Варсонофьевский пер., 8 (с. п.), — дом князя А. Г. Гагарина (1892, арх. И. Г. Фалеев). До А. Г. Гагарина дом принадлежал заводчику и фабриканту И. А. Мальцеву (как и дом напротив, через улицу). В 1879 г. часть мальцевского владения приобрел П. М. Рябушинский. Позднее, в 1900-е гг., здесь располагалась редакция журнала «Знамя» (редактор Н. Д. Облеухов). А в 1920−30-е гг. здесь, на 1-м этаже, жили актер Владимир Николаевич Яхонтов и его жена — художница, литератор Еликонида (Лиля) Ефимовна Попова, у которых останавливался после тюрьмы и ссылки Осип Эмильевич Мандельштам.

В комнате Яхонтова, где жила и его мать, стояло вольтеровское кресло, какая-то «органная» скамеечка, а сама комната была украшена украинскими вышитыми полотенцами. Здесь Мандельштам впервые прочел хозяевам дома свое стихотворение «За гремучую доблесть грядущих веков…».

Могила В. Н. Яхонтова и Е. Е. Поповой

Пишут (в частности, Борис Кузин, друг поэта), что после Воронежа поэт одно время был увлечен Лилей Поповой. Та, например, в письме сестре в 1937 г. сообщила: «Приехал Осип Мандельштам — поэт. Влюбился в меня… В ссылке он помолодел лет на двадцать, выглядит хулиганистым мальчишкой и написал мне стихи, которые прячет от Надежды Яковлевны (!!). Если там вековые устои рушатся, то я об одном молю, чтоб не на мою голову…»

Попова вместе с Яхонтовым готовили в это время театральную композицию о Сталине, а Лиля вообще была ярой сталинисткой. «Сталинисткой умильного типа» назовет ее потом Надежда Мандельштам. Она грезила о «гениальном вожде» и «спасителе человечества» и хотела обратить поэта в «истинную веру», даже убеждала его написать Сталину покаянное письмо и говорила, что сама напишет о том, что «нужно помочь О. М. стать на правильный путь». «Лиля уверяла, — напишет потом Надежда Яковлевна, — что он погибнет как поэт, если не примирится с современностью, не поймет вождя и тому подобное… Бурно нападала на меня — при нем, — вызывала меня на споры (я боялась их). Она говорила, что меня должны осудить, как темную силу, мешающую „творчеству“ Мандельштама и его отношению к Сталину»

Лиля же в дневнике от 17 июля 1937 г. напишет: «Этот непроходимый, капризный эгоизм. Требование у всех буквально безграничного внимания к себе, к своим бедам и болям. В их воздухе всегда делается „мировая история“ — не меньше, — и „мировая история“ — это их личная судьба, это их биографии. В основном постыдная, безотрадная, бессобытийная, замкнутая судьба двух людей, один из которых на роли премьера, а другая — вековечная классическая плакальщица над ним. Его защитница от внешнего мира, а внешне это уже нечто такое, что заслуживает оскала зубов…»

Видимо, здесь Лиля однажды собрала для поэта книги (набор марксистской литературы), которые требовала чтобы он прочел. А Мандельштам в это время сидел и листал Библию. «Вдруг он сказал, — пишет Надя, — я лучше это возьму… Лиля ахнула, но ее остановил Яхонтов: пусть берет Библию, там и Евангелье… Это ему нужнее… Лиля уговаривала взять и то, и другое, хотя не понимала, зачем Библия… О. М. и Яхонтов хохотали… Эта Библия, — заканчивает Мандельштам, — и сейчас у меня…»

Позднее, в 1945 г., Владимиру Яхонтову не поможет ни Библия, ни вера в марксизм его жены. Он в последней своей квартире (Климентовский пер., 6) покончит с собой — выбросится из окна 7-го этажа во внутренний двор, а по другой версии — в лестничный пролет дома.

65. Власьевский Бол. пер., 4 (н. с.), — Ж. — в 1915–1922 гг. — философ, критик:, позднее, спустя век, в 1915–1922 гг., в доме, построенном на этом месте (с. н.), жил, как уже писалось раньше (см. Армянский пер., 1/8), философ, критик и публицист Николай Александрович Бердяев и его жена — поэтесса, мемуаристка Лидия Юдифовна Бердяева (урожд. Трушева, в первом браке — Рапп). Это последний адрес философа и публициста в Москве. До этого с 1912 г. жил, не считая дома в Армянском, по адресам: Пожарский пер., 10 (с.) и Кречетниковский пер., 13 (н. с.). А в этом доме на «четвергах», которые устраивали Бердяевы, бывали: Вячеслав Иванов, Андрей Белый, прозаики Зайцев, Осоргин, поэты Цветаева и Ходасевич, философы Булгаков, Флоренский, Шпет, Гершензон, Шестов, Ильин, Карсавин, Лосский, Франк, сестры Герцык и многие другие.

Памятная стела «Философский пароход» в Санкт-Петербурге

«Знакомыми арбатскими переулочками — к Бердяевым, — писала в воспоминаниях как раз Евгения Герцык. — Квадратная комната с красного дерева мебелью. Зеркало в старинной овальной раме над диваном. Сумерничают две женщины, красивые и приветливые, жена Бердяева и сестра ее. Его нет дома, но привычным шагом иду в его кабинет. Присаживаюсь в большому письменному столу… Каббала, Гуммерль и Коген, Симеон Новый Богослов, труды по физике; стопочка французских католиков, а поодаль непременно роман на ночь — что-нибудь выисканное у букиниста… Над широким диваном, где на ночь стелется ему постель, распятие черного дерева и слоновой кости, — мы вместе купили его в Риме. Дальше на стене акварель — благоговейной рукой изображена келья старца. Рисовала бабка Бердяева: родовитая киевлянка…»

«К концу 16-го года, — пишет Герцык, — резко обозначилось двоякое отношение к событиям на войне и в самой России: одни старались оптимистически сгладить все выступавшие противоречия, другие сознательно обостряли их, как бы торопя катастрофу. „Ну где вам, в ваших переулках, закоулках преодолеть интеллигентский индивидуализм и слиться с душой народа!“ — ворчливо замечает Вяч. Иванов. „А вы думаете, душа народа обитает на бульварах?“ — сейчас же отпарирует Бердяев. И тут же мы обнаружили, что все сторонники благополучия, все оптимисты — Вяч. Иванов, Булгаков, Эрн — и вправду жительствуют на широких бульварах, а предсказывающие катастрофу, ловящие симптомы ее — Шестов, Бердяев, Гершензон — в кривых переулочках, где редок и шаг пешехода… Посмеялись. Поострили. Затеяли рукописный журнал „Бульвары и переулки“. Особенно усердно принялись писать жены: не лишенные дарования и остроумия Лидия Бердяева и Мария Борисовна Гершензон…»

Смеялись они, увы, недолго. Первый раз ЧК арестовала Бердяева здесь в ночь на 19 февраля 1920 г. «Накануне его под охраной согнали на принудительные работы. Мороз под тридцать, а он вместе с другими скалывал лед… Всучили тяжелые ломы — очищать ото льда и снега железнодорожный путь… Работали до сумерек, без еды, лишь в конце получили по куску черного хлеба». А ночью входная дверь этого дома затряслась от оглушительных ударов. К больному ворвались чекисты с обыском и арестом. Арестовывал комиссар ВЧК Педан, ордер подписал председатель особого отдела ЧК Менжинский. И на Лубянку вели пешком с винтовками наперевес.

Допрашивал философа сам Дзержинский. Много лет спустя Бердяев вспомнит: «Дзержинский произвел на меня впечатление человека вполне убежденного и искреннего. Это был фанатик. В нем было что-то жуткое… В прошлом он хотел стать католическим монахом, и свою фанатическую веру он перенес на коммунизм». Бердяев предупредил его: о конкретных людях говорить не будет, а про все остальное прямо выскажет то, что думает. «„Мы этого и ждем от вас“, — заметил Дзержинский…» Бердяев говорил ровно академический час. Дзержинский изредка вставлял замечания. Например, такое: «Можно быть материалистом в теории и идеалистом в жизни и, наоборот, идеалистом в теории и материалистом в жизни»… Короче, Дзержинский освободил его («Но вам нельзя уезжать из Москвы без разрешения») и даже попросил у Менжинского автомобиль, чтобы доставить философа домой: «Уже поздно, а у нас процветает бандитизм». Автомобиля, увы, не нашлось — доставили философа сюда «на мотоциклетке»…

Через два года, 16 августа 1922 г., другой чекист, М. Соколов, вновь арестует здесь Бердяева. «Он спокойный, — описывала философа все та же Герцык, — сидел сбоку у письменного стола. Я, с бьющимся сердцем, входила, выходила. Было утро, когда его увезли…» Опять Лубянка, брошенный в камеру матрас с сеном и полная профессуры камера. На допросе заявил: «Стою на точке зрения человека и человечества… Свою собственную идеологию считаю аристократичной, но не в сословном смысле, а в смысле господства лучшего, наиболее умного, талантливого, образованного, благородного. Демократию считаю ошибочной потому, что она стоит на точке зрения господства большинства…»

Через несколько дней вернулся домой с вестью о высылке… «Выслать из пределов РСФСР за границу, — написали в заключении, — БЕССРОЧНО». «Когда мне сказали, что меня высылают, у меня сделалась тоска, — вспомнит позже. — Я не хотел эмигрировать, и у меня было отталкивание от эмиграции… Но вместе с тем было чувство, что я… смогу дышать более свободным воздухом…»

Утром 28 сентября 1922 г. немецкий пароход «Hacken», отчалив от петроградской «стенки», увозил в Германию 120 русских ученых и писателей, с которыми советская власть не смогла совладать идеологически. Хорошо хоть, что не убили…

66. Власьевский Мал. пер., 9 (с.), — Ж. — в 1930-е гг. — актер МХАТа Евгений Васильевич Калужский (наст. фамилия Лужский, сын актера и режиссера В. В. Лужского) и его жена, секретарь В. И. Немировича-Данченко, Ольга Сергеевна Бокшанская (урожд. Нюренберг), свояченица М. А. Булгакова (прообраз Поликсены Торопецкой в «Театральном романе» писателя).

Этот дом, как и все почти дома, связанные с Михаилом Булгаковым, полон «тайн». Скажем, по сообщению некоего Соломона Иоффе в 1970-х гг., сначала Ольга Бокшанская, а позже и ее сестра Елена Булгакова (тогда еще жена генерала Шиловского) были в 1920-х гг. любовницами… Сталина. Этот факт поминает, но никак не комментирует и крупнейшая специалистка по Булгакову М. О. Чудакова. В одном из фильмов о Булгакове «Москва — Батум» автор сценария и режиссер его Никита Воронов вообще утверждал, что Бокшанская была не только лично знакома с вождем, но и носила ему «на читку» и пьесы писателя, и, главное, — главы из романа «Мастер и Маргарита»…

Ныне исследователи жизни и творчества Булгакова (М. О. Чудакова, Л. М. Яновская и многие другие) почти не расходятся во мнениях, что и Евгений Калужский, и его жена Ольга Бокшанская были «тайными осведомителями» ОГПУ-НКВД (слишком много фактов в их жизни, которые не поддаются двойному толкованию). Более того, ныне считается, что и младшая сестра Бокшанской Елена Сергеевна Булгакова также «работала» на НКВД. Ну, разве это не «тайна» этого дома. Скажем, в недавно изданной в «ЖЗЛ» фундаментальной биографии писателя ее автор, А. Н. Варламов, пишет:

«Существует версия о тайном осведомительстве Елены Сергеевны, о некоем секретном задании по линии НКВД, которое она выполняла, выйдя с этой целью замуж за М. А. Булгакова… В ходе телефонного разговора Мариэтта Чудакова… говорит: „Конечно, Елена Булгакова должна была быть в определенной степени связана с органами… И это совсем не означало, что она скверно поступала по отношению к писателю. Совсем наоборот, таким образом она его спасла. В 30-е годы Булгаков мог исчезнуть в ходе чисток, как исчезали многие. Вполне вероятно, Елена Сергеевна еще до встречи с Булгаковым, в конце 20-х, имела контакты с НКВД. В 35–36 гг. было абсолютно невозможно принимать у себя дома иностранных дипломатов без наблюдателей из органов“

Е. С. Булгакова-Шиловская

Журналистка Алевтина Рябинина, — продолжает Варламов, — в статье „Тайны булгаковской Маргариты“ написала: „Существует еще одна догадка по поводу связи Елены Сергеевны со спецслужбами: донесения НКВД она составляла при участии, а иногда под диктовку мужа…“ Согласно этой „версии“, — заканчивает Варламов, — Елена Сергеевна была двойным агентом: Лубянки и собственного мужа… Высший пилотаж для любой контрразведки! И если это так, то таким пилотажем Булгаков овладел неплохо. Но это все только догадки. Секретная папка Булгакова и по сей день под семью замками». Все это, кстати, пишет опытнейший биограф, доктор филологических наук, ректор Литинститута, написавший в серии «ЖЗЛ» книги о Пришвине, Грине, Алексее Толстом, Андрее Платонове и др.

Наконец, в этом же доме жила в те же 1930-е гг. молодая и успешная актриса МХАТа Ангелина Осиповна (Иосифовна) Степанова, у которой как раз здесь развивался роман с модным тогда драматургом Николаем Эрдманом. Когда он был арестован в 1933 г. за свои, по нынешнему времени, невинные басни и сослан в Сибирь, Ангелина Степанова не только писала ему письма (они опубликованы) и слала посылки, но добилась у партийного чиновника, куратора МХАТа, Авеля Енукидзе разрешения посетить его в ссылке. Более того, когда на той встрече с чиновником актриса расплакалась, он, тронутый ее чувством, велел оплатить ей эту ее поездку (из госсредств). Недаром, думается, в конце жизни А. О. Степанова перебралась из престижнейшего дома (Тверская ул., 27, стр. 2) в соседнее с этим домом здание, в новодел, где установлена ныне мемориальная доска в ее честь (см. Мал. Власьевский пер., 7).

67. Власьевский Мал. пер., 14/23 (с.), — Ж. — в 1920−30-е гг. — актриса, мемуаристка Наталья Николаевна Волохова (урожд. Анцыферова) — возлюбленная и адресат стихотворного цикла А. А. Блока «Снежная маска» и многих других стихов. Это второй из московских адресов Н. Н. Волоховой, до этого, переехав из Петербурга, жила в 1917 г. у Никитских Ворот (Мерзляковский пер., 6).

Наталья Волохова — один из самых громких романов Блока. Ради этой женщины поэт едва не бросит жену, даже комнату отдельную пойдет искать себе. А спустя несколько лет уничтожит всю память о ней — даже письме ее.

«Снежная маска» А. А. Блока

Актриса Н. Н. Волохова (урожд. Анцыферова)

Сначала в книге «Снежная маска», вышедшей в Петербурге, Блок напишет Волоховой: «Посвящаю эти стихи Тебе, высокая женщина в черном, с глазами крылатыми и влюбленными в огни и мглу моего снежного города». Та через год напишет на ней рядом: «Радостно принимаю эту необычайную книгу, радостно и со страхом — так много в ней красоты, пророчества, смерти. Жду подвига. Наталия. 908 г. — 27/II». Но затем, почти сразу, честно признается поэту: «Зачем вы не такой, кого бы я могла полюбить!..» С этими словами и покинет Петербург, где отработала три сезона в Театре Комиссаржевской.

Волохова переживет Блока на 45 лет, но лишь относительно недавно стало известно, что она, еще задолго до встречи с Блоком, еще в 1902-м, будучи ученицей студии МХТ, без памяти влюбилась в Василия Ивановича Качалова. И любила всю жизнь. Так признается на склоне лет подруге своей дочери — Н. Сытиной. Сытина случайно увидела фотографию Волоховой в доме у Качалова, где бывала в конце 1930-х гг., и, разумеется, сказала об этом и подруге, и самой Волоховой. Вот тогда шестидесятидвухлетняя актриса и рассказала девушкам о своем романе сорокалетней давности.

Оказывается, любовь Волоховой и Качалова была взаимной. Он первый не устоял перед красотой этой «раскольничьей Богородицы». Как человек порядочный, он не смог, да и не захотел таиться и признался своей жене, актрисе Литовцевой, в своем чувстве к двадцатитрехлетней ученице. И они, как пишут, развелись бы, если бы Нина Литовцева не ждала ребенка и не повредила бы на гастролях ногу, из-за чего всю жизнь будет прихрамывать. «При стечении таких обстоятельств Василий Иванович счел неблагородным оставлять жену, — пишет исследователь. — Любовники расстались…» Тогда-то Волохова и перебралась в Петербург, в Театр Комиссаржевской, где в нее влюбится Блок. А после романа с ним (романа с его стороны) вновь уехала в Москву, но у Качалова так ни разу и не была. Вышла замуж за актера, за «рыжеватого комика Сашу Крамера, — как пишет прозаик и философ Федор Степун, — и жила не в снежных далях (как у Блока в стихах. — В. Н.), а в самой обыкновенной квартире с ребенком и гувернанткой…»

Последний раз Блок увидит Волохову в апреле 1920 г. — они столкнутся в музыкальной студии МХАТа. Условятся, как запомнит она, поговорить в антракте. Но, когда в зале зажгут свет, Блока она не найдет — он, чтобы избежать «встречи с прошлым», уйдет раньше…

68. Воздвиженка ул., 4/7 (с.), — мебл. комнаты, потом — гостиница «Петергоф» (1900-е гг.), с 1918 г. — 4-й Дом Советов. С 1918 г. здесь находилась также «Книжная палата», где работали поэты В. Я. Брюсов, В. Ф. Ходасевич и др. Здесь же в первое после революции время находился аппарат ЦК РКП(б), а позже — приемная главы государства М. И. Калинина. Ныне — приемные Государственной думы и Совета Федерации РФ.

Здание воистину историческое. Здесь в 1880−90-е гг. жил прозаик, критик, публицист Александр Валентинович Амфитеатров, в 1890-е гг. — публицист, издатель Василий Михайлович Соболевский. В 1905 г. (сентябрь−декабрь) здесь, в гостинице, в номере люкс, жил, наконец, Алексей Максимович Горький с гражданской женой Марией Федоровной Андреевой и останавливался Иван Алексеевич Бунин.

Дом № 4/7 по Воздвиженке

«Московская квартира Горького, — пишут про этом дом, — была своеобразным опорным пунктом восстания», — вспоминал про 1905-й один из современников. Здесь жили его охранники, боевики-кавказцы, которые охраняли не столько Буревестника, сколько склад оружия и лабораторию, в которой изготавливались бомбы. Первой и единственной официальной жене Екатерине Пешковой Горький писал отсюда: «У меня сидит отряд кавказской боевой дружины — 8 человек, — все превосходные парни! Они уже трижды дрались и всегда успешно — у Технического училища их отряд в 25 человек разогнал толпу тысяч в 5, причем они убили 14, ранили около 40…» Отчетно и уж как-то беспретепно сообщает писатель о жертвах. Но то ли еще будет в его жизни. А между боями классик изысканно принимал здесь друзей: Шаляпина, Бунина, Бориса Зайцева.

«Горький жил на Воздвиженке, — вспоминал Зайцев. — Я был зван на обед. Первое, что в прихожей бросилось в глаза, — выглядывавшие из-за дверей усатые чернявые физиономии восточного типа: будущие „дружинники“ восстания — ныне караул. Эти кавказцы, к счастью, с нами не обедали… Обед отличный. Хозяйка, Мария Федоровна Андреева — еще лучше… В те времена была она блистательной хозяйкой горьковского дома — простой, любезной, милой. Да и сам Горький… Вспоминая тот вечер, что плохого могу я сказать? Решительно ничего. Все как в „лучших“ домах. Разговоры о Брюсове и Бердяеве, „Новом пути“ и Художественном театре, любезности, кофе, ликер. В сущности, всю жизнь так обедать, разговаривать и приходилось — будь то Петербург, Москва или Париж. Но вот Горький оказался особенный человек: с ним всю жизнь не прообедаешь…»

«Особенный» — точное слово. Всегда в черном. Косоворотка тонкого сукна, подпоясанная узким ремешком, суконные шаровары, высокие сапоги и романтическая широкополая шляпа, прикрывавшая волосы, спадавшие на уши… «Однако, — пишут, — если Лев Толстой, граф, превращался… в подлинного босоногого крестьянина, Горький… носил декоративный костюм собственного изобретения…» Но «загадочного» в нем, еще молодом, было многовато. Не чувствовал совсем, утверждают, физической боли, но при этом так переживал чужую боль, что, когда описывал сцену, как женщину ударили ножом, на его теле вздулся огромный шрам. Болел туберкулезом, но при этом выкуривал по 75 папирос в день. Несколько раз пытался покончить с собой, но всякий раз его спасала неведомая сила. Наконец, мог выпить сколько угодно спиртного и никогда не пьянел. Да и в литературе воспринимался писателями «чужаком», «ибо бог его знает, кто он, откуда и зачем».

«Не могу отнестись к Горькому искренно, сам не знаю почему, а не могу, — жаловался Лев Толстой Чехову. — Горький — злой человек. У него душа соглядатая…» А тот же Зайцев довольно ядовито писал потом о Горьком-буревестнике: «В этом смысле он роковой человек. Литературно „Буревестник“ его убог. Но сам Горький — первый, в ком так ярко выразилась грядущая (плебейская) полоса русской жизни. Невелик в искусстве, но значителен, как ранний Соловей-разбойник. Посвист у него довольно громкий… раздался на всю Россию… При буревестничестве своем и заступничестве за „дно“ Горький принадлежал к восторгающимся деньгами. Он любил деньги — деньги его любили. (Ни Толстого, ни Достоевского, ни Тургенева, ни Чехова не вижу дельцами, а если бы занялись чем-нибудь таким, прогорели бы.) Горький не прогорел. При нем, как и при Сталине и других, всегда были „темноватые“ персонажи, непосредственно делами его занимавшиеся…» Впрочем, и Горький платил литераторам той же монетой, писал, например, жене, Кате: «Лучше б мне не видеть всю эту сволочь, всех этих жалких, маленьких людей… Дрянь народишко…» Но, может, потому он и оказался в числе революционеров. Ведь здесь за его спиной было уже два ареста «за политику». Не зря Исаак Бабель скажет о нем потом, что сразу после первых произведений Горького: «радикальная Россия, пролетариат всего мира нашли своего писателя… С первого же появления своего в литературе бывший булочник, грузчик стал в ряды разрушителей старого мира…» Но особо меня поразила, конечно же, та бестрепетность по отношению к жертвам первой революции. Об итогах восстания пишет жене почти весело: «Потери собственно революционеров — ничтожны… Избивали обывателя. Масса убито женщин, много детей… Бои были жестокие, да, но все же газеты преувеличивают число убитых и раненых. Их не более 5 тысяч за десять дней сражения… Целуй Максима. Скажи ему, что его отец не зря живет». Не зря, конечно… Дети, женщины, кто их считал?! И, укатив отсюда в Финляндию, спрятавшись от полиции, зовет туда и жену с сыном: «Здесь спокойно… Очень хорошая демократическая страна… В России жить с детьми нельзя, если не хочешь, чтобы они сошли с ума. Подумай и — катай сюда… Превосходно устроишь себя…»

В дальнейшем в этом же доме жили: в 1906–1908 гг. прозаик Александр Иванович Эртель, в 1907–1912 гг., в семье адвоката, общ. деятеля и депутата 1-й Госдумы Габриэля Феликсовича Шершеневича и его жены — оперной певицы Евгении Львовны Шершеневич (урожд. Мандельштам), жил поэт-имажинист, прозаик, драматург, переводчик и мемуарист Вадим Габриэлевич Шершеневич. И до 1908 г. в этом доме с родителями жил будущий поэт и прозаик парижской эмиграции Борис Юлианович Поплавский. В 1912–1913 гг. здесь останавливался также дипломат, британский разведчик и прозаик, вице-консул Великобритании Брюс Локкарт (Локхарт). Позднее, в 1920–30-е гг., до 1937-го, до ареста, здесь жил редактор журнала «Красная новь» (1928–1929), первый гл. редактор «Литературной газеты» (1929–1930), гл. редактор Гослитиздата — Семен Иванович Канатчиков, а также поэт, член группы «Кузница», Иван Георгиевич Филипченко. Наконец, в этом доме, среди партийных и советских деятелей, жил в 1920–30-е гг. революционный деятель, сотрудник ЧК, руководитель расстрела Николая II и царской семьи в Екатеринбурге в ночь на 17 июля 1918 г. — Яков (Янкель) Михайлович (Хаимович) Юровский.

«Я целил из револьвера, — напишет он в отчете, — в голову царя…» А здесь уже охранял ценности в Гохране, был замом директора завода «Красный богатырь», работал директором Политехнического музея (1928–1933) и отсюда переехал в Селивёрстов пер., 2/24 (с.), где в 1938 г. скончался в своей постели от прободения язвы двенадцатиперстной кишки. Вот и все, чем Всевышний отомстил убийце за расстрел царя.

69. Воздвиженка ул., 9 (с. н.), — дом Прасковьи Грушецкой (арх. К. В. Терской). Ж. — с 1816 по 1821 г. в собст. доме — генерал от инфантерии, князь Николай Сергеевич Волконский, дед Л. Н. Толстого (по матери). В романе «Война и мир» этот дом описан как дом князей Болконских, а сам Н. С. Волконский считается прообразом старого князя.

Позже, в 1830-е гг., домом владели рязанские помещики Рюмины, в том числе тайный советник Николай Гаврилович Рюмин и его сводный брат — прозаик Василий Гаврилович Рюмин. На танцевальных вечерах Рюминых («четвергах») присутствовал молодой Лев Толстой (1858). А с 1903 по 1913 г. особняком владел уже нефтяной магнат и меценат Шамси Асадуллаев, дед будущей фр. писательницы и мемуаристки азербайджанского происхождения Банин (Умм эль-Бану Мирза кызы Асадуллаевой), знакомой, между прочим, по Парижу с Иваном Буниным.

После революции здесь с 1918 г. разместился Наркомат по морским делам республики во главе с П. Е. Дыбенко и первым командующим морскими силами республики В. М. Альфатером. Здесь в 1918–1919 гг. жили прозаик, публицист, зам. наркома по морским делам Федор Федорович Раскольников (наст. фамилия Ильин) и его жена — поэтесса, журналистка Лариса Михайловна Рейснер. Отсюда, вместе с мужем, ставшим командующим Волжской флотилией, Лариса уедет на Волгу, где станет комиссаром Волжской флотилии и впоследствии — прообразом главной героини пьесы Вс. Вишневского «Оптимистическая трагедия».

Жилье поэтессы, прозаика, журналистки, в прошлом любовницы поэта Гумилева, а здесь уже 23-летней коммунистки, комиссара морского Генерального штаба республики, Ларисы Рейснер описывают в мемуарах по-разному. Поэт, прозаик Лев Никулин вспоминал: «В комнате Ларисы Михайловны — походный штаб… Нет ни самовара на столе, ни филипповских калачей. Черный, черствый, с соломинками пайковый хлеб, желтый деревянный ящик полевого телефона, маленький вороненой стали браунинг, круги бумажных лент прямого провода извещали о новороссийской трагедии: там готовились затопить военные корабли Черноморского флота, чтобы они не достались германским оккупационным войскам. Голос был мелодический, но уже не юный, он звучал непоколебимым убеждением:

— Трагедия? Да, трагедия. Но революция не может погибнуть!.. Мы расстреливаем и будем расстреливать контрреволюционеров! Будем! Британские подводные лодки атакуют наши эсминцы, на Волге начались военные действия… Гражданская война. Это было неизбежно. Страшнее — голод…»

Однажды Никулин рассказал Ларисе о цианистом калии, который видел у знакомого химика, Лариса попросила: «Можете достать — достаньте. Полезная вещь… Если, например, попадешь в лапы белогвардейцам… Если обезоружат. Я женщина, а это звери…»

Иначе описывала потом эту квартиру Надежда Мандельштам. Сюда она и Осип Мандельштам прибежали, ища спасения от чекиста, эсера, который вот-вот убьет германского посла Мирбаха, Якова Блюмкина. Ссора Осипа Мандельштама и Блюмкина произошла в одном из кафе. Там чекист хвастался, что может «расстрелять любого», и в доказательство потрясал бланками ВЧК, в которые стоит только вписать фамилию человека, и его убьют. В мемуарах по-разному описывают этот эпизод, но считается, что поэт выхватил эти бланки и тут же порвал их. «Хвастовство Блюмкина, — напишет позже жена поэта, — довело… Мандельштама до бешенства, и он сказал, что не допустит расправы. Блюмкин заявил, что не потерпит вмешательства О. М. в свои дела и пристрелит его, если тот только посмеет сунуться».

Словом, после ссоры и опасаясь расправы, поэт и его жена наутро прибежали к Ларисе Рейснер. И якобы отсюда Лариса позвонила Дзержинскому, чтобы он принял поэта с жалобой на «хмельные излияния работника его учреждения». Споры об этом эпизоде идут и поныне, но есть записка самого Дзержинского, написанная уже после убийства германского посла: «За несколько дней, может быть за неделю, до покушения, — пишет в ней глава ВЧК, — я получил от Раскольникова и Мандельштама… сведения, что этот тип… позволяет себе говорить такие вещи: „Жизнь людей в моих руках, подпишу бумажку — через два часа нет человеческой жизни… Когда Мандельштам, возмущенный, запротестовал, Блюмкин стал ему угрожать…“»

Значит, все так и было? Но Надежда Мандельштам, вспоминая свой визит сюда, описала квартиру Раскольникова иначе. Рейснер с мужем, пишет она, «жили в голодной Москве по-настоящему роскошно — особняк, слуги, великолепно сервированный стол…» И как было на самом деле, нам уже не узнать.

Помимо Мандельштамов здесь, у Рейснер, бывали поэты Рюрик Ивнев, Сергей Городецкий и многие другие. Позже здание было отдано под Агитпроп ЦК РКП(б). На правах партработника здесь жил в 1920-е гг. критик, публицист, гл. редактор еженедельника «Красная печать» и журнала «На литературном посту» (1920-е гг.) Илларион Виссарионович Вардин (Мгеладзе). Здесь же находилась редакция журнала «Голос работника просвещения», где бывал Булгаков, а в «Журнале крестьянской молодежи» здесь заведовал отделом Шолохов. Наконец, здесь же располагалась «Крестьянская газета», где одно время работали литературовед Эмма Герштейн и близкая знакомая Есенина, мемуаристка — Галина Бениславская. Здесь, при редакции, с апреля до сентября 1924 г., жил (а попросту ночевал иногда) у Галины Артуровны Бениславской почти бездомный к тому времени поэт Сергей Александрович Есенин.

Такой вот этот дом, доживший до наших дней!

70. Вознесенский пер., 6/3 (с. п.), — дом Сумароковых (с 1710 г.). Ж. — с 1717 г., со дня рождения, и до 1732 г. — поэт, драматург, критик, переводчик, первый руководитель первого Русского театра (с 1756 г.) и редактор первого частного литературного журнала «Трудолюбивая пчела» (с 1759 г.) — Александр Петрович Сумароков.

Редкий, редкий для Москвы дом! Сам Сумароков, легенда русской литературы, появился здесь на свет. Корреспондент, вообразите, Вольтера, будущий автор трагедий «Дмитрий Самозванец» (1771), «Мстислав» (1772), комедий — «Рогоносец по воображению» и «Вздорщина». Их он напишет, правда, в другом доме, который, увы, не сохранился (Новинский бул., 19—25). И там же женится вторично на своей крепостной Вере Прохоровне. А дочь его, поэтессу и прозаика Екатерину Александровну Сумарокову там же «приметит» его друг, поэт и драматург Княжнин и женится на ней.

Легенда русской литературы — поэт и драматург Александр Сумароков

Пишут, что однажды, если помнить «литературные анекдоты», явится к нему скандальный поэт, критик и автор скабрезных поэм («Лука Мудищев») И. С. Барков, бывший еще недавно помощником и переписчиком Ломоносова и уволенный за беспробудное пьянство. Сумароков, тем не менее, был «очень высокого мнения» о Баркове как об ученом и критике. Так вот, как пишет современный исследователь, придя к Сумарокову, Барков громогласно провозгласил: «Сумароков великий человек! Сумароков первый русский стихотворец!» Обрадованный Сумароков «велел тотчас подать ему водки, а Баркову только того и хотелось. Он напился пьян. Выходя, сказал… „Александр Петрович, я тебе солгал: первый-то русский стихотворец — я, второй Ломоносов, а ты только что третий“. Сумароков, — заканчивает биограф, — чуть его не зарезал…»

Конец поэта и драматурга был, как почти и у всех писателей, — печальным. В 1770 г. у него произошло резкое столкновение с московским главнокомандующим (генерал-губернатором) Салтыковым. Тот в качестве мести приказал показать зрителям «еще не подготовленную артистами трагедию „Синав и Трувор“, что привело к ее провалу». На жалобу Сумарокова: «…ему поручена Москва, а не Музы… начальник Москвы дует на меня геенною» — Екатерина II ответила издевательским письмом. Это письмо, распространенное Салтыковым во множестве копий, толковалось московскими дворянами как официальная опала писателя.

Трудные обстоятельства заставят писателя заложить П. А. Демидову свое единственное достояние — дом. Тот дом, на Новинском, который не сохранился. Демидов в минуту гнева, подал закладную к взысканию. «Не дом мой нужен, — напишет Сумароков, — нужно подвергнуть меня посмеянию и наругаться (так. — В. Н.) надо мною». У поэта будут описаны рукописи, книги и гравюры, даже мебель. В отчаяние он обратится к князю Потемкину: «Я человек. У меня пылали и пылают страсти. А у гонителей моих ледяные перья приказные: им любо будет, если я умру с голода или с холода».

Он умрет 1 октября 1777 г. Не выдадут актеры его — они не только похоронят великого драматурга «на свой счет», но и понесут «на руках» его гроб аж до ворот Донского монастыря.

Поэт П. А. Вяземский

А дом, этот дом — будет жить. С 1808 г. среди владельцев его окажется мемуарист, генерал-майор Лев Николаевич Энгельгардт. Позже, в 1826–1827 гг., здесь будет жить поэт и переводчик Евгений Абрамович Боратынский, женившийся на дочери Л. Н. Энгельгардта Анастасии. Здесь Пушкин будет читать «Повести Белкина», а среди слушателей будут бывать и Денис Давыдов, и Петр Вяземский, и Василий Жуковский, а также Погодин, Языков, Веневитинов, Хомяков и даже Чаадаев.

Наконец, в 1866 г. сюда въедет прозаик, биограф (издатель литнаследства Т. Н. Грановского) и гласный городской думы Александр Владимирович Станкевич, брат философа и прозаика Н. В. Станкевича. У него уже будет бывать другое поколение литераторов: Л. Н. Толстой, Т. Г. Шевченко, С. М. Соловьев, переводчик Н. Х. Кетчер, историк И. Е. Забелин и, представьте, композитор П. И. Чайковский. Здесь, уже в 1891-м, появится на свет внук Станкевича — будущий искусствовед, литературовед, философ и переводчик Александр Георгиевич Габричевский, тот, в чьем последнем «дружеском доме» (Никитский пер., 2) будут в разное время и на разный срок останавливаться и Марина Цветаева, и Анна Ахматова. Уникальный ведь случай, о чем я еще расскажу.

71. Вознесенский пер., 9, стр. 4 (с. п., мем. доска), — Ж. — с 1821 по 1832 г., в собственном доме — поэт, прозаик, критик, историк, переводчик и мемуарист, академик (1839), князь Петр Андреевич Вяземский, его жена — Вера Федоровна Вяземская (урожд. Гагарина) и семеро их детей, в том числе шестилетний Павел Петрович Вяземский, будущий историк литературы и археограф.

«Я родом и сердцем москвич, — скажет Петр Вяземский через много лет, в 1850 г. — В ней родился я, в ней протекло лучшее время моей жизни, моя молодость и мои зрелые лета. Когда судьба и обстоятельства разлучили меня с Москвой, и далеко от вас не переставал я принадлежать вам моим сердцем, моими преданиями, моими сочувствиями».

«Баловень и любимец Москвы», «остряк и весельчак» (по выражению Ф. Вигеля), он половину жизни — и, может быть, лучшую половину! — прожил в Москве. Но сохранились из семи его адресов только развалины дома, где он родился и прожил почти 20 лет (Мал. Знаменский пер., 5), дом, где останавливался в 1821 г. (Спасопесковский пер., 8), и этот вот дом, который он достроил в 1827-м. Ну и Остафьево, конечно, имение Вяземских. Остальные дома, где он принимал Дениса Давыдова, Карамзина, Пушкина, Жуковского, Батюшкова и многих других, увы, утрачены навсегда (Нов. Басманная, 27; Тишинская пл., 1—3; ул. Красина, 27; Бол. Садовая ул., 1—9).

Здесь, в Москве, он в 15 лет похоронил отца, став единственным наследником огромного состояния, здесь в 1811 г. женился на Вере Федоровне Гагариной, отсюда в народном ополчении ушел на войну с французами, где в Бородинском сражении под ним убило двух лошадей, здесь до 1830 г. находился под «негласным надзором полиции», как один из подписантов записки царю об освобождении крестьян, здесь, посетив лицей и познакомившись с юным Пушкиным, писал ему многие из тех 46 писем, которые сохранились (пушкинские берег пуще ока, и их сохранилось аж 74), наконец, здесь издавал вместе с Полевым ими же и придуманный журнал «Московский телеграф».

Какая жизнь, какие люди сходили с повозок, дрожек, карет у этого подъезда! Сюда, представьте, к Вяземским, явился его друг в 1824-м, чтобы прочесть свое «Горе от ума». «Здесь Грибоедов персидский, — чуть раньше сообщал Вяземский в письме А. И. Тургеневу. — Молодой человек с большою живостью, памятью и, кажется, дарованием. Я с ним провел еще только один вечер». А позже, вообразите, гордился, что в комедии «Горе от ума» есть и его «вклад» — одна «точка»: он предложил разделить реплику во втором действии: «Желал бы с ним убиться для компаньи» (которая вся прежде принадлежала Чацкому), на две и поделить ее между Чацким и Лизой. Это, как пишет один из исследователей, документально подтверждается музейным автографом комедии. Кстати, именно здесь Вяземский зимой 1824 г. и вместе с Грибоедовым сочинил оперу-водевиль «Кто брат, кто сестра», музыку к которому написал Верстовский. «Он с большим дарованием и пылом…» — напишет о Грибоедове тому же Тургеневу.

Ну, уж если про «пыл» и страсти, то они достигали самого большого угара, когда в дом входил Пушкин. Он еще в 1826-м прочел здесь в компании друзей своего «Бориса Годунова». А 14 августа 1830 г. Пушкин, приехав из Петербурга, вообще поселился здесь. Он как раз собрался жениться на Гончаровой. Накануне писал Вере Федоровне Вяземской: «Первая любовь всегда есть дело чувства. Вторая — дело сладострастия, — видите ли! Моя женитьба на Натали (которая, в скобках, моя сто тринадцатая любовь) решена. Отец мне дает двести душ, которые я закладываю в ломбарде…» Увы, смерть его дяди Василия Львовича Пушкина нарушила планы поэта, он вынужден был взять все расходы погребения на себя. В досаде даже напишет одному из своих адресатов: «Никогда еще ни один дядя не умирал так некстати. Итак, женитьба моя откладывается еще на полтора месяца, и бог знает, когда я смогу вернуться в Петербург…»

Вяземский на 40 лет переживет Пушкина, но здесь они провели, может, самые лучшие минуты своей близости. И уж конечно, не знаю, как вы, но я благодарен семье Вяземских и особо жене его, что в Петербурге именно они, единственные в городе, отказали от дома Дантесу, чтобы защитить поэта от неизбежных с ним встреч…

К концу жизни, став высоким чиновником, став сенатором и членом Государственного совета, Вяземский располнеет, станет рассудочен и потеряет свое знаменитое свободомыслие. А в журналах вместо легких и изящных поэтических творений, будет печатать по службе скучные статьи «о внешней торговле». Доживет до публикации «Войны и мира» Толстого (всех застал!), но, как напишут о нем, «переживет к старости и свою литературную славу, и друзей».

Интересно, вспоминал ли грибоедовское: «Служить бы рад — прислуживаться тошно», которому молился когда-то в этом доме? Ведь мы же помним, как страстно он ненавидел режим. «Клянусь тебе честью, — гордо писал он когда-то одному из своих друзей, — что предложи мне теперь первое место в государстве… то при нынешнем положении дел, которого я не одобряю, отказался бы от всего без малейшего усилия… Служить мне у нас в нашу пору было бы по мне торговаться с совестью…» Вот только «прислуживался» ли он, служа государству? Не знаю, не замечен. Как и все его лихие друзья молодости, которые к «преклонным летам» выбрали-таки службу.

Дом этот, где они собирались, пережил поэта. Удивительно, но в 1900 г. здесь будет жить певец и будущий мемуарист Федор Иванович Шаляпин, которого именно тут навестит его друг — Максим Горький. А позже, с 1919 г., здесь поселится журналист, юрист, дипломат и политический деятель нового уже времени Николай Михайлович Иорданский. В истории литературы он для меня останется как муж первой жены Александра Ивановича Куприна — Марии Карловны Давыдовой, ставшей здесь уже не Давыдовой, и, увы, не Куприной — «товарищем Иорданской».

72. Вознесенский пер., 11, стр. 1 (с.), — Ж. — с 1916 по 1921 г., до высылки за границу — прозаик, эссеист, переводчик, юрист, один из организаторов Всероссийского союза журналистов и, с 1917 г., его председатель, а затем и Союза писателей — Михаил Андреевич Осоргин (Ильин). Здесь же жила его вторая жена Роза (Рахиль) Григорьевна Осоргина (урожд. Гинцберг).

В 25 лет он — юрист, помощник присяжного поверенного: «куча малюсеньких дел, десятирублевых доходов, толстый с вензелем портфель…» — примкнул к эсерам, и в 1905-м оказался сначала в Таганской тюрьме, где ему грозил смертный приговор, потом в ссылке и в эмиграции, откуда привез в этот дом свою вторую жену — Рахиль Гинцберг, дочь «знаменитого столпа сионизма» — Ашера Гирша Гинцберга.

Писатель Михаил Осоргин

Мало кто помнит, что Осоргин, чтобы жениться, перешел в иудаизм, т. е. прошел процедуру обращения — «гиюр». Здесь писатель выпустил сборники рассказов «Призраки» (1917) и «Сказки и не сказки» (1918). Но революцию не принял и, чтобы выжить в наступавший голод, вместе с друзьями (писателями Зайцевым и Грифцовым, а также Бердяевым) организовал частную книжную лавку (Леонтьевский пер., 16). За всеобщей «отменою книгопечатания», наступившей после 1917-го, он же придумал выпускать «рукописные книжки» поэтов и писателей (коллекция их, собранная Осоргиным, хранится ныне в Библиотеке им. Ленина). Все четверо «продавцов» стали сначала «президиумом» организованного ими Всероссийского союза писателей, а затем и членами Комитета помощи голодающим («Помгола»). Ныне пишут, что во главе Комитета Ленин поставил Рыкова и Каменева, а в сам Комитет вошли «приличные люди»: К. Станиславский, М. Горький, Б. Зайцев, П. Муратов, А. Л. Толстая, В. Фигнер, А. Карпинский, А. Ферсман, Е. Кускова и др. Осоргина назначили выпускать газету «Помгола» — «Помощь». Именно газета выпустила в те дни ультиматум властям: или их делегацию выпускают в Европу для сбора денег, или Комитет закрывается, «ибо местными силами помочь нельзя».

Что было дальше в одном из домов на Собачьей площадке, где собирался Комитет, вспоминал Борис Зайцев: «Настроение нервное, напряженное. „Наши“ сидят на подоконниках залы, толпятся в смежной комнате… Помню, — в прихожей раздался шум, неизвестно, что за шум, почему, но сразу стало ясно: идет беда. В следующее мгновение с десяток кожаных курток с револьверами, в высоких сапогах, бурей вылетели из полусумрака передней, и один из них гаркнул: „Постановлением ВЧК все присутствующие арестованы!..“ Паники не произошло. Все были довольно покойны. Помню гневное, побледневшее лицо Веры Фигнер… Был бледно-сиреневый вечер, когда мы вышли. У подъезда стояли автомобили. Осоргин, я и Муратов, как прожили полжизни вместе, так вместе и сели. Теплый воздух засвистел в ушах, казалось почему-то, что машина мчится головокружительно…»

А на другой день, пишет он, в камеру на Лубянке «въехала груда пакетов — „передачи“». Осоргин, которого и здесь выбрали старостой камеры, раздавал их. Зайцеву ждать было нечего, ни жены, ни дочери в Москве не было. И вдруг: «улыбающееся лицо Осоргина обернулось, он назвал мое имя. Только тут я понял, — пишет Зайцев, — как приятно получить в тюрьме знак благожелания и памяти. Этим обязан был я Р. Г. Осоргиной — вместе с пакетом мужу она уложила, притащила на себе и мне подмогу. Никогда, даже в детстве, не радовал меня так подарок, за него храню Рахили Григорьевне всегдашнюю благодарность. Там было одеяло, подушка, белый хлеб, сахар, какао — вообще столько прелестей!..»

Потом был второй арест, третий, пока Осоргину, Бердяеву, Карсавину, Лосскому и другим не предложили «на выбор» — либо расстрел, либо — высылка из страны. Так все они оказались на знаменитом «философском пароходе», который увез их из России навсегда.

Наконец, в этом же доме с 1910 по 1940 г. жил театральный критик, переводчик, редактор газеты «Театральная Москва» (1921−1922) и журнала «Рабис» (1927−1934) — Эммануил Мартынович Бескин (псевдоним К. Фамарин). Он тоже остался в истории литературы, но как «погромщик» пьес Михаила Булгакова.

73. Волхонка ул., 11 (с.), — дом полковника Н. П. Воейкова, потом — купца Н. К. Голофтеева. Ж. — с 1824 по 1856 г. и держал художественную мастерскую живописец и портретист Василий Андреевич Тропинин (мем. доска художнику ошибочно размещена на соседнем доме 9/1). Здесь в 1836 г. у Тропинина останавливался художник Карл Павлович Брюллов. И в этом доме Тропинину позировали поэты А. С. Пушкин, И. И. Дмитриев, прозаики С. Н. Бегичев, Е. П. Ростопчина, драматург А. В. Сухово-Кобылин и некоторые другие.

Но дом этот интересен не только этим. Позже, почти через 100 лет, в 1912 г., с балкона дома купца Н. К. Голофтеева Марина Цветаева и ее сестра Анастасия наблюдали парад императорских войск по случаю открытия памятника императору Александру III. Парад принимал сам Николай II. А на другой день, 31 мая 1912 г., обе сестры присутствовали на торжествах, связанных с открытием Музея изящных искусств, созданного отцом сестер Цветаевых — Иваном Владимировичем Цветаевым.

Памятник Александру III

Голофтеевский балкон уцелел доныне! На нем рядом с Мариной, уже выпустившей первую книгу стихов, стоял в тот день и красивый мальчик в цилиндре и фраке напрокат. Ее муж — Сергей Эфрон. Но все равно мальчик. Гибкий, как напишет она, «будто деревце…». Но вряд ли Марина Цветаева знала, что в «доме с балконом» еще недавно снимал квартиру Валентин Серов, живописец, с которым дружили жившие на Волхонке по соседству Пастернаки и куда Боря Пастернак ходил на елку; он опишет это как Рождество в доме Свентицких в будущем романе «Доктор Живаго». До их знакомства, заочной любви и бешеной переписки оставалось еще больше десяти лет.

Музей отца Марина Цветаева с детства «очеловечивала» (музей «пришел», «уехал» и т. д.). Он был заложен на месте старого Колымажного двора и «рос» 14 лет. Внутри его, где стоит знаменитая колоннада музея, и ныне есть — это не многие знают — две колонны другого цвета, розового мрамора. Просто две колонны, заказанные в Сибири, куда Цветаев лично ездил за ними, разбились по пути, и их долго не могли заменить — не подходили по цвету. Именно их он, Цветаев, гордясь, как победой, показывал накануне открытия музея, когда для друзей и родных устроил «свою экскурсию».

А в день открытия музея в толпе великих князей, сенаторов и министров стояла у этих колонн и Марина с юным мужем. Отец ее, в мундире, шитом золотом, стоял тут же. Снизу по алой дорожке поднимался царь, прибывший с матерью и дочерьми. Марина напишет, что поймала его взгляд и навсегда запомнила «чистые, льдистые, детские» глаза его. А еще напишет, что к этому дню тайно заказала для отца золотую медаль с датой торжества. Ей ли было не знать: в музей, дело жизни его, не верил никто. Ее отца травили в печати, не давали места под строительство, и тот же царь, три года назад, по навету, даже уволил его со службы. Без пенсии. Но Иван Цветаев победил все и всех. Ему даже дали квартиру при музее, но он, ставший первым директором его, отдал ее сослуживцу. Еще хотел написать книгу, но не хватило сердца: через год — умер. Правда, дождался внуков. Ведь на балконе и Марина, его «голубка», и даже семнадцатилетняя сестра ее были уже беременны. Серебряный век — свобода нравов. Вообще — первая свобода!

74. Волхонка ул., 16/2, стр. 3, 3а-в, 5, 6, 7, а также — 18/2 (с.), — городская усадьба Лодыженских-Столыпиных (1774), потом — усадьба князей Долгоруких. Позже (с 1804 г.) здание, как и соседний дом № 18, было выкуплено и после пожара 1812 г. почти полностью перестроено сначала для университетского пансиона «для благородных» (в нем учился поэт А. И. Полежаев), а потом — с 1831 г. — для Первой московской классической гимназии.

1-я московская классическая гимназия

С 1830-х гг. здесь, при гимназии, жил директор училищ Московской губернии, камергер Матвей Алексеевич Окулов и его жена Анастасия Воиновна Окулова (урожд. Нащокина), сестра Павла Нащокина. Пишут, что в 1836 г. здесь бывал у них Пушкин. А вообще в этой гимназии в 1851 г. преподавал законоведение поэт и критик Аполлон Григорьев, а позже учил здесь гимназистов литературе и языку — А. Ф. Луговской, отец поэта, который на правах педагога жил здесь с семьей. В гимназии, как известно, учились князь П. А. Кропоткин, политик и литературовед П. Н. Милюков, историки С. М. Соловьев и М. П. Погодин, писатель В. А. Слепцов, драматург А. Н. Островский, литераторы М. Н. Катков и Л. И. Поливанов, революционер и публицист Н. И. Бухарин, поэты Вяч. И. Иванов, М. А. Волошин, Г. И. Чулков, И. Г. Эренбург, литературовед Д. Д. Благой и многие другие.

В гимназии устраивали городские вечера, концерты, выставки. И трудно представить, как в узкую парадную дверь заведения втащили когда-то необъятную (8 метров в ширину) картину Александра Иванова «Явление Христа народу»; она ведь впервые была показана москвичам как раз в этом доме.

На месте этой гимназии, в усадьбе князей Долгоруких (ее в 1775-м выкупила Екатерина II), жил когда-то цесаревич Павел, будущий император России, а его потомок, Александр II, сам будет посещать отстроенную здесь гимназию, и мальчишки только и глядели тогда на его огромную саблю. Трем тысячам москвичей дала образование Первая гимназия.

Здесь получали образование те, кого 1917-й скоро разведет по разные стороны баррикад: историк-публицист и будущий министр иностранных дел Временного правительства Павел Милюков (его однокашники звали почему-то «кенгуру») и будущий большевик Николай Бухарин, который еще в 1905-м возглавит здесь бунт гимназистов и будет пламенно ораторствовать в актовом зале. Милюков окончит гимназию с серебряной медалью, а Бухарин — с золотой. И если будущий мэтр Серебряного века Вячеслав Иванов тоже станет золотым медалистом, то Макса Волошина, поэта и художника, не только будут оставлять здесь на второй год, но едва не отчислят. Он позже напишет: «Когда я переходил в феодосийскую гимназию, у меня по всем предметам были годовые двойки, а по гречески — 1». Его матери директор феодосийской гимназии скажет: «Мы, конечно, вашего сына примем, но должен предупредить: идиотов мы исправить не можем». Каково!..

Ну и, конечно, мало кто помнит, что после революции здесь расположилась штаб-квартира ЦК Пролеткульта под руководством философа, политика, врача, автора утопических романов А. А. Богданова. И наравне с поэтом Андреем Белым и комиссаром Балтфлота Ларисой Рейснер здесь читала лекции и учила слушателей рисованию художница Маргарита Сабашникова. Она скоро навсегда уедет в эмиграцию и напишет книгу воспоминаний. В ней да в дневниках Волошина мы и узнаем подробности и того, как они поженились — Волошин и Сабашникова, — и того, как она, на глазах у Волошина, «ушла» в Петербурге к Вячеславу Иванову. Если вспомнить их гимназическую юность — ушла от круглого двоечника — к круглому отличнику. Может, и впрямь — учиться нужно лучше…

Хотелось бы добавить еще, что в доме 18/2 (с.), в котором также будет размещаться гимназия, жил вместе с отцом в 1817–1818 гг. Александр Иванович Герцен, а позже, в 1930–50-е гг. литературовед, критик, с 1946 г. — секретарь правления СП СССР Михаил Кузьмич Добрынин.

75. Волхонка ул., 17 (с.), — Ж. — в 1950–60-е гг., в двухкомнатной квартире — поэт, прозаик (автор повестей и биографий), литературовед и крупный коллекционер Николай Иванович Харджиев (лит. псевдоним Феофан Бука).

Здесь, расставшись с первой женой — Серафимой Суок, Харджиев взял в жены художницу, кукольницу, в прошлом балерину — Лидию Васильевну Чагу. И здесь, в октябре 1954 г., останавливалась у Харджиева его давний друг — Анна Андреевна Ахматова.

Поэт, прозаик и коллекционер Николай Харджиев

Сосед Харджиева, историк М. А. Давыдов, запомнил это жилье: «Никакой ″достопочтенности. Выбеленные стены были живописно украшены узором трещин. На потолке обширные зияния — следы неравного и вечного боя с обитательницей верхней квартиры ″шлюхой Ананьевой. Комнаты очень чистые. Никакой архивной, книжной и даже пыли веков не было и в помине. В прихожей простые деревянные книжные полки. Хозяин не любил… жить в ″книжном шкафу». Над дверью кабинета висел «Квадрат» Малевича, на стенах полотна и рисунки Ларионова, Гуро, Матюшина, Маяковского. У рабочего стола — знаменитое кресло, некогда принадлежавшее отчиму второй жены Харджиева Чаги — художнику Митрохину, в котором сидели Ахматова в своем знаменитом кимоно, Бурлюк, Роман Якобсон, Надежда Мандельштам, Крученых и многие другие.

В 1930–50-х гг. он жил в Марьиной роще, в не сохранившемся ныне доме (Октябрьская ул., 49/4), который как раз Ахматова называла «убежищем поэтов». Там бывали Мандельштам, Пастернак, Крученых, Нарбут, Зенкевич, Хармс, Введенский, Олейников, Малевич, Татлин, Чурилин, Суетин, Пунин, но главное, там — в начале июня 1941 г., произошла первая встреча (вообще первая!) Анны Ахматовой и Марины Цветаевой. А Ахматова и Надежда Мандельштам даже шутили в переписке: кому из них «выходить замуж» за Харджиева?

Про жизнь Харджиева уже тогда было сказано: «Все, чего он касался, превращалось в драгоценный источник музыки жизни. Будь то стихи, картина, слово, обычная житейская ситуация… Всех же нас он просто щедро дарил своим бытием». Этим пользовались недобросовестные люди и начиная с 1970-х гг. тайно разворовывали, растаскивали его богатейшую коллекцию из нескольких тысяч картин, рукописей знаменитых поэтов и прозаиков, книг с автографами и пометками авторов, документов, писем и фотографий.

В 1993 г. не из этого, правда, дома (Кооперативная ул., 3) супруги Харджиевы переезжают на Запад, в Голландию. Харджиеву 90 лет, его жене — 83. Но обман их и разграбление коллекции продолжится и там, в основном — иностранцами, вцепившимися в работы Малевича, Лисицкого, Ларионова, Клюна, Клуциса, в уцелевшие у Харджиева рукописи Хлебникова, Ахматовой, Мандельштама. Только после гибели Чаги в 1995 г. и смерти Харджиева в Амстердаме в 1996 г., российским властям и РГАЛИ удалось вернуть в 2011-м лишь архивную часть коллекции, а картины и художественные работы по-прежнему незаконно остаются на Западе либо в коллекциях воров, либо в частных галереях.

76. Воротниковский пер., 7, стр. 4 (с., мем. доска), — Ж. — в 1950−1951 гг. — прозаик, драматург, журналист и мемуарист Константин Георгиевич Паустовский. Вторая мемориальная доска писателю, трижды номинанту на Нобелевскую премию по литературе, висит на доме по Котельнической наб., 1/15, где писатель жил с 1951 по 1953 г.

Здесь же Паустовский жил с третьей своей женой — актрисой Татьяной Алексеевной Евтеевой-Арбузовой, бывшей женой драматурга А. Н. Арбузова и — прообразом героини арбузовской пьесы «Таня». Это была последняя и самая сильная любовь писателя.

Обложка «Малого собрания сочинений» К. Г. Паустовского

«Нежность, — писал он ей, — единственный мой человек, клянусь жизнью, что такой любви (без хвастовства) не было еще на свете. Не было и не будет, вся остальная любовь — чепуха и бред. Пусть спокойно и счастливо бьется твое сердце, мое сердце. Мы все будем счастливы, все! Я знаю и верю…»

77. Воротниковский пер., 10 (с., мем. доска), — дом губернской секретарши А. И. Ивановой. Ж. — с 1835 по 1852 г., в дворовом флигеле, в съемной квартире — Павел Воинович Нащокин. Здесь в мае 1836 г., в последний приезд в Москву, жил у него две недели Александр Сергеевич Пушкин.

Дом Нащокина был для поэта все тот же. «Нащокин занят делами, — напишет как-то Пушкин жене, — а дом его такая бестолочь и ералаш, что голова кругом идет. С утра до вечера у него разные народы: игроки, отставные гусары, студенты, стряпчие, цыгане, шпионы, особенно заимодавцы. Всем вольный ход. Всем до него нужда; всякий кричит, курит трубку, обедает, поет, пляшет, угла нет свободного — что делать?..»

Но именно здесь весной 1836 г. Нащокин, зная, что поэт постоянно думает о предсказанной ему смерти от «белого человека», настоял в одном из разговоров, чтобы Пушкин принял от него «кольцо от насильственной смерти». Подарок долго делали «на заказ», и поэт терпеливо ждал, не уезжая. Кольцо, как пишут, принесли в час ночи, перед самым отъездом Пушкина в Петербург…

«Дуэль Пушкина с Дантесом» (1884)

А. А. Наумов

Надо ли говорить, что «талисман друга» не спас поэта: по свидетельству секунданта Данзаса, кольца во время дуэли с Дантесом на руке Пушкина не было. И уже позже, «на смертном одре, поэт попросил Данзаса, чтобы тот подал ему шкатулку, вынул из нее это бирюзовое кольцо и отдал Данзасу, прибавивши: „Оно от общего нашего друга“» Наконец, в этом доме, в свой последний приезд, Пушкин читал друзьям драму «Русалка». Кто был во время чтения, можно только предполагать. Но вообще здесь, в доме Нащокина, в разные годы бывали Гоголь, Боратынский, Белинский и многие другие.

Позднее, в конце 1920-х гг., в этом доме жил поэт-эгофутурист, прозаик, драматург и космист — Вадим Баян (Владимир Иванович Сидоров), прототип, как считается, писателя-приспособленца Олега Баяна в поэме Маяковского «Клоп». Обидевшись на автора поэмы, Вадим Баян (а надо знать, что на его деньги совершали до революции поэтические турне по югу России Маяковский, Игорь Северянин и Давид Бурлюк) написал как раз в этом доме и напечатал в 1929 г. в «Литературной газете» «Открытое письмо Маяковскому». Увы, ответа он не получил. К тому времени Вадим Баян забросил писание стихов и занимался в основном «сочинением новых советских обрядов» для молодежи. Этому, например, была посвящена его популярная книга «Кумачовые гулянки». Кстати, возможно, не зная о пребывании Пушкина в этом доме, написал промеж скетчей и конферанса драму «Пушкин». Правда, дальнейшая судьба этой рукописи неизвестна.

78. Воскресенские Ворота пр., 1 (с., мем. доска), — здесь, в здании бывшего Московского губернского правления, в 1790 г. по пути в ссылку содержался три недели под арестом и «в оковах» поэт, прозаик, публицист и переводчик Александр Николаевич Радищев.

За книгу «Путешествие из Петербурга в Москву» Александр Радищев, самолично напечатавший 600 экземпляров ее на купленном печатном станке, был приговорен вообще-то к смертной казни — гнев Екатерины II был велик. В августе 1790 г. он был взят в Петербурге под арест, потом был суд и — смертный приговор. Пишут, что писатель после суда поседел в один день, а смертной казни ожидал, представьте, 43 дня.

А. Н. Радищев

«Вероятно, в тюрьме, — замечает исследователь, — к нему были применены пытки, потому что он отрекся от романа и написал покаянное письмо Екатерине». В конце концов казнь заменили на десятилетнюю каторгу и отправили в Илимск. Накануне умерла его любимая жена, а сестра ее, преемница супруги писателя, задолго до жен-декабристок решилась последовать за ним в Сибирь (на обратном пути, длинном и трудном, Радищев похоронит и ее).

Обложка книги «Путешествие из Петербурга в Москву»

Вслед за Лениным, давшим Радищеву высокую оценку и поставившим его «во главе развития русского революционного литературного движения», книгу Радищева и его творчество ввели в СССР в школьные программы. Но редко когда приводилось и приводится мнение о Радищеве лично Пушкина:

«Мы никогда не почитали Радищева великим человеком. Поступок его всегда казался нам преступлением, ничем не извиняемым, а „Путешествие в Москву“ весьма посредственною книгою; но со всем тем не можем в нем не признать преступника с духом необыкновенным; политического фанатика, заблуждающегося, конечно, но действующего с удивительным самоотвержением и с какой-то рыцарскою совестливостью… Как иначе объяснить его беспечность и странную мысль разослать свою книгу ко всем знакомым, между прочим к Державину, которого поставил он в затруднительное положение?.. „Путешествие в Москву“ очень посредственное произведение, не говоря даже о варварском слоге, — пишет Пушкин… — Какую цель имел Радищев? что именно желал он? Влияние его было ничтожно… Все прочли его книгу и забыли…»

Радищев мечтал, пишет Пушкин, «стяжать лавры поэта…». Что ж, ныне, несмотря на категоричность мнения классика, высказанного им в 1836 г., за год до смерти, можно подтвердить — Радищев стяжал эти лавры.

Это единственный сохранившийся московский дом Радищева. Два других дома, где поэт родился (Бол. Ордынка, 69) и дом, где жил в детстве (Мал. Дмитровка, 18), ныне утрачены.

Наконец, в этом же доме с 1888 по 1908 г. жил и трудился литературовед, философ, переводчик, председатель Московского религиозно-философского общества им. В. С. Соловьева (1905–1918), заведующий издательством «Путь» (1910–1918) — Григорий Алексеевич Рачинский и его жена, дочь издателя А. И. Мамонтова — Татьяна Анатольевна Рачинская. Дом Рачинских посещали К. Д. Бальмонт, В. Я. Брюсов, А. А. Блок, Андрей Белый (Б. Н. Бугаев), Э. К. Метнер, Л. Л. Кобылинский (Эллис), В. С. Рукавишников, А. И. Мамонтов и многие другие.

79. Вспольный пер., 18 (с.), — Ж. — с 1933 по 1957 г. в коммунальной квартире — литературовед, историк литературы, переводчик-германист и мемуарист Николай Николаевич Вильям-Вильмонт (псевдоним Вильмонт), отец современной писательницы Екатерины Вильмонт. Здесь в 1931 г. у Вильмонта жил в дни расставания с первой семьей его приятель — Борис Леонидович Пастернак.

История литературы полна легенд, всяких и разных. Одна из них была рождена известным телефонным звонком Сталина Пастернаку — по поводу ареста Осипа Мандельштама, случившегося в 1934 г. О, это было оглушительное событие для Москвы и писателей. Сам Сталин — самому Пастернаку!

Н. Н. Вильям-Вильмон

Жена Пастернака, лично, правда, не слышавшая этого разговора, вспомнит потом, как все перевернулось в отношении к ним после этого звонка. «До этого, — пишет, — когда мы приходили в ресторан Союза писателей обедать, перед нами никто не раскрывал дверей, никто не подавал пальто. Когда же мы появились там после этого разговора, швейцар распахнул перед нами двери и побежал нас раздевать. В ресторане стали нас особенно внимательно обслуживать, рассыпались в любезностях, вплоть до того, что когда Боря приглашал к столу нуждавшихся писателей, то за их обед расплачивался Союз. Эта перемена по отношению к нам… нас поразила».

Разумеется, о разговоре с вождем Борис Пастернак рассказывал направо и налево. И… всегда по-разному. Якобы он «защищал» арестованного Мандельштама и «признает за ним качества первоклассного поэта», якобы просил вождя «по возможности облегчить участь его и, если можно, освободить его», и что в конце разговора сказал, что «хотел бы повстречаться с ним, со Сталиным, и поговорить о более серьезных вещах — о жизни, о смерти»… А когда Сталин сказал, что не знает, как устроить эту «встречу», поэт, опять-таки якобы, предложил: «Вызовите меня к себе…»

Ныне подсчитаны тринадцать версий этого разговора, их печатно изложили Шкловский, поэт Сергей Бобров, драматург Прут, Галина фон Мекк, М. П. Богословская, Исайя Берлин и возлюбленная поэта Ольга Ивинская. Наконец, в «Листках из дневника» об этом вспоминает Анна Ахматова (ей Пастернак также пересказал разговор) и добавляет: «Мы с Надей (Н. Я. Мандельштам, женой поэта. — В. Н.) считаем, что Пастернак вел себя на крепкую четверку…» И только Эльза Триоле во Франции, в газете «Lettres francaises», посчитала разговор поэта со Сталиным «порочащим» его — Пастернака.

Так вот, здесь, на Вспольном, жил давний и очень близкий друг поэта — Николай Вильмонт. Он среди всех оказался единственным свидетелем этого разговора — он был в коммуналке поэта (Волхонка, 14/1), когда зазвонил телефон. И его «мемуар», надо сказать, не часто поминают ныне присяжные «пастернаковеды».

«Помню, — пишет Вильмонт, — в четвертом часу пополудни раздался длительный телефонный звонок. Вызывали „товарища Пастернака“. Какой-то молодой мужской голос, не поздоровавшись, произнес: „С вами будет говорить товарищ Сталин“». Пастернак не поверил и бросил трубку. Звонок повторился, и боящемуся розыгрыша поэту предложили самому набрать некий номер. «Пастернак, — продолжает Вильмонт, — побледнев, стал набирать номер.

Сталин: Говорит Сталин. Вы хлопочете за вашего друга Мандельштама?

— Дружбы между нами, собственно, никогда не было. Скорее наоборот. Я тяготился общением с ним. Но поговорить с вами — об этом я всегда мечтал.

Сталин: Мы, старые большевики, никогда не отрекаемся от своих друзей. А вести с вами посторонние разговоры мне незачем».

На этом разговор оборвался. «Конечно, — пишет Вильмонт, — я слышал только то, что говорил Пастернак, сказанное Сталиным до меня не доходило. Но его слова тут же передал мне Борис Леонидович… И немедленно ринулся к названному ему телефону, чтобы уверить Сталина в том, что Мандельштам и впрямь никогда не был его другом, что он отнюдь не из трусливости „отрекся от никогда не существовавшей дружбы“. Это разъяснение ему казалось необходимым, самым важным. Но телефон не ответил…»

Так заканчиваются иные «литературные легенды». Надо ли говорить, что «дружба» между поэтом и жильцом этого дома стала после этого эпизода сходить на нет. Но Василий Ливанов, актер, чей отец многие годы дружил с Пастернаком, в своих воспоминаниях однозначно подчеркнул: «Нет никаких оснований не верить его свидетельству: репутация Вильмонта, как честного человека, безупречна…»

Это, кстати, знала, чуяла Марина Цветаева, вернувшаяся из эмиграции через пять лет. Ведь дом на Вспольном оказался почти единственным, который она посещала, очутившись в кругу «страха и даже ненависти» литераторов тех дней. Она дружила с Вильмонтом, и если у Пастернака все и позже будет хорошо: личный шофер, богатая дача и двухэтажная квартира в «писательском доме» (Лаврушинский пер., 17), то бездомная Цветаева, как раз здесь, на Вспольном, идя в этот дом, вдруг (как вспомнит шедшая с ней жена Вильмонта) нагнулась и, никого не стесняясь, подобрала с асфальта валявшуюся луковицу: «Суп сварю, — задорно сказала при этом. — Привычка. Бывали дни, когда я варила суп из того, что удавалось подобрать на рынке…»

Так заканчиваются иные «легенды» и так пишется великая история великой русской литературы.

80. Выставочный пер., 8/31 (н. с.), — Ж. — в 1940–50-е гг. — разведчик, литератор, издатель, полковник МГБ, начальник отдела МГБ СССР (1946–1947) и зам. гл. редактора журнала «Советская литература», участник похищения в Париже белого генерала Е. К. Миллера и убийства с группой С. Я. Эфрона (мужа М. И. Цветаевой) политэмигранта И. С. Рейсса (1938) — Борис Мануилович Афанасьев (болгарин, настоящее имя — Борис Емануилов Атанасов). До этого, до «командировок» на Запад, жил в 1920–30-х гг. на 1-й Тверской-Ямской, 16/23. Там, на Тверской-Ямской, получил первое жилье эмигрант из Болгарии, член компартии, сначала слушатель Академии комвоспитания, а затем научный работник, преподаватель Коммунистического университета им. Якова Свердлова Б. М. Афанасьев. В 1932 г. его пригласили на работу в иностранный отдел ОГПУ, после чего он получает направление на нелегальную работу сначала в Австрию, а с марта 1936 г. — в Париж.

В Париже к нелегальной группе Афанасьева (позывной «Гамма») и его подельника Владимира Правдина (псевдоним Роллан Аббиа) присоединяют группу завербованного НКВД в качестве «наводчика-вербовщика» мужа Марины Цветаевой — в прошлом прозаика, актера и редактора Сергея Эфрона (разведывательный псевдоним «Андреев»). Под руководством Афанасьева, знакомство с которым не отрицала позже и Цветаева, группа с участием Эфрона организует ночное похищение в одном из домов Парижа архивов Троцкого и его сына — Седова. А следующим поручением Центра, в котором парижским координатором двух групп стал Эфрон, был поиск и ликвидация «невозвращенца», резидента НКВД — Игнатия Рейсса (Игнаса Порецки). Рейсс не только отказался вернуться по вызову в СССР, но написал открытое письмо в ЦК ВКП(б): «Я шел вместе с Вами, ни шагу дальше. Наши дороги расходятся! Кто теперь еще молчит, становится сообщником Сталина и предателем дела рабочего класса и социализма… Близок день суда международного социализма над всеми преступлениями последних десяти лет. Ничто не будет прощено… Я возвращаю себе свободу. Назад к Ленину, его учению и делу…»

Рейсса «вычислили» в Лозанне и 4 сентября 1937 г., с помощью еврейки-коммунистки Шильдбах, его знакомой, заманили в автомобиль якобы для «встречи» с двумя товарищами — «нашими единомышленниками». «Товарищами» оказались Роллан Аббиа (Вл. Правдин) и Афанасьев. Был еще в машине и некто Кондратьев. Но ныне пишут, что именно Афанасьев лично выпустил восемь пуль в предателя.

«Труп выбросили на тротуар в районе Уши, называемом Шамбланд, — пишет ныне писатель Михаил Шишкин, живущий в Швейцарии. — В кулаке Порецкого был зажат клок волос Шильдбах. Убийцы благополучно скрылись во Франции, бросив свои вещи в гостинице, а взятый напрокат автомобиль — в Женеве… Швейцарской полиции не составило труда арестовать бывшую учительницу Ренату Штейнер (знакомую Эфрона. — В. Н.), на чье имя была взята машина в прокатной фирме. Стали известны и другие имена, и тогда швейцарская полиция обратилась к французской. 17 сентября арестовали Дмитрия Смиренского и Ренату Штейнер, и Смиренский назвал тех, кто вместе с ними выслеживал Рейсса».

Правдину, Кондратьеву и Эфрону пришлось спешно бежать на советский корабль и покинуть Францию. Но не Афанасьеву, который через две недели с помощью бывшего белого генерала Николая Скоблина и его жены — певицы Надежды Плевицкой осуществил удачное похищение и вывоз в СССР белого генерала Миллера, который возглавлял в Париже Общевойсковой Союз. Его Скоблин пригласил в свою машину у метро «Жасмен», и генерал исчез навсегда…

Через три года, в 1941 г., в Москве будет расстрелян как «предатель и изменник» муж Цветаевой — Сергей Эфрон. И в 1941 г. Афанасьев получит на Лубянке уже второе повышение — станет начальником отделения Первого управления (внешняя разведка) НКГБ СССР. Позже, когда его все же уволят со службы, он свяжет свою жизнь, представьте… с литературой. До 1953 г. будет работать в издательстве «Иностранная литература», потом литсотрудником в журнале «Новое время», позже возглавит журнал на фр. языке «Произведения и мнения», а с 1965 г. и до смерти в 1981 г. будет трудиться замом гл. редактора журнала «Советская литература»…

Разумеется, стихов Марины Цветаевой или ранней прозы Сергея Эфрона, кому история, связанная с ним, сломала жизнь, этот журнал не печатал… Но это — тоже страничка истории литературы, которую, увы, не вырвешь, не вычеркнешь и не спрячешь.

Г

От Гагаринского до Гусятникова переулка

81. Гагаринский пер., 11 (с.), — дом архитектора Н. Г. Фалеева. Ж. — в 1919–1920 гг. в этом доме (по одной из версий — подаренном лично В. И. Лениным) — американский журналист, поэт (книга стихов), прозаик, военный корреспондент, член Исполкома Коминтерна, автор книги «Десять дней, которые потрясли мир» — Джон Рид и его жена — журналистка Луиза Брайант. Здесь в октябре 1920 г. Д. Рид скончался от тифа и был похоронен у Кремлевской стены. Ныне — посольство Республики Абхазия.

82. Гагаринский пер., 18/2 (с.), — церковь Святого Власия. Здесь 12 апреля 1906 г. венчались поэт Максимилиан Александрович Волошин и его первая жена, художница Маргарита Васильевна Сабашникова. Волошин ради этого случая даже облачился во фрак, чего никогда не делал раньше. А аристократичная Сабашникова позже вспомнит, что долго не решалась сказать матери, что решила выйти замуж за Макса. Боялась гнева ее: «Я чувствовала свою внутреннюю зависимость от нее и, может быть, именно поэтому… поступала ей наперекор… Было странно только, что я не чувствовала себя счастливой…»

В книге воспоминаний «Зеленая змея», уже в эмиграции, Маргарита признается, что перед свадьбой «находилась в каком-то странном состоянии… Я как будто отсутствовала и даже церковное венчание, которое в православной церкви так красиво, воспринимала как сон, нисколько меня не затрагивающий».

А что же Макс Волошин, уже признанный к тому времени и художник, и поэт? А он, когда одна девушка, балерина, спросит его в конце 1920-х гг., почему они расстались с Сабашниковой, ответит: «Маргарита всю жизнь мечтала иметь бога, который держал бы ее за руку и говорил, что следует делать, что не следует. Я им никогда не был…» Этим, возможно, объясняется и неприятие его родней невесты, и отношение к нему самой Сабашниковой. Богом он был для других, уже тогда способных оценить его значение. А для обывателя, для просто «прохожих по жизни» он был, представьте… «дворником».

Это не метафора. Так однажды одна маленькая девочка, увидев новобрачных, громким шепотом спросила мать: «Мама! Почему эта царевна вышла замуж за этого дворника?..» Мама стушевалась, Маргарита рассмеялась, а Макс, как пишут, просиял.

«Маргарита, — вспоминая этот эпизод, напишет потом Марина Цветаева, — действительно походила на царевну, во Флоренции ее на улице просто звали: Ангел! Но от себя прибавлю, что дворник в глазах трехлетней девочки существо мифическое… Дворник рубит дрова огромным колуном, на который страшно и смотреть. Дворник на спине приносит целый лес, дворник топит печи, то есть играет с огнем… лопата у дворника вдесятеро больше девочкиной, а сапог выше самой девочки… Дворник может сделать то, на чем кататься, и то, что катается, салазки и гору… Папа ничего не может, а дворник — все. Значит, дворник — великан…»

Волошин и мог все. Но через год поэт и художница расстались. Он женится второй раз, а Маргарита, навсегда уехав в 1922 г. за границу, так замуж больше и не выйдет… Некому, видимо, было больше говорить: что «следует делать», а что — «не следует»…

83. Гагаринский пер., 29 (с.), — трехэтажный дом, построенный на деньги гвардейского штабс-ротмистра П. А. Дурново (1905, арх. М. Я. Кульчицкий). Ж. — с 1905 по 1910 г.: построившая этот дом дочь П. А. Дурново — революционерка и мемуаристка Елизавета Петровна Эфрон (урожд. Дурново), ее муж — «чернопеределец» и эсер — Яков Константинович (Калманович) Эфрон и их дети, в том числе — будущий прозаик, публицист, муж Цветаевой и будущий сотрудник НКВД — Сергей Эфрон.

Удивительна судьба обитателей этого сохранившегося дома. И не потому только, что один из сыновей супругов, Сергей, станет мужем Марины Цветаевой. Удивительна тем, что здесь жили реальные революционеры, что родители Сергея именно тут устроили подпольную социал-демократическую типографию, существование которой не раз становилось причиной обысков полиции.

Елизавета Дурново, происходившая из старинного дворянского рода, единственная дочь рано вышедшего в отставку гвардейского офицера, флигель-адъютанта Николая I, вместе со своим будущим мужем Яковом Эфроном, слушателем Высшего технического училища, вступила в партию «Земля и воля», а при расколе организации в 1879 г. на «Народную волю» и «Черный передел» примкнула к последней группе. В июле 1880 г. Елизавета была арестована при перевозке нелегальной литературы и типографского оборудования из Москвы в Петербург и заключена в Петропавловскую крепость. «Ее отец, благодаря сохранившимся связям, сумел взять дочь на поруки, и ей удалось бежать за границу», куда последовал за ней, также отсидевший в тюрьме ее будущий муж. Там они обвенчались и обзавелись тремя детьми, причем одну из дочерей назвали Верой в честь своего товарища — Веры Засулич, а другая, старшая, когда они вернутся в Россию, — помогала в 1905 г. строить баррикады на улицах Москвы.

Потом была новая тюрьма — уже Бутырка, куда непокорную Елизавету заключили за «принадлежность к террористической группе эсеров-максималистов». Что говорить, Сергей, будущий муж Марины Цветаевой, позже в Париже то ли в шутку, то ли всерьез рассказывал друзьям, что еще семилетним «прятал от полиции бомбу в штанах».

Но закончилось все в этом роду поистине трагически. В 1909-м скончался отец. Мать Сергея, выпущенная под залог, бежала во Францию, но в 1910-м, после самоубийства ее младшего сына, в аффектации свела счеты с жизнью и сама. А Сергей, напротив, попав за границу с отступившей Белой армией, был завербован НКВД, бежал из Парижа в СССР и в 1939 г. был заключен в ту же Бутырскую тюрьму, где в 1941 г., как «предатель и шпион», был расстрелян.

Могила его, как и могила его жены — Марины Цветаевой, — до сих пор неизвестна.

84. Гагаринский пер., 31/6 (н. с.), — Ж. — до 1797 г. в собственном доме Николай Андреевич Тютчев и его жена — Пелагея Денисовна Тютчева (урожд. Панютина) — дед и бабушка поэта Ф. И. Тютчева.

Позднее, с 1820-х гг. и до 1831 г., здесь, в семье своего тестя, бригадира Дмитрия Александровича Новосильцева, жил поэт, прозаик, драматург, «русский Вальтер Скотт», по мнению современников, будущий директор московских театров и академик (1832) — Михаил Николаевич Загоскин и его жена — незаконнорожденная дочь Новосильцева — Анна Дмитриевна Васильцовская. Именно в этом доме Загоскин, живший бедно и стесненно, написал и издал в 1829 г. свой знаменитый роман «Юрий Милославский, или Русские в 1612 г.».

Загоскин с детства мечтал быть писателем. Рассказывал, что уже в 11 лет написал и пьесу «Леон и Зыдея», и повесть «Пустынник». Жил с родителями в Пензе, но, разумеется, не догадывался, что его мать Наталья Михайловна «прославится» в будущем тем, что ее племянник Мартынов убьет на дуэли Лермонтова.

В Петербург юного Загоскина привез в 1802 г., чтобы «пристроить мальчика на службу», его троюродный брат, сын пензенского губернатора и будущий мемуарист Филипп Вигель. Он писал: «Ему было тогда лет четырнадцать, и уже по тогдашнему обычаю его готовили на службу, хотя учение его не только не было кончено, мне кажется, даже не было начато. Имя Миши, коим звали его, было ему весьма прилично; дюжий и неуклюжий, как медвежонок, имел он довольно суровое, но свежее и красивое личико…»

В 1812 г. этот «медвежонок» не только записался в ополчение, но и после боев был награжден орденом Св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость». А в 1816 г. юноша с «красивым личиком», вопреки желанию родни, взял в жены незаконнорожденную дочь бригадира Новосильцева. И этот дом в Москве, дом его тестя, стал первым жильем писателя-драматурга.

Писатель Сергей Аксаков, посетивший здесь драматурга, напишет потом и про этот дом писателя, и про жизнь его здесь: «Загоскин жил… в мезонине с женой и детьми, и помещался очень тесно. Я видел, что мое посещение его смутило. Комнатка, в которой он меня принял, была проходная; все наши разговоры могли слышать посторонние люди из соседних комнат, а равно и мы слышали все, что около нас говорилось, особенно потому, что кругом разговаривали громко, нимало не стесняясь присутствием хозяина, принимающего у себя гостя. Загоскин, очень вспыльчивый, беспрестанно краснел, выбегал, даже пробовал унять неприличный шум, но я слышал, что ему отвечали смехом. Я понял положение бедного Загоскина посреди избалованного, наглого лакейства, в доме господина, представлявшего в себе отражение старинного русского капризного барина екатерининских времен, по-видимому, не слишком уважавшего своего зятя…»

Видимо, в подобной обстановке Загоскин принимал здесь и заехавшего к нему, как утверждают, Пушкина. И в такой атмосфере писались им здесь три части его «Милославского», который прославил его и был довольно скоро переведен на шесть языков. Остается лишь добавить, что, разбогатев после выхода этого романа, Загоскин первым делом купил и переехал уже в собственный дом в Москве (Денежный пер., 5).

Впоследствии в этом доме жил в 1830–40-е гг. философ-русист, академик Иван Иванович Давыдов, а в начале 1900-х гг. — живописец, график, критик, член кружка «Голубая роза» и объединения «Мир искусства», иллюстратор Пушкина, Гоголя, Сервантеса — Василий Дмитриевич Милиоти. До этого художник жил на Воздвиженке 18/9 (с.), а позже, в 1920 г. — в левом флигеле «Дома искусств», бывшем доме Соллогубов на Бол. Никитской, 52 (с., ныне дом Союза писателей), где у него вспыхнет «мимолетный роман» с Мариной Цветаевой, про который он уже в эмиграции скажет, что это была его «последняя любовь».

85. Газетный пер., 3 (с.), — Ж. — в 1822–1826 гг., в не сохранившемся до наших дней доме князя Петра Ивановича Одоевского (позже — дом В. И. Ланской) его двоюродный внук — прозаик, музыковед, композитор, князь Владимир Федорович Одоевский, будущий директор Румянцевского музея (с 1846 г.). Здесь по субботам у князя собирался литературно-философский кружок «Общество любомудрия». Б. — Д. В. Веневитинов, И. В. Киреевский, Н. М. Рожалин, А. И. Кошелев, В. П. Титов, С. П. Шевырев, Н. А. Мельгунов и др. Позже, в 1850-е гг., в этом утраченном доме жил поэт, прозаик, филолог, историк, переводчик и издатель Осип (Иосиф) Максимович Бодянский, на квартире которого в 1858 г. останавливался поэт и художник Тарас Григорьевич Шевченко.

Но вот, заметим, — странность! Дом, где у князя Одоевского собирались поэты и музыканты, снесли. На его месте выстроили ныне существующее здание. Но что-то такое «помнила» сама земля, на которой вырос этот, по тем временам, «новодел». Ибо уже в этом здании в 1921 г. поселилась литературовед, критик, редактор и библиограф Евдоксия (Евдокия) Федоровна Никитина (урожд. Плотникова, в первом браке Богушевская), та, которая осталась в истории русской литературы как организатор «Литературных субботников».

Выпускница Высших женских курсов, влюбленная в литературу, она, вроде бы по предложению академика А. Н. Веселовского, стала собирать у себя дома поэтов и прозаиков еще с 1914 г. А после переселения сюда ее «субботники» превратились уже в регулярные и многочисленные собрания, которые насчитывали более сотни имен писателей, поэтов, критиков, литературоведов, художников и даже актеров.

Кто только не поднимался к Никитиной по лестнице этого дома! Луначарский, Андрей Белый, Городецкий, Вересаев, Грин, Новиков-Прибой, Форш, Чуковский и Пришвин, Цветаева и Парнок, Пастернак и Луговской, Леонов и Пильняк, Бабель и Сейфуллина, Шишков и Булгаков, Шенгели и Инбер, Клычков и Эренбург. Здесь читали стихи, прозу и пьесы, здесь Никитина в 1922 г. организовала издательство, которое так и назвала — «Никитинские субботники», тут энтузиасты стали выпускать даже свой альманах «Свиток», в котором спорящие до хрипоты «письмэнники», печатались без учета принадлежности к разным воинствующим «группировкам». Шутка сказать, издательству удалось не только до 1931 г. выпустить более 300 изданий книг и брошюр, но позже, когда в 1931-м в стране полностью ликвидировали «частное предпринимательство», Евдокии Никитиной удалось договориться с властями и включить свой «книжный проект» в состав государственного издательства «Федерация». К тому времени с 1929 г. и Никитина, и ее «субботники» переехали в новую квартиру (Тверской бул., 24). Но главное, к тому времени Никитина, ставшая без научных работ, вообразите, профессором МГУ, вышла в третий раз замуж за высокопоставленного чиновника Бориса Этингофа, в прошлом кадрового чекиста, который немало помогал ей в ее «деле». В «деле», но — каком?..

Ныне все чаще исследователи склоняются к мысли, что в 1920-х гг. «Никитинские субботники» собирались, что называется, «под контролем» могущественной спецслужбы ОГПУ. Именно потому им и позволили существовать в самые страшные годы. Более того, утверждают, что именно семья Никитиных была связана с этим ведомством. Это, в частности, утверждает ныне Марина Арсеньевна Тарковская, дочь поэта, который также бывал в этом доме. Но доказательств этому, конечно же, нет.

Впрочем, один «факт» установлен вполне реально. Здесь, в этом доме, на одном из «субботников» 1925 г., Михаил Булгаков прочел собравшимся свое «Собачье сердце». Публика бушевала, смеялась и ехидничала. Но почти сразу на писателя поступило в ОГПУ два доноса: «Вся вещь написана во враждебных, дышащих бесконечным презрением к Совстрою тонах…» Последовал обыск на квартире Булгакова (Чистый пер., 9) и изъятие его рукописей и дневников, в том числе и рукописи «Собачьего сердца». Кто донес, неизвестно до сих пор. Но очевидно, что «кружок», подобный «никитинскому», без «пригляда» Лубянки просто бы не существовал…

Впрочем, этот дом знаменит еще и тем, что в нем на 6-м этаже жили в начале 1920-х гг. поэты Иван Васильевич Грузинов и Матвей Давидович Ройзман, друзья Есенина, Мариенгофа, Шершеневича, Всеволода Иванова, Орешина и Пильняка, которые все бывали у них. И в этом доме, но раньше, в 1915–1916 гг., жил актер, режиссер, мемуарист, племянник Чехова — Михаил Александрович Чехов и его жена — актриса Ольга Константиновна Чехова (урожд. Книппер, племянница жены А. П. Чехова). Так вот здесь, видимо, в 1916 г., и родилась их дочь — будущая немецкая актриса Ольга (Ада) Чехова, ставшая в будущем (по слухам) совсекретным агентом наших спецслужб в фашистской Германии.

Ну как тут не поразиться, что земля действительно помнит все!

86. Газетный пер., 12 (н. с.), — Ж. — в 1844 г. — прозаик, критик, цензор и мемуарист Сергей Тимофеевич Аксаков, его жена Ольга Семеновна Аксакова (урожд. Заплатина) и их дети, прозаики и критики Константин, Иван и Вера.

Вообще в Москве домов, где жили Аксаковы, специалисты насчитывают более двадцати. Но в этом доме жили недолго, он стал одним из домов «в череде переездов».

Именно здесь старший сын Аксаковых — 27-летний поэт и драматург, друг Хомякова, Киреевского и Самарина, Константин Сергеевич, становится, по сути, главой русских славянофилов. У него уже вышла отдельная брошюра о Гоголе «Несколько слов о поэме Гоголя: Похождения Чичикова, или Мертвые души», он вот-вот ввяжется в полемику с Белинским, а ссоры с «западниками» идут у него уже всерьез. В это вот время и произошла одна памятная встреча Константина Аксакова здесь — в Газетном.

Александр Герцен, бывавший у Аксаковых, вспоминал: «В 1844 году, когда наши споры дошли до того, что ни славяне, ни мы не хотели больше встречаться, я как-то шел по улице; К. Аксаков ехал в санях. Я дружески поклонился ему. Он было проехал, но вдруг остановил кучера, вышел из саней и подошел ко мне.

— Мне было слишком больно, — сказал он, — проехать мимо вас… Вы понимаете, что после всего, что было между вашими друзьями и моими, я не буду к вам ездить; жаль, жаль, но делать нечего. Я хотел пожать вам руку и проститься. — Он быстро пошел к саням, но вдруг воротился; я стоял на том же месте, мне было грустно; он бросился ко мне, обнял меня и крепко поцеловал. У меня были слезы на глазах. Как я любил его в эту минуту ссоры!..»

Здесь бывали у Аксаковых, как и прежде, М. Н. Загоскин, С. П. Шевырев, А. С. Хомяков, Н. М. Языков, аксаковские «субботы» посещали Белинский, композитор А. Н. Верстовский, актеры П. Мочалов, М. Щепкин и многие другие.

87. Глазовский пер., 8 (с.), — особняк Н. К. Ушковой-Кусевицкой (1899, арх. Л. Н. Кекушев). Ж. — с 1900 до 1917 г. в собственном доме — музыкант-контрабасист, дирижер Сергей Александрович Кусевицкий, у которого останавливались композиторы Александр Николаевич Скрябин (1908) и Клод Дебюсси (1913). А бывала в этом доме едва ли не вся музыкальная Москва и самые крупные звезды ее — Рахманинов и Прокофьев. Заглядывали сюда «на огонек» и поэты — тот же Бальмонт и Андрей Белый. Но лишь одно из известных ныне имен как бы совместило в себе и музыку и поэзию.

Этот дом, на удивление, сохранился и снаружи, и внутри. Говорят, что архитектор Лев Кекушев строил его для себя. Но обстоятельства (финансовые прежде всего) заставили его продать свой «шедевр» богатой жене Сергея Кусевицкого.

Ныне здесь официальное представительство одной из областей России — так запросто не войдешь. Но я бывал там и свидетельствую: там сохранилось почти все — и великолепные залы, и деревянная лестница на 2-й этаж. Там даже есть рояль, новый, конечно, не тот, на котором по вечерам при свечах играли и хозяин дома, и Скрябин, и Рахманинов с молодым Прокофьевым.

Но мало кто знает, что здесь, за роялем Кусевицкого, сидел в один из вечеров 1909 г. молодой Борис Пастернак, тогда не поэт еще, а неизвестно кто. Мечтал быть композитором, но именно в этом доме порвет с музыкой навсегда. Вывалится, как пьяный, из этого дома и в вечерних сумерках, не замечая повозок, телег, пролеток, будет, как в безумии, — так сам вспоминал потом — по нескольку раз пересекать каждую улицу. Ему, девятнадцатилетнему, Скрябин, кумир его, только что сказал: музыка — истинное призвание его. А он, выскочив на улицу, тут же решил: он рвет с музыкой. Навсегда! Станешь тут пьяным!

Он сыграл Скрябину две сочиненные им прелюдии и сонату. Тот, вспоминал, обомлел. О способностях, сказал, говорить нелепо, налицо «несравненно большее», ему дано в музыке «сказать свое слово». Именно так! Но, выскочив в сырую ночь, Пастернак вдруг решил: с музыкой кончено! Нет, видимо, там, на небе, музы, покровительницы искусств, не просто ссорились — дрались за него. Ведь он хотел и мог стать художником, как отец: его рисунки и ныне хранятся в музее. Бросил — увлекся музыкой. Учась в университете, бегал в консерваторию, занимался оркестровкой и контрапунктом с Глиэром. Мучило будущего поэта отсутствие абсолютного слуха — способности узнавать высоту любой взятой ноты. Скрябин в тот вечер успокоил: это не важно, для композитора даже не обязательно. Но приговор юноши себе станет строже.

«Это был голос требовательной совести, — напишет Пастернак про ту ночь, — и я рад, что этого голоса послушался». Потом так же порвет с философией, хотя в Марбурге, в университете, куда поедет доучиваться, и профессор Коген, и будущее светило философии Кассирер — все советовали ему остаться и преподавать. «Вы нашли золотую жилу, — кричал ему Кассирер, прослушав его реферат. — Теперь надо лишь работать!..» И намекал на докторантуру, на феерическую карьеру в науке. Но ему уже не надо было и этого. Другу в Москву сообщил из Марбурга, что как раз в день защиты реферата написал сразу пять стихотворений…

Нет, все-таки «абсолютный слух» у него был! Иначе не услышал бы истинного призвания, не понял бы, что миссия его все-таки поэзия, а стихия — стихи…

Сам хозяин дома, Кусевицкий, музыку не бросит и, уехав отсюда в эмиграцию, в 1924 г. станет в Америке дирижером Бостонского симфонического оркестра. И не оставит палочки дирижера почти 20 лет — до 1942 г.

88. Гнездниковский Бол. пер., 3/5 (с.). Когда-то на месте этого дома, до 1819 г., жил в собственной усадьбе поручик лейб-гвардии Московского полка, знакомый Пушкина, родовитый дворянин — Михаил Николаевич Щербачев.

Это одно из мест Москвы XIX в., где в 1810–20-е гг. кипела светская жизнь. Сам Щербачев, воин, храбро воевавший в 1812 г., остался известен в связи со своей последней дуэлью. 2 сентября 1819 г. он был смертельно ранен под Петербургом на поединке с «молодым повесой» Руфином Дороховым, также «добрым знакомым» Пушкина, а с 1840-го и другом, однополчанином Лермонтова (в скобках заметим — в некоторых чертах именно Дорохов станет прототипом Долохова в романе Толстого «Война и мир»).

По сохранившемуся доныне свидетельству секунданта Пушкина на его последней дуэли Данзаса, поэт, смертельно раненный на дуэли с Дантесом, сказал ему, возвращаясь в повозке после последнего поединка: «Я боюсь, не ранен ли я так, как Щербачев…» Ранен на той самой дуэли 1819 г.

С Руфином Дороховым, сыном генерала, героя 1812 г., поэтом, представьте, и даже драматургом, но человеком «буйного нрава», который, по словам А. В. Дружинина, был «из породы удальцов», воспетых Денисом Давыдовым, Пушкин, пишут, неоднократно кутил, играл в карты и, возможно, встречался и в этом несохранившемся доме. Ибо впоследствии здесь жил родственник Нащокина, сын гофмаршала и камергера, лейб-кирасир и также — картежник и кутила, друг известного авантюриста и дуэлянта Федора Толстого-Американца — Петр Александрович Нащокин и его жена — Анна Михайловна Нащокина (урожд. Еропкина).

От этого «шумного гнезда», поставленного, как говорили тогда, на «широкую ногу», до нас дошло только строение 3 дома 3 (с. п.), где в 1850–60-х гг. жила младшая дочь П. А. Нащокина — музыкантша, композиторша, исполнительница романсов Елизавета Петровна Нащокина, которая в 1852-м вышла замуж за известного прозаика, драматурга (автора более 100 пьес и водевилей), композитора, критика и режиссера Константина Августовича Тарновского (псевдоним Семен Райский и Евстафий Берендеев). Отсюда супруги уедут в Париж, где Е. П. Нащокина прославилась своими романсами, а ее муж — популярными водевилями, о которых наперебой писали французские «Figaro», «Gaulois» и «Presse».

Наконец, здесь, в нынешнем доме № 3/5, в 1950–60-е гг. жил прозаик, драматург и переводчик — Александр Мелентьевич Волков — автор книги «Волшебник Изумрудного города». До этого, до 1954 г., он жил в Наставническом пер., 20, а позже, до 1977 г., жил по адресу: Новопесчаная ул., 19/10 (с.).

89. Гнездниковский Бол. пер., 10 (с.), — дом инженера-строителя Э. К. Нирензее (1914), первая «высотка» города. Здесь, на 1-м этаже, располагался театр Н. Ф. Балиева «Летучая мышь» (с 1914 г.). 21 января 1914 г. в театре чествовали англ. писателя Герберта Уэллса. Б. — М. Горький, В. Я. Брюсов, В. Ф. Ходасевич, Б. В. Савинков, Б. А. Садовской, И. Г. Эренбург, М. А. Кузмин, В. В. Каменский, Л. Н. Столица, Т. Л. Щепкина-Куперник, Н. А. Тэффи, А. Н. Толстой и многие другие. Позже сцена театра принадлежала последовательно театру «Кривой Джимми», с 1924 г. Театру сатиры, с 1928 г. студии Малого театра, с 1930 по 1950 г. — театру «Ромэн».

В этом же доме на последнем этаже в 1917 г. открылся ресторан «Крыша», а в 1920-х гг. на 2-м этаже разместилась русская редакция берлинского журн. «Накануне». В нем сотрудничали: О. Э. Мандельштам, Б. А. Пильняк (Вогау), К. А. Федин, В. П. Катаев, М. А. Волошин, Ю. Л. Слезкин, А. Б. Мариенгоф, Вс. В. Иванов, М. А. Булгаков, В. Г. Лидин (Гомберг), Вс. А. Рождественский, П. В. Орешин, К. И. Чуковский и многие другие. Здесь же размещались редакции журналов «Огонек», «Творчество», «Литературная учеба», издательств «Радуга», «Россия», а с 1934 г. — и издательство «Советский писатель».

Из жильцов этого дома необходимо упомянуть: в 1915 г. поэта и художника Д. Д. Бурлюка и его жену — мемуаристку и издательницу — М. Н. Бурлюк (урожд. Еленевскую), у которых останавливались поэты В. В. Хлебников и В. В. Маяковский. Позже в этом доме жили в разное время: поэты С. А. Есенин, Р. Ивнев, М. А. Тарловский, прозаики Ю. К. Олеша, К. А. Большаков, К. И. Чуковский, Л. Р. Шейнин, Ю. Н. Потехин, прозаик и мемуаристка А. А. Берзинь (псевдоним Ферапонт Ложкин), издатель А. М. Кожебаткин, критик, директор издательства «Искусство» О. М. Бескин, литературовед С. В. Тураев, художники, графики и фотографы В. В. Кандинский, А. М. Родченко и его жена, сценограф В. Ф. Степанова, актриса Ляля Черная (Н. А. Хмелева, урожд. Киселева) и многие, многие другие. Об этом доме и историях, связанных с ним, ныне написано и издано несколько книг.

С этим домом связано множество легенд и реальных историй. По слухам, после постройки этого дома жильцы его стали слышать в квартирах чьи-то незнакомые голоса. С крыши этого первого небоскреба — первого «тучереза», как прозвали его москвичи, — часто прыгали самоубийцы (в частности, так погиб один из сыновей архитектора этого здания). И тогда, по легенде, сюда пригласили Григория Распутина, который «изгнал бесов». Но не легенды, что в этом доме впервые познакомились в гостях у общих знакомых Михаил Булгаков и его третья жена Елена Шиловская, не легенда, что с крыши этого дома били салюты во время войны в честь очередного освобожденного от фашистов города, наконец — истинная правда, что именно здесь, на крыше, снимались сцены из фильмов «Служебный роман», «Курьер», «Место встречи изменить нельзя» и некоторых других.

90. Гоголевский бул., 25, стр. 1 (с. н.), — доходный дом (1889, арх. С. В. Воскресенский). Ж. — в 1895−1896 гг. — в дворовом флигеле, на чердаке — студент, будущий прозаик и драматург Леонид Николаевич Андреев. В Москву из Петербурга переехал в 1894 г. после неудавшейся попытки самоубийства. Это — первое московское жилье классика (все адреса писателя см. в Приложении № 2).

Ныне пишут, что Леонид Андреев был необыкновенно силен физически. Пошел в отца, говорят. Мать писателя рассказывала Чуковскому про своего мужа: «Силач был — первый на всю слободу. Когда мы только что повенчались, накинула я шаль, иду по мосту, а я была недурненькая, ко мне и пристали двое каких-то… в военном. Николай Иванович увидел это, подошел неспешно, взял одного за шиворот, перекинул через мост и держит над водою… Тот барахтается… а я стою и апелицыны кушаю…» Но, несмотря на силу, сам Леонид Андреев, студент, переехав в Москву, выглядел, как отмечали, «обреченным», чувствовалась в нем «какая-то гибель».

«Это был затравленный и робкий человек, скрывавший свою сущность за эффектной маской „великого писателя“, — отметит позже поэт Георгий Иванов. — Он понимал свое ложное положение в „большой литературе“, понимал, кажется, и невозможность изменить его. Больше всего Андреева раздражало, что его „не пускают“ в замкнутый круг писателей-модернистов, к которому его чрезвычайно тянуло. „Но ведь я ваш, я с вами. Я в прозе делал то же, что Брюсов с Бальмонтом в поэзии!..“».

Возможно, поэтому Андреев уже с молодости много пил. Ходили слухи, будто он выпивает «аршин водки», т. е. ставит рюмку за рюмкой на протяжении целого аршина (1 аршин — это 71 сантиметр) и выпивает их без передышки. Позднее и сам он рассказывал Чуковскому, что, будучи московским студентом, бывало, «с пятирублевкой в кармане совершал по Москве кругосветное плавание, т. е. кружил по переулкам и улицам, заходя по дороге во все кабаки и трактиры, и в каждом выпивал по рюмке. Вся цель такого плавания заключалась в том, чтобы не пропустить ни одного заведения…» «Сперва все шло у меня хорошо, — рассказывал Чуковскому, — я плыл на всех парусах, но в середине пути всякий раз натыкался на мель. Дело в том, что в одном переулке две пивные помещались визави, дверь против двери; выходя из одной, я шел в другую и оттуда опять возвращался в первую; всякий раз… меня брало сомнение, был ли я во второй, и т. к. я ч(елове)к добросовестный, то я и ходил два часа между двумя заведениями. Пока не погибал…»

Носил, пишут, поддевку, была тогда у «передовых писателей» мода «одеваться безобразно, дабы видом своим отрицать б у р ж у а з н о с т ь», и однажды, как вспоминал уже Борис Зайцев, «после попойки, в целой компании друзей, таких же фантасмагористов, он уехал… без гроша денег, в Петербург; там прожили они, в таком же трансе, целую неделю… Неудивительно, что… дисциплины он не выносил. Ночь, чай, папиросы — это осталось у него, кажется, на всю жизнь. Иногда он дописывался до галлюцинаций. Помню его рассказ, что, когда он писал „Красный смех“ и поворачивал голову к двери, там мелькало нечто, как бы уносящийся шлейф женского платья…»

Потом, уже в известности, жил в Москве, как «порядочный писатель русский»: поздно вставал, бесконечно распивал чаи «с блюдечка» и говорил о Боге, смерти, о литературе, революции и войне, о чем угодно. «Куря, шагая из угла в угол, туша и зажигая новые папиросы, Андреев, — пишет Борис Зайцев, — долго, с жаром ораторствовал. Говорил он неплохо. Но имел привычку злоупотреблять сравнениями и любил острить. Юмор его был какой-то странный… Не радует…»

А ведь и впрямь — «радостных книг» Андрееву так и не удалось написать… Может, дом этот виноват?.. Ведь мало кто помнит, что через полвека, в 1956–1957 гг., в этом доме поселится, выйдя из бесконечных сталинских лагерей, поэт и прозаик Варлам Тихонович Шаламов — тоже ведь писатель, прямо скажем, «не очень радостный»…

91. Гоголевский бул., 31, стр. 2 (с.), — городская усадьба П. П. Хрущева — А. А. Котлярева (арх. С. В. Соколов и Д. М. Челищев). С 1874 г. — женская гимназия С. Н. Фишер. Здесь, в правом крыле, располагалась с 1882 г. редакция журнала «Москва», с которым сотрудничал, например, молодой Чехов.

Но — интересней другое. По соседству, во дворе справа, в многоэтажном здании, в снятой в нем квартире, располагалось с 1909 по 1917 г. символистское издательство «Мусагет» Э. К. Метнера, секретарем редакции у которого был А. М. Кожебаткин. Сюда, на клубные собрания уже общества «Мусагет», собирались поэты, прозаики, драматурги, учреждались разные кружки и семинары. При издательстве выходил и международный журнал по философии культуры «Логос» (1910–1914), в котором печатались Андрей Белый и Федор Степун.

Здесь, в трехкомнатной всего квартирке под номером 9, случалось, и жили поэты. К примеру, в 1912–1914 гг., тут, при редакции, жил Андрей Белый, а в 1911-м останавливался петербургский поэт Вячеслав Иванович Иванов.

А однажды здесь появился сам Александр Блок. Поэт и прозаик Борис Садовской вспоминал: «Это была очень уютная квартирка из трех комнат с кухней и ванной. На стенах портреты Гёте, Шиллера, Канта, Гегеля, Толстого, Соловьева и прочих русских и иностранных мыслителей. В кухне постоянно кипел самовар. Пожилой хмурый артельщик Дмитрий разносил сотрудникам чай в больших чашках и мятные пряники. Не осталась праздной и ванна: все мы в ней по очереди перемылись. В кабинете учтивый Метнер вел с секретарем Кожебаткиным деловые беседы; в других двух комнатах вечно толпились сотрудники. Взволнованный, точно после холодного душа, порывистый Белый, в рассеянности забывший однажды надеть жилет; говорливый румяный Рачинский, седой, но юношески кипучий, тяжеловесный Степун с наивной верой в немецкую философию и ехидно-ласковый Шпет.

Осень, — пишет Садовский, — сижу один в „Мусагете“. Звонок. Входит видный, с продолговатым породистым лицом, медлительный молодой человек. Щеки обветрены, взгляд сонный и неподвижный. — „С кем имею удовольствие?“ — „Блок“.

Впервые я виделся с Блоком в ноябре 1906 года на вечере у Брюсова. Тогда он казался свежим юношей цветущего здоровья. В его улыбке и взгляде было нечто от Иванушки-дурачка. Весной 1911 года в Петербурге зашел я к Блоку утром и застал его за непочатой бутылкой. — „Садитесь, будем пить коньяк“. Мне надо было узнать, скрипит ли железный ангел на колокольне Петропавловского собора. Блок вызвался навести справки и вскоре меня уведомил, что ангел действительно скрипит…»

И вот — уже не узнал его. Кстати, здесь Блок помирится с Белым после той ссоры в «Праге». Они будут мирно пить чай из больших домашних чашек и «разгонять руками дымки папирос». Проведут вместе весь день, и Белый отправится провожать друга на Николаевский вокзал.

Наконец, сюда будет приносить первые стихи и Марина Цветаева, которая смотрелась здесь совсем девчонкой в толпящихся компаниях «грандов» — Бальмонта, Брюсова, Леонида Андреева, Бунина, Ходасевича, Шагинян, ее первого друга Волошина и ее возлюбленного тогда — поэта и переводчика Нилендера.

Другими словами, если и был в Москве начала 1910-х гг. общепризнанный «пятачок» поэзии, то он был здесь — на Гоголевском, в этом сохранившемся здании.

92. Гороховский пер., 10 (с.), — с 1901 г. — женская гимназия-пансион им. В. П. фон Дервиз (1881, арх. А. Никифоров), ныне — школа № 325.

В 1906–1907 гг. здесь училась и жила в пансионе Марина Ивановна Цветаева, откуда была исключена за плохое поведение.

В этой школе сохранилось едва ли не все: коридоры, где девицы чинно гуляли на переменах, классы, актовый зал, куда на балы звали кадетов из Лефортова, и дортуар — большая спальня, где Марина, «птица вербная», дождавшись, когда уйдет дежурная «ночная дама», тихой тенью перелетала в кровать к подруге, Вале Перегудовой.

Дружба их вспыхнула с рассказа Марины «Четверо», который ходил в гимназии по рукам и начинался фразой: «Их было четыре, — четыре звезды класса». К изумлению Вали, в одной из них она узнала себя. Но ее, в куклы игравшую еще, Марина вывела небывалой героиней. «Это же не я», — сказала подруга Марины. «А мне захотелось сделать вас такой», — шепнула ей Цветаева. Позже признается: «Что я любила в людях? Их наружность. Остальное — подгоняла». Но так начались ее ночные шепоты с подругой о стихах, о Наташе Ростовой, которая стала «наседкой», о созерцателях и борцах. О том, чтобы «смело идти, влечь толпу за собой». Даже против всех. «Я умру молодой», — эти слова скажет еще в этой гимназии. И покажет, как затянет петлю на шее. Так начинался ее «роман со смертью».

Из этой школы в 1907 г. Марину Цветаеву впервые исключили «за поведение». До этого ее здесь не раз «распекал» за ее сочинения, звавшие, представьте, к бунту, инспектор гимназии, литератор В. Е. Сыроечковский: «Вы, госпожа Цветаева, должно быть, в конюшне с кучерами воспитывались?..» А ее подруги, гимназистки, стоя под дверью директрисы гимназии, слышали ее дерзкие ответы на педсовете: «Знаю, горбатого могила исправит! Не боюсь ваших угроз. Хотите исключить — исключайте. Уже привыкла кочевать. Это даже интересно…»

В прошлом у нее и впрямь были уже три пансиона и две гимназии. Впереди будут еще две (сохранились до наших дней Садовая-Кудринская ул., 3; 7-й Ростовский пер., 7; и гимназия М. Г. Брюхоненко — Бол. Кисловский пер., 4), но только отсюда, из гимназии имени Варвары фон Дервиз, ее, «мятежницу с вихрем в крови», исключат впервые.

93. Грузинская Мал. ул., 28/9 (с., мем. доска). Ж. — с 1975 г. — поэт, прозаик, бард, актер и сценарист, лауреат Госпремии СССР (1987, посмертно) — Владимир Семенович Высоцкий и его последняя жена — фр. актриса, мемуаристка Марина Влади. За пять лет жизни здесь у Высоцкого побывали десятки, если не сотни знаменитых людей. Шукшин, Окуджава, Ахмадулина, Тарковский, Рихтер, Мессерер, Говорухин и многие другие.

Последние годы поэт тяжело болел, сказывалась не только усталость, но и невозможность освободиться от наркотической зависимости. И он бы смог ее преодолеть, если бы — если бы в один из дней не опоздал на самолет, на рейс уже заказанный.

Спасти его пытался его друг Вадим Туманов, с которым поэт договорился: он прилетит в золотодобывающую артель «Печора» в Сибири и, поселившись в уединенном домике, постарается под наблюдением врачей преодолеть болезнь. Старатели, пишут, готовились к прибытию поэта — на вертолете забросили в таежную местность дом, сделали продуктовые запасы. Первый раз Высоцкий пытался улететь в артель 4 июля, второй раз — через три дня. В этот раз поэт даже оставил здесь записку, адресованную Валерию Янкловичу: «Если бы тебя не было на земле — нечего бы и мне на ней горло драть. Вдруг улечу сегодня… Будь счастлив. Высоцкий». А Туманов, знавший номер его авиарейса, отправился в аэропорт. Однако вечером Высоцкий сообщил: он опоздал на самолет.

23 июля в этом доме состоялся своеобразный медицинский консилиум. После длительных обсуждений было решено, что 25 июля поэт ляжет в больницу. Утром к нему приехала мать и провела с ним почти весь день. Купили на рынке клубники со сливками. Были в тот же день Вадим Туманов, Всеволод Абдулов, давний друг, врачи. Но в ночь на 25 июля не выдержало сердце поэта и между тремя часами и половиной пятого утра поэт, не просыпаясь, умер во сне.

И в эти же часы, но за тысячи километров, в Париже, вдруг вскочила с постели в холодном поту Марина Влади. Она вспомнит потом: «В четыре часа утра 25 июля я просыпаюсь… зажигаю свет, сажусь на кровати. На подушке — красный след, я раздавила огромного комара. Я, не отрываясь, смотрю на подушку — меня словно заколдовало это яркое пятно. Проходит довольно много времени, и когда звонит телефон, я знаю, что услышу не твой голос. „Володя умер“. Вот и все, два коротких слова, сказанных незнакомым голосом. Тебя придавил лед, тебе не удалось разбить его…»

Много позже, сравнительно недавно, я узнал, что в этом же доме жил (на одной лестничной площадке с Высоцким) прозаик, историк спецслужб и мемуарист Теодор Кириллович Гладков, а также, на 16-м этаже, в своей студии-мастерской — журналист, прозаик, коллекционер искусства и киносценарист (фильмы «Мертвый сезон» совместно с С. В. Михалковым, «Вид на жительство» и др.) — Александр Ильич Шлепянов. Он эмигрирует в 1988 г. и станет издателем и гл. редактором журнала «Колокол» (2000−2003). Наконец, здесь же, до 2010-х гг., жил кинорежиссер, сценарист, эссеист и мемуарист Андрей (Андрон) Сергеевич Кончаловский (Михалков).

94. Гусятников пер., 3/1 (с.), — Ж. — в 1926 г. — прозаик, бригадный комиссар, автор романа «Как закалялась сталь» — Николай Алексеевич Островский.

Д

От Дегтярного переулка до Долгоруковской улицы

95. Дегтярный пер., 4, стр. 2 (с. п.), — Ж. — с 1834 по 1857 г., в собственном доме — поэт, критик, историк литературы, переводчик, редактор-издатель (совместно с М. П. Погодиным) журнала «Москвитянин» (1841–1856) — Степан Петрович Шевырёв. В октябре 1848 года здесь, у Шевырёва, останавливался Николай Васильевич Гоголь.

С. П. Шевырев

В эти годы Шевырёв преподавал в университете, «великий трудолюбец, — по словам его ученика Бартенева, будущего историка, — идеалист, строго православный и многостороннейше образованный. У него нельзя было перейти с курса на курс, не создав какого-нибудь доказательства о труде дельном». И каждый студент его мог с шести до семи вечера приходить сюда, на Дегтярный, для «бесед, советов, для выбора книг из его библиотеки».

Этим воспользовался, скажем, некий студент Тихонравов, который забрал у поэта «до 100 книг» в разное время и не отдавал их. Именно здесь Шевырёв просил Бартенева: «Усовестите Тихонравова, мне самому эти книги нужны». А в следующий раз сказал: «Не трудитесь, я писал о книгах отцу Тихонравова и получил от него ответ, что он удивляется моему к нему обращению, так как уже несколько лет, как он проклял своего Николая Савича». И этот господин, заканчивает Бартенев о Тихонравове, «впоследствии был ректором университета и под шумок возмущал студентов против правительства…».

Трудно представить ныне кипящую борьбу литературных и социальных течений того времени. Временами она доходила, натурально, до рукоприкладства. Сюда, например, вернулся Шевырев зимою 1857 г. жестоко избитым (!) графом Бобринским. Просто дородный Бобринский сказал на заседании Исторического общества, что России нечего послать на Парижскую всемирную выставку, кроме «сеченой задницы русского мужика». После этих слов щуплый Шевырёв крикнул графу: «А ты сам-то кто такой? Ведь твой отец незаконнорожденный…» и, подскочив к графу, дал ему пощечину. Тогда-то силач-граф повалил Шевырёва и стал буквально топтать его ногами. Избит поэт был настолько серьезно, что неделю пролежал в постели и его навещали врачи. Бобринского же, по распоряжению царя, просто выслали из Москвы…

Повторяю, борьба лагерей «западников» и «славянофилов» именно тогда так обострилась, что Каролина Павлова, поэтесса, написала на Шевырёва эпиграмму, а профессор Леонтьев, взойдя на кафедру, сказал студентам: «Поздравляю вас, господа, нашу кликушу побили…»

«Родословное древо Пушкина»

Гравюра

Увы, этот инцидент добил мужественного Шевырёва. Он вынужден был в том же 1857 г. уехать из этого дома сначала в Италию, а затем — в Париж, где в 1864-м и скончался на руках у дочери. За десять минут до смерти продиктовал ей последний стих: «Когда состав слабеет, страждет плоть // Средь жизненной и многотрудной битвы, // Не дай мне мой Помощник и Господь // Почувствовать бессилие молитвы!..»

Умер в Париже, но вдова с двумя сыновьями и дочерью похоронили поэта-славянофила в Москве, на Ваганьковском.

Остается добавить почитателям литературы, что здесь, у Шевырёва, А. Н. Островский читал пьесу «Банкрут» («Свои люди — сочтемся»), а бывали в разные годы А. С. Пушкин, П. Я. Чаадаев, А. С. Хомяков, С. Т. Аксаков, Т. Н. Грановский, М. П. Погодин, П. А. Плетнев, поэт, критик и историк Н. И. Костомаров, филолог Ф. И. Буслаев, поэт Н. В. Берг, Д. Н. Свербеев, художник П. А. Федотов и многие другие.

96. Делегатская ул., 11−15 (н. с.). Да, дом не сохранился, но место это — примечательное, грех не рассказать о нем. Просто здесь, в собственном владении, жил с 1760-х гг. полковник в отставке Лев Александрович Пушкин — дед поэта и его вторая жена (бабушка поэта) Ольга Васильевна Пушкина (урожд. Чичерина).

Это тот самый Лев Пушкин, про которого его внук Александр Пушкин утверждал, что во время вступления на царство Екатерины II в 1762 г. он якобы отказался присягать ей. Как писал поэт, «во время мятежа остался верен Петру III и не хотел присягать Екатерине и был посажен в крепость вместе с Измайловым» (П. И. Измайлов, офицер гвардии, был, кстати, родным дядей литератора И. И. Измайлова). Позднее, в «Моей родословной», Пушкин даже написал: «Мой дед, когда мятеж поднялся // Средь Петергофского двора, // Как Миних, верен оставался // Паденью Третьего Петра. // Попали в честь тогда Орловы. // А дед мой — в крепость, в карантин…»

Ныне архивные данные свидетельствуют, что этот факт, скорее всего, «семейная легенда». На самом деле в 1762 г. живший здесь Лев Пушкин участвовал в церемонии по случаю въезда в Москву Екатерины II, а кроме того, документы 1763–1764 гг. говорят, что он не был и в заключении. Пушкин ссылался на фр. историков К. Рюльера и Ж. Кастера, но у них, как доказывается ныне, упоминался всего лишь какой-то «офицер Пушкин»…

Сын деда поэта, Сергей Львович, вспоминал, что его отец действительно находился некоторое время под домашним арестом, но не из-за отказа присягать царице, а за «непорядочные побои находящегося у него на службе венецианина Харлампия Меркади». Но, судя по открытым документам, и это почти мистическая история.

Поэт утверждал позднее, что дед его был «человек пылкий и жестокий» и якобы его первая жена (Мария Матвеевна Воейкова) «умерла на соломе, заключенная им в домашнюю тюрьму за мнимую или настоящую ее связь с французом, бывшим учителем его сыновей…» Эту «кошмарную историю» о своем предке опровергал отец поэта, Сергей Львович. И действительно, документы свидетельствуют об ином развитии событий. Венецианец Харлампий Меркади преподавал французский, итальянский и греческий языки и на самом деле служил какое-то время в доме Льва Пушкина, а потом и у брата его жены, А. М. Воейкова. В 1754 г. дед поэта и Воейков избили Меркади, и он был отправлен в деревню Воейкова, где некоторое время пробыл в домашней тюрьме. Вырвавшись оттуда, венецианец обратился в суд. В 1756 г. было установлено, что виновником происшествия был Воейков. Скорее всего, пишут исследователи, семейная жизнь в доме Л. А. Пушкина после этого «пошла своим чередом», ибо уже в 1757 г. у Л. А. Пушкина и его первой жены М. М. Воейковой родился еще один, третий уже сын — Александр.

Точно так же не сходятся сведения и про обращение хозяина дома со второй женой, бабкой поэта. А. С. Пушкин писал, что «вторая жена его (деда поэта. — В. Н.), урожденная Чичерина, довольно от него натерпелась. Однажды он велел ей одеться и ехать с ним куда-то в гости. Бабушка была на сносях и чувствовала себя нездоровой, но не смела отказаться. Дорогой она почувствовала муки. Дед мой велел кучеру остановиться, и она в карете разрешилась чуть ли не моим отцом…».

Ныне, по мнению исследователей, считается, что А. С. Пушкин смешал истории о деде и о своем прадеде — Александре Петровиче, который, как известно, в припадке безумия убил свою жену Авдотью. А перед этим, как гласят документы, он не раз «в весьма возбужденном состоянии» ходил в гости и заставлял идти с ним его беременную жену. Даже заставлял ее нести тяжелую икону…

Казалось бы — «дела давно минувших дней». Но отчего они до сих пор волнуют нас и мы останавливаемся даже у давно не существующего дома? Да оттого, думается, что о великих именах России нам интересно все и в каких бы то ни было подробностях.

Ну а если завершать эту «историю» без мифов и легенд, то здесь, в доме Льва Пушкина, как вспоминал отец поэта, напротив, царило гостеприимство и радушие для родственников и друзей: сенатора В. С. Грушецкого, для племянников бабки поэта — Жеребцовых и Лачиновых. Все они не пропускали ни единого праздника, чтобы не приехать в этот дом. Сам же хозяин дома умер только в 1790 г. и был похоронен в Сергиевском приделе Малого собора Донского монастыря.

И последняя легенда, связанная с этим местом. Ныне специалисты предполагают, что и сам Александр Сергеевич Пушкин бывал, представьте, в этом доме. Дело в том, что с 1824 по 1831 г. это здание принадлежало генерал-адъютанту, фавориту Екатерины II и другу Г. А. Потемкина — Ивану Николаевичу Римскому-Корсакову. Так вот, по некоторым сведениям, Пушкин бывал в этом доме у генерала в 1831 г. А возможно, бывал и в усадьбе И. Н. Римского-Корсакова на Тверском бул., 26, в доме, который был снесен совсем недавно — в 2007-м.

97. Демидовский Мал. пер., 3 (с.), — Ж. — с 1944 по 1956 г. — поэт, литератор, мемуарист, редактор альманаха «Поэзия» — Николай Константинович Старшинов и его жена — поэтесса Юлия Владимировна Друнина, оба студенты Литинститута, оба недавно вернувшиеся с войны.

Позже, в 1960-е гг., здесь жила мемуаристка Наталья Ивановна Столярова, студентка Сорбонны, парижская возлюбленная и невеста поэта Бориса Поплавского (Париж, 1931), заключенная ГУЛАГа (1937–1946), а потом — литературный секретарь Эренбурга (с 1950-х гг.) и — помощница Солженицына, участвовшая в «переправке» за границу его книг «В круге первом» и «Архипелаг ГУЛАГ».

Именно в этом доме, в комнатке коммунальной квартиры, Наталья Столярова познакомила в 1964 г. будущего лауреата Нобелевской премии с жившим на Западе прозаиком и литератором Вадимом Андреевым, сыном писателя Леонида Андреева, который тут и получил «капсулу» с перефотографированным романом «В круге первом». Отсюда он и увезет ее в Женеву.

Н. И. Столярова

В книге «Бодался теленок с дубом» Солженицын вспоминал: Вадим «оказался джентльмен старинной складки, сдержанный, чуть суховатый, отменно благородный человек, — и, собственно, это благородство уже и закрывало ему возможность отказать в такой просьбе — для русской литературы, да и для советских лагерей, где и его родной брат Даниил долго сидел. (Говорила мне потом Наталья Ивановна, что В. Л. считал такое предложение для себя честью.) И жена, Ольга Викторовна, падчерица эсеровского лидера Чернова, была тут же, весьма приятная сочувственная женщина, одобрявшая решение мужа и разделявшая все последствия. И вот они, формально такие же советские кролики, как мы, не защищенные не только дипломатическим иммунитетом, но даже иностранным гражданством (паспорта у них были советские, в послевоенном патриотическом энтузиазме части русской интеллигенции В. Л. перешел в советское гражданство, отчасти чтобы чаще и легче ездить на родину), — они брались увозить взрывную капсулу — все написанное мною за 18 лет, от первых непримиримых лагерных стихотворений до „Круга“! Да не знали, не вникли они, что именно там есть, но достаточно вникли, что взрывчатое…

Этот вечер тогда казался мне величайшим моментом всей жизни!.. Я смотрел на супругов стариков, как на чудо. О самой операции почти даже не говорили. Вынул я из кармана тяжелую набитую алюминиевую капсулу, чуть побольше пинг-понговского мяча, — приоткрыл, показал им скрутки — положил на чайный столик, у печенья, у варенья. И Вадим Леонидович переложил ее в свой карман. Говорили же о синтаксисе… о жанрах, о книге „Детство“ самого В. Л., вышедшей в СССР и которую я читал. А Наталья Ивановна подбила меня рассказать о самом поразительном, что я в себе носил, — о лагерных восстаниях. Старики-женевцы слушали, изумленные…

31 октября 1964 года… моя маленькая бомба пересекла границу СССР в московском аэропорту. Она просто лежала в боковом кармане пиджака В. Л., он не знал никаких приемов, — а таможенник, по паспорту, поинтересовался: вы сын писателя? И дальше пошел разговор о писателе, досмотра серьезного не было. Капсула прошла как бы под сенью Леонида Андреева…» Позже, через два года, Наталья Столярова также организовала отправку на Запад капсулу с фотокопией книги «Архипелаг ГУЛАГ». На этот раз уже с сыном В. Л. Андреева — Александром.

А что же сама хозяйка квартиры — Наталья Ивановна Столярова? Так вот многие и поныне не знают, что она была дочерью революционерки, с 1906 г. члена партии эсеров-максималистов, Натальи Климовой, той самой, которая была одной из участниц летом 1906 г. покушения на председателя Совета министров Столыпина, взрыва его дачи на Аптекарском острове в Петербурге. Разумеется, террористка была арестована и приговорена к виселице, которую, после письма ее отца, судебного деятеля, заменили бессрочной каторгой. В письме-прошении отец Климовой писал: «В своей жизни она была хорошая, мягкая, добрая девушка, но всегда увлекающаяся…», а сама Наталья еще в Петропавловке написала, что смерти не боится, что она выступала за «правое дело». Позже она организовала знаменитый «побег 13-ти», бегство из тюрьмы 13 женщин-революционерок, «каторжанок-амазонок» (по словам Германа Лопатина), о фантастичности которого писал позже Михаил Осоргин. И мало кто знает, кстати, что гражданскую одежду для готовящих побег женщин шили, вообразите, в семье Маяковского, а сам поэт допрашивался по «этому делу» полицией. Не всем из женщин удалось благополучно уйти от преследования, но Наталья Климова сумела попасть в Европу. Там, в Италии, она познакомилась с таким же беглецом-эсером Иваном Столяровым, вышла замуж и родила троих детей, в том числе хозяйку этого дома — Наталью Столярову. Ныне опубликованы не только мемуары Н. Климовой и Н. Столяровой, но и несколько книг об этой удивительной семье.

98. Денежный пер., 1/8 (с.), — дом Дворцового ведомства. Ж. — в 1850–60-е гг. — поэт, прозаик, лингвист, историк и археолог, директор Оружейной палаты (1852−1870), редактор журнала «Москвитянин» (1849−1850) — Александр Фомич Вельтман и его вторая жена — прозаик Елена Ивановна Кубе. Здесь, как и в Бол. Кисловском переулке, проходили литературные «вельтманские четверги». Б. — М. Н. Загоскин, В. И. Даль, М. П. Погодин, И. И. Срезневский, Л. А. Мей, Н. Ф. Щербина, В. В. Пасек, позже — А. Н. Островский, Е. Н. Эдельсон, А. А. Григорьев, И. Д. Кокорев и многие другие.

Дом № 1/8 по Денежному переулку

А с 1870 по 1879 г., по год своей смерти, в этом доме жил (и также в служебной квартире на 1-м этаже) — историк, публицист, ректор Московского университета (1871−1877), директор Оружейной палаты (1870-е гг.) и действительный тайный советник — Сергей Михайлович Соловьев, его жена Поликсена Владимировна Соловьева (урожд. Романова) и их дети: будущий автор исторических романов Всеволод, будущий поэт и философ Владимир, будущая писательница и мемуаристка Мария и поэтесса и художница Поликсена (псевдоним Allеgro).

Здесь часто бывали друзья Сергея Михайловича — А. А. Фет, П. И. Бартенев, историки И. Е. Забелин и Н. И. Карев, Е. Ф. Корш, Н. Х. Кетчер, переводчик Шекспира В. И. Герье и молодой тогда ученик Соловьева, тихий, чуть заикающийся историк Василий Ключевский.

Жили легко и даже весело: читали стихи, спорили, ставили домашние спектакли. В такие вечера, как пишут, зажигались все лампы, готовили чай и до поздней ночи раздавались звонки и долго, «всю ночь, гудели голоса в гостиной». А в кабинете историка, не уместившись на полках, стопками стояли книги на полу, на стене красовались гравюры с изображениями Петра Великого и Екатерины Второй (двух любимых исторических лиц историка), а на диване — подушка с вышитой бисером кошкой. Кошек Сергей Михайлович очень любил, но в доме их не заводили. Кстати, как писала К. М. Ельцова, сестра философа Лопатина, бывавшая в этом доме, глава семейства сопоставлял обычную кошку с душою русского народа: мягка и кротка, безответна до последней минуты, но если ее раздразнить, она делается страшным зверем…

Интересно, что комната сына, Владимира, философа и поэта, была оборудована в полуподвальном помещении дома. «Вечерами, в темноте, там было жутко, — пишет та же Ельцова. — Комната тоже была вся в книгах — на полках, и на столе, и на полу». Пол был обит чем-то мягким, шаги утопали. «Мы садились на диван и снова при свете луны или фонаря с улицы вели свои беседы. А Володя ходил крупными шагами, с сжатой в кулак рукой перед грудью и прищуренными глазами…»

Видимо, здесь, как пишет его сестра, поэт устраивал матери скандалы из-за того, что в его комнате наводили порядок. «Он совершенно не выносил, чтобы убирали его комнату, то есть его письменный стол, равно чтоб касались подоконников, шкапов, всего, куда он только мог положить книгу, газету, бумагу, записку, так как при уборке все куда-то исчезало». Мать же считала, что убирать надо, и, боясь претензий сына, она даже не доверяла прислуге, а начинала убирать сама. И если В. С. замечал «такую уборку», начинался крик. Он даже угрожал съехать и, убегая, громко хлопал дверьми. А потом, посидев у себя в тишине, тихо крался в комнату матери (он звал ее, любя, «мамант») и целовал у нее руки, прося прощения. «Положим, я глуп, — произносил любимую свою фразу, — положим, я очень глуп, но не так же я глуп, чтоб не знать, что мне удобнее и покойнее…» И очень боялся заразиться «дурной болезнью», из-за чего завел привычку буквально обливаться скипидаром. «Этой жидкости он придавал не то мистическое, не то целебное значение, — вспоминал один из его друзей. — Он говорил, что скипидар предохраняет от всех болезней, обрызгивал им постель, одежду, бороду, волосы, пол и стены комнаты, а когда собирался в гости, то смачивал руки скипидаром пополам с одеколоном и называл это шутя Bouquet Solovieff („Букет Соловьева“. — В. Н.)». Но эта брезгливость не мешала ему весной, на Пасху, садиться на подоконник «выставленного окна» этого дома, спиной к комнате, и свесив ноги за окно, христосоваться с очень непривлекательными на вид, грязными и пьяными нищими. Прохожие обалдевали, извозчики посмеивались («Ну, что ж это за барин за такой задушевный!»), а он, в приступе доброты, выносил им и деньги, и яйца, и даже вино. Но когда осмелевший нищий полез было через окно в дом, мать философа восстала: «Нет, нет, этого я не хочу; пьяный, с улицы… Тут действительно какую угодно заразу можно схватить…»

А когда в этом доме умирал отец, знаменитый историк, все безотлучно находились при нем, но почти никто последние дни не притрагивался к еде. Особенно Владимир. В столовой все подавалось, но все уносилось нетронутым: завтрак, обед, ужин. В последний день детей почти насильно усадили за стол, но есть они не могли, пили чай. И как раз в эту минуту вбежал лакей и сказал, что мать зовет всех. «Когда мы вновь окружили диван, на котором лежал отец, — вспоминала одна из дочерей, — началась тихая агония, длившаяся всего несколько минут, и когда не стало слышно дыхания отца, ударили в нашем приходе ко всенощной… а по небу пролетел огромный, редко яркий метеор…»

Правда ли, легенда ли? — неведомо…

Наконец, в этом доме жил с 1890 по 1908 г. и также — до своей смерти прозаик («русский Дюма»), собственник и редактор литературно-исторического журнала «Полярная звезда» (1881) — Евгений Андреевич Салиас-де-Турнемир (сын писательницы Евгении Тур, племянник драматурга А. В. Сухово-Кобылина). Здесь успел дважды издать полное собрание сочинений в 33 томах в 1890-е гг. и в 20 томах (незаконченное) с 1901 до 1917 г. Вот только читают ли эти тома ныне?

99. Денежный пер., 9/5 (с.), — доходный дом (1919, арх. А. Н. Зелигсон). Ж. — в 1836–1837 гг. — поэт, прозаик, драматург, переводчик и мемуарист, сенатор Степан Петрович Жихарев, член пушкинского «Арзамаса», знакомый, кстати, Пушкина.

Позднее, в построенном на этом месте доходном доме (с., 1910, арх. А. Н. Зелигсон), жили с 1923 по 1933 г. — народный комиссар просвещения СССР, публицист, драматург, академик Анатолий Васильевич Луначарский, его вторая жена — актриса, мемуаристка Наталья Александровна Розенель (урожд. Сац) и родной брат ее, литературный секретарь А. В. Луначарского, литературовед, критик, переводчик, редактор журнала «Литературный критик» — Игорь Александрович Сац.

«Шарж на А. В. Луначарского» (1923)

Альберт Энгстрём

Здесь, в огромной квартире наркома, на одном из верхних этажей, находили приют многие не схожие между собой и неоднозначные люди. Скажем, в 1923 г. здесь жила секретарша наркома, поэтесса, прозаик и драматург Анна Александровна Баркова. Тут, будучи уже автором сборника стихов, Баркова написала пьесу «Настасья Костёр» (1923). Жил в квартире Луначарского (останавливался в 1925 г.) эсер, чекист, литератор Яков Григорьевич Блюмкин (Симха Янкель Гершевич). А уж бывала здесь едва ли не вся «культурная элита» эпохи: Вяч. И. Иванов, М. А. Волошин, Н. А. Оцуп, Д. Бедный (Е. А. Придворов), В. В. Маяковский, Л. М. Рейснер, М. А. Булгаков, философ, политик, писатель-утопист А. А. Богданов-Малиновский и многие другие.

Вообще вся противоречивость фигуры Луначарского в истории культуры лучше всего была выражена им самим, когда он сказал как-то, что считает себя «большевиком среди интеллигентов и интеллигентом среди большевиков…». Ныне мало кто помнит, что он был избран почетным председателем Всероссийского союза поэтов и, как считалось, всегда позиционировал себя «добрейшим покровителем» искусства и литературы. Но этот «добрейший» именно здесь выработал лукавую привычку подписывать любые «рекомендательные письма» от своего имени (по просьбам обращавшихся к нему), но как только за очередным «просителем» закрывалась дверь, звонил тем, кому писал, с просьбой не обращать внимания на его ходатайства. «Все думали, что Луначарский добр и внимателен и что его добрым намерениям мешают другие люди, суровые и невнимательные, — вспоминал один из посетителей. — Но на самом деле… нарком посылал своего протеже на верный провал. Вот почему он оставался чист и в глазах власти, и в глазах своего наивного протеже…»

Корней Чуковский, побывав в этом доме, записал про наркома: «Он лоснится от самодовольства. Он мерещится себе как некое всесильное, благостное существо, источающее на всех благодать. Страшно любит свою подпись, так и тянется к бумаге: как бы подписать! Публика прет к нему в двери, к ужасу его сварливой служанки, которая громко бушует при каждом новом звонке…»

Писали, что он окружил себя компанией из самых модных литераторов, художников и режиссеров. Полюбил роскошные застолья, редкие вина, дорогие костюмы. Оставил свою старую супругу, преданную ему еще с дореволюционных времен Анну (сестру, кстати, «товарища по партии» А. А. Богданова-Малиновского), и взял в жены 23-летнюю актрису Наталью Розенель. И властно настаивал на все новых и новых постановках своих пьес («Поджигатели», «Бархат и лохмотья» и др.), где главные роли доставались как раз жене. Ехидный Демьян Бедный злословил потом: «Ценя в искусстве рублики, // Нарком наш видит цель: // Дарить лохмотья публике, / А бархат — Розенель».

И конечно же, любил выступать редактором бесчисленных чужих трудов, сборников, собраний сочинений и пр. Критик и редактор Вяч. Полонский запишет: «Он редактирует все: десятки журналов, обе энциклопедии (литературный отдел в БСЭ и „Литературную энциклопедию“), редактирует собрания сочинений Толстого, Короленко, Чехова, Достоевского, Гоголя, он главный редактор издательства „Академия“, — и еще многих изданий. К сожалению, он везде получает гонорар, но редактировать — времени у него нет. Он как бы обложил налогом редакции и издания… В „Новом мире“ он числился редактором несколько лет. Ничего не делал… Но регулярно, каждый месяц, приходил Сац с доверенностью на получение жалованья…»

В 1929 г. карьера наркома закатилась. Сначала его отправят за границу на лечение (правда, признав «ненужной поездку жены»), а потом, в 1933 г., назначат полпредом в Испанию. Увы, по дороге туда он заболеет и скончается в больнице во Франции. 31 декабря Н. Н. Крестинский, когда-то член Политбюро и тоже — нарком, напишет Сталину, что 1 января в Москву прибудет тело Луначарского и что он не знает, где поставить гроб для прощания — в Доме Союзов или еще где, и надо ли хоронить усопшего в Кремлевской стене. Сталин ответит: «Придется выставить тело в Доме Союзов, а урну замуровать в Кремл. стене».

Это «придется» в устах вождя прозвучит довольно красноречиво… Разве не так?! А сам Крестинский даже не догадывался тогда, что через пять лет, в 1938-м, Сталин поставит его не к стене — к стенке. Расстреляет как врага народа.

Такие были времена, «свидетелем» которых остался и этот дом.

Кстати, в соседнем, перестроенном доме (Денежный пер., 9/6), в доме поручика Поливанова, жил в 1836–1837 гг. — поэт, прозаик, драматург, переводчик и мемуарист, сенатор Степан Петрович Жихарев, член пушкинского «Арзамаса», знакомый, кстати, Пушкина

100. Денисовский пер., 13 (с. п.), — Ж. — в собственном доме, с 1780-х гг., вернувшийся из Петербурга — драматург, поэт и переводчик Денис Иванович Фонвизин. Б. — брат Д. И. Фонвизина, поэт и переводчик П. И. Фонвизин, поэты М. М. Херасков, И. И. Дмитриев, С. Л. Пушкин (отец поэта), художник Ф. С. Рокотов и др.

Фонвизин — москвич по рождению (он родился, провел детство и юность и впервые напечатался в газете в доме родителей — Рождественский бул., 15, увы, утраченном) — большую часть жизни прожил и умер в Петербурге. Но закатные годы жизни провел здесь, по этому адресу.

Первый драматург России — Денис Фонвизин

В Петербург он впервые отправился в 1760 г., как лучший ученик университета, и именно там познакомился не только с Ломоносовым, но и впервые побывал в профессиональном театре.

«Действия, произведенные во мне театром, — вспоминал, — почти описать невозможно: комедию, виденную мною, довольно глупую, считал я произведением величайшего разума, а актеров великими людьми, коих знакомство, думал я, составило бы мое благополучие…» И понятно, что будущий первый драматург России был и горд, и счастлив, когда Екатерина II в ответ на его челобитную разрешила ему приехать в столицу и поступить в 1763-м «переводчиком, капитан-поручья чина» в Иностранную коллегию. По праву напишет потом в первой пьесе «Корион»: «Москва и Петербург довольно мне знакомы, // Я знаю в них почти все улицы и домы…» Но сатириком не по званию, по духу, был еще с детства. «Острые слова мои, — вспомнит, — носились по Москве; а как они были для многих язвительны, то обиженные оглашали меня злым и опасным мальчишкою… Меня скоро стали бояться, потом ненавидеть; и я вместо того, чтоб привлечь к себе людей, отгонял их от себя и словами, и пером…»

Слава богу, что первая комедия его «Бригадир» (1769), московская по содержанию пьеса, была окончена и читана в Москве. Наконец, в Москве жили его близкие: брат Павел и старшая сестра Феодосия, оба поэты и переводчики. У последней, которая была замужем за В. А. Аргамаковым, дальним родственником А. Н. Радищева, драматург и бывал, и, случалось, останавливался (Мал. Дмитровка ул., 18).

«Недоросль», самая знаменитая комедия Фонвизина, также разделила успех между двумя городами: в 1872-м была поставлена в Петербурге, а через год — в Москве. И именно в Москве наш драматург впервые выступил в спектакле и как актер, сыграв роль Скотинина. Это случилось в любительском спектакле в доме Апраксиных (Знаменка ул., 19).

Наконец, здесь, незадолго до смерти, Денис Иванович захотел издавать два журнала: «Друг честных людей, или Стародум» (издание запретит императрица) и журнал «Московские сочинения». Из последней затеи также ничего не выйдет, и — рискну предположить! — может, эти неудачи и подкосили писателя. Видимо, отсюда его, разбитого параличом, увезут в Петербург, где драматург и скончается…

Увы, этого звания — «драматург» — не появится потом на могильном камне писателя. Там будет выбита почти анкетная надпись: «Под сим камнем погребено тело статского советника Дениса Ивановича Фонвизина. Родился в 1745 году, апреля 3 дня. Преставился в 1793 году декабря 1 дня. Жизнь его была 48 лет, 7 месяцев и 28 дней».

101. Дмитровка Бол. ул., 4/2 (н. с.), — с 1802 г. — дом С. А. Раевской, внучки М. В. Ломоносова. Ж. — с 1834 по 1839 г., после ссылки, в семье родителей своей жены Екатерины Петровны Киндяковой — подполковник, участник войны 1812 г., приятель Пушкина и адресат его стихотворения «Демон» Александр Николаевич Раевский.

Раньше, с 1920-х гг., эта улица называлась именем Эжена Потье (с чего бы вдруг, казалось), а с 1937 г. — Пушкинской, хотя домов, где жил поэт, на ней не было и нет. И очень жаль (мне, во всяком случае!), что до нас не дошел дом, стоявший на месте этого нынешнего дома. Ведь в нем жил как раз Раевский — может, самый таинственный персонаж пушкинской биографии, имевший на поэта, как пишут, «огромное влияние».

Е. К. Воронцова

Рисунок А. С. Пушкина

Они познакомились в 1820 г., на юге, куда поэт приехал с семьей Раевских. Александр Раевский, как старший по возрасту, как человек, награжденный в войну с французами «золотой саблей» за храбрость, бравший Париж, не мог не заинтересовать молодого поэта. А кроме того, чуть позже, в 1823 г., в Одессе, живя в доме генерал-губернатора, графа М. С. Воронцова, Раевский влюбится в жену вельможи — красавицу Елизавету Ксаверьевну Воронцову (урожд. Элизу Браницкую) и невольно окажется «соперником» по чувству к ней и Александра Пушкина, также жившего в то время в Одессе.

Пушкин близко сойдется с Раевским и одно время окажется под сильным влиянием его «язвительных речей», вливавших в душу его «хладный яд». О Раевском напишет тогда же стихи — «Демон», «Ангел» и, как предполагают, «Коварность». А «демоническое обаяние» циника и повесы Раевского долго будет преследовать поэта…

Что говорить, родной отец Раевского горько писал про сына: «Я ищу в нем проявления любви, чувствительности и не нахожу их. Он не рассуждает, а спорит, и чем более он не прав, тем его тон становится неприятнее, даже до грубости… У него ум наизнанку… Я думаю, что он не верит в любовь, так как сам ее не испытывает…» А Филипп Вигель, также приятель Пушкина и адресат его шутливых стихов, скажет, что Раевский отличался от всех каким-то «неприязненным чувством ко всему человечеству». Напишет: «В нем не было честолюбия, но из смешения чрезмерного самолюбия, лени, хитрости и зависти составлен был его характер… Наружность его сохраняла еще некоторую приятность, хотя телесные и душевные недуги уже иссушили его и наморщили его чело…», а «демоническая злоба… заставляла его ненавидеть тех, кто делал ему добро, разрушать счастье везде, где он ни замечал его…» Пишут, что Пушкин, беседуя с ним вечерами, «имел позволение тушить свечи, чтобы разговаривать с ним свободнее впотьмах…» Но — о чем? — жутко ведь интересно…

И вот такие они, оба, оказались влюблены в Елизавету Воронцову, которая, кстати, была старше поэта на семь лет, но которую он красиво звал «принцессой Бельветрилль», из-за любви ее к строке Жуковского «Не белеют ли ветрила, не плывут ли корабли…».

Воронцов, муж «принцессы», повел себя благородно, до ревности не опускался и, как утверждают, просил отозвать поэта из Одессы, ибо ему стало известно о готовящемся побеге Пушкина в Турцию. Как было на самом деле, неизвестно, но оба — и Раевский, и Пушкин — считали потом ребенка графини Воронцовой «своим».

Ныне известно, на одном из последних свиданий поэта с Елизаветой Ксаверьевной, в какой-то «романтической пещере» на берегу моря, графиня надела Пушкину на указательный палец золотой перстень с восьмиугольным розово-красным сердоликом, показав при этом на свой, точно такой же. На камне была сделана надпись на иврите: «Симха, сын почтенного раввина Иосифа-старшего, да благословенна о нем память». Как символ исхода. Поэт напишет потом стихи «Храни меня, мой талисман». А сестра Пушкина расскажет позже, что, получая письма с печатью такого же перстня, Пушкин запирался в своей комнате, не выходил и не принимал никого. Этот перстень с мертвой руки поэта снимет потом Жуковский, позже он попадет к его сыну, а тот подарит его Ивану Тургеневу. Тургенев завещает его Полине Виардо, а та, в свою очередь, подарит его Пушкинскому музею, откуда он, в конце концов, будет украден. Но история, образно говоря, уравняет и Пушкина, и графа Воронцова — и тому, и другому поставят в Одессе памятники.

Ну а что касается Александра Раевского, то в мае 1836 г. Пушкин встретит его и его молодую жену уже в Москве. Тогда и напишет домой: «Раевский, который прошлого раза казался мне немного приглупевшим, кажется опять оживился и поумнел. Жена его собою не красавица — говорят, очень умна…»

Увы, жена Раевского скончается в этом несуществующем доме в 1839 г., оставив «демону» трехнедельную дочь Александру, которой он посвятит оставшиеся ему годы.

102. Дмитровка Бол. ул., 15а (с. п.н.), — двухэтажный дворец генерал-губернатора Москвы князя Д. В. Голицына, потом — особняк купцов Востряковых, а с 1900-х гг. — Литературно-художественный кружок и Клуб писателей и артистов, основанные писателями А. П. Чеховым, Н. Д. Телешовым, В. Я. Брюсовым и актером А. И. Южиным.

Так выглядел дом «Литературно-художественного кружка».

Ныне — Генеральная прокуратура РФ

Ныне в надстроенном на два этажа доме — Генеральная прокуратура РФ.

Здесь, в Клубе писателей, с 1900 по 1920 г. бывали: А. П. Чехов, К. Д. Бальмонт, В. Я. Брюсов, Ф. А. Степун, Б. К. Зайцев, Л. Н. Андреев, И. А. Бунин, А. И. Куприн, Д. С. Мережковский, З. Н. Гиппиус, М. П. Арцыбашев, Ф. К. Сологуб, М. А. Кузмин, Е. Н. Чириков, А. Белый (Б. Н. Бугаев), М. А. Волошин, А. Н. Толстой, В. Ф. Ходасевич, Д. М. Цензор, В. В. Вересаев (Смидович), К. И. Чуковский, М. И. Цветаева, С. М. Городецкий, И. Северянин (И. В. Лотарев), Н. Д. Телешов, С. Г. Скиталец (Петров), А. А. Ахматова, Дон-Аминадо (А. П. Шполянский), В. А. Гиляровский, А. В. Амфитеатров, А. С. Серафимович (Попов), В В. Маяковский, Н. А. Бердяев, П. Н. Сакулин, Ю. И. Айхенвальд, Н. Н. Асеев, В. М. Дорошевич, С. В. Рахманинов, Ф. И. Шаляпин, В. И. Немирович-Данченко, Л. В. Собинов, В. А. Серов, В. Ф. Плевако и многие, многие другие. Здесь в 1910-х гг. выступали даже поэты Э. Верхарн, П. Фор и итальянец-футурист Ф. Маринетти…

Дела давно минувших дней… Здесь пили-ели, читали стихи, ставили спектакли, танцевали, резались в карты, спорили, дрались (было-было!), даже вызывали друг друга на дуэли. Тут со сцены, например, в январе 1909 г. поэт Андрей Белый «оскорбил действием» (т. е. крикнул, что «оскорбляет действием», как бы дает мысленно пощечину) беллетриста Тищенко, после чего дуэль, казалось бы, стала неминуемой. Борис Зайцев, писатель, запомнит, что занавес на сцене суетливо задернули, что из зала послышались крики: «Безобразие!», «Еще поэтами называются», и что Белого в полуобмороке увел со сцены Николай Бердяев. Но когда утром тот же Зайцев явится к Белому (Плотников пер., 21), то встретит его бессонного и стонущего: «Это не Тищенко, — завывал он. — Это личина, маска. Я не хотел его оскорбить. Он даже симпатичный… Враги воспользовались Тищенкой. Карманный человек, милый карлик, я даже люблю Тищенку…» Словом, закончит Зайцев, окажись тут Тищенко, Белый кинулся бы целовать его, а не стреляться…

Смешно, не правда ли? Здесь многое было смешным, ибо публика приходила сюда в основном веселиться. До 1917 г. Ибо позже здесь стало не до смеха…

Я, к примеру, проходя мимо этого здания, всегда вспоминаю Ахматову. Она тоже смеялась здесь до революции (бывала здесь с Николаем Гумилевым, мужем), а в 1939-м приковыляла сюда (хромая — сломался каблук!) в старом пальто и бумазейном платье, приковыляла, пытаясь спасти арестованного сына ее, Льва. Тусклая надежда ее была связана с ее вторым письмом к Сталину. Она написала его 6 апреля 1939 г. «Обращаюсь к Вам с просьбой о спасении единственного сына, студента IV курса исторического факультета. Сын ни в чем не виновен перед Родиной…» Обычное письмо, такие тогда шли в Кремль тысячами. Понятно, что Особый сектор ЦК переслал его сюда, Андрею Вышинскому, генеральному прокурору. Непонятно другое: на какой ответ надеялась Ахматова? Ведь Вышинский, даже не Сталин, уже «ответил» всем: «Надо помнить, — сказал, — что бывают такие периоды в обществе, когда законы становятся устаревшими…»

Ахматова пришла сюда с Эммой Герштейн получить хоть какой-то ответ о сыне. И что же? — спросите вы. Так вот на этот вопрос ответила в воспоминаниях как раз Эмма Герштейн:

«Когда ее вызвали к прокурору, я ждала в холле. Очень скоро… дверь кабинета отворилась, показалась Анна Андреевна. А на пороге стоял человек гораздо ниже ее ростом и, глядя на нее снизу вверх, грубо выкрикивал ей в лицо злобные фразы. Анна Андреевна пошла по коридору, глядя вокруг невидящими глазами, тычась в разные двери, не находя дороги к выходу. Я бросилась к ней. Уж не помню, куда и как я ее отвезла…»

Сына Ахматовой освободят, но в конце войны. Он еще успеет повоевать и даже дойти до Берлина. Но позже спохватятся и арестуют в четвертый уже раз. А после войны министр МГБ Абакумов выпишет ордер и на арест самой Ахматовой. И придет с ним к Сталину. «Аня висела на волоске», — скажет про те дни ее муж Николай Пунин, также сгинувший позже в лагерях. И спасет ее, кажется, только Сталин, больше ведь некому, если сам министр безопасности — за. Именно это станет последней «милостью» вождя. Мы же ведь помним ее слова о вожде: он «благоволил ко мне…»? Не ошиблась. А перед смертью добавит — дальше была «почему-то — ненависть…».

103. Дмитровка Бол. ул., 20/5 (с.). На месте этого дома стоял когда-то дом, где в 1840-е гг. жил врач, прозаик-переводчик, литератор — Николай Христофорович Кетчер. Позже, в 1860–1863 гг., в нем жил также издатель музыкальных нот, основатель крупнейшего музыкального издательства Петр Иванович Юргенсон. А нынешний дом был построен в 1925 г., как дом жилищного кооператива «Правдист» (арх. Н. А. Эйзенвальд). И организовал кооператив, и возглавил его получивший в этом доме квартиру журналист, редактор журнала «Огонек», член редколлегии газеты «Правда» Михаил Ефимович Кольцов (наст. фамилия Фридлянд).

В этом доме жили в те годы Константин Георгиевич Паустовский, Ефим Давидович Зозуля (он жил на одной площадке с Кольцовым), Аркадий Петрович Гайдар (Голиков) и его сын — Тимур, Рувим Исаевич Фраерман (у которого неоднократно бывал здесь Андрей Платонов), поэт и критик Иван Васильевич Грузинов и многие другие. Позднее, до 1990-х гг., здесь жили прозаик, мемуарист и художник Алексей Петрович Арцыбушев, филолог, составительница первой картотеки домовладений и атласа старой Москвы Наталья Абрамовна Шестакова, до 1997 г. — поэт, прозаик, драматург, бард, журналист «Комсомольской правды» Алексей Алексеевич Дидуров, а до 2000 г. — прозаик и сценарист Овидий Александрович Горчаков. Наконец, здесь же до 2012 г. жил литератор, литературовед, текстолог Евгений Борисович Пастернак (сын поэта).

Но главным, повторюсь, был основатель этого «литературного дома» — Михаил Кольцов и его вторая жена, 25-летняя Елизавета Ратманова, тогда актриса, а в этом доме — уже и журналистка «Комсомольской правды».

Квартиру их в этом доме Корней Чуковский назовет «крохотной», но обставленной со вкусом и полной всяких безделушек. «Добрая Лизавета Николаевна и ее кухарка Матрена Никифоровна, — запишет, — приняли во мне большое участие. Накормили, уложили на диван. Не хотите ли принять ванну? Лиз. Никол. крепко любит своего „Майкела“ — Мишу Кольцова — и устроила ему „уютное гнездышко“… Он — в круглых очках, небольшого росту, ходит медленно, говорит степенно, много курит, но при всем этом производит впечатление ребенка, который притворяется взрослым… Между тем у него выходят 4 тома его сочинений, о нем в Асаdemia выходит книга, он редактор „Огонька“, „Смехача“, один из главных сотрудников „Правды“, человек, близкий к Чичерину, сейчас исколесил с подложным паспортом всю Европу… но до странности скромный…»

«Скромным», конечно, Кольцов не был, был прост и покладист. Про себя говорил со смехом: «Я напоминаю себе трамвай, набитый пассажирами, как селедками, обвисший людьми на подножках и буферах, пропускающий остановки. Иногда же — девушку с подносом в ночной пивной, где сразу в двадцать голосов окликают посетители. Спать здесь, — признавался, — приходится при выключенном телефоне, иначе позвонят из какой-нибудь загулявшей компании: „Товарищ Кольцов, вы уж простите за беспокойство, ведь вы все знаете — мы тут пошли в пари: есть ли в русском языке третье слово на „зо“? Два нашли — „пузо“ и „железо“, а третьего пока нет. Будьте так любезны!..“»

Про «скромность» его лучше промолчать. Иначе не написал бы письмо Сталину с просьбой «выдвинуть его в депутаты Верховного Совета» («Обратиться так откровенно за Вашей помощью позволяет мне вовсе не самонадеянность, а только сознание… что Вы всегда поддерживаете преданных партии и народу честных работников…»), иначе не написал бы книгу о вожде, а когда тот воспротивился («Слишком хвалишь… не надо…»), наш «скромняга» придумал… пионеров, которые пришли бы к Сталину и сказали бы, что хотели бы прочитать о нем книгу. Чем дело кончилось, я не знаю, знаю лишь, что книга так и не вышла. Ну что ж, он здесь же, в 1929-м, напишет восторженный очерк «Загадка — Сталин», а чуть позже и полное неумеренных похвал вождю предисловие к книге А. Барбюса «Сталин»…

Кажется, отсюда оба уехали в Испанию, он от «Правды», Ратманова как корреспондент «Комсомолки». Когда они женихались, Кольцов, стоя у Камерного театра, спросил ее: «Что вы хотите?», и она, хотя голодная, очень хотела есть, ответила: «Я хочу золотую рыбку, живую…» «Золотую рыбку» он ей принес, но это не помешает ей публично отречься от него, когда ее «Майкела», как агента французской, немецкой и американской разведок, арестуют в 1938-м.

«Роман» со Сталиным также закончится печально. Еще за год до ареста, прощаясь с Арагоном в его парижской квартире, Кольцов вдруг, уже в дверях, сказав, что не знает, что с ним будет на родине, неожиданно добавил: «Но что бы ни случилось, запомните… Сталин всегда прав… запомните, что это были мои последние слова…»

В тюрьме он проведет 416 дней. После избиений и пыток признает все, что было и не было. А суд «управится» с ним за 20 минут. И уже на другой день он будет расстрелян…

Хотелось бы добавить лишь одно, сказать хотя бы два слова о соседе Кольцова — о Константине Паустовском. Здесь, в этом доме, им были написаны «Колхида», «Кара-Бугаз», «Блистающие облака». Но как же по-разному закончилась их жизнь.

Ведь когда в СССР в 1963 г. приехала всемирно известная звезда Голливуда Марлен Дитрих, то еще в аэропорту она сказала, что, помимо всех «красот» Москвы, хотела бы увидеться… с Паустовским. Ей было 63 года, но она, в своем шикарном обтягивающем платье, усеянном стразами, выглядела на концертах просто божественно. И когда в ЦДЛ был объявлен ее прощальный концерт, то Паустовский, которому было уже за семьдесят, несмотря на перенесенный инфаркт, пришел, как и все, на объявленное действо. Дитрих спросили из зала: «Знаете ли вы русскую литературу?» — «Я люблю Паустовского, — ответила она, — и особенно его рассказ „Телеграмма“».

По залу, пишут, пошел шумок: «Паустовский здесь, здесь…» Переводчик перевел эти слова, и она стала оглядывать зал в поисках своего кумира. Но Паустовский из-за врожденной застенчивости долго не вставал, а когда, наконец, вышел на сцену, Дитрих, не говоря ни слова, опустилась перед ним на колени и трогательно поцеловала ему руку. Узкое платье ее затрещало по швам, стразы разлетелись по полу, но она и головы не повернула. Поднявшись, призналась, что прочла много книг, но ни одна не произвела на нее такого впечатления. И добавила: «Наверное, у меня русская душа…»

Зал, полный как раз русской литературы, аплодировал, пишут, стоя…

104. Дмитровка Бол. ул., 34/10 (с.), — здесь до 1914 г. располагалась старейшая университетская типография (1818, арх. Бужинский) и на 1-м этаже с 1830-х гг. — университетская книжная лавка книготорговца и издателя А. С. Ширяева. Здесь выходили прижизненные издания Гоголя (1-й том «Мертвых душ», двумя изданиями), Тургенева, Толстого, Тютчева, Достоевского, Фета. И в этом знаменитом доме в разные годы бывали: А. С. Пушкин, В. Л. Пушкин, И. И. Дмитриев, Д. И. Хвостов, А. Е. Измайлов, Н. М. Карамзин, очеркист И. Т. Кокорев, Ф. И. Тютчев, М. П. Погодин, Н. В. Станкевич, И. С. Тургенев, Л. Н. Толстой, Ф. М. Достоевский, Н. С. Лесков, М. Е. Салтыков-Щедрин и многие другие.

Дом № 34/10 по Большой Дмитровк

Не менее интересны были здесь и жильцы. Тут, на верхнем этаже университетской типографии, жил в 1820–30-е гг. поэт, прозаик, мемуарист, журналист и издатель «Московских ведомостей» (до 1836 г.), «Московского зрителя» и «Дамского журнала» кн. — Петр Иванович Шаликов, его жена Александра Федоровна Шаликова (урожд. Лейснау) и их дети, в том числе Наталья, будущая писательница и первая русская журналистка. Здесь же, видимо, жила сестра Шаликова — поэтесса и переводчица Александра Ивановна Шаликова. Кстати, как раз у Шаликовых не только бывал Александр Пушкин, но он еще в 1823 г., крестил сына хозяина дома — Андрея.

Позднее здесь, до 1851 г., жил публицист, критик, журналист, редактор сначала университетской газеты «Московские ведомости», а с 1863 г. журнала «Русский вестник», Михаил Никифорович Катков (женатый на дочери Шаликова — Софье) и соредактор Каткова, его друг и единомышленник, филолог, профессор Павел Михайлович Леонтьев. Однофамилец последнего, прозаик и будущий дипломат Константин Николаевич Леонтьев, бывавший здесь у Каткова, довольно язвительно описал в мемуарах и жену Каткова, и его самого. «Катков, — пишет он, — только что женился на княгине Шаликовой. Она была худа, плечи высоки, нос велик, небогата. Квартира у них была труженическая; халат у Каткова очень обыкновенный; иногда он болел. „Ведомости“ были бесцветны; кафедру у него отняли… Жалко было видеть его в таких условиях…» Через 16 лет, в 1867 г., тот же Константин Леонтьев не только найдет Каткова в новой, «хорошей квартире» и в «хорошем халате», но и в небывалой славе: «Его имя, — напишет, — повторялось в самых отдаленных городах… и английский консул Блонт с бешенством восклицал: „Россия — это Япония; в ней два императора: Александр II и мосье Катков“».

Так вот его славе много способствовал его друг Павел Михайлович Леонтьев, живший в этом доме с Катковым. Историк Бартенев писал, что Леонтьев «питал необыкновенную любовь к Каткову; мало того: ревновал к нему даже и членов его семьи». И рассказывал случай удивительный. Когда некто С. Н. Гончаров вызвал Каткова на поединок, Леонтьев, упредив друга, ранним утром отправился в Петровский парк вместо него и, не умея стрелять, к счастью, не попал в противника. Выстрел С. Н. Гончарова также пришелся в сторону. Но «когда Леонтьев возвратился на Страстной бульвар к Каткову (в этот именно дом. — В. Н.), тот, — пишет Бартенев, — изумился, узнав, что все кончено, и стал бранить Леонтьева, который, в свое оправдание, сказал ему: ″я одинок, а у тебя целая семья…» Несмотря на эти «подвиги», вся семья Каткова почти ненавидела Леонтьева, ибо он распоряжался всеми деньгами и журнала «Русский вестник», и газеты «Московские ведомости».

Впрочем, дуэль и выстрелы оказались не единственными, связанными с этой семьей. Брат Каткова — Мефодий Никифорович, у которого Леонтьев также урезывал назначенные ему Катковым деньги, до того озлился на покровителя семьи, что «однажды в лицее (в катковском лицее, который находился на Остоженке, 53/2. — В. Н.) выстрелил ему в спину из пистолета». «Раны, — пишет тот же Бартенев, — не последовало, так как пуля осталась в ватной накладке у горба (П. М. Леонтьев был горбат. — В. Н.). Мефодия, конечно, схватили, но он успел другою пулею ранить лицейского сторожа», который стал пожизненно получать от Каткова пенсию. Мефодия посадили на полгода, но он умудрился сбежать и явиться в университет и вновь… с пистолетом. На этот раз его, схваченного, посадили в Бутырку, где некогда мать Катковых была кастеляншею. Там, в тюрьме, Мефодий и повесился… на полотенце.

В этом доме у Каткова и в редакциях его, а также в типографии бывали: Достоевский, Толстой, Лесков, Салтыков-Щедрин и многие другие. И здесь же жили в 1850-е гг. историк, редактор журнала «Отечественные записки» (1859), ректор Высших женских (Бестужевских) курсов и тайный советник Константин Николаевич Бестужев-Рюмин и журналист, редактор-издатель газеты «Московские ведомости» (1859–1862) и переводчик Евгений Федорович Корш.

Наконец, в этом доме жил и заведовал отделом в «Московских ведомостях» литератор и будущий сенатор Александр Иванович Георгиевский и его жена Мария Александровна Денисьева. В семье Георгиевских в 1860-е гг. останавливалась в Москве родная сестра Денисьевой — Елена Александровна Денисьева, возлюбленная, адресат стихов Ф. И. Тютчева и мать трех его незаконнорожденных детей.

А позже, уже в 1900–1910-е гг., здесь жил прозаик, литератор, «народоволец» в прошлом, религиозный и политический деятель, редактор-издатель газеты «Московские ведомости» (1909–1913) и мемуарист — Лев Александрович Тихомиров.

105. Дмитровка Мал. ул., 1/7 (с. п.), — знаменитый «дом Бобринской». Ж. — с 1755 г. — поэт, прозаик, драматург, переводчик, директор Московского университета (1763–1770), издатель журналов «Полезное увеселение» (1760–1762) и «Свободные часы» (1763), академик Михаил Матвеевич Херасков и с 1760 г. — его жена, поэтесса Елизавета Васильевна Хераскова (урожд. Неронова). Здесь у Херасковых жил одно время поэт Ипполит Федорович Богданович. Б. — (в салоне Херасковых): А. П. Сумароков, Д. И. Фонвизин, В. И. Майков, Я. И. Булгаков, С. Г. Домашнев, А. Г. Карин, А. А. Ржевский, А. А. Нартов, актер и режиссер Ф. Г. Волков и многие другие.

Обложка журнала «Новый мир»

Позже, в 1764 г., здесь, в семье статского советника князя Михаила Ивановича Долгорукова и Анны Николаевны Долгоруковой (урож. Строгановой) родился будущий поэт, драматург и мемуарист Иван Михайлович Долгоруков. Потом, с 1827 по 1831 г., дом принадлежал графу Алексею Алексеевичу Бобринскому (внуку Екатерины II и гр. Орлова) и его жене — фрейлине императрицы, хозяйке великосветского салона Софье Александровне Бобринской (урожд. графине Самойловой, внучатой племяннице графа Потемкина). На балах и «машкерадах» графини бывали Пушкин, Грибоедов и многие другие. А позже, с 1831 по 1839 г., здесь жил генерал-майор, историк и публицист, декабрист, в 1817 г. — член литературного общества «Арзамас» — Михаил Федорович Орлов и его жена — дочь героя 1812 г. Н. Н. Раевского — Екатерина Николаевна Раевская, прообраз Марины Мнишек в «Борисе Годунове» А. С. Пушкина.

В 1830-е гг. здесь останавливался одно время и президент Академии наук (1818–1855), министр народного просвещения (1833–1849), литератор и историк, граф Сергей Семенович Уваров, которого в 1832 г. посетил Пушкин. Наконец, в 1850-х гг. в этом доме проживала актриса Малого театра, мемуаристка Любовь Павловна Косицкая (в замуж. Никулина), возлюбленная драматурга А. Н. Островского, который неоднократно бывал здесь.

Кроме того, когда с 1867 г. дом перешел во владение естествоиспытателя, литератора, мемуариста и профессора Сергея Александровича Рачинского (первого переводчика «Происхождения видов» Ч. Дарвина), которого до 1872 г. навещали тут В. Ф. Одоевский, Л. Н. Толстой, братья Аксаковы, П. И. Чайковский, историк В. И. Герье и др., здесь, с того же 1867 и до 1911 г., располагалось Общество любителей художеств, а с 1880 г. еще и редакция юмористического журнала «Зритель», в котором сотрудничали братья Антон, Александр и Николай Чеховы.

Фантастический дом! Но о двух недавних историях, связанных с ним, хотелось бы поведать особо. Обе они связаны с двумя поэтическими именами, известными ныне каждому школьнику. Я имею в виду Сергея Есенина и Бориса Пастернака.

Первый какое-то время в 1913 г. не только работал здесь продавцом в книготорговом товариществе «Культура», но и жил в служебной комнате конторы. Фактически первое свое жилье Сергея Есенина в Москве, он стал жить здесь, уйдя от отца из восстановленного дома, где ныне музей поэта (Бол. Строченовский пер., 24, стр. 2).

Здесь он, еще провинциальный семнадцатилетний паренек, порвал, считайте, последнюю сердечную связь с деревней, с «тургеневской девушкой» — с Машей Бальзамовой. С ней, будущей учительницей, хоть и не дошло до поцелуев, но были уже и роман в три дня, и клятвы в любви, и рвущее сердце прощание в каком-то саду, и ревность, и «открытие», что он, оказывается, больше любит не тех, кто жалеет его, а «кто вредит ему». Наконец, из-за нее и здесь случилась и первая попытка самоубийства Есенина, когда до него дошло, что в Константинове, родном селе, их отношения с Маней «муссируют пустые языки». Над ним, представьте, смеялись там и говорили, что Маня — «его пассе». Слова «пассия» он не знал еще, но оттого оно казалось еще обидней. Спасти его «честь» могло лишь самоубийство, то бишь уксусная эссенция. Мане, выжив, написал: «Выпил эссенции. Схватило дух и почему-то пошла пена; все застилось какою-то дымкой. Не знаю, почему, вдруг начал пить молоко и все прошло, хотя не без боли. Во рту кожа отстала, но потом опять все прошло» А через год, когда поселился в каком-то «углу» при сытинской типографии (Пятницкая ул., 81), написал ей, как вообще «понимает» теперь жизнь. «Жизнь — глупая штука, — написал. — Ничего в ней нет святого, один сплошной и сгущенный хаос разврата… И эта-то игра чувств, чувств постыдных, мерзких и гадких названа у них любовью… К чему же жить мне среди таких мерзавцев… Если так продолжится… — я убью себя, брошусь из окна и разобьюсь вдребезги…»

Любовь и смерть — у поэтов они часто связаны. И если здесь закончился один из первых романов Есенина, то через 20 почти лет выпьет йод из-за «трудной любви» Борис Пастернак, а ровно через 33 года и, вообразите, в этом же здании, явится последняя любовь его. Здесь с 1946 по 1964 г. располагался журнал «Новый мир», в котором и произойдут два знаковых, можно сказать — судьбоносных события в жизни Пастернака.

Первое случилось в кабинете Константина Симонова, главного редактора журнала, за угловыми окнами 2-го этажа. Тут Симонов отдал поэту посылку от его сестер, которую привез из Англии (в ней, кстати, лежал и костюм умершего отца, в котором позже похоронят и Пастернака), потом путано объяснил ему, что не может опубликовать подборку его стихов (в них и впрямь не было уже ничего «советского»), и, вероятно, поэтому легко, «не глядя», подписал договор на начатую уже Пастернаком рукопись — будущий роман «Доктор Живаго». Без договора поэт, думаю, забросил бы роман, как уже не раз бросал прозу. И даже с договором, возможно, не дописал бы его, если бы здесь же, в редакции, и в тот же вечер не случилось второе событие, первая встреча с его «шаровой молнией» — с будущей героиней начатого романа, с золотоволосой Ольгой Ивинской.

Стол ее в редакции был в клетушке под парадной лестницей (которая сохранилась); она заведовала в журнале отделом молодых авторов. Но именно к ней, кутавшейся в старую шубку, подвела поэта провожавшая его секретарша Симонова: «Знакомьтесь, ваша поклонница!» Поэт, пишут, прогудел в ответ: «Как это интересно, что у меня остались еще поклонницы!» И — влюбился! На 14 лет влюбился…

Уже через месяц здесь, на Пушкинской площади, он вдруг встанет перед Ольгой на колени: «Хотите, подарю вам эту площадь?» «Я хотела», — напишет она. «Но наша встреча не пройдет даром, — скажет. — Не поверите, но я, такой некрасивый, был причиной стольких женских слез!..» А еще через месяц, вызвав ее к памятнику Пушкину, попросит говорить ему «ты» (потому, что «вы» — уже ложь!) и в тот же вечер признается ей в любви.

Но разве не удивительный этот дом? «Дом Бобринской»?

106. Дмитровка Мал. ул., 8 (с.), — интересный, очень интересный дом! Дом синеглазки. «Самоцветов, кроме очей, — написала она в стихах, — нет у меня никаких. // Но есть роза еще нежней — // Розовых губ моих».

Глаза ее и впрямь были столь красивы, что великий Рабиндранат Тагор, побывавший здесь, написал ей на книге: «Милой Мальвине, самой голубой женщине России». Имел в виду как раз ее голубые глаза.

А вообще ее, дочь главного раввина из Бердичева, поэт Рюрик Ивнев сравнивал с «Мадонной» Рафаэля, а некоторые и с самой «Джокондой». И порог этого дома пересекали в 1920-х гг., летели «на огонек» поклонения и поэзии самые знаменитые тогда Вяч. Иванов, Брюсов, Леонов, Каменский, Мариенгоф, Клычков, Шершеневич, Павел Васильев, Николай Минаев, Адалис и Рукавишников, Зозуля и Михаил Кольцов. Это лишь кого запомнил я. Словом, если хотите получить представление, во что при советской власти выродились дворянские «литературные салоны», то вам — сюда.

Сборник стихов Мальвины Марьяновой

На фото — автор

Здесь с 1920-х гг. поселилась на 2-м этаже (окнами на улицу) 24-летняя поэтесса, а позже и мемуаристка, Мальвина Мироновна Марьянова. Сюда привез ее муж — заведующий литературно-художественным отделом Кинокомитета — Давид Иосифович Марьянов. Здесь она жила, когда почти подряд вышло четыре сборника ее стихов («Сад осени», 1922; «Ладья», 1923; «Голубоснежник», 1925 и «Синие высоты», 1930). Впрочем, литература «коснулась» ее и раньше. На Капри Горький слушал ее стихи и «погладил по головке», Есенин еще в 1916-м, в Петрограде, познакомившись с ней, посвятил ей стихи, где были строчки: «То близкая, то дальняя, // И так всегда. // Судьба ее печальная — // Моя беда».

Давид Марьянов, муж ее (кстати, тоже голубоглазый), также был сыном священнослужителя в синагоге и, когда отец послал его по делу в Бердичев к главному раввину города, влюбился в Мальвину. Против брака их были, увы, родители обоих. И тогда Давид просто похитил ее. Потом, в свадебном путешествии, они побывали у Горького, который назвал стихи ее «милыми» и, как я уже сказал, погладил ее, тогда семнадцатилетнюю, по голове. А уже здесь, на Дмитровке, она, член Всероссийского союза поэтов, стала гостеприимной хозяйкой. От старых «салонов» здесь и остался лишь «домашний альбом» ее, который так богат на поэтические имена, что ныне хранится в Литмузее.

Здесь, как пишет Рюрик Ивнев, собирались «пестрые компании». Дым коромыслом. Приходила поэтесса Адалис, которая нюхала здесь кокаин, «сюсюкали» поэтесса Сусанна Мар и ее тогдашний муж, поэт Рюрик Рокк, кто-то пил, кто-то плакал, изливаясь в любви, конечно, к поэзии, кто-то грозно, как Павел Васильев, шумел. Ивнев пишет, что, «сидя у нее до глубокой ночи, мы иногда оставались ночевать у нее всей компанией, размещаясь кто на составленных вместе креслах, кто на стульях, кто на полу». Здесь Мальвина, влюбившись в одного художника, просила у Ивнева совета: как ей «его заворожить»? Он сказал, что надо знать, было ли у нее с ним «что-нибудь» или не было. Она же не без остроумия мгновенно ответила: «Ты мне дай два совета. Один совет на тот случай, если было, а другой — если не было, а я сама выберу, что мне больше подходит». А однажды утром, не желая отпускать гостей без завтрака, оговорилась: «Я приготовлю чай. Здесь где-то был вчерашний кипяток». Этим «вчерашним кипятком» ее долго потом дразнили.

Возможно, из-за пристрастия ее к «компаниям» Давид, еще раньше, ушел от нее. Сказал: «Я тебя люблю и всегда буду любить, но жизнь жестока, я должен тебя покинуть». Он навестит ее здесь в 1930-м, приведет сюда как раз Тагора, у которого после эмиграции в Америку станет личным секретарем. Рюрик Ивнев скажет потом о нем: «Он побил рекорд наглости, когда, будучи ″невозвращенцем″ (то есть порвавшим с Советской Россией), появился через семь-восемь лет после этого в Москве с заграничным паспортом… Он был типичным авантюристом, но тонким и ловким, все его расчеты бывали всегда безошибочны». Давид, кстати, расчетливо женится потом на племяннице великого Энштейна и станет и его личным секретарем. Напишет о нем мемуары. Мальвина скажет потом о нем: «Он родился таким. Без путешествий не представляет себе жизни». А сама на десятилетия окажется забытой. Как тут не вспомнить ее оговорку — «вчерашний кипяток»?..

В 1940-е гг. в этом доме (словно по «старой памяти») какое-то время будет жить Рюрик Ивнев. А Мальвина уже в 1967-м, все еще живя здесь (она скончается в 1972 г. в доме № 6 по Успенскому пер.), напишет ему письмо, которое подпишет «твой друг, хоть и отвергнутый», и пошлет ему стихи: «Я подвожу итог печальный, — // Все угасает на земле, // И ты, поэт мой идеальный, // Поешь о сломанном крыле… // И не пойму никак я тайны, // Как зарождается любовь, // И озаряется случайно, // И умирает вдруг без слов».

107. Дмитровка Мал. ул., 20/5 (сохр. встроенный фасад дома), — Ж. — в 1860-е гг. (до 1868 г.) — поэт-петрашевец, прозаик и драматург — Алексей Николаевич Плещеев, его первая жена Еликонида Александровна Руднева и трое их детей, в том числе шестилетний будущий драматург, критик и мемуарист Александр Плещеев.

Вообще Малая Дмитровка богата на литературные имена. Здесь жили А. Н. Радищев в детстве (д. 18), Н. М. Карамзин (д. 7), славянофил И. А. Аксаков (д. 27, стр. 4), здесь аж в трех домах жил А. П. Чехов (д. 12/1; 11/10, стр. 2; 29, стр. 4), а также писатель-фантаст А. А. Богданов-Малиновский (д. 13/17), Алексей Н. Толстой (д. 25), поэт Я. Приблудный (д. 16) и некоторые другие, менее известные. Но мне хотелось бы рассказать о поразительной судьбе поэта (да, все-таки поэта!) Алексея Плещеева. Уже хотя бы потому, что здесь он, умерший беспримерно богатым человеком, пережил не менее беспримерную бедность.

Инсценировка казни Достоевского и «петрашевцев» на Семеновском плацу в Петербурге

Многие знают ныне его стихи по тем 16 романсам, музыку к которым написали Чайковский, Римский-Корсаков, Мусоргский, Аренский, Калинников, Глиэр и др. А ведь он, в молодости близкий друг Федора Достоевского (тот посвятил ему первую повесть «Белые ночи»), стоявший вместе с ним на ледяном Семеновском плацу в Петербурге, когда до его казни оставались минуты, еще в 1846 г., до романсов, написал уже одну песню, ставшую на многие годы гимном всех поклонявшихся в России свободе и «заре новой жизни». Это стихотворение — «Вперед без страха и сомненья…» — на многие десятилетия станет популярнейшей революционной песней. Именно тогда критик Валериан Майков напишет: «В том жалком положении, в котором находится наша поэзия со смерти Лермонтова, г. Плещеев — бесспорно первый наш поэт…» И фактически за этот гимн через три года, в 1849-м, его, в мешке, надетом на голову, поставят под виселицей на том самом плацу…

В дом на Дмитровке, вернувшись из ссылки, он вселится с женой Еликонидой, дочерью надзирателя Илецких соляных промыслов, и тремя прижитыми уже детьми. Это не первый и не последний его дом в Москве. До этого, с 1859 г., он сменит пять квартир: Плющиха, 20 (н. с.), Трубниковский пер., 6 (н. с.); потом, в начале 1860-х гг. — Пречистенка, 35; Нащокинский пер., и 10; и Ружейный пер., 3 (н. с.). Но именно здесь в 1864-м умерла его жена, и в тот же год оказался закрытым журнал «Современник», дававший ему единственный заработок, после чего он (с тремя-то детьми на руках) и впал в беспросветную нищету. Другу Некрасову, поэту, писал в Петербург в 1866-м: «Очень трудно живется, очень не красно жизнь сложилась… все чаще и чаще думаешь и все больше и больше убеждаешься, что наилучшее было бы перестать жить…» Через два года, поступив ревизором контрольной палаты Московского почтамта, добавит: «Совсем меня исколотила жизнь. В мои лета биться как рыба об лед… куда как тяжко…» И уж совсем криком закричит в переписке позже: «Настоящее положение… просто невыносимо… Часто бывает, что не спишь ночь и ломаешь голову, как бы завтра быть сытым!..» И припишет в конце: сейчас у него «нет ничего, т. е. даже пяти копеек…»

Он еще потрепыхается и, когда в 1872-м получит высочайшее разрешение вернуться в Петербург, горячо примется сотрудничать в «Отечественных записках»: писать статьи, рецензии, рассказы, возьмется даже переводить и переведет и Мюссе, и Гейне, и Байрона, и даже романы Жорж Санд, и «Красное и черное» Стендаля, после чего поэтическая молодежь станет звать его (и не шутливо!) padre. Но с Достоевским уже не сойдется, тот даже как-то странно и не совсем по-товарищески отзовется о нем: «Он прекрасный поэт, — скажет, — но какой-то он во всем блондин…» Странно, да?

Эту фразу попытается разъяснить критик Н. К. Михайловский в некрологе Плещееву: «Достоевский разумел отсутствие яркости в поэзии Плещеева. Но Плещеев не всегда был блондином, а когда стал им, то действительно был блондином во всем… Оттого-то и нет в этой поэзии тех фальшивых нот, которые так неприятно режут ухо в произведениях многих современных поэтов, даже не лишенных талантов…»

Все отмечали его прижизненную доброту. Это при полной-то бедности. Но, может, потому небеса и откликнулись на это. Ведь в 1890-м, когда ему оставалось жить всего три года, на него свалилось, как пишет З. Н. Гиппиус, «громадное наследство от какой-то дальней родственницы. Наследство спорное, — язвит по привычке она, — однако после хлопот его утвердили…»

Плещеев с семьей уедет в Париж, куда, вообразите, будет приглашать друзей «пожить на его счет». Пригласит даже Гиппиус с Мережковским, окружив их богатством и великолепием. Но похоронить завещает себя в России. И свыше ста человек, в том числе и молодой Брюсов, будут на плечах нести его гроб через всю Москву — на Новодевичье…

Ну, и добавлю: позже, до 1901 г., в этом доме будет жить детская писательница Александра Николаевна Бахметева (урожд. Ховрина), где продолжит держать «литературный салон», возникший на предыдущей квартире (Тверской бул., 22). Потом, до 1908 г., — поэт, драматург, критик, мемуарист, сын купца С. И. Мамонтова — Сергей Саввич Мамонтов (лит. псевдоним Матов). А позднее, в 1910-е гг., сюда въедет актриса и режиссер Ольга Владимировна Гзовская (в замужестве — Нелидова), у которой точно бывал здесь поэт Игорь Северянин (И. В. Лотарев) и предположительно — влюбившийся в нее в апреле 1917 г. Александр Блок.

108. Долгоруковская ул., 17 (с.), — Ж. — до 1928 г. — философ, психолог, искусствовед, переводчик, педагог, профессор, с 1921 г. директор Института научной философии при МГУ — Густав Густавович Шпет, его вторая жена — Наталья Константиновна Шпет (урожд. Гучкова) и трое детей их: Татьяна, Марина и Сергей. Через много-много лет Татьяна Шпет (в замуж. Максимова) станет матерью балерины, народной артистки СССР Екатерины Сергеевны Максимовой.

«Вышлите шапку» — эта телеграмма из Сибири, из двух всего слов, была последней, перед последним арестом, телеграммой Шпета.

Философ, психолог, искусствовед Г. Г. Шпет

Но послал ее из Томска не он — соседи по дому. Шпет догадывался: его, сосланного в Сибирь в 1935-м, все равно арестуют вновь, и договорился с женой в Москве и соседями в Томске, что два этих слова будут обозначать новое заключение. Он, прозорливец, не знал только, что два этих слова «обозначат» и расстрел его в 1937-м, через две недели после улетевшей в Москву телеграммы.

Говорят, убить человека — это уничтожить вселенную. К Густаву Шпету это подходило просто буквально. Энциклопедист по образованию (учился в Сорбонне и Эдинбурге, стажировался в Геттингенском университете), философ, филолог, искусствовед и театровед, переводивший не только «Даму с камелиями» для Театра Мейерхольда и три романа Диккенса, в том числе «Посмертные записки Пиквикского клуба», но и труднейшую для перевода «Феноменологию духа» Гегеля (он ведь знал 17 языков), наконец, блестящий профессор Московского университета и Высших женских курсов, читавший лекции (вдумайтесь в это!) — по логике, психологии, философии и истории научной мысли, по этнопсихологии, эстетике, теории искусства и педагогике, вице-президент Российской академии художественных наук (с 1924 г.), директор Института научной философии и вдобавок — проректор Академии высшего актерского мастерства, так вот он появился в Москве еще в 1907 г. и первое время жил на Божедомке (Дурова ул., 12), потом во 2-м Неопалимовском, 4, а с 1914 г. на Бол. Пироговской, 7.

«Высок, строен, гладко причесан на косой пробор, всегда в крахмальном воротничке, джентльмен с головы до ног, — вспоминала одна из знакомых. — В спорах Шпет заткнет за пояс кого угодно… Он отвечал так, что никто не мог ничего возразить, и все начинали смеяться…» А Андрей Белый, знавший его еще в годы учительства Шпета на Высших женских курсах В. И. Герье, напишет: «Он сражал философских курсисток, и десятками расплодились ″шпетистки; очень многие носили тогда на груди медальончик с портретом Шпета». Кстати, в одну из курсисток, девятнадцатилетнюю Наташу Гучкову, влюбился и учитель; она станет женой Шпета, родит ему троих детей и в 1937-м как раз и получит ту последнюю телеграмму его.

Кого только не принимали во 2-й квартире этого дома! У Шпетов засиживались Андрей Белый, Макс Волошин, Юргис Балтрушайтис, Валерий Брюсов, Пастернак, Пильняк, Антокольский, Книппер-Чехова, Таиров, Коонен, Качалов, Москвин, Гельцер, Нейгауз, Щусев и сколько еще. Актриса и режиссер Вера Комиссаржевская даже оставляла здесь «на хранение» свои вещи: туалетный столик с большим зеркалом, какие-то хрустальные флаконы с серебряным оплетением и какое-то приспособление для ее лайковых перчаток. А Луначарский лично «отбил» его, когда ученого хотели выслать из России в 1922-м на тех самых «философских пароходах». Может, и зря, Анатолий Васильевич, ведь тогда его бы не расстреляли в 37-м.

Арестовали Шпета в 1934 г. и уже не в этом доме. К тому времени он переехал в свой последний дом (Брюсов пер., 17). Обыск, поваленные на пол полки с книгами, перевернутые ящики стола и на рассвете неловкое прощание при посторонних с «милой Натулей». Качалов тут же написал письмо Сталину в защиту друга. А другой друг и ученик Шпета Габричевский уже давал на Лубянке показания на него: «В период работы… с 1926 по 1930 год мы под лозунгом ″„За чистую науку“″ вели активную борьбу с марксизмом… Вице-президентом академии был Шпет Г. Г., являвшийся политическим лидером нашей контрреволюционной деятельности…» В вину «самому близкому человеку» и «недавнему другу» он поставил даже работу над немецко-русским словарем: «Большой немецко-русский словарь является контрреволюционно-фашистским. В нем выброшена марксистская терминология, отражающая борьбу и быт пролетариата, стерто всякое понятие о классах и классовой борьбе…» А ведь на допросах, замечу, тогда еще не били арестованных, как будут бить Шпета в 37-м.

Словом, дело № 1008 вменяло Шпету, что он «являлся руководителем группы русских фашистов, входивших в состав немецкой фашистской организации в СССР и… имел личную связь с руководителем немецкой фашистской организации в СССР». В итоге — высылка в Енисейск. А арестованного Габричевского освободили, он отделался запрещением жить в столице. К нему ездила жена Шпета, просила отказаться от ложных показаний, но — куда там… Когда она написала об этом мужу, Шпет ответил: что ж, у него, у Габричевского, нет детей, и ему не придется «смотреть им в глаза».

А потом из Томска, куда хлопотами Качалова, Нейгауза, Щусева и Книппер-Чеховой перевели ссыльного и где он успел доперевести ту самую «Феноменологию духа», и пришла та телеграмма из двух слов.

Наталье Константиновне, когда она рванулась в Томск, сказали: ваш муж приговорен к 10 годам «без права переписки». Она не знала, разумеется, что это означает расстрел, и почти сразу написала Сталину. «Такой человек нужен нашей стране! Он честный работник, на слово которого можно положиться, он не изменит, и его не подкупить!» И, к несчастью, добавила: он «не немец», фамилия Шпет украинская и происходит от глагола «шпетить», что значит — «насмехаться». Уже одно это было преступлением. Ведь «насмехаться» в те годы и значило — вредить советской власти. А Шпет и впрямь был насмешник — веселый, умный, язвительный и принципиальный… И, помните, он всегда «отвечал так, что никто не мог ничего возразить…» И разве в тридцатых нужны были Родине такие?

109. Дорогомиловская Бол. ул., 11 (с.), — Ж. — в 1941 и в 1943 гг. — поэт, прозаик, драматург, сценарист и переводчик, литературовед, критик и пушкинист — Юрий Николаевич (Носонович) Тынянов (псевдоним Юзеф Мотль). Это единственный сохранившийся московский дом, где жил и скончался петербуржец Юрий Тынянов, автор романов и повестей «Кюхля», «Смерть Вазир-Мухтара», «Подпоручик Киже», «Восковая персона» и многого другого.

Правда, здесь, на Дорогомиловской, он уже мало походил на себя — рассеянный склероз, развивавшийся в нем с 1930-х гг., привел к тому, что он сначала еле ходил, опираясь, как вспоминают, «на щегольскую трость, которую с молодости завел себе и которая оказалась теперь нужной ему подпоркой», потом у него отнялись ноги, позвоночник, шея. Тут, привезенный из эвакуации, он не только уже не вставал — он даже голову не мог поднять с подушки. А ухаживала за ним не жена Елена Зильбер — родная сестра Вениамина — и не дочь, а его родная сестра Лидия, ставшая когда-то женой Каверина. Да, с молодости Тынянов и Каверин были женаты на сестрах друг друга. И как раз Каверин, доставив его сюда, констатировал: «У постели смертельно больного Тынянова меня поразило, что он больше не может читать. Это было месяца за три до его кончины. Я принес лупу, — вспоминал, — но Елена Александровна (его жена и моя сестра) шепнула, чтобы я спрятал ее… Не может читать! Отрезан от книг, от мира, в котором он был хозяином, властелином!..»

Сын Чуковского, Николай, напишет потом, что в молодости Тынянов был очень похож на Пушкина. И знал XVIII и XIX вв. так, «словно сам прожил их…». Он бредил Пушкиным, даже не зная еще, что будет писать о нем. Теперь же, отдыхая перед войной в санатории «Узкое» под Москвой (Профсоюзная ул., 123а), занимая публику в столовой, брался вновь и вновь рассказывать «свои увлекательные истории», но в середине рассказов раз за разом «забывал вдруг суть, начинал путаться и комкал конец, в котором раньше и была соль. Это, — пишет Н. Чуковский, — производило тягостное впечатление, тем более что за столом сидели грубые и глупые люди, которые смеялись на ним…»

Когда-то Тынянов писал на удивление быстро. «Кюхлю», первую книгу, написал в 1925-м меньше чем в три недели. Писал запоем, по двадцать часов в сутки, не выходя на улицу, не бреясь, почти без сна и даже без еды. Каверину, который сочинял по две страницы в день, он казался «не только непонятным, но высшим каким-то существом». Они, конечно, дружили, хотя в дружбе этой, пишут, не было равенства. «Настоящим писателем… считался только Тынянов, „дядя Юша“, как его называли, — вспоминал тот же Чуковский, — а к Каверину относились, как к начинающему, из которого неизвестно что выйдет». И удивительно: Каверин считал это в порядке вещей и к Тынянову относился с благоговением. «Если Тынянов, — вспомнит потом Лидия Гинзбург, — скажет какому-нибудь человеку грубость, то Каверин после этого человеку не кланяется…»

В 1936-м вышла первая часть романа Тынянова о Пушкине, давняя мечта писателя. Но пораженный стремительно развивавшейся болезнью, понимая, что роман ему не дописать (он так и останется недоконченным), Тынянов решился на самоубийство.

«В тот день, — пишет Каверин, — я… сразу почувствовал какую-то невнятную, скрытую неурядицу в доме. Юрий лежал в кабинете, лицом к стене, сестра была у себя, и оба не сразу отозвались на мои расспросы… Что случилось? — Что случилось? — переспросила сестра. — Вот… — и она бросила к ногам Каверина обрывок веревки с петлей. — Вздумал повеситься…» Каверин пишет, что «должно быть, соединилось все — и мучительная… работа над романом „Пушкин“, и аресты друзей, и сознание беспомощности перед блеснувшей возможностью счастья…»

Похоронили Тынянова, «демона литературы», «державу», как назвал его когда-то Маяковский (он как-то предложил Тынянову «поговорить, как держава с державой»), на скромном Ваганьковском. Пишут, что Шкловский плакал навзрыд и размазывал слезы по лицу. А через 10 лет, на вечере, посвященном Тынянову, когда Ираклий Андроников «стал перечислять тыняновские идеологические ошибки», Шкловский прокричал с бешенством: «Пуд соли надо съесть и этот пуд слезами выплакать — тогда будешь говорить об ошибках учителя! И говорить будет трудно, Ираклий!..»

Святая правда! О таланте и ныне говорить и трудно, и больно.

Е

От Ермолаевского до Еропкинского переулка

110. Ермолаевский пер., 1/40, стр. 1 (с. п.), — Ж. — в 1820–30-е гг. в собственном доме — литератор, сенатор, президент Московской дворцовой конторы, князь Александр Михайлович Урусов, его жена — Екатерина Павловна Урусова (урожд. Татищева) и 11 детей супругов.

Дом этот интересен, во‑первых, тем, что сюда, вообразите, не раз заезжал император Николай I. Думаете, ради встречи с 59-летним князем, который сблизился с царем во время коронации последнего (Урусов был вторым распорядителем церемонии после князя Н. Б. Юсупова)? Ошибаетесь! Новоиспеченного императора интересовала одна из дочерей князя — по тем временам отнюдь не молоденькая 26-летняя красавица Софья. И когда, как пишут, царь «сблизился с Софьей», то его визиты сюда были столь неожиданны, что отец, старый хрыч, едва успевал переодеться к встрече.

Дом Кашиных в Константинове

«Государь опять был давеча у княгини Урусовой, — напишет в 1830 г. А. Я. Булгаков своему брату. — Так врасплох застал, что князь едва успел выбежать, чтобы снять сюртук и надеть фрак…» И не потому ли на старого князя и посыпались после 1831 г. и продвижения по службе, и ордена, вплоть до Андреевской ленты через плечо?..

Но, главное (послушайте-послушайте!), этот дом знаменит тем, что с 1826 г., раньше, заметим, царя, здесь чуть ли не ежедневно бывал Александр Пушкин. И его, представьте, также интересовал не хозяин дома, а все та же Софья. Так «интересовала», что дело именно здесь дойдет до дуэли.

Поэта как раз тут на одном из приемов приревновал к Софье один из гостей и — двоюродный брат ее, прапорщик конно-артиллерийской роты Владимир Соломирский. Он, только что вышедший в отставку, кстати, один из богатейших людей (в его роду был миллионер А. Ф. Турчанинов), «позиционировал» себя поэтом и к тому же англоманом. Они поначалу подружились, он и Пушкин. Поэт даже подарил ему томик Байрона с дружеской надписью. Но ссора вышла из-за Софьи. Подробности ее малоизвестны, но конфликт оказался острым. Короче, дуэль удалось расстроить, как пишут, «дружными усилиями» историка П. А. Муханова, верного друга Пушкина С. А. Соболевского и поэта-дилетанта, кузена Ф. И. Тютчева — А. В. Шереметева. Но сам конфликт характерен уже тем, что все (или почти все!), кого бы ни встретил Пушкин на своем пути, превращались в конце концов в людей довольно значительных. Ведь скоро С. М. Дельвиг назовет Соломирского «одним из величайших фатов, но с талантами и прекрасным музыкантом». Человеком, который «сделал себя сам».

Ныне известно, что после примирения с Пушкиным тот уехал на Урал, где вскоре стал довольно известной фигурой. Уже в 1830-х гг. Пушкин, когда Соломирский, живя в Тобольске, стал камер-юнкером, даже просил его прислать ему все известные сведения о Ермаке. К тому времени Соломирский не только удачно женился на графине Апраксиной, но занялся редким делом, к которому многие приходят только ныне, — физиогномикой, и написал первый научный труд на эту тему: «Опыт руководства к познанию природы по наружным ее признакам, введения в физиогномику человека» (СПб., 1835). Позже, повинуясь присущей ему любознательности, занялся хиромантией — предсказаниями будущего по линиям ладоней. Вырастил двоих сыновей, правда, уже от второй жены — фрейлины двора и дочери генерала А. А. Кавелина один из которых стал поэтом и композитором и, по отзыву Рериха, человеком «удивительным и талантливым».

Увы, одного не смог увидеть на своих ладонях богач и ученый, того, что, обладая большим состоянием, скончается в Петербурге в 1884 г. в «крайне стесненных», как пишут, материальных обстоятельствах, а по сути — в реальной бедности. Такая вот история.

И — забыл сказать: сама же Софья станет фрейлиной и удачно выскочит замуж за младшего по возрасту генерал-лейтенанта и тоже князя Леона Людвиговича Радзивилла и переживет Пушкина почти на полвека. Надо ли говорить, что с 1832 г. князь Радзивилл был почти всегда в свите Николая I и, будучи, по словам графа С. Д. Шереметева, «шутником и забавником», стал известен уже тем, что сумел заставить хохотать «двух императоров». Занятно, разве не занятно «тасует карты» мадам История.

111. Еропкинский пер., 4 (с.), — Ж. — до 1936 г., до своего ареста — литературовед, профессор Николай Петрович Кашин и до 1937 г. его жена — редактор, переводчица Лидия Ивановна Кашина (урожд. Кулакова) — близкая знакомая С. А. Есенина и прообраз героини его поэмы «Анна Снегина».

Здесь, у Кашиных, в 1918 г. жил около месяца Сергей Александрович Есенин. Любил играть здесь в биллиард, охотно читал стихи и однажды даже лежал больным, «расслабленным», как сообщил в письме Андрею Белому. И здесь посвятил Лидии, «юношеской любви» своей, стихотворение «Зеленая прическа»: «Зеленая прическа, // Девическая грудь, // О тонкая березка, // Что загляделась в пруд?..»

Самой Лидии было в 1918-м уже 32 года, и она работала письмоводительницей и секретарем в управлении связи Красной армии. Но этот дом был уже не похож на богатые отцовские дома в Москве, где Лидия жила с 1900-х гг. (Певческий пер., 2/10 и 12; Пречистенка, 40/2 и главное, с 1912 г. — Скатертный пер., 20), где была еще гувернантка-немка, куда к детям Лидии три раза в неделю приходила учительница французского, где был гимнастический зал со шведской стенкой, биллиардная на 1-м этаже для взрослых и где детей рисовал однажды сам Леонид Пастернак (в 1963-м сын Лидии, Георгий Николаевич, эту работу художника «Начало танца» сдал в Третьяковку).

Если смотреть на сохранившиеся фотографии Лидии Кашиной, то она не выглядит красавицей. Дочь купца, училась в Институте благородных девиц, свободно изъяснялась на нескольких иностранных языках и, по словам ее домработницы, была «тонкая, нежная, возвышенная, не способная обидеть человека». «Бывало, упрекнет так мягко, что и не поймешь, ругает или хвалит. И при этом вся сконфузится: ты, говорит, уж прости меня, голубушка, если я не права. Подарки часто делала. Все раздавала крестьянам, деткам их маленьким…» А они в ответ, уже после революции, едва не сожгли ее отцовский дом в Константинове. Пишут, что как раз Есенин усадьбу и спас. Как вспоминала потом его сестра Шура, он выступил с «пламенной речью» на собрании колхоза: «Растащите, разломаете все, и никакой пользы! А так хоть школа будет или амбулатория. Ведь ничего нету у нас!» Так и случится, и константиновский «дом с мезонином», где Есенин, платонически влюбленный в Лидию, когда-то робко «трогал перчатки ее и шаль», как напишет в поэме «Анна Снегина», отойдет под медпункт, а потом и под квартиры учителям местной школы.

Здесь, же в Еропкинском, у Кашиных вырастут двое детей. Муж Лидии, в прошлом сельский учитель, занявшись творчеством драматурга Островского, станет литературоведом, профессором, а вот Лидия в поисках заработка на пять лет превратится в корректора газеты «Труд» и «дорастет» до литературного редактора. Кстати, бывала у поэта в кафе «Стойло Пегаса», там видела ее влюбленная тогда в Есенина поэтесса Надежда Вольпин, которая, приревновав Есенина, довольно зло описала Лидию: и довольно «старая», и «провинциалка», и «тускло-русые волосы».

Как Кашины встретили смерть Есенина в 1925-м, неизвестно, мы не знаем даже, ходили ли они на его «громкие» похороны. Но известно, что в 1936-м сначала арестовали Николая Кашина, а через год, в 1937-м, и саму Лидию, которая, освободившись, почти сразу и скончалась…

Но «дом с мезонином» под Рязанью стоит, ныне он часть есенинского музея. И жива одна из правнучек Кашиных, «беленькая, кудрявая, веселая», как говорят ныне в Константинове, и, заметьте, — Анна, как и героиня поэмы… И самое важное — жива поэма! Ну, чем не «пропуск в вечность» самой Лидии Кашиной.

Ж

Улица Жуковского

112. Жуковского ул., 4 (с.), — жилой дом (1905, арх. П. А. Ушаков). Ж. — с 1922 по 1930 г. в съемной квартире, перебравшись в Москву, — поэт, прозаик, драматург, сотрудник газеты «Гудок», будущий Герой Социалистического Труда (1974) — Валентин Петрович Катаев, у которого (в 1930 г.) жил прозаик и драматург Юрий Карлович Олеша.

Здесь же жил одно время и младший брат писателя — прозаик Евгений Петрович Петров (Катаев). Несколько дней в доме В. П. Катаева жил в 1922 г. Велимир (Виктор Владимирович) Хлебников (все адреса — Приложение № 2). И в этом же доме с 1923 г. жил также прозаик, сценарист, фотограф Илья Арнольдович Ильф (наст. фамилия Файнзильберг). Наконец, здесь, у общих друзей по Одессе, жил в 1930 г. сыщик из Одессы, авантюрист и во многом прототип Остапа Бендера в романах «12 стульев» и «Золотой теленок» — Остап (Осип) Вениаминович Шор.

Катаеву было здесь 25 лет, он приехал в Москву из Одессы. Кстати, дважды Георгиевский кавалер за участие в Первой мировой войне и уже состоявшийся писатель. Здесь поселился, разведясь с первой женой — одесситкой Людмилой Гершуни и женившись на другой одесситке, художнице Анне Коваленко, с которой расстанется в 36-м. Здесь писал и «Остров Эрендорф», и роман «Растратчики» (1926), и «Время, вперед!», и пьесу «Квадратура круга» (1928), и рассказ «Путешествие в будущее» (1929). И здесь происходила вся та занимательная и почти детективная история, связанная с написанием и публикацией романа «12 стульев» (написан в 1927 г., опубликован впервые в журнале «З0 дней», редактором которого был тоже одессит — Владимир Нарбут).

Жизнь Катаева к его 25 годам была уже довольно прихотлива и богата на события. В 13 лет напечатал первое стихотворение, в 15 первые рассказы. Воевал почти мальчишкой в Первую мировую (он ведь по матери был внуком генерала Бачея), получил офицерский чин и личное дворянство «за храбрость», потом служил в Белой армии у Деникина, потом с 1919 г. — в армии Красной. «Дров наломал», как сказали бы ныне, достаточно.

Бунин, которого Катаев считал своим учителем, в воспоминаниях напишет, что 11 апреля 1919 г. Катаев, Багрицкий, Олеша принимали участие в заседании по организации одесского профсоюза литераторов. «Очень людно, — пишет Бунин, — много публики и всяких пишущих… Волошин бегает, сияет, хочет говорить о том, что нужно и пишущим объединиться в цех… Но тут тотчас же поднимается дикий крик и свист: буйно начинает скандалить орава молодых поэтов, занявших всю заднюю часть эстрады: „Долой! К черту старых, обветшалых писак! Клянемся умереть за Советскую власть!“ Особенно бесчинствуют Катаев, Багрицкий, Олеша. Затем вся орава „в знак протеста“ покидает зал». Ведь это же было! И был визит Катаева к Бунину, когда последний записал: «Цинизм нынешних молодых людей прямо невероятен. Говорил: „За сто тысяч убью кого угодно. Я хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки“…»

На деле убить попытаются его, когда Катаев попадет в одесскую ЧК, будет приговорен, как «белый офицер» и заговорщик, к расстрелу и буквально чудом спасется. Это и перевернет его судьбу. Через много лет поэт, переводчик Семен Липкин напишет: «Думаю, что некоторые поздние поступки Катаева, далеко не привлекательные, объясняются тем, что в ранней молодости его… бросили в большевистскую тюрьму, в которой он каждую ночь ожидал расстрела. Страх поселился в нем крепко… В действительности Катаев — писатель трагический». А одесский друг Катаева, Юрий Олеша, считавший, что он «лучший», чем Катаев, мастер слова, тем не менее досказал однажды: «Но у Катаева демон сильнее…» Вот этот «демон», думаю, и вел Катаева по жизни, то защищая в трудные и опасные годы опального Мандельштама, то осуждая в 1940-х своего давнего друга, несчастного Зощенко, то — подписывая письма, уничтожавшие Солженицына и Сахарова.

В Переделкине, на старости лет, Катаев, дружа с тем же Липкиным, однажды почти взорвался: «Меня Союз писателей ненавидит, — все эти напыщенные Федины, угрюмо-беспомощные Леоновы, лакейские Марковы, тупорылые Алексеевы и прочие хребты Саянские. Они знают, что я презираю их, и я спасаюсь, подчеркивая свою официальную преданность власти. И не забудьте, я член партии.

— А для чего вы в нее вступили? — спросил Липкин. — Вы ее любите? Вы марксист-ленинист?

— Иначе житья мне не будет. Вы не знаете, как трудно печатались лучшие мои вещи, каждая встречалась отрицательными статьями влиятельных критиков. В сталинское время бывало страшно. Да вот и теперь не понят „Алмазный мой венец“, клюют, щиплют.

— Я вам сочувствую, но вы платите дорогой ценой. Например, своей подписью под требованием выслать из страны Солженицына, великого русского писателя.

— Он не великий. Он хороший писатель…

— Иногда мне кажется, что вы не понимаете величину своего таланта, унижаете его.

— Какой талант, я средний писатель, — сказал Катаев. — Собирают ареопаг. Один из секретарей предлагает, чтобы КГБ снова бросил Солженицына в концлагерь. Выступает Расул Гамзатов, советует выдворить Солженицына за границу. Я, жалея Солженицына, присоединяюсь к хитрому горцу. Все-таки жизнь вашего гения была бы спасена…»

Этот дом — не первое московское жилье Катаева. Сперва в том же 1922-м он остановился на Трубниковском пер., 16, а уже отсюда переедет в Мал. Головин пер., 12, недавно снесенный, где проживет до 1937 г. Но именно здесь, на Жуковского, с «подачи» Катаева, фактически рождались две знаменитые книги его младшего брата Евгения Петрова и Ильи Ильфа — «12 стульев» и «Золотой теленок».

Сам Петров вспоминал: роман начался с того, что его брат, придя в августе 1927 г. в комнаты «четвертой полосы» газеты «Гудок» (ул. Солянка, 12—14), где под псевдонимом «Старик Саббакин» печатался и сам, сказал во всеуслышание, что хочет стать «советским Дюма-отцом». Выбрав будущих соавторов на роль «литературных негров», он предложил им создать авантюрный роман о «деньгах, спрятанных в стульях, пообещав впоследствии пройтись по тексту дебютантов „рукой мастера“». Так решилась судьба будущей книги. Пишут, что был даже спор: напишете — не напишете. Но точно известно, что, прочитав первые главы, старик Саббакин, 30-летний «мэтр», поставил авторам два условия: что роман должен быть посвящен ему, Катаеву, и что после публикации оба соавтора обязаны преподнести ему подарок в виде золотого портсигара.

«Литературные негры» оказались не просты. «Любой человек, которому довелось бы познакомиться с ними, — замечал их современник, — испытал бы, глядя на них, чувство „здоровой“ зависти… такие они были умные, веселые, дружные, удачливые, неистощимые острословы и насмешники…» Писал в этом дуэте Петров — у него почерк был лучше, но идейной главой был Ильф, очень скромный и непубличный. Петров, напротив, был громогласен и шумен. Здесь, как и в любой не своей квартире, все переставлял, перетаскивал и вечно имел кучу проектов от студенческих общежитий до Лиги Наций. А там, где вскоре поселится отдельно от брата (Кропоткинский пер., 5 и Троилинский пер., 3), где так же, как и в будущих домах Ильфа (Вознесенский пер., 7; Сретенский пер., 1/22; и даже в Соймовском пер., 5), продолжилась работа над «Золотым теленком», он, Петров, любил «тиранически кормить» друзей (причем «все должны были безропотно есть то, что считал вкусным и любил он») и бесконечно спорить с соавтором, как говорят, до «воспаления голосовых связок». Впрочем, как вспомнит потом Е. С. Булгакова, Ильф и Петров, прочитав один из ранних вариантов романа «Мастер и Маргарита», стали горячо убеждать автора исключить все исторические главы и переделать роман в юмористический детектив. «Тогда мы гарантируем, — твердили оба счастливчика, — что он будет напечатан…» Когда они ушли, Булгаков, по словам его жены, горько сказал: «Так ничего и не поняли…»

Наконец, здесь же, на Жуковского, перед глазами был их общий друг, сыщик из Одессы и «прожженный авантюрист» Осип Шор, которого все считали прототипом Остапа Бендера. Ныне, правда, установлено, что какие-то черты Остапа были списаны с брата Ильфа, «одесского апаша», Сандро Фазини, а также с одессита Мити Ширмахера, про которого ходили в свое время слухи, что он «внебрачный сын турецкого подданного». Но как бы то ни было, авторы «получили славы» по полной, а «демон» Валентин Катаев — золотой портсигар.

Катаев, закончу, переживет всех. Ильф умер в 39 лет, Петров в 45. К слову, после смерти Ильфа Евгений Петров не смог писать без соавтора и создал новый союз — с Георгием Мунблитом, с кем написал сценарии «Музыкальной истории», фильмов «Антон Иванович сердится» и «Воздушный извозчик». Переживет Катаев и Осипа Шора, который скончается в 1978 г. в Москве (Мал. Набережная ул., 3). Но не застанет в живых в Париже Бунина, придет к его жене, и вот она-то и скажет, что классик всегда следил за ним из эмиграции и читал его. Вслух зачитывал жене его «Белеет парус одинокий» и время от времени восклицал: «Ну кто еще так может?..»

Вот этой оценки и будем придерживаться.

З

От улицы Заморёнова до Зубовского бульвара

113. Заморенова ул., 16 (н. с.), — дом купца Н. А. Трубникова (1803), затем — полковницы М. В. Поливаной. Ж. — в 1826–1830 гг., в двухэтажном доме «с колоннами», приобретенном в собственность, — статский советник Николай Васильевич Ушаков, его жена Софья Андреевна Ушакова (урожд. Гессе), две их дочери и сын. К старшей, семнадцатилетней Екатерине Ушаковой, именно в этом доме сватался Пушкин. А вторую дочь Ушаковых — Елизавету, вышедшую здесь замуж за С. Д. Киселева, приятеля поэта, помянул в стихотворном послании к ней: «… на память поневоле //Придет вам тот, кто вас певал // В те дни, как Пресненское поле // Еще забор не заграждал…»

Возлюбленная А. С. Пушкина Екатерина Ушакова

Пресня, Заморенова, 16, обычный дом советской постройки 30-х годов. Ничего особенного. Но если обогнуть его и войти в то, что можно было бы назвать двором (две огороженные рабицей спортплощадки, детский уголок), то вас не сможет не удивить крона столетних престарых деревьев, едва не укрывающая под собой почти весь обширный, надо сказать, двор. Это остатки приусадебного парка имения Ушаковых. И екнет сердце — Пушкин, здесь бывал Пушкин!

Вообще в тот гостеприимный дом Пушкина, вернувшегося в 1826 г. из ссылки в Михайловском, привел его друг Петр Вяземский (по другой версии — Сергей Соболевский, дальний родственник Ушаковых). Дом был «полной чашей», здесь часто собирались поэты, художники. Да и сам хозяин дома был не чужд литературных пристрастий, достаточно сказать, что он вместе со старшей дочерью переписал от руки запрещенную тогда комедию Грибоедова «Горе от ума», а уж стихи опального Пушкина здесь знали почти наизусть. Но собирались «лучшие люди Москвы» в этом доме в основном из-за двух дочерей Ушаковых, которые и сами писали стихи, и музицировали, и пели. Бывал здесь композитор и певец И. И. Геништа (он станет потом автором музыки на стихи Пушкина «Черная шаль», «Погасло дневное светило», «Черкесская песня»), а однажды даже солист итальянской оперы Доменико Този.

А Пушкин, Пушкин влюбился в Екатерину и зимой 1826−1827 гг. бывал здесь, как пишет, к примеру, Л. Н. Майков, иногда по три раза на дню, приезжал порой даже верхом.

«Екатерина Ушакова был в полном смысле красавица, — заметит позже Бартенев, пушкиновед, — блондинка с пепельными волосами, темно-голубыми глазами, роста среднего, густые косы нависали до колен, выражение лица очень умное…» Может, ум-то и привлек поэта. Без нее ему везде было скучно. На балах, на гуляньях, на званых вечерах он, пишут, говорил только с ней, а когда случалось, что «в собранье Ушаковой нет, то Пушкин сидит весь вечер в углу, задумавшись, и ничто не в силах развлечь его».

Увы, грядущую свадьбу, о чем говорила вся Москва, расстроила поездка поэта в Петербург. Екатерина 26 мая 1827 г. написала своему сводному брату: «Он уехал в Петербург, может быть, он забудет меня… Город опустел, ужасная тоска». В этом доме, увы, Пушикн появится теперь только через два почти года, в марте 1829-го, и, конечно, после новых увлечений, после сватовства в Северной столице к Аннет Олениной, после увлечения Россет. Катерине же в память о встречах привезет в подарок книгу своих стихов и тонкой работы золотой браслет на руку. Встречи возобновятся, и даже вспыхнут угасшие было чувства (известно, что в те месяцы Екатерина дала согласие на брак с поэтом), но… поэт встречает в это время в Москве юную Наталью Гончарову.

Удивительно, но в этот дом он как-то приедет после визита к одной известной московской гадалке. Этот факт редко поминают пушкинисты. Ушакова отговаривала его от этого посещения, и, кажется, не зря. Пушкин признался здесь, что гадалка сказала ему, что он «умрет от своей жены». Это стало, кажется, решающим фактом и для любящей его девушки. С одной стороны, она засомневалась в его чувствах к ней, раз он не послушался ее и навестил гадалку, а с другой — ее сразила боязнь стать той, от которой он может умереть. Словом, свадьба расстроилась. Но Пресня и этот дом останутся в его стихах и после июня 1830 г., когда они увидятся в последний раз. Она напишет ему письмо, а он пошлет ей стихи:

С тоской невольной, с восхищеньем

Я перечитываю вас

И восклицаю с нетерпеньем:

Пора! в Москву, в Москву сейчас!

Здесь город чопорный, унылый,

Здесь речи — лед, сердца — гранит;

Здесь нет ни ветрености милой,

Ни муз, ни Пресни, ни харит.

Ушакова выйдет замуж лишь после смерти поэта, выйдет за вдовца, коллежского советника Дмитрия Наумова. По его ревнивому требованию уничтожит альбомы со стихами поэта, золотой браслет будет буквально разломан, а камень отдан ювелиру, но и сделанное кольцо с ним будет впоследствии, как пишут, «намеренно потеряно». Из остатков золота сделают лорнет, который ревнивый муж также уничтожит потом… Но поразительней всего то, что, умирая, Екатерина позовет детей и попросит принести ей шкатулку с письмами поэта. Попросит, чтобы дети сожгли их. Они будут горячо возражать, но она настоит на своем. «Мы любили друг друга горячо, — скажет им напоследок, — это была наша сердечная тайна, пусть она и умрет с нами».

114. Зачатьевский 3-й пер., 3, стр. 2 (н.с.), — Ж. — с 1904 по 1907 г. в деревянном двухэтажном доме, снесенном буквально вчера — певец (бас-кантанто), артист кино, впоследствии мемуарист — Федор Иванович Шаляпин с семьей. Б. — А. М. Горький, А. И. Куприн, Л. Н. Андреев, С. В. Рахманинов, М. Н. Ермолова, А. Я. Головин, К. А. Коровин, В. А. Серов (в этом доме В. А. Серов писал свой знаменитый «ростовой» портрет Ф. И. Шаляпина) и многие другие. Позднее, в 1908–1909 гг., здесь жил философ, правовед, князь Евгений Николаевич Трубецкой. И здесь же (в 1918 г., в августе−ноябре), в служебной квартире жили: поэт, ученый-ассириолог и переводчик Владимир (Вольдемар) Казимирович Шилейко и его жена — поэт Анна Андреевна Ахматова (урожд. Горенко).

Здесь жил Ф. И. Шаляпин, а позже — А. А. Ахматова (3-й Зачатьевский пер., 3, стр. 2)

Этот чудом выживший в центре Москвы дом стал, по сути, первым местожительством Ахматовой (не считать же ее остановок в гостиницах с первым мужем — Гумилевым). Сюда второй муж привез Анну Андреевну почти сразу после того, как они сошлись. По некоторым сведениям, именно здесь они останавливались и жили почти два года.

Как она была одета в тот памятный голодный год, нигде особо не сообщается. Но сама Ахматова скажет, что в 1918-м у нее было единственное тогда синее платье: «Круглый год в одном платье, в кое-как заштопанных чулках…»

Да, приехали сюда молодожены почти сразу, как расписались (Шилейко получил работу в Москве). Но отчего вместо счастливых «свадебных песен» она именно про Зачатьевский напишет потом в стихах: «Переулочек, переул… // Горло петелькой затянул… // Как по левой руке — пустырь, // А по правой руке — монастырь… // А напротив — высокий клен // Ночью слушает долгий стон… // Мне бы тот найти образок, // Оттого что мой близок срок…»? Лидии Чуковской, показывая этот переулок, объяснила потом: «Лютый холод и совершенно нечего есть… Если бы я тогда осталась в Москве, другой была бы моя биография». Но это не все. «Свадебных песен» не писала еще и потому, что Шилейко, муж, знаток клинописей и полиглот, оказался вдруг невероятно, чудовищно ревнив. Вряд ли к творчеству Ахматовой, ибо сказал ей как-то: «Когда вам пришлют горностаевую мантию из Оксфорда, помяните меня в своих молитвах», скорее к женской сущности ее, к мужчинам, которые заглядывались на нее, к вниманию «читающего общества». Он так ревновал ее, что запирал ее в квартире, когда уходил, он ревновал даже к ее стихам. А однажды именно здесь сжег рукопись ее книги «Подорожник». Самовар растапливал… Впрочем, не пройдет и нескольких лет, как он уйдет от Ахматовой. А когда его студенты спросят: «Почему вы расстались с Ахматовой?», ответит коротко и почти оскорбительно: «Я нашел лучше…» Он женится на москвичке, искусствоведе, и три года, до смерти в 1930 г., будет жить с ней в доме 15 на Зубовском.

Ахматова только в 1940-м вдруг напишет стихотворение про этот дом и переулок. Почему так поздно? Возможно, потому, что 1940-м вновь был арестован ее сын — Лев Гумилев. И вновь «петелькой на ее горле» затягивалась кошмарная, ничего не сулящая в будущем жизнь. Ее и предчувствовала уже здесь, в Зачатьевском. Ведь, может быть, отсюда и, возможно, в том «синем платье» Николай Пунин, ее будущий третий муж, искусствовед, свел ее как-то в Третьяковку и нарочно подвел к картине «Боярыня Морозова». И шепнул на ухо: «Вот так и вас повезут на казнь». И добавил: «Вас придерживают под самый конец…» А она ответит ему стихами, помните их?

А после на дровнях, в сумерки,

В навозном снегу тонуть.

Какой сумасшедший Суриков

Мой последний напишет путь…

Но разве этот «путь» не начинался здесь, в Зачатьевском?..

115. Земляной Вал ул., 14/16 (с., мем. доски), — жилой дом (1934, арх. А. А. Кеслер). Ж. — с 1938 по 1964 г. — поэт, прозаик, драматург, критик, переводчик, лауреат Ленинской (1963) и четырех Сталинских премий (1942, 1946, 1949, 1951) — Самуил Яковлевич Маршак, его жена Софья Михайловна Мильвидская и их сыновья, в том числе — Иммануэль Самуилович, физик, переводчик и также лауреат Сталинской премии (1947). Здесь, у Маршака в октябре 1941 года останавливалась на несколько дней Анна Андреевна Ахматова. Б. — М. И. Цветаева (1941), К. И. Чуковский, А. А. Фадеев, А. Т. Твардовский, Е. Л. Шварц, И. Л. Андроников, Ю. П. Герман, Л. Я. Гинзбург, Н. М. Коржавин, З. С. Паперный, В. Берестов, Е. А. Евтушенко, А. А. Вознесенский и многие другие.

Его звали шутя на старости лет не просто Маршаком — «Маршак Советского Союза». Еще бы, кто не читал, не вырос на его детских стихах: «Кошкин дом», «Вот какой рассеянный…», «Усатый-полосатый», «Вакса-клякса», кто не восхищался его переводами Бёрнса, Киплинга, Блейка, сонетов Шекспира, даже поэтических экзерсисов Мао Дзедуна? Кто не помнит его стихотворный памфлет «Мистер Твистер» (правда, переписанный в угоду менявшейся политической обстановке чуть ли не пять раз)? А пьесы, наконец: «Волшебная палочка», «Летающий сундук», «Двенадцать месяцев», за которую получил Сталинскую премию, «Финист — Ясный сокол»?

Но — вот два мнения Александра Твардовского с разницей всего в пять лет. Скажем, 27 октября 1958 г., когда на секретариате Союза писателей исключали из своих рядов только что получившего Нобелевскую премию Пастернака, Твардовский, чтобы избежать постыдного голосования, сбежал в нижний буфет Центрального дома литераторов. Там-то подсевший к нему поэт Ваншенкин и услышал от классика. «Мы не против Нобелевской, — сказал ему, насупившись, Твардовский. — Пусть бы дали Маршаку. Кто же возражает?..» Казалось бы, выше оценки поэта поэту и дать нельзя. А через пять лет тот же Твардовский записал: «Этот крохобор собственной славы не дает пощады ни себе, ни ближним… Маршак — жуткая картина угасания не только чувства элементарной самокритичности, но просто разума и неугасимого возгорания чисто графоманской жажды стругать, выстругивать что-нибудь… выстругивать и немедленно, немедленно показывать, печатать, выколачивать похвалы…»

Ах, как Маршак начинал свой путь в литературе! Покровительство легендарного критика Владимира Стасова, дружба его, 18-летнего мальчишки, с Горьким (он даже полтора года жил в доме «Буревестника»), путешествия по миру в качестве корреспондента газет (Турция, Греция, Сирия и Палестина), учеба в Лондонском университете, потом — Краснодар, организация детских клубов, мастерских, читален, театра, но главное — писание детских пьес совместно с Лилей Дмитриевой (более известной в литературе как Черубина де Габриак): «Волшебная палочка», «Летающий сундук», «Опасная привычка», «Таир и Зоре» и… «Финист — Ясный сокол». Уж не тогда ли началось то «угасание», о котором скажет потом Твардовский? Ведь все эти пьесы, написанные совместно, Маршак, когда «Черубину» арестуют в третий раз и сошлют в Узбекистан, где она и умрет, всю жизнь будет выдавать за свои. Пишут, что «мучился этим» в конце жизни, даже советовался с Эренбургом, как быть, но пьес не снимал…

Вообще, не последняя проблема для литературы: меняет ли литературная слава самого писателя? И всех ли меняет, или — некоторых? Да, Маршаку доверили делать доклад о детской литературе на Первом съезде советских писателей (1934), после чего он вошел в состав правления СП СССР. Но это не помешало ему, гл. редактору «Детгиза» в Ленинграде, почуяв с середины 1930-х, куда «дует ветер», выжить из редакции Евгения Шварца, Ираклия Андроникова, Николая Олейникова. Последний и отличный прозаик Борис Житков признавался потом, что «возненавидели Маршака».

Ну и, конечно, сребролюбие, несмотря на пять полученных премий. И Твардовский писал об этом (он «не упускал ни копеечки, ни грошика из того, что ему следовало, а стремился еще и надбавочку выклянчить…»), и гл. редактор «Худлита», который помнил, что он «требовал платить ему за переводы стихов, как за оригинальные стихи».

«Голубчик, — улыбался при этом Маршак, — дело не в том, сколько вы мне собираетесь заплатить, а в принципе. Многие уважаемые переводчики переводят со всех языков и делают это умело… но русская поэзия знает и иные переводы: „Горные вершины“, „Пью за здравие Мэри“, „Лесной царь“. Они стали для всех нас стихами Лермонтова, Пушкина, Жуковского, а ведь это переводы! Неужели вы и им заплатили бы по обычным ставкам?..» Словом, заканчивает мемуарист, мы «разрешили заплатить Маршаку гонорар как за оригинальные стихи…».

Наконец, в этом доме «родился», если хотите, «литературный клан» Маршаков. Ведь «писателями» здесь стали его сестра Лия (лит. псевдоним Елена Ильина), его брат Илья (лит. псевдоним М. Ильин), его сын, переводчик английских романов Иммануэль и даже внук — Александр.

Хоронили Маршака из этого дома. У могилы Лев Кассиль не без пафоса сказал: «Это самая большая потеря, которую понесла наша литература после смерти Алексея Николаевича Толстого…» Удивительно, записал позже едкий литературовед Бенедикт Сарнов, «ему даже в голову не пришло, что после смерти Толстого наша литература потеряла Михаила Зощенко и Андрея Платонова…».

Уж и не знаю, читали ли над его могилой стихи, но, уходя от этого дома, вспомним его перевод Киплинга, строки для будущих мальчиков: «О, если ты спокоен, не растерян, когда теряют головы вокруг…» Разве это, при всем при том, не впечатано уже в будущее?..

116. Земляной Вал ул., 24/32 (с.), — Ж. — в 1962–1970 гг. — кинорежиссер, сценарист и мемуарист, лауреат (посмертно) Ленинской премии (1990) — Андрей Арсеньевич Тарковский. Здесь закончил работу над фильмами «Иваново детство» (1962, премия «Золотой лев» Венецианского кинофестиваля) и «Андрей Рублев» (1966). Б. — А. С. Михалков-Кончаловский, В. М. Шукшин, А. А. Солоницын, В. И. Юсов и многие другие.

Кинорежиссер Андрей Тарковский

Это первый «свой» дом режиссера. До этого Андрей жил с матерью и сестрой в 1-м Щипковском пер., 26. Потом будет жить еще в трех домах (Звездный бул., 4; Орлово-Давыдовский пер., 2/5; и в последнем, откуда уедет на Запад, — в 1-м Мосфильмовском пер., 4, корп. 2). Но этот дом, по-моему, главный в его жизни!

Здесь сдал в прокат фильм «Иваново детство» (по рассказу Владимира Богомолова «Иван»). И здесь случилось самое настоящее чудо с другим его сценарием — с рукописью «Андрея Рублева», работу над которым он начал еще в 1961-м. Сценарий, написанный им и Андроном Михалковым-Кончаловским, назывался тогда еще «Страсти по Андрею». Но настоящим, мистическим «чудом» Тарковский назовет не сценарий великого фильма, будущее «чудо кинематографа», а тот московский денек, когда он потеряет его…

В этом доме он жил с первой еще женой, актрисой, однокурсницей по ВГИКу Ирмой Рауш. Тут в 1962-м родился первый сын его — Арсений. Здесь он, уже признанный режиссер, вертелся перед зеркалом, примеряя — может быть, впервые! — бабочку перед поездкой в Венецию, где на кинофестивале получит «Золотого льва» за «Иваново детство». Но про свое — «Андреево детство», про отца-поэта, который бросил семью, когда ему было три года, рассказывать особо не любил. Да и как расскажешь про жуткую, немыслимую бедность, когда отец с матерью, бывало, целыми днями питались поджаренным на воде луком, а однажды съели даже кусок мяса, который в форточку принес со двора их кот… Как расскажешь про то, как он, десятилетний, вместе с младшей сестрой Мариной продавал на перроне в Юрьевце и собранные матерью букеты полевых цветов, и лесные ягоды в стаканах и кульках.

«Милый папа! — писал отцу на фронт в 42-м. — У нас все хорошо. В среду мы с мамой (без Марины) пойдем за 30 км за ягодами. Там растет малина, черника и гонобобель… Мама туда ходила 2 раза и принесла много черники. Мы сами много съели и немного продали. Первый раз мы продали на 138 руб., а второй на 82 рубля по 7 руб. за стакан… Мы все трое ходим босиком — из туфель, которые ты мне купил, я вырос, а Марине они велики. Мама хочет мне покупать шерсть для валенок, для этого нам надо набрать много ягод…»

Мать Андрея — Мария Ивановна Вишнякова (дворянка, кстати, по рождению) — ради детей мыла полы в чужих домах, работала сторожихой и всю жизнь корпела над чужими рукописями корректором. Отдала Андрея и в музыкальную школу, и в училище им. 1905 г., где он учился рисованию. Она дважды спасет его для нас: и от начавшегося туберкулеза (от недоедания и бедности, конечно!), и от «дурной компании», когда он, еще студент-востоковед, станет оторвой-стилягой и все дни будет проводить на «Бродвее» (на нынешней Тверской) — тогда она устроит его в геологическую партию, и он на год уедет в Сибирь. «Обозлен, бросается, груб, но я одна…» — запишет она в дневнике. А Андрей признается позже: «Всем лучшим, что я имею в жизни, тем, что я стал режиссером, — всем этим я обязан матери…»

С отцом — знаменитым поэтом и переводчиком — все будет сложнее. «Я всю жизнь любил тебя издалека», — напишет ему сын и упрекнет, что тот относился к нему как к мальчишке, хотя он всегда «втайне видел отца другом». Может, потому и не ходил в гости к нему, да и встречались редко. Одна из знакомых отца напишет в мемуарах, что увидела как-то его с кем-то за столиком ресторана ЦДЛ. Она было «разлетелась поздороваться с Арсением Александровичем, но поэт издалека предостерегающе поднял руку с заградительно растопыренными пальцами: „Я занят! У меня родительский час!“ И я поняла, — заканчивает она, — что неприязненно повернутая ко мне спина собеседника его принадлежит знаменитому Андрею… У меня осталось необъяснимое ощущение, что беседа их не была особенно дружеской…»

Похоже на правду. Непонимание между двумя родными людьми только росло. И когда Андрей окажется на Западе, директор «Мосфильма» попросит отца его написать сыну письмо. «Дорогой Андрей, мой мальчик! — напишет он в Италию. — Я очень встревожен слухами, которые ходят о тебе по Москве. Здесь, у нас, ты режиссер номер один, в то время как там, за границей… твой талант не сможет развернуться в полную силу… Мне будет в июне семьдесят семь лет, и я боюсь, что наша разлука будет роковой. Возвращайся поскорее… Так нельзя жить — думая только о себе… Не забывай, что за границей, в эмиграции самые талантливые люди кончали безумием или петлей…»

Многие осудили поэта за эти строки. Играл, дескать, «на руку властям». Да и Андрей воспринял письмо как написанное по заказу. «Мне очень грустно, что у тебя возникло чувство, будто бы я избрал роль „изгнанника“, — ответил отцу. — Может быть, ты не подсчитывал, но ведь я из двадцати с лишним лет работы в советском кино — около 17 был безнадежно безработным… Желание же начальства втоптать мои чувства в грязь означает безусловное и страстное мечтание… избавиться от меня и моего творчества, которое им не нужно совершенно… Я кончу здесь работу и вернусь очень скоро…»

Увы, больше они не увидятся. В 1986-м режиссер умрет в Париже от рака легкого… В «Мартирологе. Дневнике», который вышел в 2000-х гг., останутся его слова: «Я никогда не желал себе преклонения (мне было бы стыдно находиться в роли идола). Я всегда мечтал о том, что буду нужен…» И там же останется воспоминание о том «чуде», которое случилось с ним в годы жизни как раз в этом доме.

Живо представляю себе, как он, с готовым сценарием «Рублева», подъехал к «Националю» на Тверской. Что его отвлекло, неизвестно, но когда такси умчалось, он обнаружил вдруг, что забыл папку с рукописью в машине. Катастрофа ведь! Годы работы коту под хвост, ведь у него не осталось даже черновиков. «Я с горя напился, — пишет он. — Через час вышел из „Националя“ и отправился в ВТО. Через два часа спускаюсь вниз и на том же углу, где я потерял рукопись, затормозило такси (нарушая правила), и шофер из окна протянул мне мою рукопись. Это было чудо…»

И чудом для нас в 1971 г. стал сам «Андрей Рублев». Тогда он, законченный в этом доме в 1966-м, впервые, пусть и в «ограниченном прокате», вышел на наши экраны.

117. Земляной Вал ул., 57 (с.), — парк бывшей усадьбы Усачевых-Найденовых. Ж. — с 1879 по 1896 г. с родителями будущий прозаик, драматург, художник, критик и мемуарист Алексей Михайлович Ремизов. Здесь окончил коммерческое училище и поступил в университет.

Прозаик, драматург, художник Алесей Ремизов

Вообще-то на месте этого дома стояло когда-то здание, в котором с середины 1790-х гг. жил поэт, баснописец, прозаик, драматург, издатель первого московского журнала «Полезное увеселение» (1760–1762), член Российской академии наук, директор Московского университета (1763–1760) и создатель Благородного пансиона — Михаил Матвеевич Херасков и его жена — поэтесса Елизавета Васильевна Хераскова (урожд. Неронова). Одно время у Херасковых жил поэт и переводчик Ипполит Федорович Богданович. Здесь же, видимо, жил его секретарь — будущий драматург и переводчик Николай Николаевич Сандунов (наст. фамилия Зандукелли, брат актера и предпринимателя, основателя Сандуновских бань Силы Николаевича Сандунова).

И только позже, в конце XIX в., здесь купцом Н. А. Найденовым было построено нынешнее здание, в котором и поселился купец-галантерейщик Михаил Ремизов, его жена Мария Найденова (сестра Н. А. Найденова) и их двухлетний тогда сын Алеша.

«Я родился в купальскую ночь, — напишет он потом, — и вошел в мир из „демонской кипи“ под хмельной хоровод… Природа моего существа — купальская: огонь и кровь. Веселость духа — мои крылья, а кровь — виновности… Вся моя жизнь прошла не по-людски. Под знаком „гони и не пущай“. Почему все двери захлопываются передо мной?..»

Он хотел стать ученым. «Я не мог сказать себе, на чем остановлюсь: на птицах ли по Мензбиру, или на физиологии растений по Тимирязеву… или мне по Столетову заняться физикой, или физиологией по Сеченову?» Хотел стать музыкантом — дирижер прогнал из любительского оркестра. Актером — удалили со сцены за то, что свалил декорацию и «прищемил какую-то пигалицу». Художником — выгнали из Строгановского училища. Осталось писательство, но и тут сказал: «Ничего мне не давалось легко. Каждая книга вызывала болезнь… Мой путь в литературу через боль». О боли говорил часто: «Я с первых дней почувствовал счастье жить на земле. И столько тягчайшей, тупой боли в этом счастье…»

«Маленький, тщедушный, заросший, неуклюжий, суетливый, — вспомнит потом его один поэт, — он со своими сверлящими глазками, остреньким подбородком, маленькими руками и ножками походил на ежа…» Он и был со своими вечно всклокоченными волосами больше всего похож на ежа — и погладить вроде бы можно, и — уколоться. И причина, конечно, бедность, ибо рано умер отец и мать с малолетними детьми осталась «нищей вдовой». Будущей жене Бориса Зайцева, писателя, купеческой дочери Вере Орешниковой, выросшей почти в соседнем доме, родители запрещали водиться с ним. «Моей жены, — вспомнит Зайцев, — он как будто бы и стеснялся: слишком знала она его раннюю, с детства, придавленность и обиженность. Да и позже все давалось ему нелегко в жизни, мы с женой рядом с ним казались баловнями, белоручками…»

«Фамилию мою Ремизов надо произносить с ударением на Е, а не на И, — укажет потом потомкам писатель: — Ремизов происходит не от глагола remettre (remis, откладывать), а от колядной птицы ремеза, о которой в колядках (древних святочных песнях) сложены стихи…» В этом утверждении, если хотите, и сложится в будущем все его творчество: фантазийное, игривое, русско-сказочное, в чем-то мистическое, а в чем-то и загадочное. Иванов-Разумник, публицист и прозаик, с которым они будут выпускать потом в Петербурге журнал «Вопросы жизни», скажет о нем и его детстве: «Сколько надо иметь за спиной Замоскворечья, о, сколько пудов кислой капусты надо съесть, чтобы понять Ремизова, чтобы ощутить самую суть его красочек…» А Ариадна Тыркова-Вильямс добавит: «Сказочник и выдумщик, бродил, как колдун, повелитель гадов и бесов. Он и прическу себе устроил с двумя вихрами, похожими на рожки. Не то козел, не то кто-нибудь похуже…»

Здесь, в этом чудом сохранившемся доме, Ремизова, после коммерческого училища, выпрут из университета за участие в студенческой демонстрации и отправят в ссылку. Счастливый поворот. Ведь там, в ссылке, он навсегда подружится — с ума сойти! — с Мейерхольдом в Пензе и в Вологодской губернии потом — со ссыльными Бердяевым, Луначарским, Богдановым, террористом Савинковым, философом Василием Розановым, будущим литературоведом Павлом Щеголевым, с тем же Ивановым-Разумником, со всеми, ставшими впоследствии прототипами его романа «Иверень». И там же в ссылке, в Сольвычегодске, найдет себе жену, эсерку, арестованную, как и он, за участие в демонстрациях, Серафиму Довгелло. Она была палеонтологом, а специальностью ее были старинные грамоты. «Высокая, полная, белотелая и белолицая, с пышными белокурыми волосами и широкими голубыми глазами, она плыла через сутолоку и толкотню литературного Петербурга, точно боярыня допетровской Руси, — напишет о ней та же Тыркова-Вильямс. — Она была из старинного литовского рода, родственного Ягеллонам. У них в Черниговской губернии был замок. Настоящий замок, старинный, с высокими каменными стенами, с башнями… Когда Серафима Павловна… привезла его в родовой замок, вся семья сразу шарахнулась от такого зятя. Маленький, почти горбатый, ни на кого не похож, университета не кончил, состояния никакого, пишет сказки. И притом из купцов…» Ну куда с таким, куда?! Разве что — в долгую жизнь, как у них и сложится.

Он мог бы хорошо зарабатывать, пишут, — если бы писал в газетах фельетоны, короткие рассказы, статьи, а не сказочки, как «Посолонь». Но Ремизов, весь в долгу, без гроша, сидел, закутавшись в платок, за своим письменным столом и не спеша выводил своим полууставом одну строку за другой… Зато никто не мог считать его «своим» — ни Мережковский, ни Вячеслав Иванов, ни Федор Сологуб, ни вся парижская эмиграция потом. А вот к нему, «к его оценкам, справедливым и честным», прислушивались все. Кстати, был, как бы помягче сказать, поклонником сплетен. Владимир Пяст, поэт, скажет: «Он открыл мне секрет: „Сплетня, — говорил, — очень нехорошая вещь — вообще, в жизни, в обществе; но литература только и живет, что сплетнями, от сплетен и благодаря сплетням“. И любил распространять слухи…»

Но не сплетней стал слух об исчезновении Ремизова в Петрограде в августе 1921 г. Говорили, что бежал ночью, что нелегально перешел границу. Федин добавлял, что бежал будто бы с ладанкой на груди, где была «горсть родной земли», Зощенко не верил: «бегство такого человека… было бы противоестественно, как переселение рыбы на жительство в горы», а Ахматова обмолвилась, что в доме его была чуть ли не чекистская засада. На деле все было прозаичней. Его, когда-то ссыльного революционера, советская власть («Русь взвихренная», как назовет свою автобиографическую книгу) гнобила как могла, он даже в тюрьме ЧК на Гороховой посидел, а про обыски его и не говорю. Но выехал в Берлин легально, при содействии Луначарского. Подал прошение и еще 8 июня получил удостоверение: «Настоящим удостоверяю, что Народный Комиссар по просвещению находит вполне целесообразным дать разрешение писателю Алексею Ремизову временно выехать из России для поправки здоровья и приведения в порядок своих литературных дел…»

В Париже найдет то же, что и в России: круглую бедность и болезни. Но нам оставит тома своих сочинений, сотни рисунков, каллиграфических грамот и… чертей и чертенят, которых собирал и развешивал в своей эмигрантской лачуге всю жизнь.

Кстати, в Москве я знаю еще один адрес, где Ремизов родился (Мал. Толмачевский пер., 8/11), но там, в скоплении строений, отыскать в точности его мне так и не удалось. Впрочем, для писателя-мистификатора это, как говорится — самое то…

118. Златоустинский Бол. пер., 4 (н. с.), — Ж. — с 1785 до 1812 г. (с переездами в Петербург и возвращениями), в собственном трехэтажном особняке — поэт и переводчик, полковник в отставке, тайный советник и сенатор, статс-секретарь Павла I — Юрий Александрович Нелединский-Мелецкий (дед публициста и философа Ю. Ф. Самарина) и его жена, фрейлина, княжна Екатерина Николаевна Хованская. Здесь, например, им была написана песня «Выйду ль я на реченьку» и многие другие лирические стихи. Б. — поэты М. М. Херасков, И. И. Дмитриев, Д. И. Хвостов, А. Ф. Мерзляков, Н. М. Карамзин, В. А. Жуковский, А. И. Вяземский (отец поэта), Д. В. Давыдов, сенатор П. В. Мятлев (отец поэта), библиофил Д. П. Бутурлин и многие другие.

«Парфён Рогожин»

Иллюстрация к роману Ф. М. Достоевского «Идиот» (1971)

В. Н. Горяев

Позднее, в 1820-х гг., в этом доме жила поэтесса, прозаик и переводчица Каролина Карловна Яниш (в дальнейшем, в замуж. Павлова), которую в 1825 г. навещал здесь Адам Мицкевич, высланный из Польши. Здесь он сватался к поэтессе, но получил отказ ее родителей, посчитавших поэта «неблагонадежным». Отсюда, выйдя замуж, Каролина Яниш переедет в свой последний московский дом (см. Рождественский бул., 14), где проживет более 20 лет.

Наконец, дом, построенный на этом месте (с. п.), стал прообразом дома из романа «Идиот» Достоевского, в котором Парфен Рогожин убил Настасью Филипповну. Здесь в 1867 г. реально произошло похожее преступление (за которым следил по газетам Достоевский), когда купец Мазурин зарезал бритвой ювелира Илью Калмыкова, тело накрыл «американской клеенкой» (как и Рогожин в романе) и, как и в романе, поставил рядом «четыре стклянки ждановской жидкости», которая уничтожала «запах тлена».

119. Златоустинский Бол. пер., 5 (с.), — ведомственный жилой дом НКВД (1935 г., арх. Л. З. Чериковер, Н. И. Арбузников и Л. Я. Лангман).

Страшноватый, прямо скажу, для русской литературы дом. Если «рогожинский дом» связан с убийством одного человека, то этот дом, что, словно прячась, стоит и ныне в глубине переулка, связан с массовыми убийствами уже новой — советской эпохи.

Генсек Союза писателей СССР Александр Фадеев

Нет-нет, из окон этого дома в 30-е гг. частенько могли слышать песни. Особенно лихую народную: «Ой, при лужку, при лужке, при широком поле, при знакомом табуне конь гулял на воле…» Запевал ее здесь, любимую, Александр Фадеев, живший в этом доме с 1935 по 1941 г. А подпевала ему хмельная компания друзей-писателей Луговского, Павленко, свояка Либединского (оба были женаты на сестрах), Кирпотина, Катаняна и — некоторых чекистов, Агранова, Погребинского и «своего в доску» «Христофорыча» — Николая Шиварова, следователя секретно-политического отдела ОГПУ-НКВД.

Этот последний, пишут, был так силен, что «раскалывал грецкий орех, зажав его между средним и указательным пальцами». А уж как «раскалывал» врагов народа — отдельная песня. Ныне известно: в 20-х составлял «досье» на Горького и Булгакова, в 1934-м вел «дела» поэта Клюева, прозаика Нарбута (оба расстреляны), давал заключение на творчество Андрея Платонова, допрашивал Мандельштама и — скольких еще.

Особенно взахлеб дружили четверо: Фадеев, Луговской, Павленко и Шиваров. Пели, пили, «ходили по бабам». Сохранилось письмо Фадеева к Луговскому о грядущих попойках: «Деньги надо добывать чудовищной халтурой, а также не останавливаться перед подтасовыванием карт в игре, перед игрой в рулетку, даже красть у несимпатичных знакомых, идти в коты к Гельцер, Гризодобудовой и Анне Караваевой, вытягивая у них все… на пиво и колбасу… Считаю поэтому справедливым наскрести однажды вдвоем три тысячи (ух!), собрать симпатичную компанию и просадить эти 3000 (уф!) на речном вокзале в Химках…»

Впрочем, Фадеев здесь уже и крупный функционер «от литературы». Секретарь Союза писателей, а с 1939-го, как член ЦК ВКП(б), и генеральный секретарь. Стоит на Мавзолее со Сталиным, принимая парад, тогда же, вместе с Павленко, спорит, кого и каким орденом наградить из писателей (в 1939-м Сталин чохом наградил 172 литератора). Пишут, что лично предложили вождю «исключить из списка Бабеля, Пастернака, Эренбурга и Олешу», про Платонова, Ахматову, того же Клюева я и не говорю. Но себя не «забыли», оба получили по ордену Ленина. И здесь с 1936-го, после Парижа, где и познакомились, появляется знаменитая уже актриса Ангелина Степанова, ставшая позже официальной женой генсека и родившая ему сына Михаила.

Короче, «жизнь удалась»! Он даже где-то бросил в ответ на вопрос: «Да, я хочу заменить Горького и не вижу в этом ничего такого…» Но, возможно, здесь он, будущий главный редактор «Литературной газеты» (1942–1944), лауреат Сталинской премии (1946), понимая уже все про свое творчество, признается в одном из писем все тому же Павленко: «Мы не мастера, а полезные писатели. Утешимся, Петя, что мы писатели „полезные“». В 1945-м, решив в первый раз свести счеты с жизнью (да-да, так было!), написал в предсмертной записке: «Мне надоело жить Дон Кихотом». Каково! А после смерти Сталина, не заменив Горького, скажет на одном из собраний, что был просто «регулировщиком». Регулировщиком «от литературы».

Здесь, в этом доме, он, наверное, мучился и шептался с женой, что опять, как «начальник над писателями», поставил на очередном ордере наркома Ежова свою подпись — «С арестом согласен. Фадеев». Верил Сталину, что Михаил Кольцов агент двух разведок, что Мейерхольд иностранный резидент. И предавал даже ближайших. Когда арестовали Шиварова, его большого друга, то к Фадееву прибежала Галя Катанян, жена другого друга его: «Саша, Николай арестован». — «Ну и что же? — спросил он. — Какое мне дело?.. Даром, без вины, у нас не сажают». Она в первый раз видела, «как отрекаются от друга». «Откуда мы знаем, — кричал Фадеев, — с кем он путался?.. Черт с ним, с этим бабником…» Лицо его, пишет Галя, делается жестоким, ледяные, светлые глаза смотрят в упор. «Он перегибается ко мне через стол и отчетливо говорит: „Не советую тебе вспоминать о нем“» Пастернак позже, в эвакуации скажет: «Фадеев лично ко мне хорошо относится, но, если ему велят меня четвертовать, он добросовестно это выполнит и бодро об этом отрапортует, хотя и потом, когда снова напьется, будет говорить, что ему меня жаль и что я был очень хорошим человеком…» А Казакевич запишет в дневнике: «Он весь изолгался, и если некогда он был чем-то, то теперь он давно перестал быть этим… этот человек уже — ничто…»

Страшный дом. Ведь здесь же, с 1935 по 1937-й, жил драматург и прозаик Александр Афиногенов, редактор журнала «Театр и драматургия», автор снятой вдруг пьесы «Страх» (1931) и лично запрещенной Сталиным драмы «Ложь» (1933). Здесь его исключили «за ошибки» и «знакомство с Ягодой» сначала из партии, а затем и из Союза писателей, где он был членом правления. «Вчера на заседании партгруппы, — пишет он в дневнике 20 мая 1937 г., — я выслушивал хлесткие унизительные слова. Фадеев с каменным лицом обзывал меня пошляком и мещанином и никудышным художником. Он говорил как непререкаемый авторитет, и непонятно было, откуда у него бралась совесть говорить все это?? Разве от сознания, что у самого все далеко не чисто… Печально…»

И особенно страшно это почти безликое здание тем, что здесь, в ведомственном доме НКВД, жил с 1935 г., наряду с другими чекистами, главный палач террора 30−40-х гг., будущий генерал-майор, комендант НКВД — НКГБ — МГБ СССР Василий Блохин, лично казнивший порой до 100 человек в день. Счет его персональных жертв, говорят, перевалил аж за 10 тысяч, включая Мейерхольда, Кольцова и Бабеля. Да, в одной из квартир здесь «первый писатель страны» ставил резолюции «С арестом согласен», а в другой жил «первый палач СССР», ставящий жертв к стенке. Блохина в 1954-м лишат звания и наград, и он здесь же застрелился. А Фадеев пустит в себя пулю в 1956-м.

120. Златоустинский Бол. пер., 6/6 (с.) — «Большая Сибирская гостиница» Н. Д. Стахеева (1900, арх. М. Ф. Бугровский), в 1920-е гг. — Центральный дом специалистов сельского хозяйства, штаб-квартира общества «Долой неграмотность», позднее, в 1930-х гг. — Народный комиссариат земледелия, а также редакция журнала «Наука и жизнь».

Здесь в 1926−1927 гг., где-то на 4-м этаже, жил воронежский поэт, прозаик, драматург, киносценарист и публицист Андрей Платонович Платонов (наст. фамилия Климентов). Этот дом стал первым московским адресом гениального писателя.

«Мастер прозы» — писатель Андрей Платонов

Помощник машиниста, как и отец его, «чоновец» в Гражданскую, электротехник, исключенный из компартии, потом инженер-мелиоратор и уже автор рассказов в воронежских изданиях, здесь он продолжил печататься под псевдонимами: Вогулов, Ф. Человеков, А. Фирсов. Здесь были напечатаны «Эфирный тракт» и «Епифанские шлюзы» (1927), а «для души» писались здесь и повесть «Котлован», и роман «Чевенгур». И сюда, в том же 26-м, он перевозит красавицу и гражданскую жену (официально распишутся только в 1943-м), Марию Александровну Кашинцеву и сына Платона.

Письма к ней писал необыкновенные. Писал, что плакал от стихов Пушкина: «Мне стало как-то все чужим, далеким и ненужным. Только ты живешь во мне — как причина моей тоски, как живое мучение и недостижимое утешение». А однажды, как раз в 1927-м, описал ей нечто вроде чуда: «Проснувшись ночью (у меня была неудобная жесткая кровать), я увидел за столом, у печки, где обычно сижу я, самого себя. Это не ужас, Маша, а нечто более серьезное. Лежа в постели, я увидел, как за столом сидел тоже я и, полуулыбаясь, быстро писал. Причем то я, которое писало, ни разу не подняло головы, и я не увидел у него своих глаз. Тогда я хотел вскочить или крикнуть, но ничего во мне не послушалось. Я перевел глаза в окно, но увидел там обычное смутное ночное небо. Глянув на прежнее место, себя я там не заметил. До сих пор не могу отделаться от этого видения, и жуткое предчувствие не оставляет меня. Есть много поразительного на свете. Но это — больше всякого чуда…»

Потом именно он изобретет выражение «бред жизни», которое критик Ольга Кучкина назовет «золотой формулой мира и антимира». Но для него это станет не «формулой» — жизнью: «нет комнаты, нет денег, нет одежды…» Его выселят отсюда, и они уедут сперва в Ленинград, а потом будут скитаться по комнатам и в Москве (Щукинская ул., 13 и 15, в 1930-м — Авиационная ул., 40, и — угол у Бориса Пильняка — Правды ул., 1а). Вот тогда он и напишет и рассказ «Усомнившийся Макар», и роковую для себя вещь о коллективизации «Впрок» (1931).

«К сведению редакции „Красная новь“, — такая бумага легла тогда на стол Фадееву, редактору журнала. — Рассказ агента наших классовых врагов, написанный с целью развенчания колхозного движения и опубликованный головотяпами-коммунистами с целью продемонстрировать свою непревзойденную слепоту. И. Сталин. Р. S. Надо бы наказать и автора и головотяпов так, чтобы наказание пошло им „впрок“».

К письму прилагался журнал, испещренный заметками вождя в адрес писателя: «Мерзавец!», «Подлец», «Контрреволюционный пошляк!», «Болван!», «Подлец», «Балаганщик». «Это не русский, а какой-то тарабарский язык…» Фадееву удалось отвертеться, сослался на предыдущего редактора, которого он заменил в журнале. Но по одной из версий (В. Каверина), как раз Фадеев, прочитав повесть Платонова, «подчеркнул те места, которые необходимо было, как он полагал, выкинуть по политическим причинам. Верстку он почему-то не просмотрел, и подчеркнутые им строки в типографии набрали жирным шрифтом. В таком-то виде номер попал на глаза Сталину, который оценил повесть одним словом: „Сволочь“. Двойная жизнь Платонова, мученическая и тем не менее обогатившая нашу литературу, началась в эту минуту…» А Фадеев, к слову, тогда же напечатал статью в «Правде», где разгромил им же напечатанную повесть, в которой призвал (кого?) «зорче смотреть за маневрами классового врага». Воронский запишет в дневнике: «Он-то и не оказался зорким. Это омерзительно, — он хочет нажиться даже на своем собственном позоре…»

С этого дня Платонова перестанут печатать, в его жизни будет глухое молчание Горького на его письма, потом обыски в его домах, потом арест, заключение его сына и смерть парня от приобретенного в лагере туберкулеза. В «Справке НКВД» после обыска, после слов «живет бедно», «не печатается и никаких гонораров не получает», сквозь зубы признавалось: «Непрочные и не очень дружеские отношения поддерживает с небольшим кругом писателей. Тем не менее среди писателей популярен и очень высоко оценивается как мастер. Леонид Леонов и Борис Пильняк охотно ставят его наравне с собой, а Вс. Иванов даже объявляет его лучшим современным мастером прозы…»

Да, он опять, как в том вещем сне, видел в доме своем не единомышленников, а одинокого себя, склоненного над очередной рукописью. С гостями, наученный опытом, молчал. И хотя в очередном отчете сексота НКВД приводились его слова: «Меня не печатают. И, вероятно, не будут печатать. Они, вожди, ко мне относятся так же, как я к ним… Вождем можно всегда стать, отпусти себе грузинские усы и говори речи. А славу люди создадут… Я думаю, что хорошим писателем труднее быть, нежели наркомом. У меня установилась точка зрения, что к этим людям мне нечего идти и нечего просить. Это все луначарские, обжившиеся пустотой жизни…», когда двое из его редких друзей, писатели Новиков и Кауричев, 1 декабря 39-го г., захватив с собой водки, подняли тост: «За погибель Сталина!», то некий секретный агент, по кличке Богунец, донесет: «Платонов крикнул: „Это что, провокация? Убирайтесь к черту, и немедленно!“ Кауричев ответил: „Ты трус. Все честные люди так думают, и ты не можешь иначе думать…“» Но этот крик спас Платонова, ибо и Новикова, и Кауричева именно за эти слова в 1941 г. и расстреляют.

И удивительно: несмотря на то что Родина всегда оборачивалась к Платонову своей самой мрачной стороной, он до конца дней оставался социалистом. Беспартийным социалистом. Однажды даже в газете признался: «Чтобы изменить рабочему классу, надо быть подлецом… Перефразируя известную мысль, можно сказать — социализм и злодейство — две вещи несовместные…» Вот только рука художника, может, самого крупного в ХХ в., не могла не вывести на бумаге прорывающейся правды. Вспомните его «мальчика с большой детской головой», или про то, как в рассказе «Фро» человек «касался земли доверчивыми голыми ногами», а «жизнь нигде не имела пустоты и спокойствия»… Или про то, что в «Чевенгуре» говорит его герой: «Вот тебе факт! — указал Копенкин на смолкнувшие деревья. — Себе, дьяволы, коммунизм устроили, а дереву не надо!..»

В письме с фронта, где воевал, напишет мучительно любимой жене: «Любовь, смерть и душа — явления совершенно тождественные». А сам умрет, как и сын, от туберкулеза, в 1951 г., не закончив пьесу «Пушкин в лицее», семь киносценариев, романа «Счастливая Москва», не дождавшись выхода в свет «Чевенгура» и «Котлована», не узнав сравнения его с Достоевским, Джойсом и Кафкой и уж конечно не догадываясь, что в Воронеже ему поставят памятник, а в Москве повесят мемориальную доску на последнем доме его жизни (Тверской бул., 25).

121. Знаменка ул., 9/12, стр. 2 (с. н.), — доходный дом И. П. Кузнецова. Ж. — в 1872, 1873 и в 1877 гг. в меблированных комнатах своей родственницы Елены Павловны Ивановой — Федор Михайлович Достоевский. Это один из восьми последних адресов писателя в Москве (см. Приложение № 2).

Но мало кто знает, что здесь же, в 1904–1906 гг., жил поэт, критик, издатель, юрист, основатель собственного издательства «Гриф» (1903−1914) — Сергей Кречетов (наст. имя Сергей Алексеевич Соколов) и его жена — поэтесса, прозаик, переводчица и мемуаристка Нина Ивановна Петровская. И в доме у них, отнюдь не знаменитых тогда в литературе людей, бывали, как ни странно, как раз самые знаменитые поэты эпохи — Вячеслав Иванов, Андрей Белый, Бальмонт, Брюсов, Ходасевич и много-много других. Причем трое из названных (Бальмонт, Белый и Брюсов) стали в эти же годы любовниками хозяйки дома. Из «песни», увы, и слова не выкинешь… Причем с Брюсовым роман Нины Петровской длился почти десять лет. И здесь же, в конце 1906 г., и у Сергея Кречетова начался роман с будущей второй женой — актрисой, певицей, беллетристкой Лидией Дмитриевной Рындиной (урожд. Брылкиной).

Рената из романа В. Я. Брюсова «Огненный ангел» — поэтесса и переводчица Нина Петровская

Дом этот Сергей и Нина называли несуразным, бесстильным, «с башнеобразными комнатами-тупиками». «Диваны, кресла, столы, модерн дурного вкуса, купленные без любви к вещам. Тонконогие лампы под шелковыми юбками уныло торчали, словно в мебельной лавке», — вспомнит потом Петровская. Писала, что из окна отсюда видела «пышные закаты и медленные умирания их на причудливой башенке Румянцевского музея» (дома Пашкова). Иногда ей казалось, что вот уйдет она в сумерки, потонет в оснеженных переулках, и «где-то там, под одиноким тоскующим фонарем, под нависающими льдом ветвями», она встретит кого-то, кого не знает… Сюда же приходили лишь «вылощенные мумиеподобные адвокаты и прокуроры и их вертлявые жены в бриллиантах; элегантнейшие артиллерийские офицеры (сослуживцы Кречетова по отбыванию воинской повинности) … разжиренные спекулянты и модные актеры». Потом здесь станут читать до ночи стихи, много пить, и дом перевернется «вверх дном», а соседи, как и сегодня, станут жаловаться домохозяину «на вечный ночной шум».

Сюда, например, создавая альманах «Северные цветы», супруги решили позвать поэта Бальмонта. Первым познакомился с ним Сергей, и когда его жена спросила, какой он, буркнул: «Увидишь сама. Он скоро придет». Часа в три дня он пришел. «Невысокий господин, с острой рыжей бородкой и незначительным лицом… „Я Бальмонт!“ — сказал он и быстро сбросил пальто… Он, — пишет Петровская, — вошел, беглым прищуренным взглядом скользнул по стенам, потом, оглядев меня с головы до ног, сказал: „Вы мне нравитесь, я хочу Вам читать стихи… Только постойте… Спустите шторы… зажгите лампу…“ Спустила, зажгла. „Теперь принесите коньяку… Теперь заприте дверь… Теперь… (он сел в кресло) встаньте на колени и слушайте“… Я двигалась совершенно под гипнозом. Было странно, чего-то даже стыдно, но встала и на колени… Через мою голову время от времени рука поэта тянулась к рюмке. Я, сохраняя неудобную позу, едва успевала ее наливать. И бутылка пустела». Когда вернулся Кречетов, поэт был совершенно пьян. «Здесь не кабак, дорогой Бальмонт», — мягко, но решительно ответил он на требования «продолжения банкета». В комнате, где пьяного заперли, летали стулья, звенела разбитая посуда, пока к часу ночи его не выпустили, к удивлению обоих, почти трезвым.

Но так начались постоянные визиты Бальмонта в эту квартиру и — первый из «знаменитых» ныне романов Петровской, которые окончатся ее самоубийством в Париже в 1928-м. От мужа ее, от Кречетова, в литературе почти ничего не останется, а вот от нее — стихи, книги, огромный том переписки с Брюсовым (она, кстати, станет героиней романа Брюсова «Огненный ангел», он выведет ее в образе Ренаты) и — переведенная ею сказка Карло Коллоди «Приключения Пиноккио», перевод которой (пройдясь «пером мастера») присвоит потом Алексей Толстой. Да-да, сказка «Золотой ключик, или Приключения Буратино» и ныне выходит без упоминания Петровской. Увы, и из этой «песни» слова не выкинешь…

Наконец, в этом же доме в 1894 г. родилась и жила с родителями до 1920-х гг. — поэтесса и переводчица Варвара Александровна Монина (двоюродная сестра поэтессы Ольги Мочаловой и — будущая жена поэта, прозаика и переводчика Сергея Боброва).

122. Знаменка ул., 15 (с.), — Ж. — с 1912 по 1913 г. — поэт, прозаик, критик, историк литературы, пушкинист, переводчик и мемуарист Владислав Фелицианович Ходасевич и его будущая вторая жена (обвенчаются в 1917 г.) — красавица Анна Ивановна Чулкова (сестра поэта Георгия Чулкова, в первом замужестве — Гренцион). Тоже, кстати, поэтесса, писала под псевдонимом Софья Бекетова.

Это первая их совместная квартира, которую я называю «счастливым домиком». И потому что поэт был здесь вполне счастлив, и потому, что именно здесь писалась и готовилась к изданию его вторая книга стихов, которую он так и назвал — «Счастливый домик» (1914).

Он ласково звал жену «мышкой». Но она, как я уже сказал, была уже замужем (сюда переедет с сыном от первого брака), у нее были романы (с друзьями Ходасевича: Диатроповым, с Александром Брюсовым, братом поэта) и увлечения, но с Ходасевичем она «тихо сойдется» на долгие 11 лет. Полюбит поэта так, что променяет вполне сытую жизнь не просто на бедность — на голое «небо». «Как пришла любовь, — напишет подруге, — не знаю. Знаю, что люблю Владю очень как человека, и он меня тоже. Нет у него понятия о женщине как о чем-то низком…» И добавит: «Есть еще новость: научилась любить небо. Это большое счастье…» А он, кружа ей голову, даже на книге «Счастливый домик» напишет: «Спасибо за то, что он есть, за любовь, за небо и радость». «Он» в посвящении — это как раз их «домик». Хотя какое там счастье, когда она думала, как бы продать свой рояль и на эти деньги купить им с Владей кровать, стол и стулья, когда с первого месяца начались «печальности»: холодные компрессы на голову поэта, горячие грелки — к ногам. Не знала лишь, что такой теперь и будет вся ее жизнь. И что, бросив ее, он в последнем письме к ней перед бегством за границу с Ниной Берберовой напишет: «Мы не для счастья сделаны…»

А «мышкой» он назовет ее потому, что, играя с сыном, она напела как-то детскую песенку «Пляшут мышки впятером за стеною весело». С того дня и пошла эта игра в мышат. В день свадьбы они даже от праздничного пирога отрезали кусок и сунули его за буфет, для настоящих мышей. «Они съели», — изумленно напишет Чулкова.

Но я все думаю: если она была «мышкой», то кто же в этой игре был котом? И в «игре» ли? Помните, Цветаева, знавшая о любви, наверное, все, мудро заметила: «Женщина играет во все, кроме любви. Мужчина — наоборот…» Так что в «счастливом домике», вернее «домиках», ибо со Знаменки они переехали сначала на Лужницкую (Москва, Бахрушина ул., 4), а потом на Пятницкую улицу: (Москва, Пятницкая ул., 49), кто-то и впрямь любил, а кто-то — «играл в любовь»? Ведь это он будил жену по ночам лишь затем, чтобы она записала «придуманные» им только что стихи. И он останавливал ее на улице, чтобы занести в блокнот пришедшую в голову строфу; она для этого покорно подставляла ему спину. На спине и записывал ставшие теперь бессмертными стихи. А когда случилась реальная катастрофа — революция, нищета и болезни его, подставляла ему и руки, и плечи, и сердце свое. Другими словами, стала и нянькой, и поводырем, и сиделкой, и уборщицей.

Странным был все-таки этот брак. Письма его к ней из Крыма читать почти невозможно: «Ты у меня хорошее и умное животное, милый мышь», — заканчивает одно. В другом пишет: «Дурак мышь, дурак мышь! Не смей волноваться о деньгах! Трать сколько нужно, не трать на лишнее…» А в третьем, назвав себя «медведем», пишет: «Таких мышей секут очень больно, потому что Медведь из-за них горько пакиет (плачет. — В. Н.) … Не люблю никого… Люди меня раздражают. У меня нет к ним вкуса, как к рыбе. Как надоели, осточертели мне все, все, все!»

Что ж, был таким, каким был. Злился, что любит, злился, что не любит. Злость сквозь любовь, или любовь — сквозь общую злость. Но, может, оттого и писал дивные, гениальные стихи? И что тогда рядом с ними беды его и бедность? Болезни и неуживчивость? Высокомерие к окружающим и тираническая любовь к близким?..

«Счастливый домик» их рухнет. Нюту он бросит, тайно сбежит от нее за границу с начинающей поэтессой Берберовой. Берберову, кстати, увидит впервые, когда она в петроградской студии Гумилева натурально играла с друзьями в «кошки-мышки». Такая вот судьба! Таковы знаки ее. И кстати, Берберову, которая в Париже бросит уже его, будет звать в письмах не только «Нися» и «ангел-птичка», но и неожиданно «котом». Почему — неведомо. Но именно так — в мужском роде.

123. Знаменский Бол. пер., 8/12, стр. 1 (с.), — дом князя Н. Шаховского. Ж. — в 1790-х гг. — пензенский помещик Алексей Емельянович Столыпин (прадед М. Ю. Лермонтова). Позже, с 1830-х гг., дом приобрел камергер, князь Алексей Иванович Трубецкой и его жена — фрейлина, статс-дама, глава русского Красного Креста, княгиня Надежда Борисовна Трубецкая (урожд. княжна Святополк-Четвертинская и — прабабка писательницы З. Шаховской).

Трубецкие держали здесь «литературный салон», а Пушкин, приятель хозяина дома, заходил сюда и просто «покопаться в книгах» обширной библиотеки князя, когда работал над историей Пугачева. Б. — (кроме Пушкина) — Жуковский, Вяземский (родственник хозяйки дома), Иван Аксаков, Самарин, Хомяков, Чаадаев и многие другие.

В 1882 г. дом этот приобрел купец, фабрикант Иван Васильевич Щукин, который позже подарил его сыну Сергею Ивановичу Щукину, коллекционеру живописи и галерейщику. В этом доме размещалась картинная галерея Сергея Щукина и устраивались вечера камерной музыки. Здесь в 1903-м поэт Макс Волошин познакомился со своей первой женой Маргаритой Сабашниковой. А в 1918-м галерея стала госсобственностью и получила название «1-й музей новой западной живописи».

В 1923 г. во флигеле этого дома некоторое время жил филолог, литературовед, историк древнерусской литературы, профессор (1922) Николай Каллиникович Гудзий, у которого бывал здесь Осип Мандельштам. Позднее, в мае 1937 г., в этом доме, отданном военному ведомству, застрелился (по одной из версий, в своем рабочем кабинете), чтобы избежать ареста, зам. наркома обороны, начальник Политуправления РККА Ян Борисович Гамарник.

Наконец, здесь, в пристройке к этому дому, жил с 1926 г. и до своего ареста в 1948-м, а позже — с 1954 до 1976 г. — драматург, мемуарист Александр Константинович Гладков. Здесь написана им комедия в стихах «Давным-давно» (фильм «Гусарская баллада») и другие пьесы.

Ныне — одно из ведомств Министерства обороны РФ.

124. Знаменский Мал. пер., 3 (с.), — Ж. — в 1830-х гг. — генерал-лейтенант, сенатор, мемуарист Дмитрий Николаевич Бологовский, знакомый отца и дяди Пушкина и приятель самого поэта — по кишиневской ссылке.

Викентий Вересаев в книге «Спутники Пушкина» пишет о Бологовском: «Сержантом Измайловского полка он дежурил в качестве ординарца у кабинета Екатерины II в то утро, когда она умерла от удара в своей уборной. Он же стоял в карауле в Михайловском дворце в ночь на 11 марта 1801 г., когда был задушен император Павел (пишут, что и сам принимал участие в убийстве царя). По уверению императора Александра I, Бологовский приподнял за волосы мертвую голову императора, ударил ее оземь и воскликнул: „Вот тиран!“…» И всем рассказывал потом, что именно его шарфом царь и был умерщвлен.

Позже много воевал, был неоднократно награжден, а в Кишеневе сошелся с Пушкиным, где в своем доме, после выпитого шампанского, даже поссорился с поэтом. Предполагают, что поссорился от того, что хозяин дома поставил Шодерло де Лакло и Леву де Кувре выше… Вальтера Скотта. Все, впрочем, закончилось миром. Во всяком случае, уже в Москве, в 1828 г., он, Вяземский и Пушкин писали Федору Толстому-Американцу (сохранилась записка): «Сейчас узнаем, что ты здесь, сделай милость приезжай. Упитые винами, мы ждем одного — тебя».

Друг А. С. Пушкина — сенатор и мемуарист Д. Н. Бологовский

С мемуарами у Бологовского, прямо сказать, не заладилось; он, выйдя в отставку с военной службы в 1834 г., был больше по части карт, выпивки и охоты. Во всяком случае, как раз в 1834-м Пушкин записал в дневнике:

«Генерал Болховский (так! — В. Н.) хотел писать свои записки (и даже начал их, некогда, в бытность мою в Кишиневе, он их мне читал). Киселев сказал ему: „Помилуй! да о чем ты будешь писать? что ты видел?“ — „Что я видел? — возразил Болховский. — Да я видел такие вещи, о которых никто и понятия не имеет. Начиная с того, что я видел голую жопу государыни (Екатерины II, в день ее смерти)“».

Остается добавить лишь, что позже, в 1850-е гг., дом стал принадлежать камергеру, а впоследствии церемониймейстеру (1841) и гофмаршалу (1849), в будущем цензору, но — славянофилу «по убеждениям», Алексею Николаевичу Бахметеву и его жене — фрейлине двора, графине Анне Петровне Бахметевой (урожд. Толстой). Сюда они переехали из дома 49 на Пречистенке и почти сразу завели здесь свой «салон». Во-первых, родственником Бахметева был публицист и философ-славянофил Самарин, а во‑вторых, он издавна был знаком с Иваном Аксаковым. Вот отчего здесь стали появляться, помимо названных, и Гоголь (предположительно), и Хомяков, и Тютчев, и князь С. Н. Урусов, и С. И. Сухотин, который, как утверждают, стал прототипом Каренина в романе Толстого.

Наконец, при советской власти дом стал принадлежать военному отделу ВЧК, во дворе которого живущий поблизости Борис Пастернак в холодную зиму 1918 г. «воровал дрова» — так, во всяком случае, он пишет в «Охранной грамоте».

Ну, а ныне в этом доме — Международный центр Рерихов.

125. Зубовский бул., 16/20 (с.), — дом Красной профессуры. Ж. — с 1929 по 1948 г., на 1-м этаже — философ, эстетик, историк, литературовед, профессор, лауреат Сталинской премии (1943, премия была передана в Фонд обороны) — Валентин Фердинандович Асмус и его первая жена Ирина Сергеевна Асмус.

…Эх, эх, про Зубовский бульвар много можно рассказать всякого. Поразительно, но сюда, в сохранившийся дом № 27, к сенатору, театралу, учредителю Общества поощрения художников, князю Ивану Алексеевичу Гагарину (между прочим, деду философа-космиста Николая Федорова) и его второй жене — актрисе Екатерине Семеновой, заезжал в 1826 г. сам Пушкин! И из этих, считайте, окон смотрел, возможно, на бульвар!..

Зубовский бульвар (конец XIX — начало ХХ в.)

А на месте почти соседнего, № 31−33, стоял в те же годы дом, где жил писатель, историк и композитор, друг Пушкина, Николай Александрович Мельгунов, который в 1832-м написал музыку к стихам поэта «Я помню чудное мгновенье» и держал «широко известный литературный салон». В салоне его бывали — аж голова кружится! — Жуковский, Гоголь (оба, кстати, были поручителями на свадьбе Мельгунова), тот же Пушкин, Одоевский, Шевырев, Хомяков и др. Наконец, в доме № 8 (жаль, тоже утраченном) жил почти забытый ныне филолог-эллинист Федор Николаевич Беляев, в 1850-е гг. знакомый, помощник и корреспондент Николая Гоголя.

Ныне шумный Зубовский, разумеется, другой. Но не двести, а всего лишь сто лет назад здесь, в стоящем и ныне доме купца Любощинского (дом № 15), жили Максим Горький (останавливался в 1900-х гг. у профессора Николая Филитиса), до 1918 г. — религиозный философ, теолог и богослов Сергей Булгаков (отец Сергий), а до 1938-го — филолог и историк, внук декабриста, внучатый племянник Петра Чаадаева и в прошлом, между прочим, министр Временного правительства, князь Дмитрий Шаховской, которого именно в 1938-м и расстреляют. Своей же смертью в этом доме умрут философ и переводчик Борис Фохт (1946), поэт, ассириолог и переводчик, в прошлом муж Ахматовой, которая бывала у него здесь, — Владимир Шилейко (1930) и проживший здесь двадцать последних лет, до 1940 г., — историк, переводчик и педагог Николай Кун, тот самый, который и написал в 1922-м известную книгу «Легенды и мифы Древней Греции». Я уж не говорю про Викентия Вересаева, прописанного в этом доме, про академика Михаила Богословского, про художников-супругов Кардовских, которых навещала здесь Ахматова, и про квартиру в этом здании кинорежиссера и сценариста Льва Кулиджанова, женившегося на внучке хозяина дома Любощицкого, режиссера, который в старом своем фильме «Дом, в котором я живу» (1957) снял «для вечности» арку этого знаменитого дома. Наконец, я не говорю, что здесь же, на Зубовском, в доме № 25, жил три года, до 1917-го, поэт, филолог, философ, драматург, критик и переводчик Вячеслав Иванов, у которого останавливалась поэтесса Вера Меркурьева, а бывали Цветаева, Хлебников, Андрей Белый и Мандельштам.

Но есть на бульваре и занятный «новодел», дом № 16/20, дом Красной профессуры. Вот про него, вернее, про одну только квартиру 45 на 1-м этаже, я и хотел бы рассказать особо.

Здесь, как уже сказано, до 1948 г., жил философ, литературовед и профессор Валентин Асмус и его первая жена Ирина Сергеевна Асмус. Здесь тоже бывала Цветаева, но измученная и бесприютная, в 1940 г. бывали Ахматова, Луговской и Твардовский и многие другие. Но у меня, когда я прохожу мимо, перед глазами все еще подпрыгивает здесь молодой и влюбчивый Пастернак, который с 1930 г. стал у Асмусов почти своим.

В этом доме поэт влюбился в Зиночку Нейгауз, свою будущую вторую жену. И поскольку вся их компания (Асмусы, Нейгаузы и Пастернаки) что ни вечер собиралась здесь, Пастернак как-то в апреле того года, торопясь к этому дому с другом Николаем Вильям-Вильмонтом, подпрыгнул, чтобы заглянуть в окна. Он, вспоминал Вильмонт, «с мальчишечьей прытью подбежал к окну и потом, с наигранной „мужской грубоватостью“, воскликнул, умерив свой гулкий голос: „А Нейгаузиха уже здесь!“» «Неугаузихой» назвал как раз Зиночку, встречи с которой жаждал. Но, застеснявшись непосредственности перед другом, добавил и про жену Асмуса — «и Асмусиха…».

Здесь, в «двух просторных комнатах, расположенных по одну сторону от пустынного, коленчатого коридора», три семьи, подружившись, стали регулярно засиживаться после консерваторских вечеров. Пианист Генрих Нейгауз, профессиональный музыкальный критик Асмус и Пастернак, сам едва не выбравший еще недавно карьеру композитора. Пили, ели, танцевали, слушали новые стихи, потом, под утро, провожали друг друга по пустынным улицам. Здесь встречали 1930 г. «Шумно, бестолково и поэтично», — пишет Вильмонт. И про эти вечера Пастернак писал матери в Берлин: «У нас, нескольких друзей, вошло в обычай после концерта остаток ночи всей компанией проводить друг у друга. Устраиваются обильные возлияния с очень скромной закуской, которую, по техническим условиям, достать почти невозможно». Но главное — здесь, считайте, родилась Лара, главная героиня будущего романа «Доктор Живаго».

Зине Нейугауз (а она была дочерью генерала Еремеева) Пастернак поначалу не понравился. Еще меньше понравились его стихи («я буду писать для вас проще!» — рассмеявшись, пообещал он) и совсем не понравилась жена поэта — художница Женя Лурье. Но зато в Пастернака тайно влюбилась жена Асмуса, Ирина, которая и привела его в этот дом — подошла к нему, незнакомому, на трамвайной остановке и, сказав, что они с мужем «поклонники его», просто пригласила его к себе.

Словом, дом этот станет для поэта почти родным. Здесь он поселится ненадолго, когда решится на развод с Женей (тут, например, в то время он дописывал свою «Охранную грамоту»), здесь остановится в 1943-м, вернувшись из эвакуации, когда его жилье в Лаврушинском окажется «занятым зенитчиками», и, наконец, сюда приведет после войны Анну Ахматову после их триумфального выступления в Колонном зале.

Догадывался ли Пастернак о «чувстве к нему» хозяйки дома — Ирины Асмус? Конечно. Но по своей самовлюбленности раз за разом обижал ее невнимательностью. Так было и в апреле 1946-го, когда привел сюда Ахматову.

В тот вечер Ирина позвала его на свой день рождения. Собрались друзья, родственники, пришел Ираклий Андроников с женой, и все ждали Борю. Одна из актрис, подруга Ирины, вспомнит потом, что посреди комнаты стоял «большой длинный стол, накрытый белой скатертью, украшенный вазами с чудесными, свежими розами, которые Машенька, дочь Ирины, с большим трудом достала для матери… Стол был торжественно уставлен разнообразными закусками, главным образом теми, что любил Боренька. Когда уже решились сесть за стол без него — раздался звонок… Дверь распахнулась, и Борис Леонидович, пропуская Анну Ахматову, крикнул: „Вот кого я привел! Чествуйте ее: она — победительница!.. Имела огромный успех! Ура!“».

Весь вечер, напрочь забыв о новорожденной, он ухаживал за Ахматовой. Посадил ее во главе стола, провозглашал тосты в ее честь, бегал на другой конец стола, чтобы принести Ахматовой новое блюдо, и просил ее читать стихи. Конечно, это стало неожиданным, я бы сказал, непреднамеренным подарком Ирине. Но и обидой. Ведь Пастернак, провожая Ахматову, не только замотал ей голову шарфом и помог надеть боты — нет, он, в поэтической ажиотации, выхватил из вазы розы, поднесенные Ирине ее дочерью, и торжественно, наверное, красиво, вручил их Ахматовой…

Нет, что ни говорите, поэты — люди особые!.. Близнецы… в тучах.

И

Малый Ивановский переулок

126. Ивановский Мал. пер., 4, стр. 1 (с.), — Ж. — в 1910-е гг. — поэтесса, критик, переводчица (Ф. Ницше, К. Фишер и др.), мемуаристка Евгения Казимировна Герцык (урожд. Лубны-Герцык).

Сохранившихся адресов Евг. Герцык в Москве немного (в 1924 г. жила в Мерзляковском, 16; в 1925-м — на Арбате, 25), чаще останавливалась у друзей — у Бердяевых, у подруги по крымскому детству поэтессы и педагога Веры Гриневич (Пожарский пер., 10) или у своей старшей сестры и тоже поэтессы Аделаиды Герцык (Трубниковский пер. 13, и Сверчков пер., 4а). Домов немного, а вот сохранившихся до наших дней трудов и книг этой замечательной женщины осталось немало. «Записные книжки», воспоминания, переписка (последний том «Лики и образы», почти 900 страниц, вышел вот только что — в 2007-м, в котором все об учителях, друзьях, любимых, где что ни имя — легенда Серебряного века).

«Одной из самых замечательных женщин начала ХХ века, утонченно-культурной, проникнутой веяниями ренессансной эпохи» назовет ее Николай Бердяев, многолетний друг Герцык. И то же самое могли бы сказать о ней философы и поэты Вячеслав Иванов, Лев Шестов, Федор Степун, Сергей Булгаков, Иван Ильин, Макс Волошин, Белый, Цветаева, Шмелев, Чулков, Парнок и многие другие. К ней, как к никому другому, подошли бы слова Ахматовой, которую она тоже знала, слова о том, что никаких вообще богатств на свете нет, «кроме отношения к тебе других людей». Вот этим 32-летняя Евгения, поселившаяся здесь в маленькой квартирке, обладала вполне. С деньгами же всю жизнь было много хуже. Родившаяся в бедной польской семье дворянина, она и умрет в умопомрачительной бедности в Курской области в 1944-м, сразу после освобождения земли от немцев.

Обложка книги «Сестры Герцык. Письма»

Здесь же жила уже не просто выпускница Высших женских курсов — состоявшийся критик и публицист. Ведь это она еще в 1905-м буквально восстала против сильнейших тогда, против «кумиров» читающей России Мережковских — напечатала неистовую статью «Бесоискательство в тихом омуте». И она же здесь, перед переходом из лютеранства в православие (30 апреля 1911 г.), мучилась сложнейшими философскими проблемами. Писала: «Разъединение, рознь, одинокость — вот предел несчастий. Страшен отрыв от человеческой, от вселенской жизни, выпадение из нее. Призрачно такое существование. И вдвойне страшнее, не снеся своего одиночества, гнаться за призраком единения жизни — к человеческой толпе…» Понимание этого — вот что привлекало к ней самых незаурядных людей того времени.

«Москва душная и другая, чем Петербург, но тоже тяжелая», — написала отсюда ставшему ей близким еще с 1905 г. мэтру, всесветному учителю, дионисийцу и поэту Вячеславу Иванову. Позже напишет, что он «самый близкий», «встреча всей жизни» ее и что ей всего дороже его строка «сколько нас, пловцов полночных», а через два года, уже в крымском Судаке, который считала своей родиной, кажется, станет и его любовницей.

Так это или нет — неведомо. Но записи в дневнике от сентября−октября 1908 г. предельно откровенны: 28 сентября — «Каждая встреча вызывает острую боль… Только вечером перед сном его приход, как легкое милующее дуновение, ласка такая разная каждый раз и святая…» 30 сентября: «Вчера ночью играли Крейцерову сонату и пили вино — так встретили мое рождение. Потом Вячеслав лежал в кровати, я лежала, прижавшись к нему, мы молча гадали в зеркало…» 5 октября: «Было мне беззаботно-весело, я сидела у него на постели и качалась, и шептала ему на ухо в золотые горячие колечки его, и он целовал меня и говорил, что любит… Я сказала: „Как сладко изменять вам“, а он, улыбаясь: „Лидия часто это говорила“» (Лидия Зиновьева-Аннибал, первая жена Вяч. Иванова, скончавшаяся к тому времени. — В. Н.).

Через пять лет Герцык приедет к Иванову в Рим, где он поселился со своей новой семьей, и… разочаруется в любви. «Всегда погасший взгляд, этот голос, отвыкший полно звучать и звенеть, и мелочная, почти стариковская придирчивость… скука и потребность быть наполненным… Это я без любви увидела холодными глазами, почти изумляясь, что он заставлял меня страдать… Бедный! — трудно, когда нужно симулировать, что богат, что счастлив…»

Увы, похвастаться «отношением других людей к себе» Вяч. Иванов не сможет уже до конца жизни. Ведь Бердяев назовет «Вячеслава Великолепного» «деспотом» в обращении с людьми и даже «вампиром», а Ахматова, как раз автор слов о единственном богатстве человека, отметив «лукавство» Иванова в обращении с людьми, назовет его, почти по Библии, — «ловцом человеков».

Сама Евгения замуж так и не выйдет. От рода Герцыков останутся лишь потомки ее старшей сестры Аделаиды. Они и сохранят литературное наследство сестер.

К

От Каланчёвской улицы до Курсового переулка

127. Каланчевская ул., 4/2 (с.), — Ж. — с 1928 по 1930 г. — актриса театра и кино, последняя возлюбленная Маяковского, мемуаристка Вероника Витольдовна Полонская и ее муж, актер МХАТа — Михаил Михайлович Яншин.

Вот у этого дома, прохожий, притормози! Сюда, на рассвете 14 апреля 1930 г. (по одной версии — в три ночи, по другой — в пять), подошла небольшая, с виду подгулявшая, компания. Провожали девушку, молоденькую, 21 год всего, «прелестную, белокурую, с ямочками на розовых щеках». А уже в восемь утра сюда подъехало такси, и один из недавних провожатых, попросив шофера подождать, поднялся в 17-ю квартиру.

Последняя любовь В. В. Маяковского — актриса Нора Полонская

Это был Маяковский в свой последний в жизни день. Он заберет из дома ту, которую провожал пять часов назад, и увезет ее в комнатку на Лубянку, где жил. В начале одиннадцатого выстрелит себе в сердце и, как сразу решат, именно из-за «прелестной и белокурой» девушки — из-за актрисы МХАТа Норы Полонской, которая и жила на Каланчевской со своим мужем, тоже актером — Михаилом Яншиным.

За два дня до этого поэт, который был бешено влюблен в Нору, поссорился с ней. Он требовал ее развода с Яншиным, настаивал, чтобы она «бросила театр» и переехала к нему, а она, напротив, все больше склонялась к «разводу» с ним. «Он… был мрачен, молчалив, нетерпим, — напишет она потом в книге „Последний год“. — Я была… беременна от него. Делала аборт, на меня это очень подействовало психически, так как я устала от лжи и двойной жизни…» А разговоры по телефону? — пишет она про этот дом. «Телефон был в общей комнате, я могла отвечать только — „да“ и „нет“… Родственникам мужа это казалось очень странным, они косились на меня… Я жила в атмосфере постоянных скандалов и упреков со всех сторон…» И после очередной бурной сцены, когда она «почувствовала, что отношения дошли до предела», она попросила его оставить ее. «Мы расстались во взаимной вражде. Это было 12 апреля…»

Как Маяковскому удалось 13 апреля уговорить ее встретиться вечером у Катаева — неведомо… Известно, что поэт позвонил ей в театр, сказал, что ему очень плохо и что он упомянул ее в письме к правительству, так как считает ее «своей семьей». «Вы не будете протестовать?» — спросил. Она пропустила вопрос мимо ушей… Но ей стало жаль его, гриппозного, раздраженного, несчастного, и она согласилась увидеться у Катаевых. Меньше суток оставалось до его самоубийства. Он и к Катаеву (Мал. Головин пер., 12), где собралась резаться в карты и пить рислинг небольшая компания, пришел с пистолетом в кармане. Но к картам за весь вечер не притронулся — он, сидя на корзине из-под белья, покрытой медвежьей шкурой, яростно перебрасывался через стол записками к Норе, сначала на блокнотных листках, а потом на обрывках разломанной картонной коробки от шоколада. «Картонные квадратики летали через стол над миской с варениками туда и обратно», — запомнит Катаев. Потом поэт вызвал Нору в соседнюю комнату. Нора пишет, что села рядом с ним в кресло, погладила по голове. Он же прорычал: «Уберите ваши паршивые ноги». «Но… если в начале вечера я возмущалась В. В., была груба с ним… теперь же чем больше он наносил мне самых ужасных, невыносимых оскорблений, тем дороже он мне становился… Но нежность моя раздражала его и приводила в неистовое исступление. Он вынул револьвер. Заявил, что застрелится. Грозил, что убьет меня. Наводил на меня дуло…»

«В третьем часу ночи главные действующие лица и гости — всего человек десять — стали расходиться, — пишет Катаев. — Маяковский торопливо кутал горло шарфом, надевал пальто, искал палку и шляпу, насморочно кашлял… В передней была обычная суматоха, толкотня, назначение свиданий, неразбериха кашне, шапок, пальто, кепок… Слышу трудное, гриппозное дыхание Маяковского. — Вы совсем больны. У вас жар!! Останьтесь, умоляю. Я устрою вас на диване. — Не помещусь…» Другой свидетель напишет: «Начало светать. Мы пешком направились по Головинскому, Уланскому и Садовой-Спасской в сторону Басманной улицы…»

Комната в квартире на Лубянке, где застрелился В. В. Маяковский

Все, что произошло утром в комнате поэта на Лубянке, и известно, и по-прежнему неизвестно. В «Уголовном деле № 02–29» следователь Сырцов записал со слов Полонской: «Он все время был навязчив, и чтобы я сказала ему окончательно о своем решении, что и произошло 13 апреля тек. года при встрече, т. е. что я его не люблю, жить с ним не буду, так же как и мужа бросить не намерена… Просил меня, чтобы я с ним осталась жить хотя бы на одну-две недели. Я ему ответила, что это невозможно, так как я его не люблю…» На допросах опровергла себя же дважды. Одному (Агранову) сказала, что Маяковский направил на нее револьвер, она-де испугалась, что он убьет ее, закричала, выбежала в переднюю, захлопнула дверь и, когда спускалась по лестнице, услышала выстрел. Другому следователю сказала: «Я ответила, что люблю его. Буду с ним. Но не могу остаться здесь сейчас. Я знаю, что Яншин меня любит и не перенесет моего ухода в такой форме… И театр я не брошу… Он спросил: „Значит, пойдешь на репетицию?“ — „Да, пойду!“ — „И с Яншиным увидишься?“ — „Да“. — „Ах так?! Ну, тогда уходи. Уходи немедленно. Сию же минуту…“».

Наконец, Фаина Раневская, которая не только хорошо знала Нору, но входила в круг актрис-однокурсниц Норы, на старости лет скажет: «В десять она оделась и буквально оттолкнула его, на коленях умолявшего бросить театр и остаться. „Уйдешь — больше меня не увидишь!“ — крикнул ей вслед поэт. „Ах, оставь, Володя, эти театральные штучки, — сказала она якобы уже в дверях, — не к лицу тебе они!..“»

Вот и все. Досказать остается малость. В письме правительству, оставленном Маяковским, Полонская действительно названа «членом его семьи». Но ей от него не достанется ничего — все уйдет Брикам и малая часть — сестрам поэта. С Яншиным Нора разведется. Но тем, кому интересна ее дальнейшая жизнь, сообщу: после Каланчевской она будет жить еще по четырем адресам (Страстной бул., 4; Пушечная ул., 5; Бол. Кисловский пер., 8 (н. с.); и до 1980-х гг. — на ул. Гарибальди, 30, корп. 2).

А скончается в 1994 г. в Доме ветеранов сцены (ш. Энтузиастов, 88).

128. Калошин пер., 6, стр. 1 (с.), — Ж. — в 1960-е гг. — критик, историк кино, сценаристка (фильм «Обыкновенный фашизм», совм. с М. И. Роммом и М. И. Ханютиным, и многие другие), культуролог Майя Иосифовна Туровская. Позже, с 1992 г., будет жить в Мюнхене.

А в 1999 г. в этом же доме, в квартире № 66, жил до первого ареста в 2001-м — поэт (12 сборников стихов), прозаик (автор 19 романов), драматург, публицист, политический деятель, депутат и «возмутитель спокойствия» Эдуард Вениаминович Лимонов (наст. фамилия Савенко). Здесь же была «штаб-квартира» его запрещенной в России Национал-большевистской партии (НБП, основана в 1993 г.). Организатор и редактор газеты «Лимонка», автор оппозиционных проектов 2000-х гг. «Другая Россия», «Марш несогласных», «Национальная ассамблея», «Стратегия 31» и др.

Поэт, прозаик, политик — Эдуард Лимонов

Кем только не был Лимонов в прошлом! Грузчик, монтажник-высотник, строитель, сталевар, шахтер, обрубщик, книгоноша, портной. Джинсами, которые он шил ради заработка в 1960-х, до эмиграции, «снабдил», например, и скульптора Неизвестного, и самого Окуджаву. А псевдоним «Лимонов» ему придумал художник-карикатурист Вагрич Бахчанян. Но мало кто помнит ныне, что, оказавшись в Нью-Йорке, он не только написал в 1976 г. свой первый роман «Это я — Эдичка», но, публикуя обличительные статьи «против капитализма и буржуазного образа жизни», вызывался и допрашивался в ФБР. А однажды приковал себя наручниками к подъезду «New York Times», требуя публикаций своих статей. Тернист, тернист был его путь в литературу…

Говорят, был пунктуален «до безобразия» — скандалы из-за этого устраивал не только друзьям, но членам его партии — «нацболам», которые приходили сюда заранее, чтобы в назначенный час позвонить в квартиру. Квартирка, кстати, была малюсенькой, он жил здесь с пятой, гражданской женой, несовершеннолетней девушкой Настей (Анастасией Лысогор. — В. Н.), которая была острижена наголо и которую «вождь» пытался (впрочем, безуспешно), «ввести в литературу». Но главное, квартира Лимонова оказалась связанной с другой, почти «легендарной литературной историей». Ее поведала Татьяна Набатникова, писательница, которая «как на работу», да просто — на работу, ходила сюда. Лимонов, к слову, так и не узнал, что она сама была прозаиком.

«Я тогда работала в московском отделении издательства „Лимбус Пресс“, а наш вождь и учитель Константин Тублин вознамерился вернуть Лимонова из политики в литературу и заказал ему книгу, — вспомнит после кончины Лимонова Набатникова. — Лимонов запросил 10 тысяч долларов — 5 аванс и 5 по одобрении рукописи, которую обязался написать за один месяц…

Рукопись он сдал ровно через месяц, это была „Книга мертвых“, — пишет Набатникова. — Была, естественно, одобрена, но также естественно в кассе издательства не было денег расплатиться с автором… Костя Тублин посмеивался, говоря мне: „Хочешь, чтоб все было так же красиво, — отдай ему свои!“ И в назначенный день я принесла Лимонову 5 тысяч новеньких хрустящих долларов. Госдеп тогда завалил Москву свежеотпечатанным тиражом валюты для „демократических преобразований“, и она еще не успела пообветшать. С этими девственными долларами Лимонова потом и арестовали на Алтае. Родное издательство возвращало мне эту сумму по частям довольно долго, и она разошлась, как водится, на что попало… А с „Книгой мертвых“ я провела одну счастливую ночь перед тем, как она ушла в печать. Я ее „ёфицировала“, то есть проставила все буквы ё в рукописи… Первый тираж моментально разошелся, а Лимонову понравилось работать с нами, и он предложил написать еще одну книгу. Это была „Охота на Быкова“ (был такой красноярский бизнесмен с „уголовной подкладкой“. — В. Н.). Тублин уменьшил гонорар вдвое и выплатил его, но про рукопись сказал: „Печатать не будем, плохая“. И тут Лимонова хватают и сажают в Лефортово. Тублин начинает публиковать „Охоту на Быкова“ по главам в газетах и запускает книгу в производство. Мы хихикали, — заканчивает Набатникова. — „Ты же говорил, плохая!“ И Костя подмигивал: „Уже стала лучше“…»

Да, Лимонова арестовали в этой квартире, но вот, если хотите, «литературный кунштюк». Эту же квартиру снял позже на полгода, не ведая о Лимонове, просто «по объявлению», еще один современный писатель, актер и, по счастью, живой ныне — Григорий Михайлович Служитель. Говорят, здесь написал свой известный роман «Дни Савелия».

«За день до того, как съехать, — вспоминал Григорий Служитель, — разговорился с соседом. Когда узнал, что в моей квартире жил когда-то Лимонов, у меня, что называется, ноги подкосились…»

Что ж, остается добавить, что деньги, которые Набатникова беззаветно отдала на «алтарь великой литературы», она копила, по ее признанию, на машину… А сама «история» и дома, и «Книги мертвых», и «Кота Савелия», ну просто не может не войти в «анналы». Не правда ли?

129. Камергерский пер., 2, — до 1812 г. — дом камергера, князя С. М. Голицына, по званию которого и был назван переулок.

В современном доме, построенном на этом месте (с., мем. доски), расположился кооперативный дом «Крестьянской газеты им. Л. Б. Красина» (1931 г., арх. Е. С. Чернышев).

Дом № 2 по Камергерскому переулку

Ж. — поэт Николай Николаевич Асеев (Штальбаум) (мем. доска), а в 1931 г. — Андрей Платонович Платонов (Климентов). В этом доме также жили: Ю. К. Олеша (1930–40-е гг.), Л. Н. Сейфуллина (мем., доска) и ее муж, прозаик В. П. Правдухин, К. Л. Зелинский, В. Т. Кириллов, П. И. Замойский (Зевалкин), В. А. Сутырин, В. В. Вишневский, Э. Г. Багрицкий (Дзюбин) и его сын, поэт Всеволод Багрицкий, М. С. Шагинян (Шагиньянц), М. А. Светлов (мем. доска), В. М. Инбер (Шпенцер), И. П. Уткин, Дж. Алтаузен (А. Я. Алтаузен), Ю. Н. Либединский и его жена, писательница Л. Б. Либединская, Л. А. Кассиль, А. Г. Малышкин, Б. Я. Ясенский (В. Я. Зисман), Б. Н. Агапов, А. П. Селивановский, И. И. Юзовский (Бурштейн), Я. З. Шведов, В. П. Ильенков, С. А. Радзинский (Уэйтинг-Радзинский), Б. Иллеш, А. Гидаш, К. Г. Локс, Е. А. Хазин (брат жены О. Э. Мандельштама, у которого останавливался в конце 1930-х О. Э. Мандельштам), позднее жили — поэтесса Н. Н. Матвеева (наст. фамилия Матвеева-Бодрая), писатель В. Н. Крупин, киносценарист Э. А. Хруцкий и многие другие.

130. Камергерский пер., 6/5, стр. 3 (с. н.), — один из доходных домов Синодального ведомства (1897, арх. И. Г. Кондратенко). Ж. — в 1886 г. — художник, фотограф, владелец магазина фотопринадлежностей Фелициан Иванович Ходасевич и его жена Софья Яковлевна Ходасевич (урожд. Брахман). Здесь 16 мая 1886 г. родился их сын — поэт, прозаик, критик, историк литературы, пушкинист, переводчик и мемуарист Владислав Фелицианович Ходасевич.

Дореволюционную фотография Камергерского переулка

Нарядный, всегда веселый и изящный Камергерский — может, один из самых литературных переулков Москвы. Кого здесь только не было, кто здесь только не жил за четыре минувших века! Даже если исключить угловые дома с Тверской и, в противоположной стороне, дома, граничащие с Большой Дмитровкой.

Здесь истоптал мостовую вдоль и поперек Антон Чехов, чьи пьесы не раз впервые ставились во МХАТе (недаром уже в наше время ему установили здесь ростовой памятник). Здесь жил, вообразите, Юрий Живаго, герой романа Пастернака «Доктор Живаго» (исследователи называют два предполагаемых дома его обитания — доходный дом 1/16 и также угловой дом 5/7, стр. 1). Где-то в них, на 2-м этаже и горела в окне та свеча, и падали на пол два башмачка, и откуда Юрий Живаго и ушел в свой последний перед смертью день. Наконец, о самом переулке ныне написан даже роман (2008), который так и называется «Камергерский переулок», причем написал его бывший мой коллега — журналист «Комсомольской правды» и довольно известный прозаик Владимир Орлов.

Вот тот же, к примеру, доходный дом А. Г. Толмачевой (№ 1/16), та его часть, которая выходит в переулок. Он был выстроен в 1891-м на месте стоявшего здесь когда-то дома матери публициста и философа Юрия Самарина, которому именно здесь Михаил Лермонтов, в свой последний приезд в Москву, вручил рукопись стихотворения, почти поэмы «Спор» (1841). А позже, уже в бывшем толмачевском доме, в 1920-х гг. открылось кафе «Десятая муза», где бывали Есенин и Мариенгоф, Маяковский и Бурлюк, Брюсов и Эренбург.

Рядом, на месте нынешнего МХАТа (Камергерский пер., 3), располагалась когда-то усадьба князей Одоевских, где в 1822–1826 гг. жил двоюродный внук хозяина дома — прозаик, музыковед, композитор Владимир Одоевский. Здесь по субботам он собирал литературно-философский кружок «Общество любомудрия», который посещали Грибоедов, Веневитинов, Иван Киреевский, Шевырев, Мельгунов и др. Память о Грибоедове, кстати, «жила» в этом доме и годы спустя, ибо новый хозяин дома с 1851 г., некто С. А. Римский-Корсаков, был женат на кузине автора «Горя от ума», Софье, которая, пишут, послужила ему когда-то прообразом главной героини его комедии. Ну а позднее здесь, в перестроенном здании, был открыт Лианозовский театр, затем, в 1880-х, Русский драматический театр Ф. Корша, потом Оперный театр С. Мамонтова (1885–1888) и эстрадный театр Ш. Омона. А в 1902 г., в перестроенном арх. Ф. Шехтелем доме, открылся Московский художественный театр, основанный К. Станиславским и В. Немировичем-Данченко.

Про писателей, чьи пьесы ставились здесь, я и не говорю — от Льва Толстого и Чехова до Алексея Толстого и Булгакова. А там, где ныне музей МХАТа (Камергерский пер., 3а, стр. 2), в годы Первой мировой и революции 1917 г. располагался сначала военный госпиталь, в котором трудилась молоденькая поэтесса Надежда Вольпин в пору своей влюбленности в Есенина (он и встречал ее здесь, у дверей, в 1918-м), а позднее, уже в 1920-х гг., в литкружке общежития рабфака им. М. Н. Покровского занимался, представьте, молодой М. Шолохов. Да и музеем МХАТа руководил с 1923 по 1952 г. писатель Н. Д. Телешов. Кругом — литература.

Что ни дом тут, то подарок читателям. В сохранившемся доме напротив музея (Камергерский пер., 4, стр. 1), в лучшей тогда московской гостинице Шевалье, жил, вернувшись из ссылки в 1857-м, декабрист Иван Пущин, дважды останавливался Лев Толстой (он описал эту гостиницу в повести «Казаки»), жили поэты Афанасий Фет и Николай Некрасов, прозаик Дмитрий Григорович и даже, в 1860-м, французский писатель Теофиль Готье. А кухня у Шевалье была так хороша, что сюда заходили отобедать и Чаадаев (последний раз в день перед своей кончиной), и драматург Островский, помянувший гостиницу в пьесе «Не сошлись характерами», и прозаик Николай Павлов с женой — поэтессой Каролиной Павловой. Наконец, в доме № 5/7, в «коммуналке» жены Галины Носовой, жил три года, до 1977 г., поэт, прозаик, драматург, автор поэмы «Москва — Петушки» Венедикт Ерофеев. Я уж не говорю про «Артистическое кафе», которое существовало прямо напротив главного входа во МХАТ, куда в 1960-е гг. захаживала вся литературная «богема» того времени, даже Булат Окуджава.

Но вот дом, у которого хотелось бы остановиться особо, — это, конечно, дом № 6/5, стр. 3, дом, в котором родился один великий человек России и умер в 1953 г. — другой. Впрочем, родившийся здесь в 1886 г. поэт Владислав Ходасевич тут тоже чуть не умер в младенчестве.

Отец поэта был то ли польским, то ли литовским дворянином. Вторая жена поэта клялась потом: она «видела документы деда, носившего фамилию Масла-Ходасевич, с дворянским гербом». Отец учился в Академии художеств, до старости упорно сидел за мольбертом, делая копии с картин, что, впрочем, не помешало ему открыть как раз в этом доме первый в Москве магазин фотопринадлежностей. Затейливый коктейль, не правда ли: художник и торгаш? Да и мать, еврейка чистых кровей (ее отец был составителем «Книги Кагала»), породнившаяся с поляком, тоже — та еще «смесь». Если учесть, что ей было за 40, когда родился Владя (а он был шестым ребенком ее — три брата и две сестры), а отцу — за 50, то неудивительно, что дитя росло умненьким. Гены! Потом, в гимназии, учился так хорошо, что «шел на медаль». Но не получил ее, и знаете из-за чего — из-за «развращающего влияния на товарищей» — из-за «язычка» язвительного. А ведь Бог шельму метил, ведь как раз из-за языка поэт едва не умер, родившись в этом доме.

Он был еще грудным, когда на языке его образовалась опухоль. Из-за нее младенец отказывался есть, и кормилицы его уходили: «не жилец». Выкормила новая кормилица — тульская крестьянка Елена Кузина, а спас Смит, врач-англичанин, сообразивший прижечь опухоль ляписом. На языке, правда, навсегда осталось затвердение, «заплатка» — как знак на будущее. По счастью, на дикции поэта она не отразилась. Но, образно говоря, «отразилась» в стихах. Ведь именно Кузиной он посвятит один из лучших своих стихов. Помните? «И вот, Россия, „громкая держава“, // Ее сосцы губами теребя, // Я высосал мучительное право // Тебя любить и проклинать тебя…»

Удивительно, но когда Ходасевичу станет «нечем дышать» в советской стране и он, вместе с будущей третьей женой Ниной Берберовой решится на побег на Запад, он этот стих потеряет. Он был дорог и ему, и Нине, ведь когда он в компании поэтов читал эти строки, его почти сразу просили прочесть еще раз, и — поразительно! — никто и ничего не хотел читать своего после. Боялись сравнения.

Так вот, это стихотворение найдется, но уже в Берлине. Берберова вспомнит потом: он, еще в Петрограде, в 1922-м, «пошел покупать на Сенной рынок калоши, продал для этого только что полученные из Дома ученых (Кубу) селедки. Впопыхах купил калоши на номер больше, чем надо, засунул в них черновик стихотворения и пошел ко мне. Через год черновик нашелся в калоше, — заканчивает она и не без гордости добавляет: — Он у меня хранится до сих пор…»

Кстати, в этом стихотворении были слова и про «язык». Не про «язык с заплаткой» — а про язык, который русский поэт Ходасевич сохранил до конца жизни. «В том честном подвиге, в том счастье песнопений, // Которому служу я каждый миг, // Учитель мой — твой чудотворный гений, // И поприще — волшебный твой язык…»

С Камергерского Ходасевичи уже осенью съедут. Будут жить в двух шагах отсюда, в не сохранившемся ныне доме 14 на Бол. Дмитровке. А в этом дом, вернувшись с Запада в 1936 году, переедет в 1947-м второй великий человек России — композитор, дирижер, пианист и мемуарист Сергей Сергеевич Прокофьев. Он, лауреат Ленинской (1957, посмертно) и шести Сталинских премий (1943, 1946 — трижды, 1947, 1951), и скончается здесь в 1953-м. И знаете когда? 5 марта — день в день со Сталиным!

131. Каретный Бол. пер., 1 (с. п.), — доходный дом Бриллиантова. Ж. — в 1897 г. — поэтесса, драматург, лауреат Пушкинской премии (1896) — Мирра (Мария) Александровна Лохвицкая (родная сестра поэтессы и прозаика Н. А. Тэффи) и ее муж — инженер-строитель Евгений Эрнестович Жибер.

Этот дом не обойдешь, нет. Здесь жила, переехав на год из Петербурга, с мужем и тремя сыновьями, может, самая крупная (до Цветаевой) поэтесса — 28-летняя мадам Мария Жибер, известная по своей девичьей фамилии Лохвицкая и имени-псевдониму Мирра. Она как раз накануне, в 1896 г., выпустила, наконец, свой первый сборник стихов, за который мгновенно получила престижную Пушкинскую премию. «Словно солнцем на меня брызнуло», — отозвался о нем известный критик. А поэт Бальмонт просто влюбился в поэтессу. И тайная связь их продолжалась несколько лет. Более того — вот вам мистика Серебряного века! — не кончилась и после смерти Лохвицкой.

Поэтесса Мирра Лохвицкая

Вообще «мадам Жибер», по мужу, и поэтесса Мирра Лохвицкая — это почти два разных человека. Первая — целомудренная жена, заботливая мать, домовитая хозяйка в капоте, которая даже гостей, даже Бунина, тогда еще поэта, принимала здесь, лениво забравшись с ногами в угол софы. А вторая — почти вакханка, с женскими тайнами, дурманящим лепетом, эротическим подтекстом в стихах и «слишком смелая» и для своего времени, и для поэзии. Впрочем, в Москве ее звали когда-то и «лягушкой». Смешно!

Она в юности (с 1874 г.) уже жила с родителями в Первопрестольной в собственном доме Лохвицких, который стоял ровно на месте Театра киноактера (Поварская ул., 33), и тогда же, с 1882 г., стала на четыре года пансионеркой Александровского женского института на Божедомке (Достоевского ул., 4). Там не только впервые стала «Миррой» (ибо первые стихи напечатала еще студенткой), но и «лягушкой», как звали институток за камлотовые зеленые форменные платья с белыми пелеринками.

Маша Лохвицкая из пяти сестер была средней. Младше ее на три года была Надежда, та, которая станет известна миру под псевдонимом Тэффи и над чьими рассказами умирал от смеха сам Николай II. Впрочем, в семье стихи играючи писали все, но печататься решили «по старшинству», ибо особенно веселым им казалось, если бы они все сразу «полезли в литературу». Но правда и то, что стихи Мирры поначалу отказывались печатать и Ясинский, и Гнедич, и Всеволод Соловьев. «Молодая девушка не имеет права затрагивать такие темы», — сказал ей патриарх литературы Иероним Ясинский, а Соловьев, издатель, скривив рот, протянул: «Но, сударыня, наш журнал читают… дети». Может, это, кажется, и сведет Мирру с Бальмонтом — оба писали стихи по тем временам немыслимо смелые.

Впрочем, в их с Миррой романе все — туман. Ни где познакомились, ни как — ничего не известно. Точно известно, что встретились в 1894-м, до женитьбы Бальмонта на Кате Андреевой и — уже после замужества Мирры. Но Бальмонт, известный донжуан, так влюбится в нее, что даже после смерти поэтессы назовет Миррой свою дочь от третьей уже жены. А вторая жена его, Катя Андреева, бывшая невольной свидетельницей увлечения поэтов, написав на старости лет толстые воспоминания, легко рассказав о других влюбленностях мужа, про Лохвицкую скажет только два — реально два! — слова: «очень любил». Точка!..

Нынешний биограф Лохвицкой, Татьяна Александрова, считает, что никакой «постели» между ними не было — был роман в стихах, встречи (чаще всего на людях) и… поэтическая ревность. Хотя и отмечает странные «пересечения» их то ненароком в Крыму, то в Петербурге, куда поэтесса Лохвицкая, уже мать троих детей, вдруг необъяснимо срывалась. Но сам Бальмонт однажды на поэтическом вечере бесстыдно признался литератору Фидлеру, в жизни «высокоморальному» учителю гимназии, что она, Лохвицкая, — «артистка сладострастия и так ненасытна, что однажды они занимались любовью целых четыре часа подряд…» Правда, добавил: «Вместе с тем она очень стыдлива и всегда накрывает обнаженную грудь красным покрывалом…»

Скромная домохозяйка, «птичка-невеличка», как назвал ее один поэт, Мирра, в «тихом омуте» души которой водились, как оказалось, сердечные «черти», была, как выяснилось, и страшно ревнива. Бурю чувств вызвала в ней, вообразите, женитьба Бальмонта на Кате. Ее даже злорадно «веселило», что он оказался ниже своей жены по росту. А когда Аполлон Коринфский, питерский поэт, который тоже был влюблен в Лохвицкую, намекнул ей, что она, пусть и в одном стихотворении, но подражает Бальмонту, Мирра в бешеном письме ему четыре раза написала слово «стыдно», дважды, что «страшно оскорблена», и один раз: «И кому же!..» Кому, в смысле, подражать-то?

Наконец, известно, что в стихотворной «перестрелке», которую любовники вели всю жизнь, последнее слово осталось все-таки за ней. «Ты будешь женщин обнимать, — предсказала ему, — И проклянешь их без изъятья. // Есть на тебе моя печать, // Есть на тебе мое заклятье. // И в царстве мрака и огня // Ты вспомнишь всех, но скажешь: „Мимо!“ // И призовешь одну меня, // Затем, что я непобедима…»

Непобедима — такой и уйдет в могилу в 36 лет. Потому непобедима, что через два года после ее смерти Бальмонт почему-то назовет свою родившуюся в 1907-м дочь именно Миррой. Дочь будет писать потом, по словам отца, просто «гениальные стихи». Непобедима и потому, что «заклятье» Лохвицкой и впрямь осуществится. Невероятно, но через 18 лет после смерти Лохвицкой ее последний, четвертый сын Измаил не на шутку влюбится как раз в Мирру — дочь Бальмонта. Эдакая «эстафета любви». Открытой любви против скрытной — родительской. И оба, надо сказать, закончат свои дни, как и родители: дочь Бальмонта, хоть и бросит писать стихи, проживет, как отец, долго, до 1970 г., а сын Лохвицкой, как и мать его, из жизни уйдет рано — застрелится в 1924-м.

В предсмертном парижском письме он, представьте, попросит передать Мирре свои стихи и… портрет своей матери. Так в доме Бальмонтов, уже в эмиграции, его давняя «любовь-страсть» невольно напомнит о себе. И впрямь — непобедима!

132. Каретный Бол. пер., 22 (с.), — Ж. — с 1877 по 1881 г. — прозаик, публицист — Павел Иванович Мельников-Печерский. Отсюда уехал в Нижний Новгород, где в 1883 г. — скончался.

«Андрей Печерский», псевдоним Павла Мельникова, придумал писатель Владимир Даль, автор словаря русского языка, в доме которого (Бол. Грузинская ул., 4/6) Мельников жил одно время. Впервые этим псевдонимом — Андрей Печерский подписал свою статью «Концерт в Нижегородском театре», напечатанную в «Московских ведомостях» в 1850-м. До этого показал Далю первый рассказ и сказал, что не решается подписать его своей фамилией. «А где вы живете? — быстро спросил Даль. — В Нижнем Новгороде. — Да где именно — в Нижнем? — На Печерке. — Ну, вот и псевдоним — Печерский. Да еще, кроме того, вы живете в доме Андреева — Андрей Печерский…»

«Портрет писателя П. И. Мельникова (псевдоним — Андрей Печерский)» (1876)

И. Н. Крамской

Под этим именем в литературу и вошел классик ХIХ в., автор эпопей, романов «В лесах» и «На горах», книг о старообрядцах, раскольниках, сектантах, об исконной, кондовой Руси. Шутка ли, Лесков считал его своим учителем, молодому Чехову он предсказал большое писательское будущее, Чернышевский и Добролюбов «ставили его наравне с Салтыковым-Щедриным», а историк К. Н. Бестужев-Рюмин, тоже ученик Печерского, написавший, что у него «русская душа русскими словами говорит о русском народе», равнял его, представьте, с самим Гомером.

До этого, сохранившегося, к счастью, дома писатель жил на Софийской наб., 34, потом два года в Вознесенском пер., 13, и на Бол. Грузинской, 4/6. А в 1870-х гг. поменял аж четыре адреса: Мал. Бронная ул., 16; Волхонка ул., 6; Поварская ул., 11; и Хлебный пер., 32. И всюду за собой возил растущую день ото дня библиотеку, по точному счету 1349 томов. Например, как писала его дочь, еще на Волхонке его кабинет был «сплошь завален книгами и бумагами, именно завален, потому что груды книг и бумаг лежали повсюду. Все стены и даже простенки между окнами заставлены были полками и книгами до самого потолка, кроме того, книги грудами лежали на полу, на стульях, подоконниках и на рабочем столе». Он ведь был не только историк, но этнограф, археолог, языковед. Но, призванный в Москву в распоряжение генерал-губернатора, довольно скоро был признан «неблагонадежным», из-за чего и цензура придиралась к каждому его произведению. Но «На горах» он печатал и закончил именно в этом доме, до 1881 г., до переезда, и уже навсегда, в Нижний Новгород.

До конца своих дней Печерский считался первым специалистом по «русскому расколу». И ведь не только «книжным»: он мотался по раскольничьим избам, навещал хоромы богатеев-старообрядцев, бывал в керженских и чернораменских скитах, в мужицких избах, плавал на барках «работных людей» в Поволжье. А здесь, уже 60-летний, ходил в сером драповом халате и «спальных цветных сапогах казанской работы», здесь оставлял закладки в бесчисленных книгах то тесемкой, то спичкой, а то и окурком, а под столбиками книг вдруг обнаруживал то забытый носовой платок, то галстук, то даже тарелки, а в книгах — и тоже как закладки — и потерянные десятирублевки. И всегда, до старости, работал при стеариновых свечах.

Вот где-то там, за окнами 2-го этажа этого дома, и горит в нашей памяти негасимая свеча труженика и ученого — и гражданина, и воистину народного писателя.

133. Карманицкий пер., 3 (с.), — доходный дом А. Б. Нейдгарта.

Дом очень интересен и слава богу, что «живой». А вот рассказать о нем трудно из-за того, что слишком много людей, имеющих отношение к литературе, жили здесь. Никаких страниц не хватит. В силу этого я просто перечислю, кто и когда обитал здесь.

Здесь, например, в 1903–1904 гг. жил поэт, прозаик, эссеист, переводчик и мемуарист Константин Дмитриевич Бальмонт и его вторая жена — переводчица и мемуаристка Екатерина Алексеевна Андреева-Бальмонт. Сюда приходили к нему В. Я. Брюсов, Ю. К. Балтрушайтис, Б. К. Зайцев, И. А. Бунин, А. Р. Минцлова, издатель, меценат С. А. Поляков и многие другие. В те же годы, в 1900-е, здесь жил также прозаик, худ. критик Павел Павлович Муратов. И здесь, в начале 1900-х гг., жил поэт, учитель греческого и латыни, Александр Адольфович Боде, автор песни «Священная война», написанной в 1916 г. Этот текст в 1941 г. (убрав всего лишь два куплета) присвоил себе «увешанный и увенчанный» поэт-песенник В. И. Лебедев-Кумач (см. «историю» дома по адресу: 1-я Тверская-Ямская ул., 36/2).

В этом же доме, но с 1928 по 1935 г., жила режиссер, драматург, публицист, будущая народная артистка СССР (1975), Герой Социалистического Труда (1983), лауреат Ленинской (1982) и Государственной (1972) премий, основательница шести детских театров — Наталия Ильинична Сац. И здесь позже, с 1933 по 1934 г., до дня ареста, жил опальный член Политбюро РКП(б), директор Института мировой литературы и Пушкинского Дома, руководитель издательства «Асаdemia» (с 1933 г.), автор «жезээловских» биографий А. И. Герцена и Н. Г. Чернышевского и лит. критик — Лев Борисович Каменев (Розенфельд) и его вторая жена — литератор Татьяна Ивановна Глебова (оба расстреляны в 1936 и 1937 гг.).

Наконец, здесь же, с 1930 по 1936 г., и также до своего ареста, жили прозаик Галина Иосифовна Серебрякова (урожд. Бек-Бык) и ее второй муж — Григорий (Гирш) Яковлевич (Янкелевич) Сокольников (Бриллиант), а в 1932 г. и в их же квартире — прозаик, драматург, сценарист и переводчик Исаак Эммануилович Бабель (наст. фамилия Бобель).

134. Кисловский Бол. пер., 3/2 (с.), — Ж. — в 1830–50-е гг. — поэт, прозаик, лингвист и археолог, редактор журнала «Москвитянин» (1849–1850), позднее директор Оружейной палаты (1852–1870) — Александр Фомич Вельтман и его вторая жена — прозаик Елена Ивановна Кубе. Здесь начинались литературные «вельтманские четверги», которые, в связи с переездом Вельтмана, продолжатся до 1870 г. в новом его доме (см. Денежный пер., 1/8). Б. — М. Н. Загоскин, В. И. Даль, А. И. Герцен, М. П. Погодин, И. И. Срезневский, Л. А. Мей, Н. Ф. Щербина, В. В. Пасек и многие другие.

Поэт, прозаик, лингвист А. Ф. Вельтман

Дом вообще — удивительный! И тем, что сохранился до наших дней, и тем, кто занимал его и кто заходил сюда, в этот подъезд под старинным навесом!.. Блестяще образованный хозяин дома (ныне литературоведы называют его «предтечей Достоевского»), напечатавший еще в 17 лет свой учебник математики «Начальные основания арифметики», потом топограф, картограф, археолог, москвовед, историк, подполковник, участвовавший в боях с турками, и — прозаик, автор 15 романов, поэт, переводчик, редактор, наконец, членкор Академии наук (1854) и полноправный основатель жанра фантастики в русской литературе — был приветлив и гостеприимен ко всем. Но мне все же хотелось бы (хотя подтверждений этому я и не нашел) написать, что здесь бывал и Пушкин, давний приятель хозяина дома. Известно, что в 1831 г. они встречались в Москве, но — здесь ли? А ведь Пушкин отличал Вельтмана среди других молодых офицеров Генштаба еще в молдавской своей ссылке, в начале 1820-х гг.

Офицеры Генштаба, картографы, мимоходом, между пирушками, занимались в Кишиневе топографическими съемками, а молодой Пушкин (помните, ходил в красной рубахе навыпуск?) бывал в их компании. Так чем же отличил? — спросите. Да тем, что среди балбесов-друзей только Вельтман всерьез занимался молдавской культурой, и Пушкин, пишут, «хохотал от души», когда Саша Вельтман читал ему сочиненную здесь же, по бессарабским мотивам поэму-сказку «Янко-чабан».

Пушкин в Кишиневе, напишет потом Вельтман, живя в доме наместника Инзова, имел «несколько странностей, быть может, неизбежных спутников гениальной молодости». Он «носил ногти длиннее ногтей китайских ученых. Пробуждаясь ото сна, он сидел голый в постели и стрелял из пистолета в стену…» Но не только в стену, были «пару раз» у поэта и дуэли, и одну из них наблюдал Вельтман. «Признаюсь, — вспомнит, — Пушкин не боялся пули точно так же, как и жала критики. В то время как в него целили, казалось, что он, улыбаясь сатирически и смотря на дуло, замышлял злую эпиграмму на стрельца и на промах…»

Поначалу Вельтман «боялся не только говорить, но даже быть вместе с Пушкиным», но тот, узнав, что Вельтман «тоже пописывает стишки», сам навестил последнего и заставил его, «зардевшегося от головы до пяток», читать… А следующая встреча была уже в Москве в 1831 г.

«Он посетил меня, — пишет Вельтман, — уже в Москве…» По всему выходит, что в этом доме. Посетил, когда прочел «Странника» — роман Вельтмана. «Я непременно буду писать о „Страннике“», — сказал. Позже, получив от Вельтмана его перевод «Слова о полку Игореве», не только использовал его в своих работах, но посоветовал ему — с ума сойти! — «перелицевать» шекспировский «Сон в летнюю ночь» в фантастический оперный спектакль. Наконец, познакомив Вельтмана с Натальей Николаевной, женой, предложил как равному: «Пора нам перестать говорить друг другу „вы“… И я в первый раз сказал ему: „Пушкин, ты — поэт, а жена твоя — воплощенная поэзия“, — заканчивает мемуарист. — Это не была фраза обдуманная: этими словами невольно только высказалось сознание умственной и земной красоты…»

Вот такой это дом! Конечно, ему не дожить до 3448 г., который описал Вельтман в своей утопии «Рукопись Мартына Задеки», но погладить его по стене можно и ныне. Он запомнит, дома памятливые…

135. Кисловский Мал. пер., 4 (с.), — дом М. Н. Волконского, потом директора московской гимназии П. М. Дружинина. Ж. — в 1818 г. — поэт Константин Николаевич Батюшков.

О нем я уже упоминал, когда рассказывал про дом, в котором он жил в 1814–1815 гг. у своих родственников, в семье декабристов Муравьевых-Апостолов (см. Ст. Басманная ул., 23/9). До этого, в 1809 и 1811 гг., вернувшись с войны против Швеции, он останавливался на Бол. Никитской, 56, а после нынешнего дома, сохранившегося и перестроенного в Кисловском, будет жить и на Бол. Дмитровке, 2/3 (1819), и, с 1828 по 1833 г., на Бол. Грузинской, 15.

К. Н. Батюшков

Рисунок А. С. Пушкина

Здесь же Батюшкову уже за тридцать, он уже признанный поэт, за его спиной знакомство со стариками Державиным, Крыловым, Капнистом, Львовым, он дружен с Карамзиным, Жуковским, Вяземским, Пушкиным, Гнедичем. Он штабс-капитан в отставке, воевал со шведами, брал Париж. Наконец, он давно принят в «Арзамас» (заочно в 1815 г., а очно в 1817 г.), в то веселое поэтическое сообщество, в котором получил прозвище Ахилл, и у него уже вышел первый сборник «Опыты в стихах и прозе» (1817). Он, «первый поэт» России, остановился в этом доме в мае— июне. Здесь Жуковский помог ему составить и подать прошение государю об определении надворного советника Батюшкова на работу в Италию, в русское посольство. Назначение получит — будет два года служить в русской миссии в Неаполе. Словно надеялся, что там он снова будет «белым», а не «черным» человеком. Он ведь написал уже про себя, что в нем живут «два человека… белый и черный…». И кстати, эти два слова — «черный человек», как и слова «железный век» и понятие «славянофил», пустил в будущее именно он.

Но вот странный факт, косвенно связанный с этим домом: еще в 1808 г., после шведской кампании, Батюшков вдруг признается другу Гнедичу: «если я проживу еще лет десять, то, наверное, сойду с ума…» и пожалуется, что впечатлительность его стала доходить «до галлюцинаций необыкновенной яркости…». В 1818 г., когда он въехал в этот дом, эти десять лет как раз и прошли. И не «галлюцинировал» ли он, выбирая жилье, ибо напротив, в не сохранившемся ныне доме (Мал. Кисловский пер., 5а), когда-то родился и жил Алексей Николаевич Оленин, в петербургском доме которого жила потом Анна Фурман — любовь Батюшкова. «О, память сердца! Ты сильней // Рассудка памяти печальной», — посвятил ей как-то мадригал, который положит на музыку Глинка. Но «скромная красавица», которая кружила головы многим, отказалась от замужества, и это, пишут, возможно, и послужило первопричиной нервного заболевания поэта.

«Черный человек» — это его «двойничество». Он уже написал о себе в третьем лице, как бы со стороны: «Он то здоров, очень здоров, то болен, при смерти болен. Сегодня беспечен, ветрен, как дитя; посмотришь, завтра ударился в мысли, в религию и стал мрачнее инока… Он вспыльчив, как собака, и кроток, как овечка… Он жил в аде; он был на Олимпе… Он благословен, он проклят каким-то гением… В нем два человека… и… оба живут в одном теле…» А современники вспоминали: «Батюшков был маленький, щуплый человек, со шрамом на горле, симпатичный, голубоглазый, кудрявый, очень сильно бедствующий…» Душевная болезнь его была наследственной — ей страдали его дед, его мать и сестра. И горло он действительно резал себе, и выздоровев, пытался выпрыгнуть из окна (схватили), и пытался бежать (не дали). И ненависть, уже в начале двадцатых, не только к собственным стихам, которые уничтожал, но вообще к книгам, когда он сжег свою дорожную библиотеку…

«Не дай мне бог сойти с ума…» — напишет его младший знакомец Пушкин, который, как утверждал Белинский, многое перенял от Батюшкова. Впрочем, первотолчком его сумасшествия вполне могло быть и «чувствительное сердце» поэта от той бездны горя, голода, слез, нищеты, пожаров и отчаяния в эти тревожные годы. «Нет, я слишком живо чувствую раны, нанесенные любезному нашему отечеству, — напишет он, — чтоб минуту быть покойным…» Это, закончит, «поссорило меня с человечеством…».

Когда в 1830 г. пройдет по Москве слух, что он умирает, Пушкин навестит его. Это будет уже на Бол. Грузинской. Батюшков был в бреду и друга не узнал — двухстороннее воспаление легких, уже была отслужена над ним всенощная… Но он преодолеет почти смертельную тогда болезнь, но от помутнения рассудка не избавится уже до смерти в 1855 г. И хоть переживет Пушкина, но именно этот визит, пишут, и стал поводом к тем самым строкам гения: «Не дай мне бог сойти с ума. Нет, легче посох и сума…»

«Что говорить о стихах моих! — написал как-то Батюшков. — Я похож на человека, который не дошел до цели своей, а нес он на голове красивый сосуд, чем-то наполненный. Сосуд… упал и разбился вдребезги, поди узнай теперь, что в нем было…»

Двести лет назад сказано это, но мы все больше и больше узнаем, что же было в том «красивом сосуде». И его «черный человек» повторится в жизни и стихах многих поэтов, а уж про «век железный» и не говорю. Разве все последующие столетия не стали для поэтических гениев именно «железными»?

136. Козихинский Мал. пер., 12 (с.), — доходный дом (1914 г., арх. В. Д. Глазов). Ж. — в 1920-е гг. — поэт, прозаик, с 1922 г. секретарь правления Всероссийского союза писателей — Андрей (наст. имя Юлий) Михайлович (Израилевич) Соболь (Собель) и его сын — будущий поэт Марк Юльевич Соболь. Здесь А. М. Соболь подготовил четырехтомник своих произведений и, видимо, из этого дома 7 июня 1926 г. отправился к памятнику А. С. Пушкина на Тверском бул., где выстрелом в живот убил себя.

В этом же доме жил в 1920–30-х гг. адвокат Владимир Евгеньевич Коморский, издавший за свою жизнь всего одну книгу — брошюру по жилищному праву «Принудительные уплотнения и переселения» (1930). Себе В. Е. Коморский «устроил» отличную квартиру, которую Михаил Булгаков, недавно появившийся в Москве и бывавший здесь, назовет «бомбоньеркой в три комнаты», возникшей «каким-то образом в гуще Москвы». Здесь (по другим сведениям, в квартире друзей В. Е. Коморского на Бол. Никитской ул., 7, стр. 3) будущий «советский классик» Алексей Толстой устроит после возвращения из Парижа встречу с московскими писателями. Эту «эпическую картину» Булгаков опишет в «Театральном романе», а первая жена его — Татьяна Лаппа, единственная женщина в той компании Катаева, Слезкина, Пильняка, Соколова-Микитова, Олеши, Лидина, Потехина и других, вспомнит потом: «Толстому в рот смотрели. Мне надо было гостей угощать. С каждым надо выпить, и я так наклюкалась, что не могла по лестнице подняться. Михаил взвалил меня на плечи и отнес… домой» (Булгаковы жили тогда по соседству, в доме Пигит — Бол. Садовая, 10). Кстати, тогда же, на том же вечере, Толстой и скажет Булгакову, слегка приобняв последнего: «Жен надо менять, батенька. Менять. Чтобы быть писателем, надо три раза жениться…» Именно так в жизни Булгакова и случится после развода с Лаппой.

Остается добавить, что в этом же доме до 2017 г., до своей кончины, жил культуролог, киновед, кинокритик, эссеист, гл. редактор журнала «Искусство кино» (1993–2017) — Даниил Борисович Дондурей.

137. Козицкий пер., 2/12 (с.). Вообще этот переулок в центре города вполне можно было бы назвать «переулком поэтов». Здесь в 1828 г. московские литераторы устроили прощальный вечер польскому поэту Адаму Мицкевичу (дом № 5). Здесь в 1919 г. жил, устроив «коммуну поэтов», Сергей Есенин (дом № 3), позвав жить с ним Пимена Карпова, Рюрика Ивнева, Алексея Свирского, Сергея Гусева-Оренбургского и Ивана Касаткина.

Здесь же, но уже в 1928 г., дважды жил в общежитиях Александр Твардовский (дом № 2/12 и № 5), причем в последнем общежитии, но позже, с 1937 по 1941 г., жил поэт Борис Слуцкий и, до 1968 г., — поэт, автор «Поэтического словаря» Александр Квятковский. Наконец, в доме 2/12 жил с 1913 до 1917 г. приехавший из Киева поэт и артист Александр Вертинский.

Но я долго гадал над одной встречей, случившейся в этом переулке, — поэтической встречей в прямом и переносном смысле. О ней рассказал поэт, критик, издатель Сергей Кречетов (Соколов), которого все звали тогда Гриф, по имени издательства, принадлежавшего ему. Так вот, он как-то ворвался к себе домой и с порога крикнул жене: «Знаешь, кого встретил? Бальмонта. Иду по Козицкой, еще не растаявший грязный снег, падает что-то вроде дождя. Вижу, идет в своей крылатке Бальмонт и что-то кидает. Подхожу, у него корзиночка с фиалками, и он их раскидывает по пути. Увидел меня, страшно смутился: „Не смейся, Гриф, Благовещение!..“»

Я думал раньше, что это была случайная встреча, каких случается по сотне на день. Ан нет! Оказывается, Кречетов оказался здесь не случайно. Просто в те годы и как раз в доме 2/12 находилось его издательство «Гриф», в котором бывали и тот же Бальмонт, и Брюсов, и Хлебников, и Андрей Белый, и даже петербургский Игорь Северянин.

Цветы в грязь под ноги прохожим! — я часто вспоминал об этом. Поэтический жест! И все для того, чтобы люди ожили, оттаяли душой. Ныне, думаю, даже миллионеры не пойдут на такое — деньги на ветер. И разве не прекрасно, что благодаря этой случайной встрече фиалки Бальмонта в нашей памяти и через сто лет не завяли… А если сказать иначе: разве эти живые цветы, летящие в месиво, не сродни миссии любого поэта на земле?.. Разве не за это мы поклоняемся нашим святым от поэзии?..

138. Колпачный пер., 11 (с.), — здесь, в клинике глазных болезней Снегирева, в 1914 г. находился на излечении гимназист приготовительного класса (до 1913 г. — Михаил Стефанович Кузнецов), позже получивший имя и фамилию Михаила Александровича Шолохова. Это первый адрес в Москве будущего нобелевского лауреата по литературе. Сюда же, позднее, писатель «отправит» на лечение и главного героя «Тихого Дона» — Григория Мелехова.

Миша Шолохов с родителями

139. Костянский пер., 14 (с.), — Ж. — с 1913 г. — присяжный поверенный Иосиф Витальевич Домбровский, его жена — биолог Лидия Алексеевна Домбровская (урожд. Крайнева) и их сын — будущий прозаик, поэт, критик и мемуарист Юрий Осипович (Иосифович) Домбровский.

Этот жилой дом построен (я проверял) в 1912 г. А через год сюда, на 4-й этаж (шесть окон на улицу), вселилась семья Домбровских с четырехлетним сыном Юрой. Так вот, напротив их дома, за 10 лет до этого, с 1903 г., стоял уже ныне снесенный (2008) дом 13. И это, если хотите, начало «географии» и литературы, и жизни писателя.

«Черт догадал меня родиться в России с душою и с талантом», — написал когда-то Пушкин. Так вот, Юрию Домбровскому, крупнейшему русскому писателю ХХ в., не иначе как черт догадал родиться и умереть меж двух самых литературных домов Москвы. Да что там — главных литературных домов советской страны…

Писатель Юрий Домбровс

В доме № 13, против которого вырос и бегал в школу Юрий Домбровский, будет десятилетиями располагаться редакция «Литературной газеты», первой газеты писателей. А убьют его в мае 1978 г. фактически в Центральном доме литераторов (Поварская ул., 50), где он будет смертельно избит в фойе «неустановленными лицами» и через два месяца скончается от побоев. И только через 15 лет после этого, в 1993-м, у нас выйдет шеститомник его собрания сочинений, куда войдут и «Хранитель древностей», и «Факультет ненужных вещей».

Он родился в Москве, но не в этом доме, а в не сохранившемся здании на Петровском бул., 23/1. Потом с родителями пожил три года в Бол. Сергиевском, 5, тоже, к сожалению, не уцелевшем. И первый раз арестуют его в 1933-м тоже не здесь — в Николопесковском пер., 14. Потом аресты в 1936-м и 1939-м в ссылке в Казахстане. Наконец, последний, четвертый арест, вновь падет на Москву — ночью, в марте 1949-го его «возьмут» в его доме на Воздвиженке, 4/7. Конечно, вновь по доносу и вновь за «антисоветскую пропаганду и агитацию». Только в 1958 г. Домбровский вернется на родину и поселится сначала на Бол. Сухаревском пер., 15, где у него бывали уже и Юрий Казаков, и Сергей Наровчатов, и Юрий Давыдов, и Виктор Лихоносов, а в 1976-м переедет в последнюю квартиру (Просторная ул., 6). Четыре ареста за жизнь — не много ли для одного?! Больше 20 лет в тюрьмах, лагерях и ссылках?

«Силач, женолюб и алкоголик, — скажет о нем Д. Быков, — человек большой доброжелательности и внутренней свободы, я назвал бы его — наряду еще с двумя-тремя авторами — своим идеалом писателя и человека…» И добавит: «с начисто отсутствующим инстинктом самосохранения». «Не хранивший себя хранитель», — напишет о Домбровском и Евгений Евтушенко.

В 1978 г., отчаявшись напечатать на родине только что написанный «Факультет ненужных вещей» («последний гениальный роман ХХ века», как скажут потом критики), Домбровский напечатает его на Западе. Франция, мгновенные переводы на другие языки, интервью для «вражеских голосов». То самое редкое «независимое поведение», которое не каждому было дано. Сам писатель резонно ждал, что его вышлют из страны. Куда там! Страна расправилась с ним круче. Сначала были угрожающие звонки по телефону («Жить надоело? Так мы тебя прибьем!»), потом в троллейбусе неизвестные железным прутом ломают ему руку, к счастью, левую («Пассажиры отвели глаза и сделали вид, что ничего не произошло»), и, наконец, 19 мая 1978 г., когда он, с французским изданием своего романа в руках, «задрав нос» от гордости, пошел в ЦДЛ встречаться с друзьями, на него нападают несколько незнакомых людей, валят на землю и начинают бить ногами… Писателю 69 лет. Его бы и убили в тот день, если бы не жена одного из прозаиков, которая стала единственной свидетельницей.

Она вспомнит потом, что сначала услышала «странные звуки, как будто ударяют по мячу», потом увидела, как несколько человек бьют какого-то мужчину. Мужчина лежал навзничь, и его били ногами. Она крикнула: «Это же Домбровский, что вы делаете!», и «бандиты», как безымянно назовут их потом, трусливо разбежались… Разумеется, никого из них не «установили», не «арестовали», не «привлекли».

…Такая вот «география» и литературы, и жизни! В «литературном доме» убили писателя. А доме № 13 на Костянском, в самой, казалось бы, «смелой» по тем временам «Литературной газете» об этом не появилось ни строчки. И как не повторить вслед за Пушкиным: догадал же черт родиться Домбровскому в России… «с душою и с талантом»? Да и только ли ему?..

140. Крапивенский пер., 4. (с.), — дом Константинопольского подворья (1889, арх. К. С. Родионов).

Наверное, в этом доме много чего происходило. Но если говорить о литературе, то этот мрачноватый дом и для литературы — мрачен. Здесь она, литература, пустила себе пулю в сердце… Тут, в 1913 г., убила себя поэтесса Надя Львова (ей было 22 года), которую по таланту сравнивали уже тогда с молодой Цветаевой.

Проезд Воскресенские ворота. Справа — дом 5/1, стр. 1

26 ноября газета «Русское слово» в экстренном сообщении написала: «Около 9 ч. вечера г-жа Л. позвонила по телефону к г-ну Б. и просила приехать к ней. Г-н Б. ответил, что ему некогда — он занят срочной работой. Через несколько минут г-жа Л. снова подошла к телефону и сказала г-ну Б.: „Если вы сейчас не приедете, я застрелюсь…“ Минут пять спустя после разговора г-жи Л. с г-ном Б. в комнате грянул выстрел…»

Г-жа Л. здесь Надя, а г-н Б. — самый знаменитый тогда российский поэт Валерий Брюсов. Из-за него и грохнул тот выстрел. Газета не сообщала, но и тогда было известно — она и застрелилась из маленького браунинга, который ей подарил «маг стиха».

Они познакомились за два года до этого события. Брюсов стал звать ее «Нелли». А «Нелли», как напишет потом Эренбург, знавший ее еще гимназисткой, в 15 лет стала подпольщицей, в 16 — арестанткой за революционную деятельность, в 19 — поэтом, а в 22 года — самоубийцей. Дочь надворного советника, мелкого почтового служащего, простая, скромная, душевная девушка с наивными глазами и русой челкой, она, еще не окончив гимназии (станет, между прочим, золотой медалисткой), в 15 лет оказалась в водовороте революции 1905-го. Прокламации, явки, адреса на папиросной бумаге, споры о марксизме, митинги, реальные аресты. Она бы и осталась в той среде, если бы не решилась стать поэтом, «поэткой», как величала себя («Ах, разве я женщина? — написала в стихах. — Я только поэтка…»). «Застенчивая, угловатая, слегка сутулая, не выговаривающая букву „к“ и вместо „какой“ произносившая „а-ой“, — напишет о ней поэт Садовской, — ее мало кто замечал». Но Брюсов заметил, и уже осенью «литературное знакомство» переросло в легкий флирт. Стихи, прогулки, книги, разговоры, долгие проводы «Нелли» в родительскую еще квартиру (Мясницкая ул., 26), первые публикации в журналах и наконец — первый посвященный ей стих мэтра. «Мой факел старый, просмоленный, окрепший с ветрами в борьбе, когда-то молнией зажженный, любовно подаю тебе», — читал ей конфузливо молодящийся 40-летний Брюсов. Ну у какой девчонки не закружится голова? А когда он помог ей выпустить первый сборник стихов «Старая сказка», Надя, считайте, погибла. Через два года тот же Садовской, встретившись с Надей в Клубе писателей (Бол. Дмитровка ул., 15а), едва не рухнул от удивления. «Модное платье с короткой юбкой, алая лента в черных волосах, уверенные манеры, прищуренные глаза. Даже „к“ она теперь выговаривала как следует…» А Брюсов, влюбив в себя девушку, сам же и испугался, когда Надя впервые попыталась из-за него, женатого, отравиться. Теперь она писала ему: «В любви я хочу быть „первой“ и единственной. А Вы хотели, чтобы я была одной из многих? Вы экспериментировали… рассчитывали каждый шаг. Вы совсем не хотите видеть, что перед Вами не женщина, для которой любовь — спорт, а девочка, для которой она все…»

Потом, в предсмертном письме напишет: «Я тебя люблю… хочу быть с тобой. Как хочешь, „знакомой, другом, любовницей, слугой“, — какие страшные слова ты нашел. Люблю тебя — и кем хочешь, — тем и буду. Но не буду „ничем“, не хочу и не могу быть. Ну, дай же мне руку, ответь мне скорее — я все-таки долго ждать не могу… В последний раз — умоляю, если успеешь, приди…» Но мы уже знаем и про пистолет, и про его «срочную работу».

…Хоронили Надю на Миусском кладбище. Его давно уже нет, сровняли с землей. Народу было немного. «У открытой могилы стояли родители Нади, он — в поношенной шинели с зелеными кантами, она — в старенькой шубе и в приплюснутой шляпке, — вспомнит Ходасевич. — Когда могилу засыпали, они, как были, под руку, стали обходить собравшихся. Что-то шепча трясущимися губами, пожимали руки, благодарили. За что? — казнил себя Ходасевич. — Частица соучастия в брюсовском преступлении лежала на многих из нас, все видевших и ничего не сделавших, чтобы спасти Надю. Несчастные старики этого не знали…»

На могиле выбили строку из Данте: «Любовь, которая ведет нас к смерти…» Но Ходасевич напрасно искал Брюсова в толпе хоронивших — он не пришел. Он почти сразу уехал в Петербург. Там его видела Зинаида Гиппиус. И зная уже о трагедии, тогда же напишет: «Он невинен, если даже и виноват: ведь он вины-то своей не почувствует…»

141. Красная пл., 5/1, стр. 1 (с. п.), бывшее здание Денежного (Монетного) двора. Ж. — в 1880–1900-е гг. историк и археолог, музеевед — Иван Егорович Забелин.

При советской власти в этом доме с 1925 по 1935 г. жил филолог-русист, литературовед, директор музеев Пушкина (1939–1940) и Горького (1940–1961) — Леонид Ипполитович Пономарев. И здесь же с 1922 по 1967 г. жил поэт, прозаик, драматург, переводчик и педагог Сергей Митрофанович Городецкий. До 1945 г., до своей кончины, здесь жила и его жена — актриса и поэтесса Анна Алексеевна Городецкая (урожд. Козельская, литературный псевдоним Нимфа Бел-Конь Любомирская).

Один из основателей гумилевского «Цеха поэтов», друг Есенина и крестьянских поэтов, Городецкий принимал в этом доме многих замечательных людей. Здесь бывали Есенин и Мандельштам, Брюсов и Рюрик Ивнев, Чуковский и Горнунг, даже Луначарский и Станиславский. Но рассказать мне хотелось бы о еще одном друге его, тоже поэте-имажинисте, но и авантюристе мирового масштаба, чекисте и разведчике Якове Григорьевиче Блюмкине. Ибо здесь (по некоторым данным) он провел последние часы на свободе перед скорым расстрелом.

Человек неуемного тщеславия, с 1914 г. левый эсер и троцкист, вступивший в РКП(б) в 1920-м, он прославился тем, что в июле 1918 г. убил немецкого посла Мирбаха прямо в его резиденции (Денежный пер., 5), что стало поводом к левоэсеровскому мятежу в Москве. Блюмкина простили, и, став резидентом ГПУ-ОГПУ, он командировался в Персию, Монголию, Китай, Палестину, Тибет, Турцию, где подавлял восстание барона Унгерна (в Монголии), разжигал революцию (в Иране), создавал разведсеть (в Турции) и даже сопровождал художника Рериха в поисках Шамбалы (в Тибете). В Москве бывал редко и жил сначала на Арбате (Бол. Афанасьевский пер., 30), а потом, до ареста и расстрела, в квартире самого Луначарского (Денежный пер., 9/5).

Впрочем, часто бывал еще в одном доме, откуда и прибежал в ту ночь перед арестом к Городецкому. Я имею в виду квартиру художника Роберта Фалька и его жены Раисы Идельсон, которая была родной сестрой Александры Идельсон, будущей знаменитой актрисы Грановской (см. Мясницкая ул., 21б), в которую был слегка влюблен и «наш эсер». Вот туда-то, в один из двух домов, спрятанных во дворе почти за китайским магазином «Чай-кофе», и ворвался глухой ночью накануне ареста Яков Блюмкин.

Ни Фалька, ни Грановского дома не было, были лишь две сестры Идельсон. Раиса в одной рубашке подбежала к двери и услышала: «Откройте! Это я — Яша Блюмкин. За мной гонятся!» Он, как пишет Юрий Лабас, сын художника Александра Лабаса, ставшего впоследствии мужем Раисы Идельсон, сбивчиво рассказал, что «привез какие-то троцкистские инструкции, обращенные к оппозиции, а также рассказал, что некий подчиненный Тухачевского, роясь в архивах царской охранки, наткнулся на очень странную бумагу. Некто из членов ЦК большевистской партии настрочил в полицию донос на другого члена ЦК, депутата Думы и в то же время провокатора Малиновского… Автором доноса в охранку (подпись, если не ошибаюсь, „Фикус“), по всем признакам, был не кто иной, как сам Коба, он же Иосиф Виссарионович Джугашвили! Блюмкин, — пишет Лабас, — все сгоряча выболтал дружку — Карлу Радеку и собрался было по своим бумагам разведчика тотчас улететь на аэроплане обратно в Турцию, чтобы там передать фотокопию находки Льву Троцкому… „Если доверенные мне документы попадут к Троцкому, здесь власть перевернется!“» Но Радек, однако, немедленно заложил Блюмкина, и теперь все пропало. Блюмкин, пишет Лабас, якобы метался по громадной квартире сестер. «Никому не открывайте дверь, — кричал. — Буду стрелять!..»

Потом, как запомнили сестры, судорожно звонил знакомому врачу с просьбой достать ему яд: «Я завалил операцию, — кричал, — за мной гонятся, мне грозит расстрел!» — «Так у тебя пистолет на боку», — ответил тот спросонья. «Из пистолета не могу». — «Других мог многократно. Что же себя не можешь?.. А я не травлю людей, я лечу их», — бросил трубку врач…

«Блюмкин, — продолжает Лабас, — как пойманный зверь, заметался по квартире: „Жить! Жить хочу! Хоть кошкой, хоть собакой, но жить!..“ Под утро, после бессонной ночи, позвонил некой Лизе (Елизавета Юльевна Горская, на деле — Лиза Иоэльевна Розенцвейг, любовница Блюмкина и приставленный к нему соглядатай ОГПУ, в будущем советская разведчица и с 1943 г. подполковник ГРУ Зарубина. — В. Н.).

— Лиза, приходи на Мясницкую и принеси мою шинель с Арбата — на улице холодно… Надеюсь, придешь ОДНА?..» Правда, Лизы Блюмкин не дождался, ушел. Предупредил сестер: «Никому, кроме меня, не открывайте, скоро вернусь…» Но вместо него под утро в квартиру ввалились чекисты: «Где вещи Блюмкина?» Сестры показали: «Он, наверное, больной, — сказали вошедшим. — С головой непорядки». «А мы и пришли лечить! — весело ответили те. — Показать, что у него в чемодане?» И, несмотря на протесты сестер, продемонстрировали им и пачку долларов, и «взрывоопасный документ»… К счастью сестер, их потом только раз вызвали в ОГПУ, как свидетельниц…

Блюмкина, по одной из версий, арестовали как раз в этом доме — у Городецкого. По другой версии, он все-таки встретился с Лизой Горской где-то на Тверской, которая привела с собой чекистов…

Расстреляют его 3 ноября 1929 г. Бешено тщеславный поэт-чекист якобы спросил на допросе: «Как вы думаете, сообщение о моем расстреле напечатают в „Известиях“?» А перед расстрелом — возможно, это и апокриф — крикнул: «Да здравствует Троцкий!» И запел «Интернационал». Что уже здесь правда, что нет — неведомо.

142. Крестовоздвиженский пер., 2 (с. п.), — доходный дом генеральши М. С. Бутурлиной (1900, арх. С. К. Родионов).

Этот дом был построен на месте не сохранившейся ныне усадьбы Апраксиных еще XVIII в. Впрочем, и она, утраченная ныне, оставила свой немалый след в нашей литературе. В уцелевших флигелях ее жил, например, в 1840-е гг. коллекционер, меценат, будущий генерал-губернатор Москвы (1859) и председатель Московского цензурного комитета (1835–1847), граф Сергей Григорьевич Строганов. В той же усадьбе и в те же примерно годы жил и лингвист, фольклорист, историк литературы, искусствовед, глава «русской мифологической школы», академик (1860), тайный советник и мемуарист — Федор Иванович Буслаев.

На снимке (стоят): Ф. А. Шерешевская, А. Б. Мариенгоф, И. В. Грузинов, (сидят) В. Г. Шершеневич, С. А. Есенин

А в ныне стоящем здесь доходном доме, построенном в 1900 г., жили: с 1903 до 1905 г., до своей кончины, философ, публицист, профессор, редактор (совместно с Л. М. Лопатиным) журнала «Вопросы философии и психологии» (1900–1905), избранный ректор Московского университета с 1905 г., князь Сергей Николаевич Трубецкой и его сын — языковед, лингвист, историк и философ Николай Сергеевич Трубецкой.

Позже, с 1919 по 1922 г. (до высылки из России) здесь жил философ, публицист, переводчик Иван Александрович Ильин и его жена, родственница сестер Герцык, литератор и переводчица Наталия Николаевна Ильина (урожд. Вокач). К середине 1920-х гг. здесь поселился критик, литературовед, журналист, гл. редактор журнала «Печать и революция» (1921–1929) и «Новый мир» (1926–1931), директор Музея изящных искусств (1929–1932) — Вячеслав Павлович Полонский (наст. фамилия Гусин). А в 1950–60-е гг., на нашем веку уже, тут жил и работал литературовед-испанист, переводчик, автор первого перевода романа «Сто лет одиночества» Г. Маркеса — Валерий Сергеевич Столбов и его жена, переводчица Нина Яковлевна Бутырина.

Знаменитый, короче, дом! Но мне бы хотелось рассказать об еще одном квартиранте — о известном, эпатажном, чтобы не сказать скандальном, поэте, прозаике, драматурге, переводчике и мемуаристе, председателе Всероссийского союза поэтов (1919) Вадиме Габриэлевиче Шершеневиче, который жил здесь с 1919 до 1924 г. Кстати, очень гостеприимном поэте, у которого, случалось, останавливались поэт Рюрик Ивнев, поэт, драматург-футурист и киносценарист Сергей Михайлович Третьяков и переехавшая из Петрограда Зинаида Николаевна Райх (жена С. А. Есенина). Здесь у Шершеневича продолжала собираться литературная группа «Мезонин поэзии», и тех, кто приходил сюда, трудно даже перечислить. Здесь бывали: Брюсов, Хлебников, Маяковский, Есенин, Мариенгоф, Лавренев, Бурлюк, Крученых, Каменский, Большаков, Лившиц.

Здесь могли бы бывать Мандельштам и Северянин, но с первым еще в апреле 1921 г. наш «эпатажный» Шершеневич «из-за какой-то легкой ссоры» подрался на вечеринке в Камерном театре (Тверской бул., 23), после чего был вызван Мандельштамом на дуэль. Был даже составлен какой-то «Протокол о поведении В. Шершеневича и его секундантов после вызова О. Мандельштамом В. Шершеневича». Шершеневич, который был сильней тщедушного соперника, даже повалил Мандельштама на пол, и оба, под визг актрис и крики гостей, буквально катались по полу.

Дуэль в 1921-м г.? Да чушь, анахронизм! Но по одной версии, поединок расстроили секунданты Шершеневича Есенин и поэт Кусиков, а по другой — задира и обидчик Шершеневич «от дуэли уклонился». Это, пишут, возмутило «храброго Мандельштама», и он, предупредив, что «предаст дело огласке», добился этого. Во всяком случае, через полторы недели после инцидента на заседании Всероссийского профессионального союза писателей были заслушаны сообщения секундантов Мандельштама (поэтов В. Ковалевского и Р. Рока) о том, что «вызываемый на дуэль В. Шершеневич от дуэли отказался…». Разумеется, скандал попал и в газеты…

Ну а что касается Игоря Северянина, то не здесь, а в предыдущем доме Шершеневича (Бол. Садовая ул., 10) «не сошлись» не только принципы разных «школ» футуризма Москвы и Питера (а Шершеневич сначала был футуристом, даже заведовал отделом критики в «Первом журнале русских футуристов»), но также амбиции двух поэтов и — смешно сказать — «алкогольные вкусы».

«Однажды вечером, — вспоминал Шершеневич, — у меня сидел Маяковский и не то Борис Лавренев, не то Сергей Третьяков. Раздался телефонный звонок, и сумрачный голос, подозвав меня, просил приехать в отдельный кабинет ресторана „Бар“ для „поэтической элоквенции“. Это был Северянин…

В грязном кабинете Северянин сидел один. Перед ним стояло пиво; жеманно познакомившись, он сразу извинился, что пьет пиво: „В этом ресторане нет хорошего крем де ваниля…“ Помню, что он упорно требовал „столетнего бургонского“… „Столетнего бургонского“ мы бы тоже выпили с удовольствием, но не пришлось его пить по двум причинам: в ресторане его не было, а кроме того, денег у нас было тоже немного. Мы удовольствовались самым простым винцом, из дешевых, и пили его не без удовольствия. С таким же удовольствием, когда узнал, что заказали, а следовательно, и платить будем мы, пил эту „дрянь“ гастроном Северянин.

По нашей просьбе он прочел нам ряд своих новых стихов… Мы слушали его чтение терпеливо… Северянин почти буквально пел… и неизменно, заканчивая, в том же тоне и без паузы произносил: „Все“… Кто-то из нас робко предложил, чтоб Северянин послушал наши стихи. Северянин посмотрел и надменно бросил: „Не будем омрачать нашей встречи!..“ Мы растерялись. И замолчали. А Северянин продолжал пить и хмелеть…»

Позже хозяин этой квартиры, Шершеневич, отойдет от футуризма: «Футуризм умер! Да будет ему земля клоунадой!» — и напишет декларацию имажинизма. «Боже мой, — воскликнет уже в наше время Евгений Евтушенко, — сколько времени у них уходило на подобные выясняюшки, когда уже росчерком ленинского пера был основан ГУЛАГ для таких, как они…» И это не оговорка поэта. За связи с анархистами Шершеневич еще в 1919 г. (несмотря на то, что был уже избран председателем Всероссийского союза поэтов), и конечно же — в квартире на Крестовоздвиженском, был арестован новой властью. По счастью, ненадолго. Но, как считают, именно этот арест и заставит поэта впредь «не высовываться». Он переживет даже 1937-й. Но для поэта, как закончит Евтушенко, «это была уже не жизнь…». Он будет жить в Москве еще в нескольких домах (Бол. Никитская ул., 33; Трехпрудный пер., 11/13; Бол. Никитская ул., 9/15). А умрет в 1941-м, уехав в эвакуацию из последнего своего дома — из дома 41 на Остоженке. Тоже сохранившегося.

143. Кривоколенный пер., 4, стр. 1 (с., мем. доска), — дом Е. Г. Сытиной, В. В. Меллера, затем — гр. М. Ф. Апраксина и жены генерала М. Е. Ласунского — Н. Ф. Ласунской. А с 1803 г. владельцами дома становятся секунд-майор Владимир Петрович Веневитинов и его жена — Анна Николаевна Веневитинова (урожд. княжна Оболенская-Белых, дальняя родственница рода Пушкиных).

«Портрет поэта Д. В. Веневитинова» (1827)

П. Ф. Соколов

Вот здесь и родился в 1805 г. их сын — поэт, переводчик, прозаик и философ Дмитрий Владимирович Веневитинов. Он проживет здесь до 1826 г., пока не уедет в Петербург искать «дипломатической карьеры». Там, простудившись (он, легко одетый, всего лишь пробежал на морозе через двор), и скончается. Но похоронят его в 1827 г. в Москве, в Симоновом монастыре, а потом перезахоронят на Новодевичьем. Незадолго до смерти напишет из Петербурга: «Тоска не покидает меня… Пишу мало… Пламя вдохновения погасло… Последнее время меня тяготит сомнение в себе. Трудно жить, когда ничего не сделал, чтобы заслужить свое место в жизни. Надо что-то сделать хорошее, высокое, а жить и не делать ничего — нельзя… Здесь, среди холодного, пустого и бездушного общества, я — один…»

Да, счастливым он был в Москве. «Это был красавец в полном смысле слова, — вспоминала одна из знакомых. — Лицо его имело кроме красоты какую-то еще прелесть неизъяснимую. Громадные глаза голубые, опушенные очень длинными ресницами, сияли умом. Голос его был музыкальным, в нем чувствовалось, что он очень хорошо поет, что потом и оказалось. Он нам своим голосом, идущим из души, читал свои стихи…»

О стихах в этом доме говорили всегда. А еще спорили о философии. Именно здесь в 1823 г. Веневитинов и князь Владимир Одоевский учредили тайное (!) философское «Общество любомудрия», секретарем которого стал восемнадцатилетний Веневитинов. Иван Киреевский, Мельгунов, Кошелев, Титов и даже Погодин с Шевыревым спорили здесь о Шеллинге, Канте, Фихте, Шлегеле, обо всех новых веяниях в мире. Но больше всего народу, почти 40 человек, собралось здесь через три года, в 1826-м. В тот день, 12 октября, тут читал «Бориса Годунова» Александр Пушкин, четвероюродный брат Веневитинова. Слушатели, пишут, вскрикивали, вскакивали в волнении, хватались за головы. А на другой день Пушкин вновь пожаловал в этот дом, но уже слушать поэму «Ермак» близкого друга Веневитинова, который, говорят, даже жил здесь несколько лет назад, Алексея Хомякова.

Наконец, живя в этом доме, Веневитинов влюбился в знаменитую Зинаиду Волконскую, «царицу муз и красоты», хозяйку модного салона (она была много старше его, ей было 37). Именно она подарила ему тот знаменитый перстень, вроде бы найденный при раскопках Геркуланума. Веневитинов даже в стихах напишет, что наденет его в день свадьбы или перед смертью. И она же, Волконская, «составит ему протекцию» для переезда в Петербург, где он поступит на службу в Коллегию иностранных дел. Это будет в ноябре 1826-го, в тот год, когда сотни дворян брали «в арест» по подозрению в «декабрьском восстании». Не избежит этого и въехавший в столицу Веневитинов — его арестовали и три дня продержали на гауптвахте. Допросы угнетающе подействовали на него; во всяком случае, его начальник в Коллегии иностранных дел Родофиникин, отвечая на вопрос министра иностранных дел графа Нессельроде, как ему понравился вновь прибывший, вдруг ответил: «Он недолго пробудет с нами. У него смерть в глазах…»

Поэт скончается в «пустыне», так назвал свою жизнь в Петербурге. Когда он впал в забытье, друзья вспомнили о завещании и надели ему на палец тот самый перстень. Веневитинов, пишут, открыл вдруг глаза и спросил: «Разве меня венчают?»… Эти слова его станут последними. Кстати, перстень снимут с его руки при перезахоронении в 1930-х гг. Ныне он хранится в Литературном музее… И, конечно же, нам останутся его стихи и тот — один из последних:

Душа сказала мне давно:

Ты в мире молнией промчишься!

Тебе все чувствовать дано,

Но жизнью ты не насладишься…

Такой вот дом стоит в Кривоколенном. Здесь, через 100 лет, в ХХ в., будут жить еще два поэта: в 1910-х гг. — Максимилиан Александрович Волошин, а с 1923 по 1934 г. — будущий поэт, бард, драматург и киносценарист Александр Аркадьевич Галич.

144. Кривоколенный пер., 14 (с.). — жилой дом (1912, арх. И. Г. Кондратенко). Ж. — с 1914 по 1917 г. — музыкант и коммерсант Юлиан Игнатьевич Поплавский, его жена — скрипачка Софья Валентиновна Кохманская и их дети, среди которых — одиннадцатилетний Борис Поплавский, будущий знаменитый поэт и прозаик русской эмиграции.

Он скончается в 1935-м в Париже. «Поэта не на что хоронить», — сообщат газеты. Но на отпевание Бориса Поплавского соберется вдруг вся русская литература зарубежья. Ремизов, Ходасевич, Алданов, Георгий Иванов, Газданов, Смоленский, Берберова, Терапиано. Каким же надо было быть талантом, чтобы тебя хоронили такие таланты?!

Потом, после смерти его, прочтут его слова о писателях эмиграции и СССР: «Мы — литература правды о сегодняшнем дне, которая как вечная музыка голода и счастья звучит для нас на Монпарнасе, как звучала бы на Кузнецком Мосту, только что здесь в ней больше религиозных мотивов и меньше легких, халтурных денег, меньше юбилеев, авансов, меценатов, но зато больше мужества, высокомерия и стоической суровости». И прочтут его, не понятое тогда, пророчество, что, несмотря на рост популярности и могущества СССР, «падение его будет так же молниеносно, как падение Ассирийских царств»…

Он «никогда не снимал черных очков, так что взгляда у него не было», — напишет о нем Нина Берберова. А Яновский, еще один мемуарист, возразит: «Наружность Бориса была бы совершенно ординарной, если бы не глаза. Его взгляд чем-то напоминал слепого от рождения: есть такие гусляры…» Говорят, что в детстве, он, «царства Монпарнасского царевич», по словам Адамовича, был хилым мальчуганом и плаксою, но с истерическим упорством «работая на разных гимнастических аппаратах», развил себе тяжелые бицепсы. Острослов, говорун, затейник, аскет, мистик, гимнаст и «философ ничегонеделания», он «устанавливал собственные законы и часто жил вопреки им». Но мне лично запало в душу одно из женских признаний: «Обнять вас за плечи так нежно, как Поплавский, — вспомнит одна их трех самых больших любовей поэта, — не умел никто…» Так вот, две из этих «любовей» накрепко свяжут его с литературной Москвой.

Татьяна, Дина, Наташа — вот их имена. Все любили его и, как говорят, «стали его судьбой». Татьяна Шапиро, Дина Татищева и Наталья Столярова. С Татьяной познакомится в 1927-м, а уже летом 1928 г. она внезапно уедет в СССР. С Диной, соседкой его по дому в жалком одноэтажном гараже «маленькой России», где в таких же домиках жили русские таксисты, а поэт вообще ютился в комнатенке едва ли не на крыше («прямо с выходом в небо» — как напишет одна из свидетельниц), он познакомится в 1929-м, и она станет его музой, к которой он до конца будет обращаться всегда «с большой буквы». Она переживет его на пять лет и погибнет в фашистском концлагере. А с Натальей, с девушкой, похожей на школьницу с русыми косичками и веснушками на круглом лице, которой делал предложение, которую выведет потом в последнем романе «Домой с небес», знакомство состоялось в 1931 г. и могло бы, думаю, спасти его. Но она, «авантюрист, дикарь, не девушка, а сущий кентавр, чистый зверь-дух», как писал он в дневнике, тоже, как и первая его любовь Татьяна, через три года уедет в Россию. И хоть была ярой «комсомолкой», как характеризовали ее в «бумагах» французской полиции, почти сразу же угодила в СССР в ГУЛАГ.

С ней, как утверждают, он потерял «свою последнюю надежду на счастье». Он даже хотел ехать за ней в СССР. И тогда же стал все чаще цепляться к цинковым стойкам баров, тогда и вернулись к нему мысли: «а не сброситься ли с башни Notre Dame…» Не уверен, что он покончил самоубийством, как говорили, приняв слишком большую дозу наркотиков, — скорей всего, это был несчастный случай. Но умер в наркотическом сне, отвернувшись к стене на зеленом продавленном диванчике, из которого торчали пружины. А Наталья, «предмет его беспричинного счастья», станет, вернувшись из лагерей в 1946-м, как я уже писал в этой книге (см. Мал. Демидовский пер., 3), сначала литературным секретарем Эренбурга (с 1950-х гг.), а позже — и помощницей Солженицына и Шаламова. Вот ее судьба и ее воспоминания и станут, образно говоря, теми ниточками связи «монпарнасского царевича» с родиной, с Москвой, с домом в Кривоколенном… Кстати, Наталья успеет выполнить и просьбу Поплавского — найдет и даже подружится в Москве в 1957 г. с «первой любовью» Бориса — с Татьяной Шапиро…

Наталья Столярова, «чудо» Бориса Поплавского, уйдет из жизни в 1984-м, пережив Поплавского на полвека. Скончается в своем последнем доме, уже на Сретенке. Если точнее, то в доме по адресу: Даев пер., 12/16.

Ну и последнее: в доме в Кривоколенном с 1921 по 1942 г. будут располагаться редакция журнала «Красная новь» (до 1927 г. — редактор А. К. Воронский) и издательство артели русских писателей «Круг», при котором одно время будут жить прозаик и драматург Всеволод Вячеславович Иванов и, до ареста и расстрела (1934), — польский поэт-коммунист, драматург и публицист Витольд Вацлавович Вандурский и поэтесса, драматург, переводчица Муза Константиновна Павлова.

145. Кузнецкий Мост ул., 20/6/9 (с. п.), — дом купца В. Сурощикова (1830-е гг.), позднее — коммерции советника А. А. Торлецкого-Захарьина (1848, арх. К. А. Тон). Здесь в 1830–40-е гг. располагались французская библиотека и книжные магазины Готье и Монигетти, а также книгоиздателя Августа Семена. Позже, с 1862 г., в этом доме открылись книжный магазин, библиотека, кабинет для чтения и редакция журнала «Книжник» А. Ф. Черенина.

Ну, словом, «книжкин дом». А если учесть, что в советское время здесь, до 1932 г., существовало, как бы продолжая традицию, издательство «Недра», куда, случалось, приносил свои рукописи Михаил Булгаков, то картина будет почти полной. Впрочем, если прокрутить «кинопленку» на полтора столетия назад, то выяснится: здесь не только торговали книгами (говорят, сам Пушкин заходил в лавки книгоиздателей!), но и жил тот, кто эти книги критиковал, писал рецензии, изничтожал «на корню» эстетику и даже «поднял руку» как раз на покойного к тому времени Пушкина. Ни много ни мало…

Критик и публицист Дмитрий Писарев

Ну вот вообразите, как из подъезда этого перестроенного, конечно, дома выпархивал на модный Кузнецкий двадцатилетний франт, барин, «хрустальная коробочка», как его звали в семье в детстве, а тогда уже студент — Дмитрий Писарев. Да, тот самый критик, публицист-шестидесятник, переводчик, революционный демократ, чьи статьи в школах нас заставляли едва не заучивать. Здесь жил, приехав из Петербурга на один год в 1860-м, и это — единственный московский адрес его.

Здесь у него все еще только начиналось — и первая самостоятельность от «материнского глаза» (до этого, из-за послушания старшим, он относил себя, как признается, к «разряду овец»), и диссертация, за которую он получит медаль в университете, и первые статьи, и даже первая любовь, ставшая раной на всю жизнь.

В его биографиях и даже энциклопедиях пишут, что здесь он жил после четырехлетнего заточения в Петропавловской крепости в свой последний год жизни, т. е. в 1866–1867 гг. Но это не так. Здесь он остановился у своего дяди по матери — у Андрея Дмитриевича Данилова в 1860-м и прожил почти год. Может, потому и задержался на год, что здесь, в квартире при типографии Готье, жила его любовь и двоюродная сестра Раиса Коренева. Все в родне Дмитрия были против их романа. А тут они были свободны — молодые, ироничные, талантливые. Писарев заканчивал здесь диссертацию, печатал первые статьи в журналах, а Рая писала рассказы и даже роман, и к ней, в ее «уютное гнездышко», приходили шумные друзья и просто мужчины, приударявшие за ней. Вот это и беспокоило родню. Писарев даже надерзил матери в письме: «Могу тебе поклясться, что между этими людьми у Раисы нет любовника, а если бы и был таковой, то ни ее отец, ни ты, ни я не имеем права вмешиваться в ее дела. Согласно с моими убеждениями женщина свободна духом и телом и может распоряжаться собой по усмотрению, не отдавая отчета никому, даже своему мужу…»

У нее, кстати, еще не было мужа. Но когда он уедет в Петербург получать серебряную медаль за свою диссертацию, здесь все чаще станет появляться прапорщик Гарднер. Надо ли говорить, что уже в марте следующего года он повел Раису под венец. «Писарев, — пишут, — был вне себя от ревности и горя. Он позабыл все, что говорил о женской свободе. Умолял Раису, уговаривал, негодовал — он даже был согласен отпустить ее замуж, только бы после она вернулась к нему…» Увы. И пока на бумаге он рассуждал о дуэли между Базаровым и Кирсановым, в реальной жизни его мечты не шли дальше вызова к барьеру ненавистного соперника. Поединок, конечно, не состоялся…

Ныне мало кто помнит, что он был из древнего рода, что писатель Н. Д. Иванчин-Писарев был его родней, как и поэт А. А. Писарев и драматург А. И. Писарев. Утверждают, что из «колен Писаревых» вышла даже первая жена Никиты Хрущева — Ефросинья Ивановна. Может, родовые корни и помогли Писареву справиться с любовной неудачей. «Я решил, — напишет матери, — сосредоточить в себе самом все источники моего счастья, начал строить себе целую теорию эгоизма, любовался на эту теорию и считал ее неразрушимой». И вчерашняя «овца» начинает чувствовать себя чуть ли не Прометеем. Он готов был отрицать даже солнце и луну. Это была почти «мания величия», в силу которой он взялся за Гомера, с целью доказать одну из своих «титанических идей» о судьбе древних. Но и любовный крах, и «мания» кончились умственным недугом, психушкой, куда его поместят на полгода, где он дважды будет пытаться покончить с собой и откуда спасется просто бегством…

Он много успеет до своего ареста. Ведь еще при жизни его (а умрет он в 27 лет, как Лермонтов) успеют выйти 10 томов из 12-томного собрания его сочинений. Его будут ставить на третье место после Чернышевского и Добролюбова, хотя идеи высказывал сумасшедшие: «реальный реалист», он утверждал, что потребность в одежде и еде важнее остальных «вздорных потребностей», презирал людей искусства (стыдно же уходить от реальности в эти «художественные забавы»), считал, что молодежь должна проникнуться «глубочайшим уважением и пламенной любовью к распластанной лягушке… Тут-то именно, в самой лягушке, — писал, — и заключается спасение и обновление русского народа». Он даже пытался образумить общество насчет «величия Пушкина» — тот, дескать, не велик и пошл. Сумасшедший критик? Да нет — «базаровец»! И первую точку в его творчестве поставит арест в 1862-м за рецензию на брошюру Шедо-Ферроти, который критиковал Герцена-эмигранта. Памфлет Писарева даже не был напечатан, его нашли при обыске, но в нем написал прямо: «Низвержение благополучно царствующей династии Романовых и изменение политического и общественного строя составляет единственную цель и надежду всех честных людей России…» Четыре года заключения — вот такой «гонорар» выплатила ему Родина за неопубликованную статью!

Но окончательную точку в его жизни «поставит» Рижский залив, нынешние Дубулты. Он приедет туда после заключения, с последней любовью своей и тоже сестрой, но уже троюродной — Марией Маркович, к тому времени более известной как прозаик-эмансипе Марко Вовчок. Ее первый муж был этнографом, и, работая с ним, Мария увлеклась Украиной, ее языком, песнями, фольклором, о чем и стала писать свои романы. «Милая, хорошая моя Маша! — писал ей Писарев. — Люби ты меня, а уж я тебя так люблю, и еще так буду любить, что тебе, конечно, не будет холодно и тоскливо жить на свете…» Вот с ней-то и с ее сыном Богданом Писарев и выхлопотал себе поездку на взморье. И в один из дней, как пишет его биограф, «вошел в море, по мелководью забрел подальше от берега, окунулся — и с этой минуты никто его больше не видел живым…». Сердце, судорога, водоворот? — этого теперь никто уже не узнает…

Две любви, 12 томов сочинений и вечное место классика в русской литературе — вот что такое Дмитрий Писарев.

146. Курсовой пер., 15 (с.), — Ж. — в 1930–1933 г. — поэт, критик, председатель правления издательства «Земля и фабрика», редактор журналов «30 дней» и «Вокруг света» Владимир Иванович Нарбут и его вторая жена — Серафима Густавовна Суок.

«Колченогий» — под этим именем вывел Нарбута в мемуарах «Алмазный мой венец» его друг Валентин Катаев. Колченогий — значит, хромой. И действительно, в своем родовом имении на Черниговщине, на хуторе Нарбутовка, маленькому Володе из-за болезни вырезали пятку на правой ноге. Надежда Мандельштам, которая с мужем часто бывала в этом доме, назовет его иначе: «Делец». Подчеркнет: он был «барчук, хохол, гетманский потомок, ослабевший отросток могучих и жестоких людей…». И напишет: «По призванию он был издателем — зажимистым, лукавым, коммерческим. Ему доставляло удовольствие выторговывать гроши из авторского гонорара… В нашей ханжеской действительности он не мог развернуться как делец и выжига и сам взял на себя особый искус — стал партийным аскетом. Ограничивал он себя во всем… втискивался в переполненные трамваи, цепляясь за поручни единственной рукой — вместо второй у него был протез в перчатке, работал с утра до ночи и не пользовался никакими преимуществами, которые полагались ему по чину… Свое издательство „ЗиФ“ („Земля и фабрика“) он взял нищим, а отдал процветающим… После рабочего дня в издательстве он мчался в Цека, где занимал какую-то важную должность…»

Факты здесь верные, их отлично знали бывавшие здесь Мандельштам, Ахматова, Олеша, Багрицкий, Катаев, Буданцев и многие другие. Нарбут и впрямь в октябре 1917-го вышел из эсеров и объявил себя большевиком, а через год, в своей деревне, потерял в перестрелке с бандитами кисть правой руки. Он действительно был одним из первых советских редакторов и издателей: в Киеве работал в журналах «Зори», «Солнце труда», «Красный офицер», в Одессе и Харькове возглавлял Юг-РОСТА и РАТАУ (радио-телеграфное агентство Украины), в которых сотрудничали Бабель, Багрицкий, Олеша, Кольцов и Ильф, Инбер и Адалис. Наконец, в 1920-х, в Москве, возглавил и издательство «Земля и фабрика» (ЗиФ) и позднее — отдел печати ЦК ВКП(б). Не упомянуто здесь только два факта: его арест деникинской армией в 1919-м и приговор к расстрелу, а также принадлежность, если можно так сказать, к поэзии и поэтам.

А он был поэтом! Еще в 1910-м вышел его первый сборник, на который «обернулись» и Брюсов, и Гумилев, а через два года еще один — книга «Аллилуйя», изъятая цензурой то ли «за богохульство», то ли «за порнографию». Тогда же вошел в «Цех поэтов», где дружил и с тем же Гумилевым, и с тем же Мандельштамом. Он и к Блоку ходил за стихами, когда издавал свой первый журнал «Гаудеамус». И за журнал, и за стихи его вышибли из университета. Словом, биография была самая поэтическая…

И конечно, поэтичной — иначе и не скажешь! — была его женитьба на Серафиме Суок, героине романа Олеши «Три толстяка». На сестрах Серафимы (а она была самой красивой из них) были женаты в то время и Олеша, и их общий друг — поэт Багрицкий.

Была ли счастлива в этом доме семья? — не знаю. А вот беда в него пришла в 1928-м. Деловитого, стремительного и сурового Нарбута в тот год исключили из партии. Знаете за что? За то пребывание его в деникинской тюрьме, когда от расстрела его спас отказ от «большевизма», фактически переход на сторону врага. Официально вердикт лишения партбилета звучал так: «За сокрытие ряда обстоятельств, связанных с его пребыванием на юге во время белогвардейской оккупации». Разумеется, его сняли со всех постов, но зато он вернулся к стихам. Их опубликуют, увы, только в 1990 г. А через восемь лет после исключения, в ночь с 26 на 27 октября 1936-го, и уже в новом доме Нарбутов (просп. Мира, 56, стр. 2), его и Серафиму поднимет с постели властный стук в дверь. «Проснулся Володя, — запишет карандашом в школьной тетрадке Серафима, — разбудил меня. Кто там? Проверка паспортов!! Что-то натянули на себя, открыли дверь: человек в форме НКВД и штатский. Даю свой паспорт, не смотрят. — Обращается (в форме НКВД) к Володе: — Ваш!.. — Вижу, Володя дает свой паспорт, и ему протягивают бумажку… Ордер на обыск и арест. С этого дня кончилась одна жизнь — и началась другая… Уходя, он вернулся — поцеловал меня. Заплакал — я видела последний раз его, покачался смешной его походкой на левый бок, спину в длинном синем пальто. И все…»

Уже в первом письме он, осужденный на пять лет за «контрреволюционную деятельность», писал: «Родная моя Мусенька… Я во Владивостоке. Дальше, по-видимому, морем в Колыму… Посланное мне испытание переношу твердо, героически, — буду работать, как лев. Я докажу, что я не контрреволюционер, никогда им не был и не буду…»

В писательской среде долго жил миф, что его утопили. Надя Мандельштам вспомнит: «В пересыльном лагере он был ассенизатором… и погиб с другими инвалидами на взорванной барже. Баржу взорвали, чтобы освободить лагерь от инвалидов…» Про то же напишет и Серафима в 1940-м: «Мне сказали, что ты утонул. Верю и не верю…» Но лишь в 1980-х стало известно: он был судим в лагере вторично и 14 апреля 1938 г., в день своего 50-летия, расстрелян. В 1919-м его от расстрела спасла красная конница командарма Первой конной, героя Гражданской войны Бориса Думенко. Но Думенко, тогда начальник Буденного, если кто забыл, был осужден и расстрелян еще в 1920-м… Теперь спасать поэта было некому, да, впрочем, в той стране, которую он «строил», и незачем.

Л

От Лаврушинского до Лялина переулка

147. Лаврушинский пер., 17 (с., мем. доска И. И. Юзовскому), — дом, построенный для писателей (1936, арх. И. И. Николаев).

Фактически возведение этого огромного здания «для писателей» началось с того, что Сталин после роспуска Российской ассоциации пролетарских писателей на встрече у Горького в октябре 1932 г., сказал, что надо создать «писательский городок. Гостиницу, чтоб в ней жили писатели, столовую, библиотеку большую… Мы дадим на это средства». После этого была достроена надстройка в доме для писателей в Нащокинском переулке. А с 1937 г. начинается заселение этого дома в Лаврушинском, хотя здание достраивалось и в 1948–1950 гг.

«В строящемся доме для членов СП в Лаврушинском переулке, — гласит выписка из заседания правления Союза советских писателей от 4 августа 1936 г., — предоставить 19 писателям — двухкомнатные квартиры, 38 — трехкомнатные, 15 — четырехкомнатные, 5 — пятикомнатные. Пятикомнатные предоставить семьям Федина, Сельвинского, Эренбурга, Погодина и Вишневского. Одну шестикомнатную предоставить семье писателя Вс. Иванова».

Дом писателей в Лаврушинском переулке

А вообще здесь жила едва ли не вся советская литература. Жили, если в алфавитном порядке: М. И. Алигер и ее муж, И. С. Черноуцан (у М. И. Алигер останавливалась А. А. Ахматова), И. И. Анисимов, М. Л. Анчаров, В. Е. Ардов (у жены которого останавливалась А. А. Ахматова), Н. С. Атаров, А. Н. Афиногенов, А. Л. Барто (урожд. Волова, потерявшая здесь сына, которого сбила машина), М. И. Белкина, В. Н. Билль-Белоцерковский (Белоцерковский), Д. Д. Благой, М. С. Бубеннов, Н. Е. Вирта (Карельский), В. В. Вишневский, Вечорка Татьяна (урожд. Т. Н. Ефимова, в замужестве — Толстая), В. А. Герасимова, Ф. В. Гладков, М. С. Голодный (Эпштейн), Л. И. Графова (Аксенова) и Э. Графов, Н. М. Грибачев, В. М. Гусев, В. В. Ермилов, А. А. Жаров, Вс. В. Иванов, И. А. Ильф (Файнзильберг), В. М. Инбер, В. А. Каверин (Зильбер), Э. Г. Казакевич, В. В. Казин, В. П. Катаев, В. П. Кин (Суровикин), В. Я. Кирпотин, С. И. Кирсанов (Кортчик), В. М. Кожевников, В. К. Кожинов, А. Д. Коптяева, Б. С. Лавренев (Сергеев), Е. Л. Ланн (вместе с женой, которая в этом доме покончила с собой), Б. М. Лапин, Ю. Д. Левитанский, И. Г. Лежнёв (Альтшулер), Ю. Н. Либединский и Л. Б. Либединская (урожд. Толстая), В. А. Луговской, Ю. А. Лукин, И. К. Луппол, Н. Н. Ляшко (Лященко), А. С. Макаренко, А. Г. Малышкин, Е. Ю. Мальцев, Г. М. Марков, П. Ф. Нилин, Л. В. Никулин (Окольницкий), И. А. Новиков, Л. С. Овалов (Шаповалов), Ю. К. Олеша, Л. И. Ошанин, П. А. Павленко, Ф. И. Панферов, Н. В. Панченко, Б. Л. Пастернак (у которого останавливалась А. А. Ахматова), К. Г. Паустовский, А. А. Первенцев, Е. Н. Пермитин, Е. П. Петров (Катаев), Н. Ф. Погодин (Стукалов), М. П. Прилежаева, М. М. Пришвин, Б. С. Рюриков, И. Л. Сельвинский, С. Н. Сергеев-Ценский (Сергеев), Роман Сеф (Р. С. Фаермарк), В. Н. Соколов, А. К. Тарасенков, К. А. Тренев, И. П. Уткин, К. А. Федин, В. Г. Финк, К. Я. Финн (Финн-Хальфин), И. Л. Френкель, В. А. Чивилихин, К. Г. Шильдкрет, В. Я. Шишков, В. Б. Шкловский (у которого в 1937–1938 гг. останавливался поэт, прозаик О. Э. Мандельштам и его жена — Н. Я. Мандельштам-Хазина), С. П. Щипачев, И. Г. Эренбург, И. И. Юзовский (Бурштейн), А. Я. Яшин (Попов-Яшин).

В этом же доме жили немецкий поэт И. Бехер (с 1935 по 1945 г.), польский поэт, журналист, гл. редактор журнала «Интернациональная литература» С. Р. Станде, китайский писатель и поэт Сяо Сань (в СССР был известен как Эми Сяо; наст. фамилия и имя Сяо Цжычжан) и многие другие.

Впрочем, к моменту заселения этого престижного здания рвачество среди «инженеров человеческих душ», о котором предупреждал перед смертью редактор «Нового мира» Вяч. Полонский, приобретало просто гигантские размеры. «Писатели, — заносил в дневник Полонский, — зарабатывают больше, чем писатели в любой стране… За ними ухаживают… Недавно выдали 70-ти писателям, во‑первых — пайки: икра, колбаса, всякая снедь из совнаркомовского кооператива, все, чего лишены простые смертные. Сверх того — по ордеру на покупку вещей на 300 руб. — по дешевой цене. Многие получили квартиры в кооперативном доме писателей, то есть выстроенном на деньги правительства. Леонов зарабатывает тысяч до 50-ти в год, Пильняк — не меньше. Никифоров, — пролетарский писатель, немногим меньше… Но несмотря на это — все они недовольны… Отвратительная публика… Они заражены рвачеством. Они одержимы мещанским духом приобретательства… Все они собирают вещи, лазят по антикварным магазинам, „вкладывают“ червонцы в „ценности“…»

Увы, это было правдой. Об этом писал М. Булгаков, это беспощадно высмеивала М. Цветаева, над этим и позже издевалась в мемуарах вдова Мандельштама — Надежда. Но дом устоял. В нем и ныне 90 % квартир занимают поэты, прозаики, публицисты.

148. Лебяжий пер., 1 (с.), — доходный дом Г. Г. Солодовникова. Здесь дважды, в 1913–1914-м и в 1917 г., снимал комнату начинающий тогда поэт Борис Пастернак.

Дом знаменитый. Его, в двух шагах от Кремля, строил правнук Николая Гончарова (отца Натальи Гончаровой-Пушкиной) и — отец художницы Натальи Гончаровой — Сергей Михайлович Гончаров. Сам он, крупный представитель московского модерна, живя в собственном доме (Бол. Палашевский пер., 7), построил в Москве больше 30 домов. А именно этот дом, с майоликами Врубеля и Васнецова под самой крышей дома, закончил в 1914-м.

А в 1913 г. здесь впервые появился, чтобы снять комнату на последнем этаже, довольно странный юноша с нескладной фигурой, легкой, почти женской, но прихрамывавшей походкой, с толстыми губами «медного отлива» и сверкавшими на лице белками глаз. Боря Пастернак! Ушел из крикливой, доброй, нервной еврейской семьи, где царили надрыв, слезы, валерьянка. «Скандал утром, — пишет его отец. — Желание настоять на своем. Больше жить вместе невозможно…» А сын его просто выл: «Мама милая, я гибну… и мне ясно, что все это чуждое мне благополучие, благодушие… — увеличивающаяся гибель. Пока не поздно, я верну себя себе…» И — ушел. Снял комнату здесь, где одна девушка «как с полки» достала его жизнь и пыль «обдула». Так сочинит стих про каморку со спичечный коробок, где окно смотрело прямо на Кремль.

Кстати, потом назовет по-настоящему «счастливыми» 1913 и 1917 гг., как раз те, когда с перерывом, но в одной и той же комнатенке, жил в этом доме. А счастья всего и было, что в табачном дыму, дурея от крепкого чая, он писал здесь стихи и спорил по ночам с поэтами Асеевым, Бобровым, которого звали тогда «русским Рембо», с молодыми философом Дурылиным и литератором Костей Локсом. Последнему, к слову, посвятит «Февраль», первый из известных стихов своих, и именно про Локса скажет: он научил его писать прозу. А с Юлианом Анисимовым, поэтом и ярым антисемитом, именно тут долгой бессонной ночью ждал дуэли. Из-за антисемитизма! Дуэль не состоялась, ибо Анисимов неожиданно церемонно извинится! Но стреляться должны были 29 января, в день рождения Пастернака и — в день смерти Пушкина.

Я был в его комнате, поднимался под крышу. И вспоминал его жизнь. Отсюда в старом синем плаще он бегал к «синим оковам», к сестрам Синяковым, где влюбился в Надю, отсюда ездил в Петроград, к двоюродной сестре Оле Фрейденберг, в которую был перманентно влюблен, отсюда ходил, прихрамывая (он повредил ногу, упав с лошади в детстве), давать уроки и к сыну поэта Балтрушайтиса Жоржику (Покровский бул., 4/17), и на Воронцово поле к «Бубчику», отпрыску фабриканта Саломона (Воронцова Поля ул., 8), и к «привязчивому мальчику» Вальтеру, сыну Морица, владельца крупных магазинов (Пречистенка, 10). Но главное, сюда, правда уже в 1917-м, к нему забегала стройная девушка в черной шубке — Лена Виноград, дочь присяжного поверенного, которая и достанет его жизнь «как с полки»…

Ей было 20, она была кузиной братьев Штихов, его друзей, и перебралась с родителями в Москву из Иркутска. Жила с ними в Хлебном (Хлебный пер., 30), куда поэт провожал ее, и училась на каких-то курсах. Из-за Лены он чуть не ляжет на спор на рельсы под Софрино. Хотя страшную любовь к ней, «нездоровую, умопомрачительную», он, кажется, выдумает. В стихах про Лену и про комнату в Лебяжьем напишет: «Из рук не выпускал защелки, ты вырывалась, и чуб касался чудной челки, и губы — фиалок…» Но она, трезвая, скажет потом: все было не так. «Я подошла к двери, собираясь выйти, но он держал дверь и улыбался, так сблизились чуб и челка. А „ты вырывалась“, — продолжит, — сказано слишком сильно, ведь Борис Леонидович по сути своей был не способен на малейшее насилие, даже на такое, чтобы обнять девушку, если она этого не хотела. Я просто сказала с укором: „Боря“, и дверь тут же открылась…»

Поэт — мир воображаемый! «Вы неизмеримо выше меня, — захлебывался он в письмах к ней. — Когда Вы страдаете, с Вами страдает и природа, она не покидает Вас, так же как и жизнь, и смысл, и Бог…» Увы, Лена выйдет замуж за владельца мануфактуры и переживет поэта на 27 лет. Но вот ведь штука: счастливой, кроме как в стихах его, уже не будет.

Они с Леной увидятся еще раз, когда он переберется жить к приятелю, журналисту Давиду Розловскому (Сивцев Вражек, 12). Тогда, в ноябре 1917-го, даже выходить на улицу стало опасно, «постовые открывали вдохновенную стрельбу из наганов, и многие гибли от шальных пуль…». То-то удивится поэт, когда к нему забежит Лена. Вот тогда, в сумерках, не зажигая огня, наигрывая ей что-то на рояле, он, между прочим, и скажет: жизнь скоро наладится, и в торговых лавках на Охотном снова будут висеть зайцы. Ошибся, зайцев в Охотном никто не увидит уже. Но революцию примет восторженно. Как мальчишка — землетрясение. Да что там, через 20 лет, в 1936-м, будет с жаром говорить одному критику: «Я хочу быть советским человеком…» Все должны жить как все — это кредо, и потому революция, которая, по его словам, вырезает все лишнее, — есть «великолепная хирургия». Он не знал еще, что, когда напишет два этих слова про «хирургию» в романе «Доктор Живаго», лишним станет и сам, и его с улюлюканьем и самого «вырежут» из жизни. Цена иллюзий поэта: и любовных, и социальных…

149. Ленинский просп., 82/1 (с.), — Ж. — в 1959 г., в коммунальной квартире — поэт, прозаик и философ Даниил Леонидович Андреев (сын писателя Л. Н. Андреева) и его вторая жена — художница и мемуаристка Алла Александровна Андреева (урожд. Бружес, в первом замуж. Ивашёва-Мусатова).

Здесь провел свои последние дни один из самых оригинальных умов ХХ в., поэт и мыслитель Даниил Андреев, человек, создавший поэмы, запечатлевшие его мистические созерцания «миров просветления» и «миров возмездия», философ, написавший трактат «Роза Мира» — опыт метаисторического познания и план спасения человечества общими усилиями мировых религий — «лепестков единой Розы».

Один из последних снимков прозаика и философа Даниила Андреева

В 1906-м его, родившегося в Германии, отчего при родах умерла его мать, привезла в Россию бабушка по матери, ибо отец его, известный уже писатель Леонид Андреев, обвинил, вообразите, младенца в смерти любимой жены. И первым адресом Дани, где он проведет четыре года, стал дом сестры его бабушки, Добровой, жены известного в Москве врача (Арбат ул., 38/1). Позже вместе с Добровыми, друзьями Бунина, Горького, Шаляпина, да и всей «культурной Москвы» он будет жить в Мал. Лёвшинском пер., 5, где его арестуют в 1947-м, а потом, с 1957 по 1959 г. — в Ащеуловом пер., 14/1. Но умрет здесь, на Ленинском, где ему с женой дадут комнату в двухкомнатной коммуналке, в первом своем, по сути, жилье.

У него все было, говоря обывательски, «не как у людей». Еще мальчиком, например, повесил на стене карту полушарий придуманной им планеты. Написал историю государств этой планеты, нарисовал портреты императоров и руководителей ее и… выдумывал и выдумывал их жизни. Близкая знакомая его потом напишет: «Будучи глубочайшим мистиком, он умел находить нужные слова даже для почти уже невыразимого. А там, где кончается все видимое, мыслимое и выражаемое привычными понятиями, там он сам создавал новые понятия, новые слова, новые наименования». Вспомнит: «Он ходил босиком в любую погоду, и даже по снегу. Даже по московскому асфальту… и если не часто делал это, то лишь потому, что на него оглядывались… Взял тапочки и вырезал на них подошвы! Ноги казались обутыми, но… снизу были видны его босые пятки…»

В 15 лет Даниил впервые увидел, как утверждал, «Небесный Кремль». Скажете, сумасшедший?! Да нет. Его будущая вторая жена напишет: «Необычные черты его личности определили и особенности его творчества… Переживание иной реальности. Таким было для него видение Небесного Кремля над Кремлем земным…»

Спустя семь лет, когда он учился уже на Высших литературных курсах, озарение посетило его вновь, а потом повторялось неоднократно, иногда наяву, но чаще во сне. «Во сне, — пишет Алла Андреева, — по мирам иным (из того, что он понял и сказал мне) его водили Лермонтов, Достоевский и Блок… Так родились три его основных произведения: „Роза Мира“, „Русские боги“ и „Желанная мистерия“…» Она пишет, что он ощущал себя всего лишь «передатчиком увиденного и услышанного». А Василий Парин, физиолог и будущий академик, подружившийся с Даниилом в тюрьме, где сидели оба, вспоминал, что, работая урывками в камере над рукописями, он не «сочинял», а «едва успевал записывать то, что потоком лилось на него…». Не верить этому нельзя, но и верить, кажется, невозможно.

Его, художника-декоратора, писателя, ни одной книги своей не увидевшего при жизни, фронтовика (служил в блокадном Ленинграде), арестуют в 1947 г. по доносу и — за написанный им роман «Странники ночи». Роман тоже никто не увидит, рукопись сгинет на Лубянке, а Андреева обвинят в антисоветской деятельности и террористических намерениях и дадут максимум тогда — 25 лет. Но именно там, в тюрьмах и лагерях, он в основном и написал свою великую книгу «Роза Мира», текст о «сокровенном строении Вселенной, о подоплеке истории цивилизации и о грядущих судьбах человечества».

«Когда в общей камере все засыпали, — пишет Алла, — он погружался примерно в то состояние, в которое впадают индийские йоги путем чрезвычайного сосредоточения… Даня называл это состояние „трансфизическими странствиями“». И именно так он, как когда-то в детстве над своей «картой мира», составлял подробное описание миров, «существующих за пределами нашего восприятия», — пишет Эл. Вандерхилл, составитель современной энциклопедии «Мистики ХХ века». Ныне «Роза Мира», этот фантастический по объему труд, признан философским сообществом, о нем написаны десятки работ, а об авторе его — биографии. Одну из последних, 600-страничный том о нем, его автор, Борис Романов, несколько лет назад подарил мне с памятной надписью.

Про последнее жилье, про дом на Ленинском, Романов пишет: «Дом стоял на углу улицы, которой еще не было. Дальше белело снежное поле…» Ордер на комнату получала жена, Даниил Андреев лежал в это время в больнице. Но из палаты он засыпал жену вопросами: на юг или на север выходит окно? что из него видно? легко ли вбить в стену гвоздь? подъезд наш выходит во двор или на улицу?..

В эту комнату, на 2-й этаж его внесут на руках. Больше всего он обрадовался письменному столу, который успела купить Алла. Только вот сидеть за ним ему уже не пришлось, слишком был слаб. Он, «вестник другого дня», как звал себя в книгах, прожил в этой комнате всего 40 дней…

150. Леонтьевский пер., 14/11 (с. п.), — Ж. — в 1920–30-е гг. — поэт, прозаик, дипломат, председатель Госплана РСФСР (1927–1929), председатель Московского товарищества писателей (1930-е гг.) — Петр Семенович Парфенов-Алтайский, автор, в частности, партизанского гимна «По долинам и по взгорьям». Арестован в 1935-м, расстрелян в 1937 г. И в этом же доме с 1932 по 1937 г. жил прозаик, публицист и мемуарист Михаил Михайлович Пришвин.

Не знаю — были ли знакомы Петр Парфенов и Пришвин? Может быть. Но точно знаю, что в этот крепкий и поныне дом Пришвин вселился, когда стал входить в известность, когда на Первом съезде писателей его избрали даже в правление Союза писателей. А ведь для тогдашних «держиморд» он был враг. Еще в декабре 1917-го в эсеровской газете выступил со статьей «Убивец», как назвал в ней Ленина. Через три дня был арестован, но в суматохе выпущен. Но статья осталась: «Старая государственная власть, — писал, — была делом зверя во имя Божие, новая власть является делом того же зверя во имя Человека. Насилие над обществом совершается в одинаковой мере…» Хотя в его биографии меня потрясло даже не это, а то, что сразу же после ареста он уехал в родные края и устроился в елецкой гимназии… учителем географии. Уж не в той ли гимназии, где 30 лет назад учился сам и откуда его выгнали с «волчьим билетом» за «дерзость» как раз учителю географии? Удивительно, да! Ведь географию там и тогда преподавал… будущий философ, прозаик и публицист Василий Васильевич Розанов. Он-то и выгнал Пришвина. И уж совсем я был сражен, когда прочел в одной из поздних биографических книг Пришвина, что он, «определяя свое место в литературе», сказал о себе: «Розанов — послесловие русской литературы, я — бесплатное приложение…»

Дом М. М. Пришвина в Дунин

Пока Пришвин в 1919-м учил детей географии, Розанов, «русский Ницше», по словам Мережковского, мучительно умирал от голода в Сергиевом Посаде. Он, говорят, собирал уже окурки у трактиров и на вокзале и взывал к Горькому: «Максимушка, спаси… Квартира не топлена, и дров нету; дочки смотрят на последний кусочек сахару около холодного самовара; жена лежит полупарализованная и смотрит тускло на меня… Я не понимаю ни как жить, ни как быть. Гибну, гибну, гибну…» И «послесловием литературе» стал язык — высунутый язык философа. Ужас! Оказывается, после отходной, которую над Розановым прочел сам Флоренский, умиравший, оставшись наедине, сказал дочери: «Ты думаешь, это все? А я тебе скажу, что после смерти еще покажу всем вам язык!» И — показал! Дочь, войдя потом в комнату покойника, «приоткрыла лицо его, закрытое простыней», и, как рассказывала потом Ольга Форш, «в ужасе увидела язык отца, он как будто показывал ей язык…» Вот после этого она и повесилась… И что же тогда «послесловие литературе» от Розанова — 26 его томов, изданных ныне, или — тот издевательский язык его?..

Так вот и то, и другое, и третье и впрямь сближало Розанова и Пришвина. Оба были литературно плодовиты, оба искали в мире место Человеку, оба обладали, как пишут, «библейским простодушием», и оба, так или иначе, показали миру язык… А еще оба были русскими до «русопятства», до «свиньи-матушки» (как назвал одну из статей Розанов).

Пришвин умер коммунистом. Не членом партии, просто коммунистом. Еще в сороковых назвал себя в дневнике «первым настоящим коммунистом», усвоившим «высокий смысл коммунизма». А был всю жизнь учителем, агрономом, этнографом, природоведом, охотником, фотографом, военным журналистом. И еще с 1930-х — шофером, сменившим после первого фургона, машины, которую звал «Машенькой», аж пять автомобилей. Любил колесить по стране не меньше, чем пешим — по лесу.

Красивый, чернокудрый, похожий на цыгана — его часто рисовали художники. А из-за кудрей чуть не пострадал. В Гражданскую, когда какая-то банда захватила его и хотела расстрелять как еврея (был похож!), он заговорил, и речь его, «певучая, русская спасла…». Говорил потом: «Человек начинается словом и продолжается делом. А природа начинается делом, а кончается словом…»

Ну и приспосабливался, чего уж там… «Делягой» и «приспособленцем» назовет его критик Вяч. Полонский: «дом себе выстроил, живет охотой, на отшибе… Чужд современности в глубокой степени… Но не забывает прежде всего своих интересов. Видя, что до него „добираются“ в журналистике, объявил себя „ударником“. В чем же его ударничество? Заключил договор с „Молодой гвардией“, чтобы ему платили пятьсот рублей в месяц…» Было, было и это… В «Литературке» в 1931 г. напечатал открытое письмо издательству «Молодая гвардия»: «Объявляя себя ударником в области создания детской литературы, я прошу „Молодую гвардию“ до конца пятилетки закрепить меня на производстве детско-юношеской литературы с определенным ежемесячным заработком. Вызываю последовать моему примеру и пойти в детскую литературу писателей: М. Горького, Алексея Толстого, В. Шишкова, А. Чапыгина, Н. Огнева, А. Яковлева, Вс. Иванова…» И ведь «показал язык» — наградили! — получил орден Трудового Красного Знамени. Может, потому часто потом бывал одинок.

Живя уже в этом доме, чувствовал себя Робинзоном: «Только тому приходилось спасаться на необитаемом острове, а нам — среди людоедов». И — не раз думал о самоубийстве. В дневнике уже 1940 г., когда жил в «писательском доме» (Лаврушинский пер., 12), где «друзей», казалось бы, было навалом, где, наконец, в свои 67 лет женился вторым браком на любимой 41-летней Валерии Лиорко (Лебедевой), вдруг запишет: «Мгновенно пронеслось во мне через все годы одно-единственное желание прихода друга… Страстная жажда такого друга сопровождалась по временам приступами такой отчаянной тоски, что я выходил на улицу совсем как пьяный, в этом состоянии меня тянуло нечаянно броситься под трамвай. В лесу во время приступа спешил с охоты домой, чтобы отстранить от себя искушение близости ружья…»

Умрет «художник света», так звал себя, в своей постели. Нам останутся его сказки, его «стихотворения в прозе» о природе, его детские книги и совсем не детские дневники измученной личности. И останется память — мыс его имени, горный пик, астероид и улицы Пришвина в разных городах страны. И любимая цитата его: «Мир нуждается в дружеском общении…»

151. Леонтьевский пер., 16 (с.). Вот любопытное место! Для русской литературы — интересное. Ибо в этом доме и в скверике рядом история книги как таковой как бы перевернулась. В сквере они рождались, в доме — умирали, превращаясь в рукописи…

На месте сквера, где я присаживался порой перекурить, стоял когда-то богатый дом, где в конце 1770-х — начале 1780-х гг. жил первый журналист России и просветитель Николай Иванович Новиков и, с 1781 г., его жена — Александра Егоровна Римская-Корсакова. Тот Новиков, который задумал здесь свою знаменитую «Типографскую компанию» (1784–1791), чтобы превращать рукописи талантливых соотечественников в книги. А рядом, в сохранившемся доме № 16, где ныне посольство Азербайджана, в голодном 1918-м, спустя 150 лет, лучшие писатели того времени, напротив, уговаривали друзей не пытаться издавать свои книги, что было почти невозможно в то время, а приносить им для продажи размноженные от руки рукописи. И размножали, и продавали. Ну разве такое возможно где-нибудь еще в мире?!

Первый журналист России — Н. И. Новиков

Какая бурная жизнь кипела там, где ныне тихо беседуют пенсионеры, присевшие на лавочки, да катают коляски с младенцами молодые москвички. Новиков, энергичный прозаик, публицист, просветитель, переехав из Петербурга, где выпускал сатирические журналы «Трутень», «Пустомеля», «Живописец», «Кошелек», первый философский журнал России «Утренний свет», здесь задумал даже издание для маленьких «Детское чтение для сердца и разума» и возглавил газету «Московские ведомости». Наконец, здесь, совместно с другом и профессором Иоганном Шварцем, создавал для распространения просвещения «Дружеское ученое общество» (1781), из которого и выделится вскоре его будущая «Типографская компания» (1784–1791). Это не первый московский дом журналиста, но все они, увы, не сохранились. Юность он провел в отцовском доме (Бол. Полянка ул., 60), потом жил уже в центре города (Бол. Ордынка ул., 60), но только здесь, привлеченные его славой, стали толпится его друзья и будущие авторы.

Какие имена, господи! М. М. Херасков, А. П. Сумароков, М. Н. Муравьев, А. Т. Болотов, И. П. Тургенев, М. М. Щербатов, Н. Н. Бантыш-Каменский, Н. Н. Трубецкой, В. В. Чулков, А. М. Лопухин, Ф. П. Ключарев, и ведь это не все еще. Была бы моя воля, я бы поставил в этом сквере стелу, памятный камень или мраморную плиту в честь просветителя и просветительства. И водил бы сюда первокурсников-журналистов из МГУ, вступающих в профессию. Но закончится все у Новикова, как и всегда с умными людьми, тюрьмой.

Екатерина II, напуганная его свободомыслием, прикажет в 1792-м арестовать Новикова в последнем его доме, где располагалась и разросшаяся типография его (Садовая-Спасская ул., 1), и приговорит — во были времена! — к казни, назвав его «государственным преступником». Потом смилостивится и, «следуя сродному ей человеколюбию», заменит ее 15 годами в Шлиссельбургской крепости. Освободит его Павел I, но умрет Новиков в 1818-м в крайней бедности уже не в Москве — в своем родовом имении Авдотьино.

Царей свергнут, но в судьбе писателей не многое, увы, изменится. Арестом, как и 150 лет назад, закончится в доме 16 та же «просветительская деятельность», но уже современных нам писателей. Сюда в 1918 г. придут Ходасевич, Борис Зайцев, Осоргин, Лидин, Муратов и даже Николай Бердяев, чтобы, спасаясь от голода, открыть здесь «Книжную Лавку Писателей». Ходасевич и Зайцев помянут это и в воспоминаниях.

«Добыли книг на комиссию от знакомых издателей, — вспомнит Ходасевич. — Добыли откуда-то денег на обзаведение, поселились в Леонтьевском. Е. Д. Кускова была первой покупательницей: когда шкафы были еще пусты, купила какую-то газету за 30 копеек. Кажется, это и составило запасной капитал. Торговали в лавке: Зайцев, Владимир Лидин, Б. А. Гривцов, М. В. Линд, П. П. Муратов, Е. Л. Янтарев, А. С. Яковлев, М. А. Осоргин и я. Работали в очередь. Моя жена сидела за кассой, зимой, изнывая в нетопленом магазине, — по целым дням. Кое-как были сыты…»

Да, сидели в шубах, у кого были они, а чернила превращались порой в лед. Но покупатели, а среди них были и Хлебников, и Мандельштам, «чувствовали себя здесь неплохо». «С Осоргиным, — пишет Зайцев, — можно было побеседовать о старинных книгах, с Бердяевым о кризисах и имманентностях, с Грифцовым о Бальзаке. Я… сидел на ступеньках передвижной лестницы, где было теплее. Если покупатель был приятный, то еще он мог рассчитывать, что я двинусь. Если же появлялась, например, барышня и спрашивала: „Есть у вас биографии вождей?“ — я прикидывался непонимающим: „Каких вождей?“ — „Ну, пролетариата…“ — „Нет, не держим“…»

Зато «держали» и удержали то, что ныне не имеет цены и хранится в музее, — рукописные книги. Это придумал Михаил Осоргин, он вечно что-то клеил, мастерил. И за отменою книгопечатания все они стали писать от руки небольшие «творения», с обложками, а иногда и с рисунками. Продавались такие же «книжечки» чуть ли не всех московских писателей, даже Цветаева приносила сюда рукописные сборники. «За свою „Италию“ я получил 15 тысяч (фунт масла), — вспоминал Зайцев. — Но по одному экземпляру покупала непременно сама Лавка, отсюда и коллекция Осоргина. Она… потом поступила, как ценнейший документ „средневековья“, в Румянцевский музей…»

Оазис в разоренной и голодной Москве! Такую же лавку, «Московской трудовой артели художников слова», откроет тогда же и Есенин с друзьями, и дом этот тоже, по счастью, сохранится (Бол. Никитская ул., 15). А этот магазинчик, конечно, закрывался, а потом вновь открывал свои двери и просуществовал до 1922 г.

«В глубине лавки была у нас дверка и узкая лестница наверх, на хоры с комнаткой, куда мы иногда прятались от скучных посетителей, где устраивали лавочные собрания… Место это носило несколько таинственный и романтический характер. С хор можно было, незамеченным, наблюдать жизнь лавки. Полутьма, витая лесенка, пыль — все давало ощущение укрытия. В этом уголке и собрал нас однажды Осоргин… многозначительно сообщил, что в городе организован Комитет Помощи Голодающим, состоять он будет из „порядочных“ людей, но под контролем власти… Нам, представителям литературы, предложили туда войти. Предложение шло от Прокоповича, Кусковой и Кишкина… Мы решили идти…»

Вот тогда их скопом и арестуют. Но арестуют не здесь — на сгинувшей ныне Собачьей площадке. А на Лубянке предложат на выбор: или расстрел, или высылка из страны. Так начиналась «операция ЧК» под названием «философские пароходы» — выталкивание из страны тех, кто кроме пера и бумаги, и не имел другого оружия сопротивления.

Ну разве не печальная «параллель» с Николаем Новиковым? Разве не «дежавю»?

152. Лёвшинский Бол. пер., 6/2 (с., мем. доска), — Ж. — в 1830-е гг. — прозаик, управляющий Монетного двора, обер-берг-гауптман Александр Маркович Полторацкий и его вторая жена — тетка анархиста М. Бакунина — Татьяна Михайловна Бакунина. (Сын А. М. Полторацкого от первого брака — Александр Александрович Полторацкий, знакомый Пушкина, кстати, считается ныне одним из прототипов Евгения Онегина.) Так вот здесь же, в семье Полторацких, в 1834 г. служил литсекретарем хозяина дома тогда драматург еще (пьеса «Дмитрий Калинин») и будущий великий критик Виссарион Григорьевич Белинский.

«Умру на журнале, — напишет он о себе с каким-то даже остервенением, — и в гроб велю положить под голову книжку „Отечественных записок“. Я, — закончит, — литератор… Литературе расейской — моя жизнь и моя кровь…» И впрямую, и иносказательно все написанное им дышало и дымилось — дымится до сих пор! — именно кровью.

Знаете, как звали его, «грозного Белинского», свои, близкие, родственники и друзья? «Висяшей» — нежно-ласкательно от Виссариона. Он и в Москву приедет «висяшей», уцепившись, повиснув, за повозку своего богатого друга Ивана Владыкина. Одиннадцать дней добирались они из Чембара — поступать в университет. Так вот, у шлагбаума при Покровских Воротах, на въезде в Первопрестольную, их остановили и, возможно, не пустили бы будущего критика в город, если бы его спутник из состоятельного помещичьего рода Владыкиных не бросил стражам, кивнув на суетящегося Висяшу, что это всего лишь его лакей…

От заставы поехали к родственникам Вани (Ипатьевский пер., 9), и этот не сохранившийся ныне дом стал первым адресом Белинского. Ныне я знаю 12 адресов его в Москве, включая дом, где он в разные годы жил трижды (Рахмановский пер., 4). А этот, в Левшинском, по счету — восьмой.

Здесь, в богатых хоромах писателя-дилетанта Дормидонта Прутикова, а на самом деле — бездельника-аристократа Александра Полторацкого, молодой Белинский, уже написавший антикрепостническую драму «Дмитрий Калинин» и выгнанный из университета, от безденежья и ради крыши над головой, становится «литературным секретарем» графомана. Проработает, правда, недолго, не выдержит сердце и кровь. Напишет потом, что, не желая «жертвовать своими убеждениями» и «чистить, штопать и выглаживать черное литературное белье его высокопревосходительства», в одно «прекрасное утро» покинет этот роскошный дом. Переедет как раз вновь в Рахмановский, в дом Касаткина-Ростовского, где жил его дальний родственник, некто Иванов. Будет цепляться за полюбившийся ему с юности город. «С Москвой, — напишет потом, — у меня соединено все прекрасное в жизни: я прикован к ней…» Что с того, что здесь «заработает» туберкулез, от которого и умрет, зато в Москве познакомится (успеет) с Чаадаевым, Герценом, Бакуниным, переживет обыск и допрос у полицмейстера, станет неофициальным редактором журнала «Московский наблюдатель» и найдет любимую женщину, 32-летнюю классную даму Екатерининского института, Марию Орлову, которая жила на Божедомке в сохранившемся доныне доме (Достоевского ул., 4). Он увезет ее в Петербург и в 1845-м женится на ней…

«Давление света» — вот как бы я назвал его влияние на нашу литературу. Но поразительно: в одном из домов, где также будет жить Белинский (Никитский пер., 2), в сохранившемся до нашего времени бывшем ректорском доме, где на 2-м этаже жил тогда критик Николай Надеждин, потом, в конце ХIХ в., уже после них, не только будет жить великий физик П. Н. Лебедев, но как раз в этом доме впервые в мире докажет опытным путем именно это самое давление, которое производит на все и вся как раз бесплотный свет. Знаковое совпадение! Ведь критические работы Белинского, да хоть и «Литературные мечтания» — разве они не стали для нас «давлением света» на нравственность народа?..

И именно в Москве Висяша станет, как я написал уже, «грозным Белинским»! Рвал горло за русскую Литературу с большой буквы! «Без возражений, без раздражения он не хорошо говорил, — вспомнит Герцен, — но когда он чувствовал себя уязвленным, когда касались до его дорогих убеждений, когда у него начинали дрожать мышцы щек и голос прерываться, тут надобно было его видеть: он бросался на противника барсом, он рвал его на части, делал его смешным, делал его жалким и по дороге с необычайной силой, с необычайной поэзией развивал свою мысль. Спор оканчивался очень часто кровью, которая у больного лилась из горла; бледный, задыхающийся, с глазами, остановленными на том, с кем говорил, он дрожащей рукой поднимал платок ко рту и останавливался, глубоко огорченный, уничтоженный своей физической слабостью…»

Ну и помните: это про наших предков, да и про нас он написал как-то в письме Боткину более 150 лет назад, в 1847 г.: «Русская личность пока — эмбрион, но сколько широты и силы в натуре этого эмбриона, как душна и страшна ей всякая ограниченность и узость…» Ну разве не про нас, нынешних?!

153. Лёвшинский Бол. пер., 10 (с.), — доходный дом (1901 г., арх. Н. И. Якунин). Ж. — с 1915 г. — поэт, прозаик, драматург, литературовед, переводчик и издатель Георгий Иванович Чулков. Позднее, с 1918 по 1920 г., в этом огромном доме жил поэт, прозаик, критик, переводчик и мемуарист Владимир Алексеевич Пяст (наст. фамилия Пестовский).

Ужасно интересный дом! Уже потому, что над ним незримо витает тень Александра Блока. Здесь успели коротко пожить два крупных поэта, которые хорошо знали его. Один, Владимир Пяст, учился с Блоком в университете и к концу жизни последнего рассорился с ним из-за поэмы «Двенадцать». А другой — Георгий Чулков, собутыльник Блока (да-да!), товарищ по петербургским кабакам 1900-х гг., не только также разругается с Блоком «по поводу взглядов на народ и интеллигенцию», но и станет любовником его жены — Любы Блок-Менделеевой. Оба, и Пяст, и Чулков, дворяне, оба пережили аресты (Чулков еще до революции), оба были поэтами, с которыми считалась критика, и оба напишут объемные мемуары, где вся их жизнь предстанет как на ладони…

«Красивый, приятный, талантливый человек, — напишет о Чулкове Надежда Тэффи. — Но главное, что характеризовало его, это непогасаемый восторг перед каким-нибудь талантом. Он не помня себя погружался в этот восторг, только им и бредил, только им и жил…» К примеру, Ахматова признавалась — это он «ввел ее в литературу»: заговорил с ней, позвал в ресторан, заставил ее читать стихи и все время просил: «Еще, еще…» А жене Блока, Любови Менделеевой, уже сам и раньше посвятил цикл стихов «Месяц на ущербе» и «вывел» роман их в своей повести «Слепые».

Люба сойдется с ним, как пишет, «от скуки». Точнее, от обиды на мужа, как «ответ» ее на любовь Блока к актрисе Волоховой, его «Снежной маске», о чем я рассказывал уже (см. Мал. Власьевский пер., 14/23). Чулкову в 1907 г. было 28 лет, он революционер, еще недавно — матерый редактор журнала Мережковских «Новый путь», а она — начинающая актриса, игравшая под псевдонимом Басаргина.

«Мой партнер этой зимы, первая моя фантастическая „измена“… наверное, вспоминает с не меньшим удовольствием, чем я, нашу нетягостную любовную игру, — напишет она в воспоминаниях о Чулкове. — О, все было, и слезы, и театральный мой приход к его жене, и сцена а la Dostoievsky… Мы безудержно летели в общем хороводе: „бег саней“, „медвежья полость“, „догоревшие хрустали“, какой-то излюбленный всеми нами ресторанчик на островах с его немыслимыми, вульгарными „отдельными кабинетами“ (это-то и было заманчиво!) и легкость, легкость, легкость»…

Через двадцать один год, в 1928-м, эта «легкость» обернется слезами Любы. Встретившись с Чулковым на вечере в честь поэта Сологуба, она скажет бывшему любовнику, что именно в тот год, даже в тот день, когда она изменила мужу, «мы ехали с Вами ночью мимо дома моего отца, когда он умирал…». Скажет и заплачет… Действительно, в «веселых санях» они промчались мимо дома отца Любы — Дмитрия Менделеева как раз тогда, когда за окнами его умирал великий химик. Ну, разве не расплата за «нетягостную жизнь»?..

Чулков недолго проживет в Лёвшинском — переедет в последний дом (Смоленский бул., 8), где в 1939 году, на руках своей сестры Анны (бывшей жены Владислава Ходасевича), скончается. Теперь он, непогасимо восхищавшийся каждым встреченным талантом, уничижительно скажет о литературе при новой власти: «Кругом жулики, и я брезгую с ними бороться: победишь, но загрязнишься. А я так не хочу…» Правда, в бреду, за минуты до смерти, прохрипит: «Все прекрасно. Жизнь коротка, искусство вечно».

Ну и конечно расплатой за непокорную жизнь станет арест в 1930-м второго насельника дома в Лёвшинском — Владимира Пяста. Арестуют его, правда, и посадят на три года «за контрреволюцию» в другом доме (Бол. Каретный пер., 8), но какая в том разница. Жизнь его, «любителя сладкого» в 38 лет, будет сломана уже здесь, в 1920-м. Он и впрямь любил сладости, и в кармане его (о, до революции, конечно!) всегда были леденцы, конфекты, шоколад. И, кстати, в отличие от Блока и Чулкова, он не брал в рот спиртного.

Себя звал «безумный Пяст», но, как пишут, был «щедр, добр, услужлив, вежлив». Правда, оговариваются, все как-то сторонились его, «от него распространялась какая-то неопределенная тяжесть, от смеха его становилось тоскливо и неловко…» Гумилев, тот вообще полупрезрительно звал его: «Этот лунатик». И у него совсем не было друзей, кроме одного — как раз Блока. Вместе они, молодые и веселые, ездили в Юкки под Петербургом, где на мальчишеских санках катались «до одури» с высоких холмов, или на «американские горы» в «Луна-парк», где Блок спустился однажды, по его же подсчету, аж 80 раз. Та же Люба жаловалась потом, что они с Пястом «докатываются до сумасшествия…».

«Сумасшествие», кстати, и случится. У Пяста. «Однажды, — напишет Виктор Шкловский, — потеряв любовь или веру в то, что он любит, или переживая те полосы темноты, которые приводили его в психиатрическую лечебницу, Пяст проглотил несколько раскаленных углей и от нестерпимой боли выпил чернил. Потом бросался под поезд, — все это было где-то у парка Царского Села. Поезд отбросил поэта предохранительным щитом на насыпь…» Он казался ненормальным, вспоминал и Коля Чуковский, слушавший лекции Пяста. «У него была привычка прижиматься спиной к стене, высоко закидывать голову и бить подошвой правой ноги в стену… Речь его была тороплива и невразумительна», а лекции его по теории стихосложения студисты звали между собой «стихопястикой». Но в Москву переберется уже после ссоры с Блоком…

В Москве «мучился без квартиры, — вспомнит поэтесса Ольга Мочалова, — занимался торговыми делами, продавал сено, играя словами: „Овса и сена — отца и сына“. Несколько раз… занимал у меня гривенники на поезд, а потом звонил по телефону и представлялся: „С вами говорит ваш должник 53-х копеек“». Она добавит: «Пяст считал женщинами только очень высоких женщин. Такой и была его спутница по чтецким выступлениям, Омельянович (Надежда Омельянович-Павленко, поэтесса, вторая жена Пяста, соавтор его книги „Современный декламатор“. — В. Н.). Они читали стихи дуэтом… Пяст говорил, что если в них не бросали тухлых яиц, они считали, что имели успех…»

А потом его арестовали и на три года сослали в Северный край. В Москву вернется только в 1936-м и, говорят, хлопотами Мейерхольда и Пришвина. Через четыре года умрет от рака. «Мучимый тяжкой болезнью, скитался по больницам и санаториям, — закончит Мочалова. — Ночами напролет кричал от боли. Гроб его был заколочен, настолько страшно было его черное лицо…» И хоронило его всего несколько человек.

Грустно, грустно заканчивалось веселое дореволюционное «сумасшествие» поэтов…

154. Лубянка Бол. ул., 11/11 (с. п.), — дом антиквара Д. А. Лухманова (1800 г., перестр. в 1879, арх. А. Вебер).

В 1820–30-е гг. в этом доме жил офицер конвойной службы Александр Петрович Лозовский, у которого в 1828 г. останавливался разжалованный и «исключенный из дворянства» поэт и переводчик Александр Иванович Полежаев. В стихах, посвященных Лозовскому, поэт напишет: «Я не виню тебя!.. Жесток // Ко мне не ты, а злобный рок, // И ты простишь в пылу страстей… // Обидной вольности моей… // Я снова узник и солдат!..»

Не очень веселая история дома, не так ли? Но после 1917 г. жизнь этого дома стала просто страшной. Здесь с апреля 1918 по декабрь 1920 г. в помещении страхового общества и гостиницы «Якорь» расположилась штаб-квартира Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК) — до переезда ведомства на Бол. Лубянку, 2.

Здесь были: кабинет Дзержинского (мем. доска), внутренняя тюрьма, следственный изолятор. В этом же здании с 1926 по 1950 г. располагалась лаборатория НКВД-МГБ по изготовлению ядов, которую возглавлял «доктор Смерть» — полковник медицинской службы, профессор Г. М. Майрановский.

Имел ли дом отношение к истории литературы? Увы, имел. Здесь работали и чекисты-писатели: террорист и разведчик Яков Блюмкин, адвокат-литературовед Осип Брик (муж Лили Брик и друг Владимира Маяковского), следователь-журналист («Московский комсомолец» и «Рабочая газета») Лев Шварцман, следователи-драматурги М. Б. Маклярский и будущий министр МГБ В. Н. Меркулов (литературный псевдоним Всеволод Рокк), а также — прокурор-писатель Л. Р. Шейнин и будущий мемуарист — генерал Павел Судоплатов.

Имел еще и потому, что в полуподвальном помещении этого дома, в так называемом «корабле», как и в домах № 1 и 7 по Варсонофьевскому переулку, с 1918 по 1954 г. были расстреляны не только писатели, но, по данным историков, от 10 до 15 тысяч человек.

Страшный, повторяю, очень страшный дом!

155. Лучников пер., 5 (с. н.), — дом постройки 1827 г. (перестроен в 1870-х гг., арх. М. И. Никифоров). Ж. — в 1880–1900-е гг. — поэт, драматург, сатирик — Алексей Михайлович Жемчужников (племянник прозаика Антония Погорельского-Перовского и двоюродный брат прозаика и поэта Алексея Константиновича Толстого).

У этого четырехэтажного дома, задрав голову, попридержите картуз. Помните: «Взирая на высоких людей и на высокие предметы, придерживай картуз свой за козырек». Это одна из сотен банальностей знаменитого по сей день Козьмы Пруткова. А само здание — единственный дом в Москве, где жил поэт Алексей Жемчужников, один из авторов этого мифического персонажа, великой литературной мистификации ХIХ в.

Козьма Петрович Прутков — это и выдуманный, никогда не существовавший «литератор-чиновник», и — коллективный псевдоним его авторов-шалунов — трех братьев Жемчужниковых и их двоюродного брата, поэта Алексея Толстого. Прутков «прожил» в литературе короткую, но яркую жизнь, всего 12 лет, начиная с 1851 г. И в «Современнике», и в «Отечественных записках» из-под его якобы «пера» появилось несколько пьес, десятки стихотворений и несть числа афоризмов. И хоть «сделанность» его была видна опытному глазу, в его реальное существование верили.

Литературовед Николай Гербель сравнивал его творчество с Фонвизиным и даже Гоголем и в 1873 г. включил его «произведения» в хрестоматию «Русские поэты в биографиях и образцах», а Аполлон Григорьев и, представьте, Чернышевский с Добролюбовым даже посвящали ему критические статьи. Грандиозный ведь розыгрыш, который сначала учинили два друга, два шутника и проказника, два молодых камергера, Алексей Толстой и как раз его тезка — Алексей Жемчужников. Это они написали первое «произведение» за подписью Пруткова — водевиль «Фантазия», который не только прошел цензуру, но в 1851 г. был поставлен Императорским Александринским театром. Был, правда, немедленно запрещен, ибо присутствовавший на премьере Николай I, не дождавшись окончания представления, спешно покинул театр. «Много я видел на своем веку глупостей, — сказал при этом, — но такой еще никогда не видел…» Представляю, как хохотали талантливые мистификаторы, как звали к бокалу настоящего Пруткова, камердинера одного из братьев, которому за использование его имени выложили аж 50 рублей…

Живуч оказался Козьма! Доныне выходят книги этого вымышленного автора. В Архангельске стоит ему памятник, в Тамбове, откуда родом Жемчужников, именем Пруткова названа аллея. Да что там — во Вселенной летает его астероид! В 2011-м в «ЖЗЛ» вышла даже книга о нем — первая в серии, посвященная выдуманному персонажу, а в усадьбе Алексея Толстого вот уже шестой год проходит международный фестиваль его имени.

Но в этом доме (поправьте картуз!) Алексей Жемчужников жил в старости. Здесь он, известный поэт, только в свои 72 года опубликовал первую книгу стихов (1892) и, видимо, тут же работал над предпоследним сборником «Песни старости» (1900). Эта книга вышла в том же году, когда к 50-летию творческого пути Жемчужников стал одним из первых в России (наравне с Л. Толстым, А. Чеховым, А. Кони) почетным академиком Петербургской академии наук по разряду «изящной словесности».

Умер в Тамбове, в своем доме и в кругу детей, надолго пережив свою жену — Елизавету Дьякову. И знаете, что осталось неопубликованным его? «Дневник для Лизы», для жены, который он вел 35 лет после смерти жены и в котором нежно, как с живой, разговаривал с ней. «Зри в корень», как сказал бы Прутков. Вот это любовь!

И кстати, еще при нем, с конца 1890-х, в этом же доме поселились как раз очень серьезные люди — основатели издательства «Гранат» и редакторы-публикаторы знаменитого Энциклопедического словаря, братья: инженер-механик Александр Наумович Гранат и юрист Игнатий Наумович Гранат. Перед ними тоже надо бы снять наши картузы! Заслужили!

156. Лялин пер., 14 (с.), — доходный дом (1906, арх. С. Ф. Воскресенский). Ж. — в 1923–1928 гг. — прозаик-фантаст, поэт, драматург, журналист, критик, публицист, юрист Александр Романович Беляев, автор 17 научно-фантастических романов, в том числе написанных в этом доме («Остров погибших кораблей», «Звезда КЭЦ», «Человек-амфибия»), и его жена — Маргарита Константиновна Магнушевская. Отсюда уехал в Ленинград, где в 1942 г. умер от голода. Этот дом — единственный московский адрес писателя.

…Вот уж была цельная натура! Последней его книгой стал роман «Ариэль», где он задался вопросом: может ли человек летать без дополнительных приспособлений. И это, если вы не в курсе, была мечта детства его! Еще маленьким рвался в полет. То привяжет себе к рукам веники, как крылья, то с зонтом прыгнет с крыши, то пустит на парашют простыню. Допрыгается! Мечта обернется бедой на всю жизнь, прыгнув с сарая, повредит себе спину и окажется на долгие месяцы парализован. Потом время от времени будет носить корсет и вновь укладываться на больничную койку. Но жизнелюбию его это отнюдь не повредит! Сам выучится фотографии, модной тогда, потом игре на скрипке, сам смастерит стереоскопический проекционный фонарь, будет рисовать декорации в театрах, потом, став актером, играть в этих театрах и писать для сцены пьесы, потом публиковать музыкальные рецензии в газетах. Живой — под такой кличкой будет фигурировать в полиции Ярославля после участия в студенческих беспорядках. И, добавлю вновь, — невероятно цельный. Когда в 1913-м окажется за границей, то впервые поднимется в воздух на гидроплане. А ведь через два года врачи найдут у него костный туберкулез и на шесть лет прикуют к постели.

Писатель-фантаст Александр Беляев

Первым фантастическим рассказом его станет «Голова профессора Доуэля». Он опубликует рассказ, живя уже в этом доме, в легендарном «Гудке», где в том же, 1924-м, работали Булгаков, Олеша, Катаев, Багрицкий, Ильф. Потом рассказ станет повестью, потом — романом. Но знаете ли вы, что еще мальчишкой он сделал фотографию человеческой головы на блюде? Фотомонтаж. Тема интересовала его — как функционирует человеческое тело. А вообще в будущих фантастических романах предскажет не только выход в открытый космос, орбитальные станции, подводные фермы, интроскоп и рукотворную шаровую молнию, но и трансплантологию, пластическую хирургию, замораживание человека ради приостановления болезни и даже управление настроениями человека. Поразительный человек!

Из этого дома уедет в Ленинград. Так и хочется написать, чтобы встретиться там через шесть лет с Гербертом Уэллсом! И — встретится, представьте. И там же начнет переписку с великим Циолковским. Но фантаст, каких еще поискать, не сможет предугадать своей смерти. Переехав в бывшее Царское Село под Ленинградом (поправляя здоровье), окажется «под немцами», в фашистской оккупации. От эвакуации отказался, потому что из-за спины почти не вставал с постели А о смерти его сохранится несколько слов в дневнике соседки: «замерз от голода…»

Ныне даже неизвестно, где похоронен. Утверждают, что в одной из братских могил. Первому русскому фантасту, основателю, считайте, жанра, было всего 58 лет.

М

От Мажорова переулка до Мясницкой улицы

157. Мажоров пер., 4/6 (с.) — Ж. — с 1945 по 1964 г., по год кончины — детская поэтесса и прозаик, автор знаменитого стихотворения «В лесу родилась елочка…», ставшего песней, книги «Степка-растрепка» и других произведений — княгиня Раиса Адамовна Кудашева (урожд. Гедройц).

История ее жизни — это история слез и славы. Пишут, что как-то во время Великой Отечественной в кабинет секретаря Союза писателей Фадеева вошла старуха-нищенка с каким-то мешком в руках. «У вас ко мне какое-то дело?» — почти равнодушно спросил ее Фадеев. «Жить тяжело, Александр Александрович. Помоги как-нибудь». — «А что, вы тоже — писатель?» — с иронией спросил он. «Я пишу стихи, их даже печатали когда-то…» — «Ну, прочтите что-нибудь! — снисходительно попросил „писатель № 1“. И незнакомка начала: „В лесу родилась елочка…“»

Это была Раиса Адамовна Кудашева, популярная в начале века писательница. Сочинять стихи Рая, родившаяся в благополучной семье в 1878 г. в доме № 26 на Мясницкой (там, где ныне Московский почтамт), начала еще в гимназии, но когда умер отец, ей пришлось взять на себя заботу и о матери, и о трех младших сестрах. По счастью, ей удалось устроиться гувернанткой в богатый и тоже не существующий ныне дом (Старопименовский пер., 12/6) князя Алексея Ивановича Кудашева. У того недавно умерла жена, и на руках престарелого хозяина дома остался малолетний сын Алеша. Вот ему-то, под Новый, 1903 год Рая и сочинила за ночь стихотворение про елочку. Тогда же отнесла его в журнал «Малютка», где ее печатали. Подписала стихи, как всегда, двумя буквами «А. Э.». А через какое-то время князь Кудашев, конечно, не зная этого факта, предложил ей руку и сердце.

Ныне племянник ее, писатель Михаил Холмогоров, вспоминает: «Тетя Рая совсем не была похожа на княгиню… Они с сестрой, такой же старушкой, ютились в малюсенькой комнатке, похожей на чулан… А когда-то нищая старуха жила во дворце… Как-то с семьей и мужем она поехала в Петербург. Попутчицами оказались бабушка и ее внучка. Познакомились. Старушка попросила внучку спеть песенку, и та, расправив юбочку, запела: „В лесу родилась елочка…“ — „А что же это за чудесная песенка?“ — спросила, обмирая в душе, Кудашева. — „О, это знаменитая новогодняя песенка из альбома композитора Бекмана…“ Так княгиня „повстречалась“ с собственным сочинением, чтобы почти сразу расстаться с ним на почти 60 лет, — пишет Холмогоров. — От „песенки“ у нее остался лишь черновик стихотворения, который она сберегла и когда умер ее муж, и когда погиб на Первой мировой войне ее приемный сын Алексей, и когда революционные матросы выселили ее из особняка».

Десять лет, до 1929 г., устроившись библиотекарем, проживет она в жалкой конуре также снесенного ныне дома (Пыжевский пер., 3). И всячески скрывая свое «княжество». А песенка ее жила открыто, ее пели по всей стране, на всех новогодних праздниках, даже в Колонном зале Дома Союзов, даже в Кремле. «И однажды, — заканчивает Холмогоров, — по радио Раиса Адамовна услышала: „Песенка про елочку. Слова и музыка композитора Леонида Бекмана…“» Позже узнала — сам Бекман умер еще в 1939-м, но мать Михаила Холмогорова, узнав сей факт, возмутилась: «Давайте докажем, — предложила она родственнице, — что автор — это вы!..»

Вот тут-то, несмотря на тихие протесты автора, и пригодился черновик стихотворения и, как выяснится, случайно сохранившиеся в архивах гонорарные ведомости журнала «Малютка». После суда она стала получать причитающийся ей гонорар. Но по-настоящему знаменитой стала в 1958 г., когда писатель Евгений Велтисов (кстати, автор знаменитого «Электроника») написал о ней в «Огоньке»…

Похоронили Кудашеву в 1964 г. на Пятницком кладбище. Там и стоит ей памятник. Его поставил Холмогоров. И вывел на постаменте слова, принадлежащие ныне едва ли не всем: «В лесу родилась елочка…» Даже всю песенку приказал вырубить в камне…

158. Мансуровский пер., 9 (с.), — деревянный дом мещанки П. Ф. Емельяновой (1834), потом — поручика И. П. Полетаева, позже — купца первой гильдии С. В. Топленинова и его жены Е. В. Топлениновой (урожд. Власовой). Ж. — сыновья купца — братья Сергей Сергеевич и Владимир Сергеевич Топлениновы.

У Сергея Топленинова, художника-декоратора, театрального макетчика и его жены Екатерины (Марии) Львовны Нестеренко (урожд. Кекушевой), в 1920–30-е гг. останавливался прозаик и драматург Михаил Афанасьевич Булгаков. Останавливался и писал в полуподвале дома, в выделенной ему комнате, свой главный роман, получивший название «Мастер и Маргарита».

Дом № 9 по Мансуровскому переулку

В этом же доме жили врач Василий Дмитриевич Шервинский, отец поэта, прозаика и переводчика Сергея Васильевича Шервинского, а на 2-м этаже в 1930-е гг. — литератор, мемуарист Сергей Александрович Ермолинский с женой Марией Артемьевной Ермолинской (урожд. Чимишкиан), у которых также бывал их друг Михаил Булгаков. И по вечерам Сергей Топленинов, как пишут мемуаристы, брал порой в руки швабру и стучал в потолок, приглашая заболтавшихся друзей к себе в полуподвал — «выпить рюмочку».

Отсюда, из этого дома, Михаил Булгаков вместе с Ермолинским часто ходил кататься на лыжах по Москве-реке, и доходили они порой в своих «походах» до Ленинских гор и Нескучного сада. Но и Ермолинский, и Сергей Топленинов в разные годы, но были арестованы.

Как вспоминал Ермолинский, за месяц до ареста он заметил в Мансуровском «праздно гулявшую парочку, которая иногда заходила и в их дворик». Он понял, за домом следят. Не думал, что за ним, но когда однажды он с Марикой вернулся поздно, то в дверь дома, стоило им погасить свет в своей комнате на 2-м этаже, «бешено застучали». Это случилось в 1940-м. А несколько ранее был арестован и Сергей Топленинов.

Дом в Мансуровском в русской литературе — уникален. В подвале этого дома (в мастерской Топленинова, где часто работал и писатель) Булгаков «поселил» своего мастера-писателя из последнего романа. Как вспоминают свидетели, братья Топлениновы, слушая чтения глав романа в исполнении автора, буквально вскрикивали, узнавая свой дом. «Маленькие оконца над самым тротуарчиком, ведущим от калитки. Напротив, в четырех шагах, под забором, сирень, липа и клен. „Ах, ах, ах! — рассказывал в романе Мастер о жизни в этом доме поэту Бездомному. — Зимою я очень редко видел в оконце чьи-нибудь черные ноги и слышал хруст снега под ними. И в печке у меня вечно пылал огонь!“».

Так вот, именно в оконце подвала Топленинова стучала носком туфельки Маргарита, когда навещала своего бедного возлюбленного. Кстати, именно так навещала здесь самого Булгакова его будущая третья жена — Елена Шиловская (в известной степени прообраз романной Маргариты), чей реальный роман с Булгаковым именно здесь и развивался.

Остается добавить лишь, что этот сохранившийся до наших дней дом и ныне находится в частном владении. В 1918-м советская власть попыталась реквизировать это строение, но нарком Луначарский, хорошо знавший старшего из братьев Топлениновых — Владимира, помог вернуть здание в частное владение семьи Топлениновых. Позже, с 1980-х гг. здесь проживал художник Владимир Алексеевич Курский, который добился включения «Дома Мастера» в перечень объектов культурного наследия.

159. Маросейка ул., 17/6 (с. п.), — дом купца первой гильдии М. Р. Хлебникова (1780-е гг., предположительно — арх. В. И. Баженов, перестроен в 1886 г., арх. Г. А. Кайзер). Ж. — генерал-фельдмаршал, военный теоретик, граф Петр Андреевич Румянцев-Задунайский и его сыновья Сергей и Николай Румянцевы. Последний, Н. П. Румянцев, министр иностранных дел и государственный канцлер с 1807 по 1814 г., прославился созданием знаменитого Румянцевского музея.

Про Николая Румянцева, друга Вольтера, собеседника Талейрана и почти приятеля Наполеона (Румянцева хватил удар, инсульт по-нашему, когда Наполеон напал на Россию), написано много интересного и загадочного. Вы сами, при желании, прочтете это. Могу лишь сказать, что именно он снаряжал экспедицию в Америку, те самые корабли «Юнона» и «Авось» Николая Резанова, и следил за романом 42-летнего Резанова с пятнадцатилетней Кончитой-Консепсией Аргуэльо. А здесь же, в этом сохранившемся доме, граф жил, уже выйдя в отставку и занявшись вплотную своей коллекцией (28 тыс. книг, свыше 70 рукописных, которые он завещал «беречь, как глаза», свыше тысячи географических карт, коллекции живописи, монет, минералов и т. д.).

«Портрет И. И. Дмитриева» (1835)

В. А. Тропинин

Но для меня этот дом интересен прежде всего тем, что он единственный из сохранившихся среди четырех московских домов, где жил поэт, баснописец и мемуарист, министр юстиции в отставке и сенатор Иван Иванович Дмитриев. Он жил здесь, у друзей, всего год (1814), пока строился его собственный дом, куда он переедет и где проживет до конца жизни (Спиридоновка ул., 17).

Возможно, это не правило, но человека к старости тянет в любимые места. Это можно сказать и о поэте, родоначальнике сентиментализма в литературе Иване Дмитриеве. Ведь в его стихах и «пиесах» имя Москва встречается довольно часто. «Примите, древние дубравы, — писал он, — Под тень свою питомца муз! // Не шумны петь хочу забавы, // Не сладости цитерских уз; // Но да воззрю с полей широких // На красну, гордую Москву, // Сидящу на холмах высоких, // И спящи веки воззову!» Именно Москву он считал с детства своим родным домом.

Он, полковник гвардии, поселился здесь, когда вышел в отставку. Но сама гражданская служба его поразила. «Я будто вступил в другой мир, совершенно для меня новый, — напишет в книге „Взгляд на мою жизнь“. — Здесь и знакомства и ласки основаны по большей части на расчетах своекорыстия; эгоизм господствует во всей силе; образ обхождения непрестанно изменяется, наравне с положением каждого. Товарищи не уступают кокеткам: каждый хочет исключительно прельстить своего начальника, хотя бы то было за счет другого; нет искренности в ответах; ловят, помнят и передают каждое неосторожное слово…»

Он был уже известным поэтом, его имя «стояло в одном ряду» с именами прославленного Державина и друга его молодости и без преувеличения авторитета для него Карамзина. Ведь он скромно хотел назвать свой первый сборник «Мои безделки». Но с названием этим его опередил как раз Карамзин, и тогда Дмитриев вослед называет свою первую книгу стихов «И мои безделки».

Поселившись в Москве, а он жил до этого в несохранившихся домах с 1799 г. (Тверская ул., 16/2; и Бол. Козловский пер., 12), Дмитриев решил заняться переводами, но тот же Карамзин, бывавший здесь, разочаровал его: «Я рассмеялся твоей мысли жить переводами! Русская литература ходит по миру с сумою и клюкою… Странное дело! У нас есть Академия, университеты, а литература под лавкою…» Но Дмитриев упорно «вставал очень рано, — как вспомнит его племянник, — сам варил себе кофий, потом немедленно одевался» и уходил подолгу гулять. Прислушивался к разговорам прохожих, ценил редкое слово, заслушивался песнями цыган в Марьиной роще, да и сам писал и басни, и песни. Удивительно, но он первым в России собрал и издал «Карманный песенник, или Собрание лучших светских и простонародных песен». Об этом любил говорить с московскими литераторами: с молодым Жуковским, с Херасковым, Вяземским, Погодиным, Измайловым, Жихаревым, с Василием Львовичем Пушкиным. А став сенатором и возглавив комиссию, выдававшую пособия пострадавшим от нашествия французов, особо помог сестре Василия Львовича — Анне Львовне, потерявшей имущество в 1812 г. Позже, уже на Спиридоновке, будет бывать у него и Александр Пушкин. Он не только пошлет ему последнюю главу «Евгения Онегина», но и возьмет эпиграфом к одной из глав поэмы две стихотворные строки Дмитриева.

«Думал ли я, — напишет он, убиваясь, узнав о смерти Пушкина, — пережить его…» Но переживет гения всего на семь месяцев — умрет 3 октября 1837 г. И памятником ему станут слова Белинского, написанные после смерти его: «Дмитриев принадлежал к числу примечательнейших людей прошлого века и примечательнейших действователей на поприще русской литературы…»

Дом же этот, где ныне посольство Республики Беларусь, и в будущем останется литературным. В 1880-е гг. в нем будет жить писатель-деревенщик, мемуарист, автор воспоминаний о Толстом, Тургеневе и Некрасове Николай Васильевич Успенский (двоюродный брат прозаика Глеба Успенского), а уже в 1950-е гг. — поэт, прозаик, переводчик Юрий Маркович Даниэль (лит. псевдоним Николай Аржак) и его жена — лингвист, публицистка, правозащитница Лариса Иосифовна Богораз (Богораз-Брухман).

160. Мерзляковский пер., 16/15 (с.), — доходный дом (1911, арх. А. С. Гребенщиков). Ж. — в 1910–20-е гг. — Василиса (Ася) Александровна Жуковская (урожд. Герцык, сестра Л. А. Герцык, в замужестве Серейская, подруга Веры Эфрон), у которой в 1920 году останавливались Марина Ивановна Цветаева и ее дочь Ариадна.

И переулок, и этот дом — святые для русской литературы. Переулок радостей литературных и беспросветных бед! Объяснение названия его (а он стал Мерзляковским в 1818 г.) никто не знает, справочники и энциклопедии хором твердят: «домовладельца с такой фамилией здесь не обнаружено». Но так ли это?

Например, я узнал, что в 1809–1810 гг. здесь, в не сохранившемся до наших дней доме № 13/3, жил ну очень известный тогда поэт, переводчик, критик, педагог, доктор философии и декан отделения словесных наук университета Алексей Федорович Мерзляков — друг Хераскова, Жуковского, Карамзина, учитель, представьте, Тютчева, Лермонтова, Вяземского, Лажечникова, Полежаева и скольких еще. И именно в 1818-м он достиг самой большой известности, тогда его и прозвали «властителем дум». Как этот факт прошел мимо внимания «градоведов» — непонятно!

Пермский мальчик Мерзляков еще в 14 лет, в 1792-м, написал «Оду на заключение мира со шведами», которая попалась на глаза И. И. Панаеву и через третьи руки оказалась у Екатерины II, которая велела не только напечатать ее в журнале при Академии наук, но и поручила принять «талант» в университетскую гимназию в Москве. Многие известные люди вспоминали Мерзлякова, мастера красноречия, переводов, создателя «белого стиха», «славнейшего критика» и… известного выпивоху, он и умрет от бедности.

«Талант, — говорил, — не проложит пути к счастию, а славу надобно выстрадать…» А когда на одном из обедов литераторов А. Ф. Воейков сказал, что хотел бы написать поэму, заметил ехидно: «Метишь в Хераскова, любезный? — и вдруг предложил: — Лучше напиши хорошую песню: скорее доплетешься до бессмертия…» И ведь как в воду глядел. Песню на стихи Мерзлякова «Среди долины ровные» мы поем до сих пор…

В мерзляковском доме жил потом в 1826–1827 гг. историк, дипломат, мемуарист и друг Пушкина — Дмитрий Николаевич Свербеев, а в начале 1880-х гг. — философ, мыслитель-утопист, родоначальник русского космизма, будущий автор «Философии общего дела» Николай Федорович Федоров.

Позже в доме, построенном на этом месте, с 1904 по 1906 г. жил поэт, критик, издатель, основатель издательства «Гриф» — Сергей Кречетов (С. А. Соколов) и его жена — прозаик, переводчица, мемуаристка Нина Ивановна Петровская. Здесь собирался кружок при издательстве, который посещали Бальмонт, Брюсов, Андрей Белый, Ходасевич, братья Койранские и многие другие.

Переулок, повторюсь, славен литературными именами. Здесь в 1921-м, в Обществе итальянской культуры, последний раз в Москве выступал больной уже Александр Блок (Мерзляковский пер., 1). Его привела сюда влюбленная в него детская писательница, переводчица, мемуаристка Надежда Александровна Нолле-Коган. Не знаю, сказала ли ему, что в этом переулке она и сама жила в 1900-е гг. (Мерзляковский пер., 11). А чуть позже, в 1908–1910-м, в доме № 10 жил и троюродный брат Блока, поэт, литератор и переводчик Александр Викторович Коваленский (прототип, кстати, главного героя романа Даниила Андреева «Странники ночи»). Наконец, в доме № 6, но уже в 1917 году жила актриса и мемуаристка Наталья Волохова — давняя возлюбленная Блока, его «Снежная маска», о которой я уже рассказывал. Ну чем не блоковский переулок?..

Здесь, в Мерзляковском, жили также в несохранившихся домах — с 1896 по 1897 г., историк книги, искусствовед, будущий первый председатель Общества друзей книги Владимир Яковлевич Адарюков и — до 1914 г. — литератор, мемуарист, редактор журнала «Детский отдых» (1881–1887), гофмейстер Двора Его Императорского Величества Владимир Константинович Истомин (Мерзляковский пер., 5/1), а в соседнем доме — № 7/2 — до 1908 г. — поэт, драматург, беллетрист, педагог, Герой Труда (1924), было такое звание в советской России, граф Евгений Августович Полевой-Мансфельд. Когда же на этом месте построили ныне стоящий дом, то в нем в 1946–1982 гг. жил прозаик и драматург Евгений Андреевич Пермяк.

Конечно же, это не все. Скажем, в доме 10 жил в 1830-е гг. драматург, переводчик, директор Императорских московских театров (1823–1831) — Федор Федорович Кокошкин, а позже, уже в нынешнем здании, обитал в 1940–50-е гг. поэт, прозаик, публицист и мемуарист Владимир Алексеевич Солоухин.

Наконец, в конце 1910-х гг., здесь, в доме 18, жила и тут же, в 1919 г., была впервые арестована литератор, мемуаристка, деятель культуры, в будущем — президент Толстовского фонда за рубежом, дочь и секретарша Льва Толстого — Александра Львовна Толстая. Женщина невероятного героизма, она въехала сюда не просто как дочь великого классика — как сестра милосердия в Первую мировую, которая не только вернулась в Москву в звании полковника, но и с тремя «Георгиями» на груди! За храбрость! Потом последует второй арест Толстой за то, что в ее квартире (она в это время наводила порядок в отцовском имении, в Ясной Поляне) собирался антисоветский «Тактический центр». Почти два месяца проведет она на Лубянке сначала в одиночке, потом в общей камере, где заставляла сидевших делать гимнастику, пыталась «приручить» надзирательницу-латышку и наладила переписку с соседней камерой. «Освободил» ее Менжинский по ходатайству Толстовского общества, и она, покидая камеру, крупно написала под потолком: «Дух человеческий свободен! Его нельзя ограничить ничем: ни стенами, ни решеткой!..» Но — куда там! Когда состоялся суд над участниками «Тактического центра», ее приговорили к трем годам Новоспасского концлагеря в Москве. Сохранился ее черновик письма Ленину: «Я не сторонница большевизма, я высказала свои взгляды открыто и прямо на суде… Что же дает право советскому правительству запирать меня в четыре стены, как вредное животное?.. Неужели тот факт, что два года назад на моей квартире происходили собрания, названия и цели которых я даже не знала?.. Если я вредна России, вышлите меня за границу. Если я вредна и там, то, признавая право одного человека лишать жизни другого, расстреляйте меня как вредного члена Советской республики. Но не заставляйте же меня влачить жизнь паразита, запертого в четырех стенах с проститутками, воровками, бандитами…»

Повторяю, неизвестно — было ли отправлено это письмо. Но через год Толстую выпустили в Европу, а в 1929-м она, уехав в Японию читать лекции, в СССР уже не вернулась. И два тома ее воспоминаний напечатают у нас лишь в перестроечные времена…

Впрочем, дом 18 памятен для нас и тем, что он, если можно так сказать, дважды цветаевский. Во-первых, в нем в 1900-х гг. располагалось Общедоступное музыкальное училище Зограф-Плаксиных (оно переедет в 1909-м в дом № 9, напротив), в котором еще девочкой училась музыке Марина Цветаева, а во‑вторых, в нем с 1921 г. прожила до 1937 г., до второго ареста, сестра Марины, тогда прозаик — Анастасия Цветаева. Сюда, к Асе, взлетела на 4-й этаж Марина весной 1922 г., чтобы попрощаться с ней перед отъездом в эмиграцию.

Вернется Марина Цветаева в Мерзляковский только в 1939-м, после Парижа и недолгой жизни в подмосковном Болшеве. Переедет сюда с сыном Муром и убогими остатками вещей в две маленькие комнатки сестры ее арестованного мужа — Елизаветы Яковлевны Эфрон. Тут, в коммуналке, с Лилей (так все звали Елизавету Яковлевну) и ее подругой Зинаидой Митрофановной Ширкевич успеет пожить вместе и по отдельности вся цветаевская семья. Сначала дочь Марины Аля, Ариадна, первая покинувшая Париж, потом, весь ноябрь и декабрь 1939-го, сама Цветаева с сыном, а в начале войны и сын Цветаевой — Георгий, которого Марина звала Муром.

«Норкой» окрестит эту квартиру в мемуарах Ариадна. «У Е. Я., — напишет, — всегда было шумно и людно, бывали у нее актеры, художники, писатели, бывал и Пастернак. Сидеть приходилось на кроватях…» Впрочем, и кроватей не было, было «два небольших ложа, попросту ящики, на которых лежали матрацы. Между ними столик для еды…» Цветаева как бы поправит дочь: не норка — «нора, вернее — четверть норы — без окна и без стола, и где главное — нельзя курить…» Еще и потому «нора», что именно отсюда Цветаева начала неотступно, два раз в месяц, «выползать» на Лубянку и в Бутырку, чтобы передать деньги арестованным к тому времени дочери и мужу.

В своем жилье Марине Цветаевой отказал лично секретарь Союза писателей, член ЦК ВКП(б) Фадеев. А ведь это были годы, когда спешно заселялся «писательский дом» (Лаврушинский пер., 12), где 19 писателям были даны, как я писал уже, двухкомнатные квартиры, 38 — трехкомнатные, 15 — четырехкомнатные, 5 — пятикомнатные. В пятикомнатные въехали Федин, Сельвинский, Эренбург, Погодин, Вишневский. А в единственную шестикомнатную — семья Всеволода Иванова — тогда фаворита Сталина. Но как раз тогда Фадеев и черкнул Цветаевой в ответ на ее просьбу о собственном угле: «Тов. Цветаева!.. Достать Вам в Москве комнату абсолютно невозможно. У нас большая группа очень хороших писателей и поэтов, нуждающихся в жилплощади…»

Так что, проходя по Мерзляковскому, вспомните отчаянные слова Цветаевой, написанные за год до самоубийства: «Москва меня не вмещает… Я не могу вытравить из себя чувства — права… Я дала Москве то, что я в ней родилась… Я имею право на нее в порядке русского поэта, в ней жившего и работавшего…»

Вот таков он — относительно не длинный — Мерзляковский переулок! И блоковский, и — цветаевский!

161. Мещанская ул., 7/21 (с.), — Ж. — с 1944 по 1950-е г. (с перерывами) — поэт, прозаик, сценарист, публицист и режиссер, будущий лауреат Госпремии РФ (2009) и секретарь СП СССР (1986–1991) Евгений Александрович Евтушенко (урожд. Гангнус).

Это первый московский адрес поэта. Потом будут соответственно: Тверская ул., 14 (знаменитый дом княгини Зинаиды Волконской, где ныне Елисеевский магазин); Зои и Александра Космодемьянских ул., 35/1, Усиевича ул., 23/5; Черняховского ул., 5, корп. 2; Котельническая наб., 1/15, корп. Б; и последний — Кутузовский просп., 2/1. Но именно здесь, на Мещанской, все в его жизни только начиналось.

Это жилье матери поэта, Зинаиды Ермолаевны, в прошлом геолога, ставшей актрисой (отец поэта, тоже геолог и поэт-дилетант Александр Гангнус, оставил семью в 1938-м). И сюда она вселилась, вернувшись в 1944-м из эвакуации, со станции Зима. Здесь же, в 1944-м, мать поменяла ему, двенадцатилетнему сыну, отцовскую фамилию на свою девичью — Евтушенко. И главное, — все, может, самые важные события его жизни начинались здесь.

Е. А. Евтушенко

Сюда он пришел, когда через четыре года его исключат из школы в Марьиной роще (его, как двоечника, заподозрят в сожжении классного журнала), здесь через девять лет он напьется, когда его исключат из Литинститута вроде бы за «прогулы» и дисциплину, или, как он сам говорил, — за публичную поддержку романа Дудинцева «Не хлебом единым». Исключали, как видим, отовсюду, пока он сам не стал «исключением из правил».

Смотрите: в 1949-м он публикует в газете «Советский спорт» первое стихотворение, а через три года, в 1952-м, у него, двадцатилетнего, выходит первый сборник «Разведчики грядущего». Тогда же его принимают, минуя кандидатский стаж, в члены Союза писателей, где заодно выбирают секретарем комсомольской организации Союза. А осенью 1952 г., без экзаменов, без представленного аттестата зрелости (школу он, кажется, так и не закончит), принимают в Литинститут. Сплошное «исключение»! Наконец, здесь в 1957 г. он становится мужем своей сокурсницы по институту Беллы Ахмадулиной (вот тогда они и переехали в комнатку на Тверской). Головокружительная карьера и жизнь, если это слово применительно к поэзии!

Все в его жизни будет окутано легендами и противоречиями. Говорили, что, защищая скульптора Эрнста Неизвестного, он якобы прямо сказал Никите Хрущеву, что тот «идиот». Что отправил уже Брежневу телеграмму, протестуя против ввода советских войск в Чехословакию, а председателю КГБ Андропову клялся, что «погибнет на баррикадах» или даже «повесится у стен Лубянки», защищая от высылки Солженицына. Пишут, что в 1963 г. он был номинирован на Нобелевку по литературе, что в 1965 г. получила тюремные сроки большая группа молодежи, которая объединилась для «защиты Евтушенко» и собралась «провести демонстрацию». Наконец, легенда ли, что поэт Степан Щипачев, придя в ЦК партии, готов был бросить свой партбилет, если Евтушенко не выпустят за границу? Что сам Пол Маккартни так увлекся его стихами, что читал их «битлам» перед их первым концертом в Европе, и что жена генерала Судоплатова уговаривала мужа «не вербовать в агенты КГБ» талантливого Женю?..

Разумеется, им много было сделано за длинную жизнь. Он первым опубликовал антисталинские стихи, поэму «Бабий Яр», он действительно получил орден Трудового Красного Знамени из рук советского правительства (1983) и отказался из-за войны в Чечне получать следующий орден, но уже из рук Ельцина. Он снял как режиссер два фильма по своим же сценариям («Детский сад» — 1984 г. и «Похороны Сталина» — 1991 г.), составил антологию поэзии ХХ в. «Строфы века» (875 персоналий и больше 1000 страниц), наконец, он и впрямь один из самых переводных поэтов — его стихи изданы более чем на 70 языках. Все — так! Но у меня не выходит из головы некий символизм одного эпизода из его жизни, которым он поделился как-то с поэтом Евгением Рейном.

Якобы в 1968 г. его пригласили на праздничный обед в дом семьи Кеннеди в США. Там известный дипломат Аверелл Гарриман объявил, что министр юстиции Роберт Кеннеди принял решение выставить свою кандидатуру на пост президента. Тут же начались речи и тосты в честь этого. Поэт тоже сказал несколько слов и, желая эффектно закончить спич, поднял над головой старинный бокал: «А сейчас, — сказал, — я разобью этот бокал за успех господина Кеннеди». Его вовремя остановила хозяйка дома, попросив объяснить, чем этот разбитый бокал сможет помочь в таком трудном деле?..

Поэт сказал — есть такой русский обычай. Его закидали вопросами. Можно ли бить другую посуду и вообще стекло? Оконное, например? Словом, его попросили выпить из другого бокала и разбить именно тот. Этот-де слишком дорог семье: ему 200 лет…

Короче, принесли новый бокал, налили в него шампанского, и Роберт Кеннеди чокнулся с поэтом. Вот после этого Евтушенко, пишет Рейн, и «шарахнул бокал что было сил о чугунную решетку камина…» Но бокал, представьте, не разбился. Он, как шарик от пинг-понга, отскочил от решетки и подскочил к потолку. Гости зааплодировали, а поэт только тогда сообразил — хрустальный бокал подменили пластиковым.

И тут, как рассказывал Евтушенко, он «внутренне похолодел». Это была дурная примета. «Вмешалось Провидение, — пишет Рейн, — непонимание, косность, тайные, враждебные клану Кеннеди силы». Он никому не сказал о своих предчувствиях, но 6 июня 1968 г. Сирхан-Сирхан застрелил Роберта Кеннеди на предвыборном митинге…

Такая история… Не так ли, подумалось, происходило и с подменой иных фактов в жизни самого Евтушенко, когда выдуманное в его жизни становилось реальностью, а реальное — выдуманным. Ведь подлинная биография покойного еще не написана…

162. Мещанская ул., 14 (с.), — Ж. — с 1970 по 1998 г. — поэт, прозаик, эссеист, переводчик (Дж. Джойса, Т. С. Элиота и многих других) и мемуарист (автобиографический роман «Альбом для марок») — Андрей Яковлевич Сергеев и его жена — филолог, редактор, мемуаристка Людмила Георгиевна Сергеева (урожд. Ельцова). Здесь, в квартире Сергеевых, неоднократно останавливался и жил — поэт Иосиф Александрович Бродский.

Бродский, приезжая в Москву, и прежде останавливался у Сергеевых, на Мал. Филевской ул., 16, где они жили с 1962 по 1969 г. Того дома уже нет, снесли недавно. Но там, на 4-м этаже, стояло любимое кресло-качалка Бродского, там в двухкомнатной квартире он и жил с 1965 г. А потом кресло (как пишут, «эпохи русского модерна») вместе с поэтом, по-прежнему наезжавшим в Москву, переехало в этот дом, на Мещанскую.

Там, на Филевской, в кооперативном доме «Работник печати», было просто гнездо русской литературы. На 5-м этаже его жил прозаик Георгий Владимов и философ Александр Пятигорский. А бывали у всех троих Анна Ахматова, Арсений Тарковский, Кома Иванов, Василий Аксенов, Андрей Битов, Владимир Войнович, Белла Ахмадулина, Андрей Синявский, Томас Венцлова, Станислав Красовицкий, Леонид Чертков, Валентин Хромов, Паола Волкова, пушкинист Илья Файнберг, Карл и Элендея Профферы, британская «блоковедка» Аврил Пайман и многие другие. А Бродский даже дивану, «обжитому» им в квартире Сергеевых, посвящал шуточные стихи.

«Вошел красивый, широкоплечий молодой человек, очаровательно рыжий, с милыми веснушками на лице, с лучезарной улыбкой и такого обаяния, что оно могло прошибить стены, — напишет потом Людмила Сергеева, — вошел и… хотел снять башмаки. Я его остановила: „Не делайте этого, у нас в доме нет половой проблемы, никто не снимает обувь!“ „Здорово у вас в доме устроено!“ — весело ответил Бродский, прошел сияющий в комнату и тут же сел в качалку…» Потом признавался, что в Москве его интересует мнение о своих стихах только двух человек — Андрея Сергеева и блестящего переводчика с английского — Виктора Голышева, которого все звали Мика. А позже, уже в эмиграции, скажет поэту Томасу Венцлова: «В том, что я уехал в Штаты, повинен, в сущности, Андрей Сергеев, ибо с его переводов у меня начался роман с американской поэзией…»

Про дом Сергеевых много чего можно написать. Здесь бывала Ахматова, не без труда уже поднявшаяся на этаж, тут организовывались выступления Бродского в Москве, здесь переживались и громкие «скандалы» поэта с журналами «Юность» и «Новый мир», где поэт ради, казалось бы, «триумфальных публикаций», отказался что-либо менять в подготовленных подборках стихов, отсюда он ходил на могилу Фриды Вигдоровой, навещал Лидию Чуковскую и своего друга по Петербургу — Евгения Рейна. Наконец, здесь дважды бывала Марина Басманова — единственная любовь Бродского, причем последний раз уже беременная сыном Бродского.

Но «половая проблема», которую я, шутки ради, упомянул вначале, случилась и здесь. Просто однажды, когда хозяин дома был в ялтинском Доме творчества, Иосиф заночевал в этой квартире. В одной комнате он, в другой — Людмила Сергеева. «Утром за завтраком Иосиф вдруг говорит: „Если бы кто-то из моих приятелей узнал, что я провел ночь в квартире с молодой красивой женщиной и между нами ничего не произошло, они бы решили, что со мной приключилось неладное“. — „Но я ведь жена вашего друга и ваш друг! — „Они бы все равно так подумали“, — ответил покрасневший Иосиф, которому стало неловко“. — „А вы боитесь, что у вас будет короткий донжуановский список?“ — „Не то что боюсь, но хотелось бы, чтобы список был длинным“. — „Не беспокойтесь, он будет длинным“, — пообещала я Иосифу. И тут же на его лице появилась очаровательная улыбка в „полтора кота“. Нет, сердиться на него было невозможно…»

Ну и последнее, если про дом на Мещанской. Здесь, у Сергеевых, останавливалась потом не раз, приезжая из Парижа, «близкий друг дома», жена Андрея Синявского — Мария Васильевна Розанова.

163. Милютинский пер., 14 (с.), — владение купцов Милютиных (с ХVIII в.). Ж. — в конце 1860-х гг. — историк, библиограф, пушкинист, основатель и редактор журн. «Русский архив» Петр Иванович Бартенев. И в этом же доме, в боковом флигеле (стр. 1), снимал квартиру литератор, купец 2-й гильдии Яков Кузьмич Брюсов, в семье которого в 1873 г. родился и прожил здесь первые годы жизни будущий поэт, прозаик, критик, переводчик и педагог, один из основателей русского символизма — Валерий Яковлевич Брюсов.

Дом № 14 по Милютинскому переулку

В этот тихий полусонный переулок я пришел впервые в конце еще прошлого века. Шел наугад, не ведая еще, цел ли дом Брюсовых, сохранилась ли нумерация, не встал ли вдруг на его месте какой-нибудь кичливый «новодел»? Знал номер дома да название переулка. Не знал другого: того, что, во‑первых, встречу у дома живого «свидетеля» рождения Брюсова — старый, почти двухсотлетний дуб, чудом выживший в центре мегаполиса, а во‑вторых, что через некоторое время приду ровно на это же место, но уже ради другого дома. Того, который появился здесь через 10 лет после смерти Брюсова, но который, как ни странно, оказался крепко «связан» и с ним лично, и вообще — с Серебряным веком.

Дом Брюсова я нашел. Дом армян Херадиновых, где снимал квартиру отец поэта, двухэтажный желтенький флигель с подвальными окнами, уже врастающими в землю, с изящным, но ветхим крылечком. Брюсовы снимали как раз подвал, за окнами которого и раздался 1 декабря 1873 г. крик будущего символиста. Образно говоря, с него да с Мережковского и поэта Минского и «возник» Серебряный век русской поэзии. Но занятно другое! Прямо напротив, спустя год, занимаясь уже Маяковским, я нашел дом того, с чьей «помощью» этот век рухнул, дом человека, которого можно как раз назвать убийцей этого самого Серебряного века. Я имею в виду здание, где жил Яков Агранов — комиссар госбезопасности и первый заместитель самого Генриха Ягоды (Милютинский пер., 9).

Знаковое совпадение. Один, связанный с переулком рождением, остался в истории как родоначальник века Серебра, идеолог и вождь его, а второй, поселившийся тут позже, — как палач и могильщик его. Один едва ли не «за ручку» ввел в поэзию Николая Гумилева и десяток других поэтов, а второй — сын бакалейщика из Могилева, генерал с четырьмя классами за спиной, главный «спец по культуре» в НКВД — как раз Гумилева, Мандельштама, Клюева, Клычкова, Ганина и не только их — приговаривал к смерти, лагерям, ссылкам. Его, Агранова, и арестуют здесь, в богатом по тем временам особняке ОГПУ-НКВД, арестуют и почти сразу без особого шума «шлепнут» (их, «энкавэдэшная», терминология!). Но и детскую коляску, в которой катали Брюсова, и черную «эмку», навсегда увозившую Агранова, «видел», не мог не видеть тот самый «очевидец» — двухсотлетний дуб. А шире говоря — видел рождение и смерть Серебряного века…

А почему — Маяковский, спросите вы, возможно? При чем здесь он? Так вот, дело в том, что в доме № 9, который построил в конце 1920-х архитектор А. Я. Лангман специально для руководства ОГПУ, где жили (от расстрела — до расстрела) Генрих Ягода, начальник разведки и контрразведки Артур Артузов (Фраучи), начальник иностранного отдела ГПУ-НКВД Меер Трилиссер, будущий зам. наркома иностранных дел СССР Владимир Деканозов и даже будущий писатель-мемуарист, генерал НКВД Павел Судоплатов (до своего ареста в 1953 г.), в квартире Якова Сауловича Агранова (Сорендзона) бывали не только литераторы Л. Л. Авербах, В. П. Ставский (Кирпичников), М. Е. Кольцов, но и «гоняли чаи» Осип и Лиля Брик и — «глашатай революции», «воспеватель новой жизни» Владимир Маяковский. И эти истории, их пересечения и совпадения в жизни домов и домочадцев русской литературы еще ждут своего Бартенева, тоже жильца Милютинского переулка и — точного, бесстрастного исследователя минувшей жизни.

Дождется ли только этого тот древний дуб, который еще стоит в переулке?..

164. Милютинский пер., 16 (с. н.), — это тоже — владение купцов Милютиных (с ХVIII в.) и просто интересный и важный для нашей культуры дом.

Прежде всего, здесь в 1834–1837 гг. жил литератор, переводчик, чиновник по особым поручениям Министерства юстиции Матвей Михайлович Сонцов (Солнцев) и его жена Елизавета Львовна Сонцова (урожд. Пушкина), тетка Пушкина. Тут, кроме поэта, бывали С. А. Соболевский, предположительно П. А. Вяземский и многие другие. В 1837 г. здесь, у Сонцовых, жил Сергей Львович Пушкин, отец поэта, и здесь от Евгения Боратынского он узнал о гибели сына на дуэли.

С. Л. Пушкин

Позднее, уже в ХХ в., в подвале этого дома, с 1912 по 1915 г., располагался театр «Летучая мышь» (режиссер Никита Балиев), в котором выступали Шаляпин, Качалов, Собинов и многие другие. Отсюда балиевский театр переедет в Большой Гнездниковский переулок. И в этом же здании находилась Школа драматических искусств («Школа трех Николаев», как звали ее): Николая Массалитинова, Николая Александрова и Николая Подгорного.

Позже, в 1916 г., сюда переедет Вторая студия МХАТа (режиссер В. Мчедлов). Здесь, например, была поставлена пьеса поэтессы, драматурга и критика Зинаиды Гиппиус «Зеленое кольцо», в которой были заняты актеры Алла Тарасова, Николай Баталов, Евгений Калужский, Сонечка Голлидэй, героиня повести Марины Цветаевой.

165. Могильцевский Мал. пер., 6 (с. п.), — Ж. — в 1861–1864 г. — философ, мыслитель-утопист, родоначальник русского космизма, автор «Философии общего дела» — Николай Федорович Федоров.

В этом доме он поселился, когда ему было 32 года. Это второй сохранившийся дом философа. До этого останавливался в частично сохраненном доме в Бол. Палашевском (дом № 13), на Бол. Бронной (дом № 9/1), на Остоженке, в доме 1, а потом, с 1864 г., жил в снесенных домах в Староконюшенном, 13; в Мерзляковском, 13/3; в Молочном пер., 9/14; и в Бол. Девятинском пер., 6.

«Портрет философа-космиста Н. Ф. Фёдоров»

Фрагмент картины Л. О. Пастернака

Тихий, смиренный, почти незаметный в быту человек, он ведь не был Федоровым и Федоровичем — был внебрачным сыном князя Павла Ивановича Гагарина, а фамилию и отчество получил от своего крестного отца. Удивительно, но когда в космос полетел Гагарин, европейская пресса откликнулась на это событие статьей «Два Гагарина», имея в виду как раз Николая Федорова, который не только всю жизнь интересовался космосом, но был, считайте, учителем Константина Циолковского, про которого последний говорил, что Федоров «заменил ему университетских профессоров».

Про главную его работу — «Философия общего дела» — знают все сколь-нибудь интересующиеся наукой и литературой. Коротко сказать — это работа о возможной попытке человечества победить главного и самого страшного врага — человеческую смерть и на основе науки, но в христианском духе, «воскресить» умершие поколения людей, «собрать» их из молекул и атомов, что будет возможно только в будущем. Утопия? На сегодняшний день — несомненно! Особенно ныне, когда земному шару и так грозит перенаселение. Но насколько же красива по замыслу и благородна!

И вот что удивительно. Благородные идеи приходят в голову многим, но не все авторы их могут похвастаться личным благородством — кристальной жизнью. В этом смысле Федоров — почти единственное исключение. С ним рядом было «стыдно жить» таким глыбам, как Лев Толстой, Федор Достоевский, Афанасий Фет, Владимир Соловьев. Все они были знакомы с незаметным библиотекарем Румянцевского музея, и все преклонялись перед его праведной жизнью. Лев Толстой даже сказал о нем как-то: «Я горжусь, что живу в одно время с подобным человеком…»

Жил Федоров «на копейки», но не только отказывался от денежных прибавок, но, получив жалованье, большую часть его тут же раздавал бедным студентам. Отказывался и никогда не имел никакого имущества, никогда не бывал в ресторанах и довольствовался самой простой пищей и всегда ходил только пешком. Поразительно, но мы не имеем ни одной фотографии его, ни одного портрета человека, основавшего философское течение под названием «русский космизм» — он из скромности запрещал снимать и рисовать себя. Единственный карандашный портрет его сделал тайком от него зарисовавший его в разговоре с Львом Толстым отец Бориса Пастернака — Леонид Осипович.

Достоевский писал о нем: «Он слишком заинтересовал меня. В сущности, совершенно согласен с этими мыслями. Их я почел как бы за свои». Владимир Соловьев писал ему: «Прочел я Вашу рукопись с жадностью и наслаждением… Со времени появления христианства Ваш „проект“ есть первое движение вперед человеческого духа по пути Христову. Я со своей стороны могу только признать Вас своим учителем и отцом духовным…» А с Львом Толстым философ не просто разорвал отношения, которые длились 14 лет, но десять лет, до своей смерти в 1903-м, отказывался встречаться. Из-за чего? Из-за «патриотизма» — из-за того, что Толстой свою статью «Почему голодают русские крестьяне?» с обвинением царского правительства в тяжелом положении крестьян передал для публикации в английскую «Дейли телеграф»…

Федоров, если хотите, был прародителем современного Министерства по чрезвычайным ситуациям, ибо считал, что армии государств должны не воевать друг с другом, а общими усилиями бороться со смерчами, засухами, наводнениями, с глобальными экологическими проблемами, он был автором и проводником в жизнь всемирного библиотечного книгообмена, выступал за преодоление исторического «беспамятства» и розни поколений, а его идеи о планетарности, трансгуманизме, биосфере и космосе, его мировоззрение, которое ныне называют «мировоззрением третьего тысячелетия», подхватили из его рук Бердяев, Булгаков, Флоренский и даже — Вернадский и Чижевский. И не на техническое развитие он уповал в будущем — на улучшение и преобразования самого себя — человека будущего.

Повторяю, «русский Сократ» умер в кромешной бедности, но — подлинной славе. После смерти от него остались лишь карандаш да сундук с бумагами… А в конце ХХ в. в его честь было создано в России Общество им. Федорова. Ныне в музее-читальне Н. Ф. Федорова (Профсоюзная ул., 92) регулярно проходят научно-философские семинары, собираются международные конгрессы, посвященные его идеям. Но уходя от этого неказистого двухэтажного дома, где, конечно, нет мемориальной доски, будем помнить главное — великий пример праведной жизни ученого и человека, будем помнить слова философа, литературного критика и композитора Владимира Ильина, который назвал Федорова «великим святым» и поставил его в один ряд с самим Серафимом Саровским.

166. Молчановка Бол. ул., 15/12 (с.), — Ж. — в 1925 г. — поэт-футурист, драматург, художник, авиатор и мемуарист Василий Васильевич Каменский. Здесь писал, например, пьесу «Пушкин и Дантес».

Он придумал и ввел в русский язык слово «самолет». До него все летательные аппараты звали аэропланами. Иному одного этого бы хватило, чтобы остаться в истории. Но — не Каменскому, заводному и неутомимому. Конторщик, репортер, революционер (успел в молодости посидеть в тюрьме, в одиночке, «за марксизм»), наконец, актер, объездивший с труппой полстраны. Но главное дело его и ныне трудно определить. Кто он? Летчик? Несомненно, летал вместе с Уточкиным, первым освоил моноплан «Блерио», и телеграммы всех российских газет извещали «о красоте и смелости этих полетов». «Мы — Открыватели стран — Завоеватели воздуха…» — писал о небе в стихах.

А может, он — художник? Скажем так и тоже не ошибемся. Участвовал в выставках «левой живописи» «Импрессионисты» (1909), «Треугольник» (1910), выставке «№ 4» (1914), «Бубновый валет» (1917). Поэт? прозаик? драматург? мемуарист? — несомненно. «Я — простой и рыжий, как кирпич», — писал о себе. И в стихах его всегда пахло «футурными скандалами» и какой-то не нашей удалью: «Ай, пестритесь, ковры мои, моя Персия…»

Но здесь, в этом доме (а это первое свое жилье Каменского, где он проживет всего год), он писал главную свою пьесу «Пушкин и Дантес». До этого у него уже была пьеса «Стенька Разин» (1918), которую ставили и в Театре Комиссаржевской, и Марджанов в Киеве, и — Мейерхольд в нынешнем Театре Маяковского. Позднее напишет пьесу «Емельян Пугачев», которую поставит Александринка в Ленинграде (1942) и которая получит даже Сталинскую премию в самый военный год. Но вот «Пушкин и Дантес» — это главное.

Поставлена она, насколько я знаю, не была. Но в истории литературы осталась, ибо Каменский имел неосторожность показать ее Ахматовой. Она посмеялась над ним. Ахматова, вспоминал ее друг, Павел Лукницкий, «с юмором рассказывала мне, с какой трогательной наивностью Каменский говорил о Пушкине, об Арине Родионовне и ее сказках и т. д. Сказала, что Каменский, вероятно, плохо знает литературу о Пушкине, если хочет так легко изобразить жизнь Пушкина в пьесе. Если бы он знал, сколько з н а ю т о Пушкине, он, вероятно, не решился бы писать такую пьесу. А у него это очень просто… Каменский ввел в действие бал в квартире Пушкина. Здесь АА ему заметила, что в Петербурге у Пушкина балов не бывало, не могло быть, просто квартира не позволяла…» А ведь Каменскому, заметим, в то время было уже под 40 лет. Но, как и все футуристы, он, увы, нахраписто действовал и в литературе… Среда лепила характер!

Впрочем, даже не в литературе — в вечности ему обеспечено место, ибо Каменский, вообразите, ввел, чтобы не сказать — «втащил» в литературу гениального Велимира Хлебникова. Это случилось в 1908-м в Петербурге. Василий Каменский тогда на короткое время оказался замом редактора маленького литературного журнала некоего Шебуева «Весна», куда и пришел впервые Хлебников, тогда еще студент университета.

«Однажды в квартире Шебуева, — вспоминал Каменский, — где находилась редакционная комната, не было ни единого человека, кроме меня, застрявшего в рукописях. Поглядывая на поздние вечерние часы, я открыл настежь парадные двери и ожидал возвращения Шебуева, чтобы бежать в театр.

Сначала мне послышались чьи-то неуверенные шаги по каменной лестнице. Я вышел на площадку — шаги исчезли. Снова взялся за работу. И опять шаги… Я тихонько спустился этажом ниже и увидел: к стене прижался студент в университетском пальто и испуганно смотрел голубыми глазами на меня. Зная по опыту, как робко приходят в редакцию начинающие писатели, я спросил нежно: „Вы, коллега, в редакцию? Пожалуйста“. Студент что-то произнес невнятное. Я повторил приглашение: „Не стесняйтесь. Я такой же студент, как вы, хотя и редактор. Но главного редактора нет, и я сижу один“.

Моя простота победила — студент тихо, задумчиво поднялся за мной… „Хотите раздеться?“ Я потянулся помочь снять пальто… но студент вдруг попятился и наскочил затылком на вешалку, бормоча неизвестно что. „Ну, коллега, идите в кабинет в пальто. Садитесь. И давайте поговорим“.

Студент сел на краешек стула, снял фуражку, потер высокий лоб, взбудоражил светлые волосы, слегка по-детски открыл рот и уставился на меня небесными глазами. Так мы молча смотрели друг на друга и улыбались…»

Потом Хлебников достал из кармана синюю тетрадку, «нервно завинтил ее винтом и подал мне, как свечку: „Вот тут что-то… вообще“. В тетрадке на первой странице были какие-то вычисления, и только на третьей — крупно было написано: „Мучоба во взорах“, потом это было зачеркнуто и написано „Искусство грешника“. Это был рассказ…». Рассказ, ставший дебютом Хлебникова в печати.

За этот рассказ Хлебников получил, кажется, первый гонорар, хотя на следующий день у него «не было уже ни копейки». Оказывается, он зашел в кавказский кабачок съесть шашлык «под восточную музыку», но музыканты его окружили, стали играть, петь, плясать лезгинку, и Хлебников отдал им весь свой первый аванс. «Ну, хоть шашлык-то вы съели?» — спросил его Каменский. — «Нет… не пришлось… но пели они замечательно. У них голоса горных птиц»…

Но разве это не «памятник» поэту — от поэта?

167. Молчановка Бол. ул., 32 (с.), — Ж. — в 1923–1926 гг. — актер, режиссер, организатор петербургских кабаре «Бродячая собака» и «Привал комедиантов» — Борис Константинович Пронин.

Легендарная фигура! Не поэт, не прозаик, не драматург, но без него Серебряный век нашей культуры был бы далеко не полным. Знаменитый художник Сергей Судейкин писал о нем: «Никогда ничего в театре не сделавший, помощник Мейерхольда, необходимый Мейерхольду, Сацу, Сапунову и мне как воздух, как бессонные ночи, как надежда… Вечный студент, неудавшийся революционер, бесконечный мечтатель, говоривший, вернее, захлебывавшийся от восторга о том, что ценно. Никогда не ошибавшийся, понимавший не знанием, а инстинктом…»

Эмблема «Бродячей собаки»

М. В. Добужинский

Для богемы Петербурга и Москвы, для всех ныне знаменитых поэтов, прозаиков и драматургов, чьи бы мемуары мы ни открыли, он был фигурой знаковой, своим и даже — родным человеком. Он был старше всех их по годам (родился в 1875-м), но «по жизни», по «инстинкту» был заводной мальчишка. Учился в двух университетах (не закончил), потом в школе МХТ, был секретарем при Станиславском, прибился к Мейерхольду, но прежде, чем возникли при его шебутной организации все знаменитые ныне петербургские кабаре, начиная от «Лукоморья» и «Дома интермедий», не говоря уже о «Бродячей собаке» и «Привале комедиантов», он еще в Москве в 1908-м вместе с актером Ярцевым попытался создать свою первую студию в подвале знаменитого дома З. Н. Перцовой (Соймоновский пр., 1/35). А в 1912 г., уже в Петербурге, открыл легендарную «Бродячую собаку».

Каменные львы у дома № 8 по Малой Молчановке

На его визитке было написано «Доктор эстетики», но про его «эстетику» образно вспоминал поэт Георгий Иванов: «Здравствуй, — обнимал он кого-нибудь попавшегося ему у входа в „Бродячую собаку“. — Что тебя не видно? Как живешь? Иди скорей, наши (широкий жест в пространство) все там…» Ошеломленный или польщенный посетитель — адвокат или инженер… беспокойно озирается: он — незнаком, его приняли, должно быть, за кого-то другого? Но Пронин уже далеко. Спросите его: «С кем это ты сейчас здоровался?» «С кем? — широкая улыбка. — Черт его знает. Какой-то хам!»

Такой ответ был наиболее вероятным. «Хам», впрочем, не значило ничего обидного в устах «доктора эстетики». И обнимал он первого попавшегося не из каких-нибудь, а так, от избытка чувств. А явившись с проектом, — продолжал Г. Иванов, — Пронин засыпал собеседника словами. Попытка возразить ему, перебить, задать вопрос, была безнадежна. — «Понимаешь… знаешь… клянусь… гениально… невероятно… три дня… Мейерхольд… градоначальник… Ида Рубинштейн… Верхарн… смета… Судейкин… гениально…» — как горох, летело из его не переставшего улыбаться рта. Редко кто не был оглушен и редко кто отказывал ему, особенно в первый раз. «Гениальное» дело, конечно, не выходило. Из-за «пустяка», понятно. Пронин не унывал. Теперь все предусмотрено. Гениально… невероятно… изумительно… Рихард Штраус… Умудренный опытом, обольщаемый жмется. «Да ведь и в прошлый раз по вашим словам выходило, что все устроится». «Ах, Боже мой, что за человек, — выражает лицо Пронина, — не хочет понять простой вещи. Да ведь тогда провалилось, потому что он стал интриговать. Теперь он наш. Теперь все пойдет изумительно, вот увидишь…».

Казалось бы, бизнесмен, завхоз, управделами, но именно он не только занимался арендой, например рояля, но и организацией выступлений в «Собаке» и именитых, и начинающих поэтов — иногда, как вспоминал свидетель, «просто выталкивал их, молодых поэтов, на сцену и отдавал команду: „Говорите!..“»

В вечной суматохе, в мельтешении, среди гулких разговоров и неожиданных вскриков Гумилева, Бальмонта, Мандельштама, Северянина и Добужинского, Ахматовой и Дягилева, Маяковского и Шагала, Карсавиной и Луначарского он познакомился и со своей первой женой, актрисой Верой Лишневской-Капницкой. Брак продлится меньше пяти лет, но именно она, «большая любительница денег», и станет, пишут, «могильщицей» кабаре «Бродячая собака» ради открытия следующей авантюры Пронина — кафе «Привал комедиантов». «Власть — это деньги, — говорила она Георгию Иванову. — Больше всего на свете я хочу денег… Слаще всего издеваться над людьми…» Но разве могло это примирить Пронина, «просто художника жизни», с женой?

«Привал», тоже подвальчик, но похожий уже на «венецианские залы», закроют в 1919-м большевики. И в 1919-м Пронин, уже без жены, уедет в Москву. Сначала будет жить на Крестовоздвиженском пер., 9, а потом переедет в этом дом. Некий Герасим Левин писал, что Пронин обитал в небольшой комнатке, в прошлом не то ателье фотографа, не то мастерская художника. «Единственное, что врезалось в память, — это обилие стекол — стеклянная стена, стеклянное окно в потолке — и живопись Судейкина. Картин у Пронина больше, чем стульев. Пошли ли стулья в печь, отапливалось ли зимою это ателье мебелью, — или вообще стульев не было, — не знаю. Но Пронина это не смущало, так же как не смущал неожиданный приход гостей, появление новых лиц. Кое-как разместились вокруг самовара — Гумилев, Бруни. Позднее пришли Федор Сологуб с Ан. Н. Чеботаревской. И до утра, вкруговую, читали стихи, запивая их чаем и какой-то терпкой кислятиной. Кислятину эту гостеприимный Пронин именовал вином».

Сюда будут приходить к нему старые знакомцы: Мандельштам, Шершеневич, философ Шпет, художник Анненков, актеры Качалов, Москвин и многие другие. Здесь он вновь женится, теперь на Марии Рейгардт, здесь родится его дочь Марина, но заниматься он мог только тем, чем занимался всегда. Именно здесь, еще в 1922 г., он открыл в своей квартире литературно-артистическое кабаре «Странствующий энтузиаст», которое в 1925-м превратится в клуб «Мансарда». Но кончится, как и в Петрограде, — клуб закроют большевики. А через год, в 1926-м, в этом доме арестуют и его, как «социально чуждого элемента». Вышлют в Йошкар-Олу.

Но вот что удивительно: когда в 1930-е гг. он добьется разрешения жить в Ленинграде, то снимет комнату в том же доме, где рождалась его слава, — в доме, где была когда-то «Бродячая собака». В блокаду, которую переживет, в том веселом подвальчике люди хранили остатки дров. Может, они и спасли от смерти «бесконечного мечтателя»?..

168. Молчановка Мал. ул., 6 и 8. Эти два дома, стоящие рядом, должны, считаю, так же рядом стоять и в истории русской литературы. Место намоленное! Ибо в них, достоявших до наших дней, едва ли не все было связано со словесностью.

Вообще эта улочка вся была истоптана когда-то молодым Лермонтовым, а чуть раньше и Сергеем Аксаковым. И тот, и другой жили, правда, в разное время, в доме № 2, где ныне дом-музей Лермонтова Здесь, живя с бабушкой, Лермонтов окончил Московский пансион и стал студентом университета, здесь подружился с Раевским, влюблялся в Е. А. Сушкову, Н. Ф. Иванову и В. А. Лопухину, и здесь были написаны драма «Странный человек» и начата работа над «Демоном», которого посвятил шестнадцатилетней соседке Варваре Лопухиной, той, которую, как принято считать, вывел в образе Веры в романе «Герой нашего времени». Она, кстати, жила с родителями в доме почти напротив (Мал. Молчановка ул., 11), который, увы, не сохранился.

В доме же № 6 с 1904 по 1912 г. жил будущий крупнейший литературовед, публицист, академик, директор Пушкинского Дома, а тогда приват-доцент МГУ — Павел Никитич Сакулин. Кстати, среди будущих монографий его о Ломоносове, Жуковском, Тургеневе, Некрасове и Достоевском будет книга и о Лермонтове, соседе по Молчановке. Отсюда он переедет сначала в Трубниковский пер., 3, откуда переберется преподавать в Петербург, потом — в дом № 18 по Староконюшенному, а скончается в 1930-м в доме по адресу: Денежный пер., 9/5, где жил по соседству с Луначарским. Впрочем, в Денежный его просто привезут в гробу — умрет он в скором поезде Москва — Ленинград, когда в очередной раз спешил в Пушкинский Дом — в Институт русской литературы.

Но особо интересен этот дом тем, что как раз в 1912-м в него въехали три близких друга Бориса Пастернака — поэт, искусствовед и переводчик Юлиан Павлович Анисимов, его жена — поэтесса Вера Оскаровна Станевич и живший с ними студент-философ Константин Локс. Здесь собирался литературный кружок «Сердарда». Странное это название обозначало бытующую у волжан «суматоху», когда один пароход швартовался к другому и пассажиры с вещами вынуждены были торопливо, по шатким сходням покидать их. Именно хаос и веселая суматоха царили и в кружке «Сердарда», куда входили и все названные уже, а также литератор и богослов Дурылин, поэты Асеев, Бобров, Штих. Бывали здесь Андрей Белый, Маяковский, Садовский, Рубанович, Кожебаткин, Маковский, Борис Кушнер и др. Кстати, Пастернак числился здесь тогда не поэтом — музыкантом, он, пишут, подсаживался к роялю и подбирал шутливую музыку к каждому приходящему сюда. Практически все перечисленные войдут в 1912 г. в кружок при издательстве «Лирика».

Но самым знаменитым домом Серебряного века станет «обормотник», дом со львами, дом № 8. Его построят в 1913-м (арх. И. Г. Кондратенко) на месте старого, который тоже имел отношение к литературе. В том, снесенном доме, почти 100 лет назад, в 1830-е гг., жил Николай Иванович Поливанов, друг, сосед по улице, адресат стихов и знаменитый «Лафа» из первых поэм Лермонтова. А уже в 1913-м и в 1914-м сюда, в дом со львами, но в разные квартиры, въехали поэт и прозаик Алексей Николаевич Толстой (5-й этаж, с балконом) и поэт и художник Максимилиан Александрович Волошин с матерью Еленой Оттобальдовной Кириенко-Волошиной. Здесь же обитали тогда поэтесса Вера Михайловна Инбер и целая компания друзей Волошина — сестры мужа Марины Цветаевой — Вера Яковлевна и Елизавета Яковлевна Эфрон, художница Магда Максимилиановна Нахман, рисовавшая всех, и литературовед, переводчик Борис Александрович Грифцов. Веселая и суматошная орда, которая с легкой руки молодого Толстого еще в предыдущем доме Цветаевой и сестер ее мужа (Сивцев Вражек пер., 19) получила название «обормотник».

Кого здесь, на 7-м этаже у Волошина, только не было, и что ни имя — то история: Марина Цветаева, Вячеслав Иванов, Осип Мандельштам, заходил Есенин с Клюевым, Шершеневич, будущая жена Ромена Роллана Мария Кудашева, писательница и наставница молодых Рашель Хин-Гольдовская, а кроме них художники — Фальк, Лентулов, Сарьян, Кругликова, Ларионов и состоявшиеся уже актрисы Камерного театра. Хин-Гольдовская запишет потом в дневнике: «В Обормотнике выбросили за борт все „условности“, то есть всякий порядок — всякую дисциплину. Но, как и во всякой коммуне, там создался свой устав… Взаимные восторги красотой, свободой и „лирической насыщенностью“ каждого момента. Все любуются друг другом, собой, все на „ты“…»

«Обормотской пастушкой» здесь за глаза звали мать Волошина, а в глаза величали «Пра» — прародительница. Обманы, обряды, мистические танцы, магические действия, полная карусель веселья, все то, что зовут в народе «черти в свайку играют». На кухне огромное блюдо просто винегрета на всех и — вечная нехватка стульев для всех, что тоже смешило. В единственном старинном кресле восседала Пра, курила тонкую папироску в янтарном мундштуке и тоже громко хохотала над шутками. Над чем смеялись? Ну, к примеру, над прозвищем Сергея Эфрона, мужа Цветаевой, Какахил. Он, уже выпустивший, кстати, прозаическую книгу «Детство», учился тогда на актера в Камерном, и его что ни день буквально распирало от пикантных историй. А Какахилом его прозвали потому, что в театре ему никак не давалась реплика «Ах, коль сейчас не подкрепят мне силы, я удалюсь в палатку, как Ахилл…». Ну разве не смешно?..

Цветаева напишет, что жизненным призванием Волошина «было сводить людей, творить встречи и судьбы, — и подчеркнет: — К его собственному определению себя как коробейника идей могу прибавить и коробейника друзей…». И признается потом об этом времени: «Это было лучшим из всех моих взрослых лет…»

Вот это и запомним!

169. Моховая ул., 6 (с. п.), — особняк князей Шаховских — Е. А. Красильщиковой (1821, перестроен в 1868 г., арх. А. С. Каминский). Здесь в 1934 г. открылся Литературный музей (директор Н. П. Бонч-Бруевич), в котором работал литературовед, историк, краевед Н. П. Анциферов. Позднее, с 1950-х гг. — музей М. И. Калинина. Ныне (с 2003 г.) — Центр восточной литературы при РГБ им. Ленина.

170. Моховая ул., 10 (с.), — дом Братолюбивого общества. Ж. — с 1899 до 1922 г., до высылки на «философском пароходе», публицист, историк, профессор и мемуарист Александр Александрович Кизеветтер. Здесь с 1918 г. его трижды арестовывали «за взгляды». И в этом же доме в 1911–1913 гг. жил поэт, прозаик, критик, мемуарист, издатель, юрист, основатель издательства «Гриф» — Сергей Кречетов (наст. имя Сергей Алексеевич Соколов) и его вторая жена — актриса, певица, прозаик, художница и мемуаристка Лидия Дмитриевна Рындина (урожд. Брылкина). Их жизнь, если хотите, яркий пример «окололитературного существования» в Серебряном веке.

Дом № 6 по Моховой улице

Они познакомились в поезде в 1905-м. «В купе, куда мы вошли, все места были заняты, но мне сразу уступил место молодой человек, оказавшийся русским. Я предложила это место отцу, а сама вместе с молодым человеком стала в коридоре, и мы разговорились… Полтора часа разговора в полутемном коридоре вагона решили мою дальнейшую жизнь…» Сергей стал звать ее Искрой и пообещал ей писать и посылать книги. «Я была как в чаду». Ей было 22 года, а Сергею, у кого брак с Ниной Петровской, поэтессой и беллетристкой, распался, 27.

Они поженятся, Лидия сменит фамилию и из Брылкиной (так требовала профессия актрисы) станет не Соколовой или Кречетовой, а Рындиной. Но в этом доме они и расстанутся. Поначалу ее любовь к Сергею была почти сумасшедшей. «Люблю его, ревную ко всем и всему, — записывала в дневнике. — Каждый день я… чувствую, как больше и больше во мне просыпается женщина — да, теперь я уже не холодная. Милый мой, как я дрожу за наше счастье, — и отчего нельзя спокойно им наслаждаться… Любовь и талант — Боже, я только этого хочу…» Но уже здесь, в этой квартире, начались измены у обоих. Отсюда Лидия уедет, бросив мужа, в Петербург и влюбится в становящегося «модным» поэта Игоря Северянина. А Кречетов перед эмиграцией займется вдруг строительством железных дорог. «Вы строите храм, — напишет Андрею Белому, — а я — железные дороги». Признается, что, «перевалив за 30 лет и убедившись, что литература не может и не хочет кормить меня ни в какой форме… решил я сделать деловую карьеру и… пустился в железнодорожные проекты, поставив себе целью стать директором железной дороги. Три года бился на этом поле, набил руку, сделал в соответственных кругах имя, и вот на днях становлюсь директором одной новой жел. дороги. Пока она будет невелика (около 100 верст), но, во‑первых, будет быстро развиваться, а во‑вторых, я работаю в нескольких других железнодорожных проектах и, если что-либо из них выгорит, устроюсь и там…» Вот и все с литературой у обоих.

Актриса, прозаик, художница Лидия Рындина

Лидия в позднем письме, уже в Париже, куда уедет все-таки с Сергеем, подведет и свой «итог»: «Жизнь моя похожа на тысячу жизней… Человек я неинтересный и ненужный, женщина ни дурная, ни хорошая. Довольно бездарна и безалаберна, с проблесками интеллигентности и способностей, ленива, честолюбива… А ведь так что-то сосет, хочется в вечность. Зачем, спрашивается?.. Я никого не люблю, мне хочется, как ребенку, уткнуться в подушку и плакать, плакать, или кусаться. Уехать бы. Куда — не знаю…»

171. Мясницкая ул., 7 (с. п.), — усадьба сенатора, князя А. Г. Долгорукова (конец ХVIII в., арх. С. Карин).

В этом, одном из красивейших домов Москвы так много обитало и работало знаменитых людей, что проще всего лишь дотошно перечислить их. Здесь, например, жил с 1831 по 1858 г. библиофил, археолог, историк, председатель Московского общества истории и древностей российских, полковник в отставке Александр Дмитриевич Чертков. Здесь, в четырех комнатах и двух читальнях, располагалась уникальная библиотека Черткова (17 000 томов), которую в 1859-м принял «на обслуживание» историк, пушкинист, мемуарист П. И. Бартенев. У Черткова и в его библиотеке бывали Пушкин (1836), Жуковский, Гоголь, Погодин, Загоскин. Здесь же в 1841 г. друзья провожали поэта Василия Жуковского в Германию.

Дом № 7 по Мясницкой улице

После смерти отца дело продолжил сын его — Григорий Александрович Чертков, а помогал ему в «библиотечном деле» с 1869 г. — философ, мыслитель-утопист Н. Ф. Федоров. Позднее бывал в доме, пользуясь библиотекой А. Д. Черткова, и Л. Н. Толстой. И здесь бывали уже П. А. Вяземский, Я. К. Грот, Д. И. Иловайский, В. Я. Брюсов и многие другие. А с 1874 г. здесь жил также книгоиздатель и владелец «Книжной лавки» Федор Иванович Салаев.

Наконец, с 1899 г. в этом здании находился Литературно-художественный кружок, учрежденный Чеховым, Станиславским, Ермоловой и Южиным, а после революции сначала Деловой клуб, а затем — Клуб работников народного хозяйства им. Ф. Э. Дзержинского.

172. Мясницкая ул., 17 (с.), — Ж. — в 1920-е гг. — поэт, прозаик, переводчик и мемуарист Михаил Александрович Зенкевич, друг Гумилева и Ахматовой и один из учредителей петербургского «Цеха поэтов».

До этого Зенкевич успел пожить в Москве с начала 1920-х гг. в Денежном пер., 9/3, и с 1924-го — в Чистом пер., 8. А отсюда, женившись здесь на дочери симферопольского стихотворца-дилетанта, актрисе-дилетантке Александре Николаевне Гусиковой, он, тогда секретарь журнала «Работник просвещения», уедет в 1928 г. в свой последний московский дом, где в 1973 г. и скончается (Остоженка ул., 41). Кстати, в 1932–1936 гг. он станет заведующим отделом поэзии в журнале «Новый мир».

Конечно, он — поэт, первый сборник «Дикая порфира» (1912) был опубликован вместе с первой книгой стихов Ахматовой, за что обоих увенчали в «Цехе поэтов» натурально лавровыми венками. Конечно — крупнейший переводчик американской поэзии, составитель антологий и один из основателей школы поэтического перевода. Но для меня Михаил Зенкевич стал особо интересен после прочтения его мемуаров «Мужицкий сфинкс», которые он писал как раз в этом сохранившемся доме.

Он писал их и прятал от чужих глаз — ибо это было опасно (их опубликуют только в 1990-х гг.). В них воскресал Гумилев, в них автор встречался с живой еще Ахматовой, с покойными Анненским и Хлебниковым, в них он, а не Канегиссер, стрелял на Дворцовой в Урицкого и участвовал, как Гумилев, в заговоре Таганцева, наконец, в них он входил в журнал «Аполлон» и во двор исчезнувшей «Бродячей собаки» и — показывал, показывал через сны, реминисценции и аллюзии весь тот сгинувший сумасшедший мир поэзии и искусства, страницы которого мы и сегодня читает и разгадываем, разгадываем и читаем.

Два, нет, три великих поэта Серебряного века написали полумистические, порой бредовые воспоминания о загадках Серебряного века: Георгий Иванов в эмиграции («Петербургские зимы»), Ахматова («Поэма без героя») и вот — Михаил Зенкевич. Свой «мемуар» он при жизни давал читать считаным единицам, в частности Ахматовой, которая сказала ему: «Какая это неправдоподобная правда…» Читала их и Надежда Мандельштам: «Он хранит рукопись под спудом и никому ее не показывает…» Что ж, прочтя ее после смерти поэта, можно сказать — ведь иначе на кону стояла бы его жизнь…

Наконец, в этом же доме, но позже, в 1950–60-е гг., жил прозаик, литературовед, народный артист СССР (1982), лауреат Ленинской (1976) и Государственной премии (1967) — Ираклий Луарсабович Андроников (Андроникашвили). И в этом же доме в 1920–60-е гг. жила культуролог, библиовед, основательница и директор Государственной библиотеки иностранной литературы (1921–1973) Маргарита Ивановна Рудомино (в замуж. Москаленко). Видимо, здесь, в 1924 г., родился ее сын Адриан Васильевич Рудомино — будущий писатель, ученый, краевед и мемуарист (воспоминания «От дымовой завесы до Библии Гутенберга»).

173. Мясницкая ул., 21б (с.). Эти два восьмиэтажных точечных дома с Мясницкой не видны — они располагаются во дворе, примерно за магазином «Чай-кофе». Но в истории русской культуры и литературы они очень даже заметны.

За этим домом в двух корпусах-башнях жили: Н. Н. Асеев, В. В. Хлебников, В. Б. Шкловский и многие другие

Здесь, в двух корпусах училища живописи и ваяния жили в 1920-х гг. поэты Николай Николаевич Асеев (Штальбаум), Алексей Елисеевич Крученых, прозаик Семен Георгиевич Гехт, драматург, искусствовед Владимир Егорович Гиацинтов и его дочери — художница Елизавета и будущая народная артистка СССР и режиссер Софья Гиацинтовы, историк-публицист, этнограф, политический деятель (исполнял обязанности секретаря В. И. Ленина), глава издательства «Коммунист» (1918–1919), организатор и директор Литературного музея (с 1933 по 1940 г.) Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, а также — художники Владимир Андреевич Фаворский, Роберт Рафаилович Фальк, Петр Петрович Кончаловский, Илья Иванович Машков, Петр Васильевич Митурич, Александр Александрович Осмёркин, Лев Александрович Бруни, композитор Дмитрий Дмитриевич Шостакович, фотограф, график Александр Михайлович Родченко и многие другие.

Здесь, например, у художника Евгения Дмитриевича Спасского (квартира 39) останавливался поэт Виктор (Велимир) Владимирович Хлебников. А у поэта Николая Николаевича Асеева жил вернувшийся из-за границы в 1923 году литературовед Виктор Борисович Шкловский. А бывали в двух этих домах Маяковский и Есенин, Ахматова и Мандельштам, Тихонов и Пастернак, Грин и Каменский, Крученых и Эйзенштейн, Мейерхольд и Татлин.

Так что увидеть две эти невидимые с улицы башни — несомненно, стоит, особо людям, осведомленным в литературе.

174. Мясницкая ул., 24, стр. 1 (с.) — доходный дом Строгановского училища (1906, арх. Ф. О. Шехтель).

А этот дом вполне видим и тоже знаменит. Здесь в одной из квартир, с 1915 по 1917 г., каждого входящего встречали золотым кубком вина. Как вам это?! И старейшего литератора Телешова, и Брюсова, и Ходасевича, и Клюева с Есениным и Клычковым, и даже Бориса Зайцева. Сюда получали приглашения, напечатанные на бумаге с изображением бегущей богини Дианы и двустишием: «Ах, одного Андромеда Диана, купаясь, пленила. // Если б была это ты — право, сбежались бы сто», десятки поэтов: Софья Парнок (она, кстати, жила в этом же доме, но двумя годами раньше), Александр Тиняков, Анна Мар, Ада Чумаченко, Николай Ашукин, Владимир Лидин, Лидия Рындина, Нина Серпинская, а также актрисы и певицы Юренева, Гельцер, Вера Холодная. А встречала их хозяйка дома — поэтесса, прозаик и даже сценаристка уже — Любовь Никитична Сто`лица — «хмельная и ярко дерзкая, с вакхическим выражением крупного лица, с орлиным властным носом, серыми, пристальными, распутными глазами, в круглом декольте с приколотой красной розой и античной перевязью на голове…» С точки зрения «комильфотной элегантности» она «выглядела и держалась претенциозно, вульгарно и крикливо…».

Обложка сборника Л. Н. Столицы «Русь» (изд. 1915 года)

«Столица» — это вычурная фамилия ее мужа. На самом деле она Ершова, внучка ямщика, выбившегося в держатели постоялого двора где-то в районе Спасо-Андроникова монастыря. И что-то простонародное, даже мужицкое отмечали в Любе многие. Писала сказки, выпустила уже в этом доме третий сборник стихов «Русь», напечатала, представьте, роман в стихах «Елена Деева» (четыре издания почти сразу), после которого не только стала знаменита, но по которому тогда же, в 1916-м, режиссером Театра Незлобина Чаргониным был поставлен фильм «Дочь Замоскворечья», лучший в сезоне…

«Золотую завесу головокружения» — вот что ощущали глотнувшие «с порога» вина гости. «Золота» здесь и впрямь было многовато. С золотой медалью Люба окончила гимназию, первые стихи свои, да и рецензии печатала не где-нибудь, а в самом изысканном журнале начала века «Золотое руно». Да и сборища тут, вернее «поэтические вечера», были выспренно названы ею «Золотая гроздь».

«Юнош бледный, юнош стройный, ты совсем меня пленил», — читала она свои стихи студенту тогда Владимиру Лидину, когда они катались в санях по Петровскому парку. Он пишет, что она ему напоминала кустодиевских купчих, красивых славянской изобильной красотой. «А „юнош“, — пишет Лидин, — мучительно высчитывал, хватит ли у него денег на лихача, и мерзнул в своей шинелишке рядом…» Что говорить, сам Брюсов, «мэтр», занесет Столицу в свой «донжуранский список», правда, в разряд «Мы играли в любовь».

«Я люблю, чтобы кругом меня дышали атмосферой любви, беспечных схождений, беспечальных разлук», — пела свои стихи Любовь Никитична, которая была влюблена в брата мужа и напоказ покровительствовала легкому ухаживанию своего красавца-брюнета мужа за новой кинозвездой — Верой Холодной.

Здесь все усаживались за длинный стол с деревянными, выточенными в псевдорусском кустарном стиле спинками широких скамей, а на столе все подчеркивало «народную основу» хозяйки: и чарки, и солонки, и рушники. Большая чарка, которую обносили вкруг стола, сопровождалась застольной здравицей: «Наша чарочка по столику похаживает, // Золотая по дубовому погуливает, // Зелье сладкое в глубокой чаше той, // Это зелье силы вещей, не простой…» Вели себя все весело, непринужденно, разговорчиво… А после ужина, «уже в лоск пьяные, шли водить русский хоровод с поцелуями, с пеньем хором гимна „Золотой грозди“…» «Улыбайся же, унылый, — распевали хором, — И усталый, отдыхай, Обнимайся милый с милой, И влюбленный, не вздыхай…» Причем, как пишет свидетельница, «Любовь Никитична, неистово кружась в сонме развевающихся пышных юбок и распустившихся волос, казалось, была готова отдаться, в буйном припадке страсти, всем присутствующим мужчинам…»

Пишут, что вечера посещал и Есенин, во всяком случае, у него есть экспромт, посвященной хозяйке дома: «Любовь Столица, Любовь Столица, // О ком я думал, о ком гадал…» Он вписывался в общую атмосферу пьяной гульбы. Но что здесь делали тот же Телешов или даже Ходасевич? Трудно сказать. Но один из них напишет потом: «После ужина, всяческих круговых „народных“ плясок, оцепеневшие от усталости, мы „возлежали“… перед фалангой бутылок с разными ликерами, на вывороченных меховых шубах, долженствующих изображать тигровые шкуры, с распущенными волосами, покрытыми венками из хмеля, с липкими от ликеров руками и губами; с пустой, тяжелой головой, тщетно ищущей мягкой подушки, мы попадали на соседние мужские плечи и ищущие, пьяные, мокрые губы…» Что-то, видимо, влекло сюда и их. Как напишет Серпинская: все хотели здесь «опьяняться чувственными минутами наслаждения, не заглядывая глубоко в настоящее, не предвидя будущего или, как я, махнув на все рукой…».

Конец вечерам положит советская власть. В октябре 1918-го какой-то Комитет бедноты примет вдруг решение о реквизиции у поэтессы ее пишущей машинки и письменного стола. Обиженная Столица уедет с мужем сначала в Ростов, потом в Ялту, а в 1920-м на пароходе в Константинополь. Умрет от паралича сердца в Софии, в 1934-м, в круглой бедности. Муж и деверь будут работать на каком-то заводе, сын подрабатывать игрой на рояле в кинотеатрах, а она, возможно от воспоминаний, «ударится», как пишут, в мистицизм. Судьба многих литературных салонов.

Вообще-то вовремя уехала. Кто ж знал, что в этом пристанище поэтов и художников проживет три года, с 1927-го, «палач интеллигенции», в прошлом зам председателя ВЧК, председатель Верховного ревтрибунала при ВЦИК, а в эти годы начальник восточного отдела ОГПУ и будущий мемуарист — Яков (Екаб) Христофорович Петерс. Именно здесь ему было поручено возглавить «чистку» учреждений Академии наук СССР (1929), когда из нее были изгнаны и арестованы более 70 человек, в основном гуманитариев.

Дом этот устоял, вот главное! И стихи в нем вновь зазвучали. Его посещали, но уже в 1930-х, и Ахматова, и Мандельштам, и даже Цветаева, вернувшая из эмиграции. Ахматова бывала здесь и даже останавливалась в тех же 1930-х гг. у жившего здесь художника Александра Александровича Осмёркина. И здесь Осмёркин рисовал Мандельштама. Наконец, здесь же, в одной из «коммуналок», жил поэт и литератор Ярополк Александрович Семенов, у которого в 1940 г. бывала Марина Цветаева, ценившая тогда дружбу очень и очень немногих.

Вот это, если подумать, и есть настоящая «золотая гроздь» поэзии, связанная с этим домом!

175. Мясницкая ул., 42/2 (с.), — дом промышленников Барышниковых (1802, арх. М. Ф. Казаков). Ж. — в 1810–20-е гг. — семья Никиты Степановича Бегичева и его дети — полковник, литератор и мемуарист Степан Никитич Бегичев, его брат, участник сражения под Аустерлицем, полковник и также прозаик Дмитрий Никитич Бегичев и одна из их сестер — поэтесса, драматург и прозаик (ее роман «Шигоны» позже отметит как «удачный» В. Г. Белинский) — Елизавета Никитична Бегичева.

«Портрет Д. В. Давыдова»

Литография К. К. Гампельна

Этот дом уникален. С 1990-х гг. он принадлежал еженедельнику «Аргументы и факты». О, сколько скандалов, расследований, разоблачений, интриг и склок появлялось на его страницах! Сколько ложных людей и идей он возвысил и сколько подлинных унизил в бурные 90-е годы! Но я, бывая здесь у живого тогда еще редактора еженедельника Владислава Старкова, расхаживая про залам и закуткам особняка, думал, что это, наверное, и есть настоящая судьба этого двухсотлетнего уже дома. Ведь какие ложные репутации великой русской литературы здесь возвышались и какие подлинные — едва замечались! И скольких исполинов ее и пигмеев помнят эти стены?!

Дом этот был насквозь литературным! Здесь все дети хозяина дома, Никиты Степановича Бегичева, «баловались литературой». Тут, на правах родственника, бывал Денис Давыдов, поэт и партизан, его четырехместная карета не раз въезжала в эти ворота по вечерам. Здесь Грибоедов, выйдя из своей комнаты, предоставленной ему Бегичевыми почти на год, горячо ввязывался в споры с князьями Петром Вяземским и Одоевским, с поэтом-декабристом Кюхельбекером, которые бывали здесь чуть ли не ежедневно, наконец с Чаадаевым, который, кажется, тоже бывал здесь и стал одним из прототипов комедии «Горе от ума». Здесь легко присаживался к роялю и наигрывал свои «музыкальные штучки» храбрый гусар и сослуживец Дениса Давыдова, композитор Алябьев, а другой известный уже сочинитель, Верстовский, именно здесь впервые исполнил свой романс на стихи Пушкина «Черная шаль».

Сегодня мало кто помнит, что еще в 1817 г. сестра поэта-партизана Дениса Давыдова, Сашенька, попросила согласия у брата и вышла замуж за друга его — полковника Иркутского гусарского полка Дмитрия Бегичева. А потом, уже в этом доме, та же Сашенька познакомила Дениса со своей подругой, дочерью покойного генерала Чиркова — голубоглазой блондинкой Софьей. Саша шепнула брату-гусару: «Вот бы тебе такую». — «Да уж больно строга», — якобы отшутился Денис. Но дух домовитости и покоя, которого он, боец всех войн, не знал уже много лет и который исходил от Софьи, — победил. Вот тогда, женившись, он и завел четырехместную карету.

«Портрет А. С. Грибоедова»

Литография К. К. Гампельна

Здесь Александру Сергеевичу Грибоедову, кому было где остановиться в Москве, уже брат Дмитрия — Степан Бегичев выделил одну из лучших комнат, где поэт и прожил без малого год, в 1823–1824 гг. Здесь читал свою великую комедию «Горе от ума», которой еще недавно грозил миру. «Я им докажу, что я в своем уме, — говорил. — Я в них пущу комедией, внесу в нее целиком этот вечер: им не поздоровится. Весь план у меня уже в голове, и я чувствую, что она будет хороша…» А про Дениса, с которым давно сдружился, говорил с восторгом, что все вокруг, «сонливые меланхолики, не стоят выкурки из его трубки…».

Холодок между друзьями пробежит, когда они, уже в 1826-м, разойдутся в оценках генералов Ермолова и Паскевича. Первый был родственником Дениса Давыдова, а второй — дальней родней Грибоедова, но обоих Грибоедов не только стал чураться, но и высмеивать. Паскевича вообще назовет «несносным дураком». Давыдов отметит тогда: в Грибоедеве «совершилась неимоверная перемена». «Грустно было нам всем, — писал Давыдов в одном из писем, — разочаровываться насчет этого даровитого писателя и отлично острого человека…» Тогда же Грибоедов желчно отзовется о Москве, напишет в письме Степану Бегичеву: «В Москве все не по мне, — праздность, роскошь, не сопряженная ни с малейшим чувством к чему-нибудь хорошему», тогда же слегка презрительно отзовется о женщинах: «Чему от них можно научиться? Они не могут быть ни просвещены без педантизма, ни чувствительны без жеманства…» Но перед последней поездкой в Тегеран, в 1828 г., навестит обоих Бегичевых.

Но главное, впрочем, в другом. Давыдов выпустит первый сборник стихов лишь в 1832 г. (39 стихотворений после 29 лет работы). «Горе от ума», великая комедия, широко ходившая в списках, вообще не будет напечатана при жизни автора. А вот оба Бегичева, Дмитрий и Степан, станут буквально знаменитыми литераторами. Вот кого по-настоящему вознесет общество. Дмитрий, который станет даже сенатором, опубликует роман «Семейство Холмских» (его выправит для печати редактор «Московского телеграфа» Николай Полевой), который станет просто бестселлером. Давыдов, который на правах родственника бывал у него уже в новом доме его (Староконюшенный пер., 4), ознакомившись еще с рукописью романа и видя беспомощность текста, посоветует, дабы не срамить родственников, «имени автора не выставлять». Бегичев послушается, но книга принесет ему свыше 20 тысяч рублей. Большие деньги по тем временам. И когда Денис скептически отзовется о литературных талантах зятя, сестра его Сашенька, жена, как помните, новоявленного беллетриста, вспылит: «Странно тебя, Денис, слушать… И, право, можно подумать, что ты нарочно говоришь так, чтоб позлить нас или из зависти…»

Остается лишь добавить, что и брат писателя, также литератор, Степан Бегичев, тоже не останется жить на Мясницкой, переедет в дом № 15 на Бол. Дмитровке. Там вновь будут бывать два исполина литературы: Давыдов и Грибоедов. Причем именно на Бол. Дмитровке на два дня, 12–14 июня 1828 г., остановится Грибоедов перед последней поездкой в Персию. Тот дом ныне перестроен. Но если будете рядом, вспомните: в нем поэт был полон «дурных предчувствий», там не хотел ехать в Персию и все-таки именно оттуда ранним летним утром выехал на смерть — в Тегеран.

А в доме на Мясницкой, с которого мы начали наш рассказ, позже, уже в 1850-е гг., поселится прозаик, драматург, переводчик, театральный критик Константин Августович Тарновский (лит. псевдонимы Семен Райский и Евстафий Берендеев).

176. Мясницкая ул., 48/1 (с.), — дом почетного гражданина Г. П. Немчинова. Ж. — с 1913 по 1923 г., до отъезда в эмиграцию — художник («Моцарт живописи») и прозаик, мемуарист Константин Алексеевич Коровин.

«Моцарт живописи», прославленный художник был еще незаурядным писателем — четыре сотни одних написанных рассказов, как вам это? Не считая двухтомных мемуаров человека, которому было что рассказать.

Конечно, он жил в эти годы не только здесь. Он с 1902 г. подолгу обитал в собственном доме в деревне Охотино Ярославской области, где по его эскизу выстроил себе дом также и близкий друг его — Федор Шаляпин. Потом, до 1917 г., жил на своей двухэтажной вилле в Гурзуфе. А здесь поселился в 1913 г., когда его сын, в его отсутствие, попал под трамвай на улице и лишился стопы. Городские улицы как бы мстили художнику, певцу вольной русской природы — он ведь и умрет на улице, упадет на парижской улице с инфарктом.

Странно, конечно, сын и внук купцов, сам Коровин был бессребреником. Был богат друзьями, тот же Федор Иванович Шаляпин даже жил у него здесь, на Мясницкой, в 1918–1919 гг. «Деньги — говно, — говорил Николаю Чернышеву, своему ученику. — Никогда не думайте о деньгах. Они сами к вам придут. Пишите больше. Живите в своей комнате, окруженной красками, акварелью, пастелью… Больше ешьте, будьте здоровым, веселым, но все для искусства… Знайте Веру, Надежду и Любовь и во всех лишениях помните эти три. Если одну из них забыл — погиб…»

Погибнет он во Франции, как я уже сказал, в 1939-м. Но как художник умрет раньше, когда к отъезду в Париж в 1923 г. (из этого, кстати, дома) начнет терять зрение.

Н

От Нащокинского переулка до Новослободской улицы

177. Нащокинский пер., 14 (с., мем. доска), — Ж. — с 1921 по 1926 г. — прозаик, секретарь Московской ассоциации пролетарских писателей (1924–1925) — Дмитрий Андреевич Фурманов и его жена — Анна Никитична Фурманова (урожд. Стешенко).

Здесь, в Нащокинском, что ни дом — то история литературы. Но мемориальная доска писателю в переулке всего одна — Фурманову, который и прославился-то одной книгой, романом о герое Гражданской войны Василии Чапаеве. А ведь кто только не жил в этом слегка горбатящемся переулке?..

В доме № 2/4, в самом начале улицы целый год, до 1832-го, жил близкий друг Пушкина Павел Воинович Нащокин, у которого и сам поэт останавливался в 1831 г. И переулок назван в его честь. А на месте нынешнего строения № 10 стоял когда-то дом, в котором жил после ареста и ссылок в 1860-е гг. — поэт-петрашевец, прозаик и драматург Алексей Николаевич Плещеев, у которого бывали здесь Достоевский, Салтыков-Щедрин и драматург Островский.

Напротив, на месте нынешнего дома № 3–5, был сначала дом, где обитал в 1864–1865 годах прозаик и драматург, редактор журнала «Библиотека для чтения» (1860–1863) Алексей Феофилактович Писемский, а позже, в построенном в 1934 г. и тоже снесенном, правда уже в 1978 г., в кооперативном доме товарищества «Советский писатель» вообще без преувеличения обитала вся советская литература. Всех перечислять не буду, долго, назову лишь тех, кто оставил самый заметный след в нашей словесности. Здесь жил, например, в единственной своей прижизненной квартире Осип Мандельштам с женой, у которого останавливались Анна Ахматова и вернувшийся из ссылки поэт Владимир Пяст. Здесь Мандельштама и арестовали в 1934-м. Тут же жил и умер Михаил Булгаков, жили Сергей Клычков, Виктор Шкловский, Всеволод Иванов, Михаил Исаковский, Илья Сельвинский, Тренёв, Кирсанов, Михалков, Барто, Маркиш, Санников и Евгений Петров (брат Валентина Катаева). Здесь жил также и отсюда уехал воевать в Испанию, где и сложил голову, комендант этого дома венгр Мате Залка, ставший легендарным генералом Лукачем. Но и это еще не все. В нынешнем доме под этим номером 3–5 (он, слава богу, сохранился), поселились в 1970–80-х гг. поэт Евгений Винокуров и прозаики — Миндлин, Славин и Лев Гумилевский.

Наконец, в доме № 6, почти напротив, жил в 1910-х гг. прозаик и мемуарист Михаил Пришвин, а позже, сначала в 1917 г. Борис Пастернак, а уже в 1930-х гг. — актриса и режиссер Вера Яковлевна Эфрон, сестра мужа Марины Цветаевой. Здесь арестуют и расстреляют в 1938-м ее мужа — публициста, историка и юриста Михаила Фельдштейна.

Такой вот, исхоженный, истоптанный, если можно так сказать, литературой переулочек. Но мемориальная доска, повторюсь, висит только на доме Фурманова. Писатель и умер здесь — боец, прошедший все войны с Первой мировой, орденоносец, умер, представьте, от острой ангины, и, как пишет свидетель кончины, почти на руках у сестры Ленина — Анны Елизаровой. «Золотой человек умер», — сказала она в ту минуту.

Он, филолог, окончивший Московский университет, с 1923 г. работал уже в Госиздате, редактором отдела художественной литературы, в 1924-м был избран секретарем Московской ассоциации пролетарских писателей (МАПП) и был столь авторитетен среди литераторов, что Бабель, уже известный писатель, смотрел на него, заходя сюда, только снизу вверх и почти заискивающе поддакивал политруку. Да, Фурманов, написавший помимо книги о Чапаеве роман «Мятеж», собирался писать в этом доме и книгу о Фрунзе, с которым познакомился в 1918-м. Он даже план ее составил. Ведь именно Фрунзе отправил его в 25-ю стрелковую дивизию, к Чапаеву. Но помните ли вы, сколько он прослужил у знаменитого комдива? Не поверите — всего три месяца, март — июнь 1919 г., и ушел от Чапаева не только за два месяца до его гибели, но и окончательно разорвав отношения с ним. Из-за «приставаний» того к жене Фурманова — Анне Никитичне Стешенко. Нет, она не была той «пулеметчицей Анкой», она приехала в дивизию к мужу и стала заведующей культпросветом дивизии.

Была красива. С Фурмановым, будущим мужем, познакомилась в санитарном поезде на турецком фронте в 1914-м, где была медсестрой и подчиненной начальника поезда, прапорщика Фурманова. Потом, как и он, училась в МГУ, но в Гражданскую вновь выбрала фронт, поехала за мужем. И Чапай впервые увидел ее, когда с сослуживцами нагрянул в избу Фурманова и застал супругов в постели, когда Анна, как, простите, пишут, «вообще была неотразима». Так начался «конфликт чувств». Видимо, Анна, которую муж звал Ная, слегка кокетничала с комдивом, ибо, как гласит сохранившееся в архиве Фурманова письмо Чапаева, тот оправдывался перед комиссаром: «Так ведь я что, — писал Чапаев, — если бы Анна Никитична сама не хотела, так я ведь и не стал бы…» Фурманов ответил: «Это очень смешно и глупо, если бы я на самом деле вздумал ревновать ее к вам. Такие соперники не опасны, она мне показывала ваше последнее письмо, где написано „любящий вас Чапаев“. Она действительно возмущалась вашей низостью и наглостью и в своей записке, кажется, достаточно ясно выразила вам свое презрение… К низкому человеку ревновать нельзя, и я, разумеется, ее не ревновал, а был глубоко возмущен тем наглым ухаживанием и постоянным приставанием… о котором Анна Никитична неоднократно мне говорила». И в дневнике в те же дни запишет: «Я уезжаю. Со мной уезжает и Ная. Чапаев повесил голову, ходит мрачный…»

Анна проживет с мужем 11 лет и похоронит его. Будет воспитывать их дочь, тоже Анну, которая умерла совсем недавно, в 2011-м, и сына от второго брака с венгром-революционером Людвигом Гавро, станет директором одного из московских театров, а потом и ГИТИСа. Напишет пьесу по роману «Чапаев», примет участие в сценарии одноименного фильма братьев Васильевых и будет возмущаться, что при приемке фильма в ЦК партии им посоветовали ввести в сценарий героиню-женщину. Ввели, выдумали от начала до конца «Анку-пулеметчицу», которой никогда не было. Возражала и против имени пулеметчицы, но ее уже никто не слушал. Так и пошли гулять по свету выдуманные, скабрезные сплетни. Но — настояла на главном: назвала сына именем первого мужа — Дмитрием, записала его не под фамилией Гавро, а под фамилией Фурманов и — пожелала, чтобы ее похоронили на Новодевичьем рядом с писателем. Так и случилось в 1941-м.

178. Неглинная ул., 14/2 (с.), — доходный дом В. Фирсановой (1895, арх. Б. Фрейденберг). Ж. — в 1902 г., на 1-м этаже в 5-комнатной квартире Антон Павлович Чехов и его жена — актриса Ольга Леонардовна Книппер-Чехова. Здесь у него бывали Горький, Бунин, Гиляровский, Станиславский, Комиссаржевская и многие другие.

Дом № 14/2 по Неглинной улиц

В этом же доме жил в 1910–20-е гг. — народоволец, ученый, журналист и мемуарист, редактор-издатель газеты «Восточное обозрение» и журнала «Сибирский сборник» (1895–1906), председатель «Общества деятелей периодической печати и литературы» (1900-е гг.) — Иван Иванович Попов. И с 1949 по 1963 г. в этом доме жил журналист, историк, москвовед (автор книг: «Память, высеченная в камне», «Сокровища Москвы», «Мемориальные доски Москвы» и др.) — Олег Владимирович Песков.

Во дворе этого дома, кстати, с 1800-х гг. располагаются доныне знаменитые Сандуновские бани (перестроены в 1890-е гг. арх. Б. Фрейденбергом и С. Калугиным), основанные Силой Николаевичем Сандуновым (наст. фам. Сильвио Зандукелли), братом драматурга, юриста и переводчика Николая Сандунова, неоднократно бывавшего здесь.

179. Неглинная ул., 29/14 (с. п.), — с 1864 по 1917 г. — гостиница и ресторан «Эрмитаж» Ж. Мореля и Л. Оливье (1864, арх. Д. Н. Чичагов).

Заметный дом в истории. Здесь, например, был когда-то французский ресторан московского повара Люсьена Оливье, «изобретателя» мясного салата своего имени. Хотя сам дом был построен на месте трактира с постоялым двором, который раньше звали «Афонькин кабак» (с 1816 г.). «Эрмитаж» возник после перестройки, уже в 1864-м. Смешно, но чуть позже известный прозаик Боборыкин скажет: в Москве есть три культурных центра — университет, Малый театр и ресторан «Эрмитаж».

В ресторане и впрямь «сиживали» Аксаков, Григорович, Островский, Горький, Станиславский, Качалов, даже Макс Линдер в 1913 г. Здесь действительно чествовали Ивана Тургенева (1879), Федора Достоевского (1880). Здесь, в марте 1897 г., перед ужином, у Антона Чехова началось сильное горловое кровотечение, едва не вызвавшее смерть, после которого он вынужден был уехать в Ялту. А советская власть, закрыв ресторан, устроила здесь с 1923 г. Дом крестьянина с общежитием и кинотеатром «Труд», а после 1945 г. — издательство «Высшая школа».

Но для меня лично этот дом на углу Трубной площади интересен тремя фактами, прямо связанными с литературой. Во-первых, тем, что в апреле 1924 г. здесь, в Доме крестьянина, останавливалась Анна Андреевна Ахматова. Во-вторых, здесь, в одном из специально снятых номеров гостиницы-общежития, застрелились в 1930-м году молодая писательница Ольга Николаевна Лященко (дочь писателя Н. Н. Ляшко) и влюбленный в нее гражданский муж ее, прозаик и журналист Виктор Александрович Дмитриев (псевдоним Николай Кавалеров). Двойное самоубийство всколыхнуло Москву, ибо причиной смерти был Александр Фадеев, у которого был роман с Ольгой и которую он бросил. Ольга была секретаршей в журнале «Красная новь» и подчиненной редактора его, Фадеева. В журнале работала и жена Фадеева Валерия Герасимова. Так вот, когда однажды Фадеев уехал с Ольгой на каком-то теплоходе, то покончить самоубийством решила как раз Герасимова — она приняла «огромную дозу снотворного», но осталась жива. Это установила занимавшаяся этим «делом» литературовед и историк Наталья Громова. А Ольга, оказавшись брошенной, попросила своего близкого друга застрелить ее. «Он застрелил ее — согласно тому, как было договорено, — и затем застрелил себя», — рассказывал позже Юрий Олеша. Фадеев, пишут, вышел сухим из воды благодаря заступничеству литчиновника Леопольда Авербаха, на сестре которого, помощнице прокурора Москвы, был женат тогда всесильный Генрих Ягода.

Ну и последнее. Мне интересен этот дом еще и потому, что он, по сути, единственный из сохранившихся в Москве, где останавливался знаменитый питерский писатель Евгений Иванович Замятин. Возможно, жил здесь в 1924-м, когда приехал выступать на одном из вечеров в Большом зале консерватории, а возможно, и в 1931-м, когда вместе с женой, Людмилой Замятиной (урожд. Усовой) ожидал выезда в эмиграцию.

Это, вообразите, не опечатка. Получить официальное разрешение покинуть СССР в 1931 г. было почти невозможно. Особенно тому, кого газеты тогда травили как «внутреннего эмигранта». Ведь была развернута целая кампания по осуждению Замятина и Пильняка за публикации их произведений за рубежом. Ведь Замятина в тот год даже исключили из Союза писателей. Я уж не говорю, что его пьеса «Блоха» была «с треском» снята в Малом театре. Но смелый Замятин, поперек всему этому, еще из Ленинграда, написал письмо самому Сталину:

«Уважаемый Иосиф Виссарионович, приговоренный к высшей мере наказания — автор настоящего письма — обращается к Вам с просьбой о замене этой меры другою… Для меня как для писателя именно смертным приговором является лишение возможности писать, а обстоятельства сложились так, что продолжать свою работу я не могу, потому что никакое творчество немыслимо, если приходится работать в атмосфере систематической, год от году все усиливающейся травли… Меня, — писал Замятин, — стали бояться вчерашние мои товарищи, издательства, театры. Мои книги запрещены к выдаче из библиотек… Печатание собрания моих сочинений… было приостановлено… В советском кодексе следующей ступенью после смертного приговора является выселение преступника из пределов страны. Если я действительно преступник и заслуживаю кары… я прошу заменить этот приговор высылкой из пределов СССР… Если же я не преступник, я прошу разрешить мне вместе с женой, временно, хотя бы на год, выехать за границу — с тем, чтобы я мог вернуться назад, как только у нас станет возможно служить в литературе большим идеям без прислуживания маленьким людям…»

Удивительно, но Сталин разрешил Замятину, автору издевательской антиутопии «Мы», выехать за границу. Более того, когда в 1934 г. бесстрашный писатель, живя свободным человеком в Париже, прислал заявление с просьбой принять его в только что созданный Союз писателей, именно Сталин, когда перепуганные чиновники обратились к нему с этим вопросом, наложил резолюцию на их донос: «Предлагаю удовлетворить просьбу Замятина. И. Сталин». И эмигранта, по сути врага советской власти, что было неслыханно, перетрусившие писатели вынуждены были официально принять в свой Союз.

Приехав в Москву с вещами, готовый к отъезду Замятин сначала, как пишут остановился у Всеволода Иванова в не сохранившемся ныне доме (просп. Мира, 6), а затем, если верны мои предположения, переехал сюда — на Неглинную. Если помнить, что он скончается в Париже, то и Трубная площадь, и тихая Неглинка были последними, что видел в России бессмертный уже Евгений Замятин. Такой вот этот дом!

180. Неопалимовский 3-й пер., 5—7 (с. п.). А этот дом сам по себе артефакт! Ибо здесь были написаны слова, живущие по сей день. Тоненькая книжечка из 12 писем всего.

«Знаю, дорогой друг мой и сосед по углу нашей общей комнаты, что вы усомнились в личном бессмертии и в личном Боге. И не мне, казалось бы, отстаивать перед вами права личности на ее метафизическое признание и возвеличение», — начинается эта книжка, получившая название «Переписка из двух углов». Она и впрямь была написана из двух реальных углов одной комнаты на 2-м этаже этого дома. И в «личном бессмертии» сомневались здесь те, кто, на мой взгляд, уже заслужил его, две значимые фигуры Серебряного века русской культуры — поэт, драматург, философ, критик, переводчик, идеолог «дионисийства» Вячеслав Иванович Иванов и прозаик, философ, историк литературы и переводчик Михаил Осипович Гершензон.

Обложка первого издания книги В. И. Иванова и М. О. Гершензона «Переписка из двух углов»

Оба, как и многие другие, оказались здесь летом 1920 г. для «поправки своего здоровья». Здесь была открыта молодой властью «Здравница для работников умственного труда». Сюда направляли «на отдых» остатки творческой интеллигенции, умиравшей от голода и нужды в красной Москве. Но творческие люди — творцы всюду! И, затеяв здесь сугубо «эстетический спор», оба, Вяч. Иванов и Михаил Гершензон, за месяц и два дня (с 17 июня по 19 июля 1920 г.) создали то, что ныне всеми признано как «памятник русского религиозного ренессанса начала ХХ века», отразивший настроения интеллигенции в годы духовного кризиса.

На книжечку эту, на «Переписку из двух углов», переведенную на многие языки, будут ссылаться потом и Ортега-и-Гассет, и Т. С. Элиот, и Г. Марсель, крупнейшие философы минувшего столетия.

В те же дни здесь пытались согреть и откормить в столовой на 1-м этаже помещенных сюда поэта Владислава Ходасевича, литературоведа Михаила Бахтина, писателя и брата писателя Юлия Бунина, «философиню» и литературоведа, старую меньшевичку Любовь Аксельрод-Ортодокс (она считалась «российским теоретиком марксизма»), и многих, многих других. Воспоминания об этом доме оставил, например, поэт Ходасевич. Кстати, его «рекомендовал» сюда как раз Гершензон, и поэт, не без удовольствия, провел здесь три месяца, даже завел тут флирт с какой-то «молоденькой врачихой, Белочкой».

Здравница эта, по словам Ходасевича, «была райским оазисом». Ему отвели отдельную комнату, а рядом жили Гершензон и по диагонали, через комнату, стояла кровать Вяч. Иванова. «В углу вечно мятежного Гершензона царил опрятный порядок: чисто постланная постель, немногие тщательно разложенные вещи на столике. У эллина Вячеслава Иванова — все всклокочено, груды книг, бумаг и окурков под слоем пепла и пыли; под книгами — шляпа, на книгах — распоротый пакет табаку». Вообще в здравнице, пишет Ходасевич, «было очень чисто, светло, уютно». Увы, Гершензон в позднем письме Шестову как бы возразит: «Нет, это была тесная, грязная, без малейшего комфорта и с плохой едой (однако много лучше домашней, которая тогда была, — голод) здравница… Грязно, душно, тучи мух, ночью шаги в коридоре к уборной, на окне занавески нет, матрац — как доска, — и духота». Но этот «чистюля» и сам, видимо, выглядел «не очень», ибо каждый раз, встречая здесь Ходасевича, трогал его шелковый галстук (а поэт явился хоть и в прожженном, но галстуке) и восхищенно цокал языком: «Фу-ты, какой он франт!..»

Но самым большим потрясением Ходасевича была встреча здесь с «пассионеркой», врачом-офтальмологом, доктором медицины и вдовой ученого — Марией Александровной Сеченовой (урожд. Обручевой) — прототипом, как известно, знаменитой Веры Павловны из романа Чернышевского «Что делать?». Сам роман Ходасевич не любил и даже не дочитал в молодости, но помнил те «четыре сна» Веры Павловны о будущем коммунизме.

«Была она маленькая, сухонькая старушка, — пишет он, — очень моложавая». Ей было 80 лет, но она ежедневно являлась в чистой английской кофточке, с удачно подобранным галстучком, «с чисто вымытыми морщинками маленьких рук». Когда Ходасевич завел тот самый флирт с врачихой, то Сеченова стала почти следить за ними, не допуская Белочку до рокового шага, а Ходасевича считать «коварным соблазнителем».

В столовой, пишет поэт, Сеченова всегда молчала. Он не пишет почему, но я рискну высказать догадку. В отличие от Ходасевича я хорошо помню утопические мечты Чернышевского и сны героини его романа Веры Павловны. Помните? «…И видит Вера Павловна громадное здание… чугун и стекло, окна… широкие… и все промежутки одеты огромными зеркалами…» Шесть блюд на обед для каждого, и, чтобы они не остыли, они стоят в углублениях с кипятком. И для всех «вечная весна и вечная радость». И всякое «счастье, какое кому надобно»… Уж не из-за контраста ли сна героини и реальности 1920 г. молчала за столом Сеченова? Ведь шел третий год того «коммунизма», о котором мечтал Чернышевский и который видела во сне Вера Павловна. Ходасевич пишет, что Сеченова и умерла в этом доме. Ошибся. Она умрет в 1929-м. Но в «здравнице» все-таки не смогли спасти от истощения брата Ивана Бунина — Юлия, человека всей Москве знакомого и любимого по Художественному кружку.

Было, было от чего молчать Марии Александровне Сеченовой. Ведь мечта, увы, так и не осуществилась. И разве после этого дом в Неопалимовском — не артефакт?

181. Никитская Бол. ул., 6/2. Этот дом, построенный для Зоомузея МГУ в 1902 г. (арх. К. М. Быковский и З. И. Иванова), будет памятен русской литературе уже тем, что связан с тремя великими поэтами эпохи. Я имею в виду Цветаеву, Ахматову и Мандельштама. Все трое останавливались в нем. Такое вот совпадение! И — ни одной мемориальной доски!

Дом № 6/2 по Большой Никитско

Да и до постройки этого дома, в старой еще Москве, это место не раз отличалось литературными именами. Здесь, например, стоял когда-то дом, в котором с 1762 до (видимо) 1786 г. жил премьер-майор Иван Андреевич Фонвизин и его жена Екатерина Васильевна (урожд. Дмитриева-Мамонова), родители драматурга Дениса Фонвизина и его брата, поэта, переводчика, будущего директора Московского университета Павла. Здесь Денис Фонвизин останавливался, приезжая в Москву в 1765, 1768–1769 гг., когда закончил комедию «Бригадир», и в 1783 г., когда в театре Медокса (на месте части нынешнего Большого театра) был поставлен его великий «Недоросль». Позднее здесь, уже в другом несохранившемся доме, в ректорском корпусе университета, который занимал тогда ректор и профессор А. В. Болдырев, жил с 1836 г. критик, журналист, основатель и издатель журнала «Телескоп» (1831–1836) — Николай Иванович Надеждин, у которого останавливался «неистовый критик» Виссарион Белинский.

А в нынешнем доме, построенном, как я сказал уже, в 1902-м для Зоомузея, жил биолог-эволюционист, академик (1925) Алексей Северцев и его дети — Сергей и художница — Наталья Северцева. В квартире Северцевых в 1938–1939 гг. жила в гостях, к слову, известный график, мастер силуэта Елизавета Сергеевна Кругликова, которую именно здесь рисовал, создав два ее портрета, сам Нестеров. И к слову же, в этом здании в 1920-х гг. жил поэт, прозаик Степан Брусков (Сергей Степанович Степанов), в квартире которого в 1922 г. был организован Коллектив рабоче-крестьянских писателей и у которого бывали Неверов, Телешов, Пришелец (Ходаков), Волжский и др.

Наконец, здесь до 1936 г. в служебной квартире жил биолог, но и поэт, прозаик и мемуарист Борис Сергеевич Кузин, у которого в начале 1930-х гг. останавливался поэт Осип Эмильевич Мандельштам и его жена — Надежда Яковлевна Мандельштам. Все трое познакомились на юге и с тех пор уже не расставались. Говорят, что именно здесь, у Кузина, поэт и написал свое знаменитое, еще вполне легкомысленное стихотворение «Все лишь бредни, шерри-бренди, ангел мой…». Но времена наступали суровые, и хозяин квартиры как раз здесь в 1930-м был арестован в первый раз, в 1933-м — во второй, а в 1935 г. и до 1953 г. — в третий раз… Ныне, кстати, выпущен солидный том — «Борис Кузин. Воспоминания, произведения, переписка, Надежда Мандельштам. 192 письма к Б. Кузину».

Ну и главное, наконец. В этом же доме, но в квартире на 1-м этаже (вход с Никитского пер., 2, в ворота и — направо, 1-й, заколоченный ныне, подъезд), с 1920 г. и до конца своих дней жил муж Натальи Северцевой — «римлянин времен упадка» — художник, искусствовед, музыковед, литературовед, филолог, философ, переводчик Александр Георгиевич Габричевский. Самого его именно здесь трижды арестовывали и отправляли в заключение (1930–932, 1935–1936 и 1941–1944 гг.). Но в этой квартире Северцевых-Габричевских, в узкой комнатке с одним окном, останавливались, представьте, а возможно, и спали в одной постели (в разные годы, разумеется) Марина Цветаева и Анна Ахматова.

Про Цветаеву я знал давно. После подмосковного Голицына, Дома писателей, откуда она с сыном сбежала, ее почти единственный друг тогда Николай Вильям-Вильмонт нашел ей на время это жилье. Габричевские уезжали на дачу и уступили свое жилье бездомной Цветаевой.

«Чужая комната, забитая мебелью, — вспоминала о Цветаевой свидетельница, — какие-то этажерки, полочки, вазочки… Столько лет прожила… в Париже — и ничего от Запада. Все исконно русское… Шарфики на шее, гребешки в волосах, кофточки… Угол передника заткнут за пояс, из кармана торчит тряпка…» А сама Цветаева на первых порах записала в рабочей тетради даже благостно: «В комнате Зоологического музея — покой, то благообразие, которого нет и наверное не будет в моей… оставшейся жизни».

Покой был лишь в первые дни, когда она смогла подружиться здесь со старенькой няней Габричевских и с каким-то приблудным дворовым котом, про которого говорила, что он колдун, «египтянин, на высоких ногах, урод, но божество», все слышит и понимает и который, как напишет, плакал, когда 31 августа 1940 г. они уезжали отсюда: «Правда, правда, — рассказывала потом, — не я одна видела, и это был не насморк, слезы текли». Хотя плакать, и не раз, она сама будет тем летом. Ведь надо было по-прежнему возить деньги и передачи арестованным дочери и мужу (Кузнецкий Мост, 24), давать объявления в газеты о поисках комнаты, хлопотать о школе для сына, беспокоиться о прописке, таскать букинистам связки иностранных книг на продажу и разбирать только что полученный багаж, загромождая и без того тесную комнатку.

Сюда 18 июля приходил к ней Пастернак («пресимпатичный и преумнейший», по словам Мура, сына ее), Вера Эфрон, сестра арестованного мужа Цветаевой («скучнячка-пессимистка», по словам Мура), бывали Вильмонт, поэтесса Меркурьева, переводчик Кочетков. Но про стихи Цветаева вспомнила лишь однажды, когда критик и тонкий знаток поэзии Тарасенков привел сюда жену, Машу Белкину, может, лучшего в будущем биографа Цветаевой… Та была еще студенткой и долго выбирала цветы для визита. Но Цветаева встретила ее леденящим взглядом, а букет «взяла, как веник, и бросила его на сундук. Там он и провалялся весь вечер… Наверное, ей надо было принести сноп полевых цветов». Зато, когда Тарасенков завел свою любимую игру в стихи — бросить строфу, строку, чтобы собеседник подхватил, — Цветаева включилась мгновенно, и стихи «стали отлетать, как мячи от ракеток», — заканчивает Белкина.

Напомню, вернувшись из эмиграции, она не написала ни одного стихотворения — только изнуряющие переводы. И здесь писала не стихи — письма. «Мать живет в атмосфере самоубийства и все время говорит об этом, — занес в дневник Мур. — Все время плачет и говорит об унижениях, которые ей приходится испытывать…»

«Многоуважаемый товарищ Павленко. Вам пишет человек в отчаянном положении, — обращается к литчиновнику. — Нынче 27-е августа, а 1-го мы с сыном… на улице, потому что в комнату, которую нам сдали временно, въезжают обратно ее владельцы… Я не истеричка, я совершенно здоровый, простой человек, спросите Бориса Леонидовича. Но — меня жизнь за этот год — добила. Исхода не вижу. Взываю о помощи». И в тот же день шлет телеграмму Сталину: «Помогите мне, я в отчаянном положении. Писательница Марина Цветаева». Через четыре дня, не получив реальной помощи, подводит итог в письме той же Меркурьевой: «Обратилась в Литфонд, обещали помочь мне приискать комнату, но предупредили, что „писательнице с сыном“ каждый предпочтет одинокого мужчину без готовки, стирки и т. д. — Где мне тягаться с одиноким мужчиной? Словом, Москва меня не вмещает. Мне некого винить. И себя не виню, п. ч. это была моя судьба. Только — чем кончится?..»

Чем это кончилось, мы уже знаем. Знала тогда же, в год самоубийства поэта, об этом и Анна Ахматова. Но и до собственной кончины Ахматова так и не узнала, что она, кого в 1957 г. на две недели в мае приютили Габричевские, жила здесь у них в той же комнатке, где почти двадцать лет назад провела три месяца с сыном Марина Цветаева. Это можно назвать заочной, загробной встречей двух великих женщин, третьей по счету, ибо реально они встречались в 1930-х, помнится, только два раза.

Впрочем, последней — и тоже заочной! — встречей уже для Цветаевой стало ее «ночное стояние» (прикиньте, с четырех утра!) в очереди к книжному магазину за сборником стихов Ахматовой, вышедшем в 1940-м. Они с Муром пошли по спящему еще городу за книгой как раз из этого дома! Поразительно, не правда ли?!

182. Никитская Бол. ул., 13 (с. п.), — дом Московской Государственной консерватории им. П. И. Чайковского заслуживает отдельного и большого рассказа. Но поскольку с этим местом связано множество событий, ограничусь лишь кратким перечислением их.

Здесь, на этом месте, еще в 1790–1800-х гг., в собственном двухэтажном здании-дворце (арх. В. И. Баженов) жила и 4 января 1810 г. скончалась великая женщина России — поэтесса, драматург, мемуаристка, директор Петербургской академии наук (1783–1795), инициатор и участница составления первого толкового словаря русского языка, основательница журналов «Собеседник любителей российского слова» (1783–1784), «Новые ежемесячные сочинения» (1786–1796) и «Российский феатр, или Полное собрание всех российских театральных сочинений» — княгиня Екатерина Романовна Дашкова (урожд. графиня Воронцова).

Памятник П. И. Чайковскому на фоне Консерватории

Позже в ее доме жил ее племянник, генерал-фельдмаршал, граф и светлейший князь Михаил Семенович Воронцов и его жена Елизавета Ксаверьевна Воронцова, возлюбленная и адресат стихов Пушкина. А уже в 1865 г. здесь жил поэт, публицист, один из идеологов славянофильства, редактор журнала «Русская беседа» (1858–1859) и газеты «День» (1861–1865), сын писателя С. Т. Аксакова и муж дочери поэта Ф. И. Тютчева — Иван Сергеевич Аксаков.

Только с 1876 г. в этом доме (он был перестроен в 1901 г., арх. В. П. Загорский и Л. Н. Шаповалов) расположилась нынешняя Государственная консерватория им. П. И. Чайковского. Здесь в служебных квартирах жили основатели ее, композиторы Николай Григорьевич Рубинштейн, Петр Ильич Чайковский, а также — ректор консерватории (с 1889 по 1905 г.), пианист, дирижер, учитель А. Н. Скрябина, А. Ф. Гедике, Н. К. Метнера и др. — Василий Ильич Сафонов.

Все жильцы этого дома, начиная с Дашковой, имели отношение к литературе, но мало кто знает, что здесь до 1906 г. жила юной девушкой дочь Сафонова — будущая поэтесса, художница и мемуаристка Анна Васильевна Сафонова (в замужестве — Тимирева, во втором браке — Книппер), та, которая станет последней любовью Колчака. До этого она жила с родителями на Никитском бул., 6/20, а после этого дома будет жить с перерывами до 1975 г. в доме на Плющихе (Плющиха ул., 31).

Ну и нельзя не сказать главного. Под сводами Большого зала консерватории, звучала не только музыка, но и всемирно известная ныне поэзия. Здесь выступали на своих вечерах поэты Брюсов, Андрей Белый, Цветаева, Есенин, Ахматова, Пастернак и многие другие. Здесь даже прозу читали со сцены, в частности, Борис Пильняк и в 1924 г. — еще неопальный Евгений Замятин. И все это — лишь малая часть тех связей музыки и литературы, которые объединило в себе это здание!

183. Никитская Бол. ул., 37 (с., мем. доска), — Ж. — с 1974 по 1994 г., по год смерти — прозаик, драматург, публицист, Герой Социалистического Труда (1967), лауреат Сталинской (1943), Ленинской (1957) и Государственной (1977) премий — Леонид Максимович Леонов.

Он почти всю жизнь прожил в Москве. Родился в 1899 г. там, где ныне раскинулся парк «Зарядье», в семье, кстати, поэта, издателя и редактора Максима Леонова. Позже с перерывами жил на Пятницкой ул., 12; на Бабаевской ул., 4, в пр. Девичьего Поля, 8а; в Бол. Кисловском пер., 5/7; на Тверской ул., 27 стр. 2; и до 1994 г. на 1-й Тверской-Ямской ул., 26. А здесь, на Никитской, он и фигурально (как писатель), и реально как раз в 1994 г. и умер. Уже ничего не писал, но прежде чем умереть во сне (счастливая смерть!), дождался выхода в свет самого толстого своего романа-наваждения «Пирамида», который писал не торопясь 45 лет жизни.

Л. М. Леонов

Классик соцреализма, депутат, академик, трижды номинант на Нобелевку по литературе, шесть орденов Ленина и всегда — за работу над книгами, он, кого напутствовал в литературу еще Горький («очень талантлив, талантлив на всю жизнь и для больших дел»), прожил реально счастливую жизнь. Но вот останется ли в вечности? Наверняка ведь думал об этом. И — с чем останется? Согласитесь странная судьба. Он не был среди ярых «охранителей режима» (Павленко, Фадеева, Кочетова, Софронова), но не был и среди людей, обгонявших время (Замятина, Платонова, Виктора Некрасова, Катаева с его «мовизмом», Солженицына или даже Аксенова). Не был и «лаптем» по жизни, как подписывал в 1920-х свои ранние заметки в газетах, иначе не женился бы в 1923 г. на Татьяне — дочери известного издателя Михаила Сабашникова.

«Он хорошо и долго имитировал Достоевского, — язвительно скажет о нем Виктор Шкловский, — так хорошо, что это вызывало сомнения в его даровитости». «Судьба Леонова амбивалентна, — признает и современный биограф его, писатель Захар Прилепин, — ее легко можно преподнести и как несомненно успешную, и как безусловно трагическую». И уже в предисловии к своей книге приводит смешной разговор Сергея Михалкова с его сыном Никитой. «Папа, а Леонид Леонов еще жив?» — спросил последний отца в 1980-х гг. «Жив». — «И все еще соображает?» — «Соображает, но боится». — «Чего боится?» — «Соображать…»

Но, в отличие от сказанного Михалковым-старшим, Леонов, десятилетиями писавший свой роман «Пирамида», не боялся соображать за писательским столом. Соображать так, как и не снилось Михалкову. Сам прозаик назвал свой роман «романом-наваждением», а я бы назвал его современной, нацеленной в будущее «антиутопией». Ведь он говорит в романе о том, что человечество ждет в конце концов гибель. И Бога не было и нет… И как не устрашиться «путешествия в будущее» одной из героинь романа, где она видит то, что всех нас ждет, — «ничтожных, немногим выше травы потомков людей, почти уже потерявших разум и живущих стадом».

И деталь, роскошная деталь большого писателя: на одном из вожаков этого двуногого стада, пересказывает концовку романа Прилепин, заметна табличка, чудом сохранившаяся после всех катастроф, обрушившихся на землю. Табличка эта, видимо, почитается остатками человечества за некий магический символ, нерасшифрованный завет. Надпись на ней гласит: «Не курить»… Блеск ведь?!

Так что, кто из вас курит еще — закурите у этого дома и подумайте: живет ли в писателе писатель даже в 95 лет? Ведь именно столько исполнилось Леонову в этом доме за два месяца до его кончины.

184. Никитская Бол. ул., 60, стр. 2 (с.), — дом В. Т. Ушакова (М. А. Шапошниковой, 1820-е гг.).

Вот как раз такие сохранившиеся дома старой-престарой Москвы — может, самые любимые. Дом-игрушечка, дом с мезонином, как тогда, два века назад, и строили их. И жил здесь почти два десятилетия два века назад, в 1830–1840-е гг., — поэт, критик, переводчик, магистр словесных наук, с 1823 г. председатель Общества молодых любителей литературы Семен Егорович Раич (Амфитеатров). Отсюда переедет в дом на этой же улице, в не сохранившийся дом № 22/2. А до этого жил по адресам: в 1810-е гг. — в Армянском пер., 11, и на Бол. Дмитровке, 9—11, потом, в 1827–1831 гг. на Тверской, 7, и на Петровке, 15/13. Но умрет в 1855-м в последнем своем, не уцелевшем до наших дней, доме по адресу: Протопоповский пер., 6.

Раич! Не многим ныне говорит за себя это имя. Я лично отношу его к тем людям с негромкими, полузабытыми именами, без которых большая русская литература была бы невозможна. Ведь он был домашним учителем и Федора Тютчева, и юного Лермонтова, и будущей писательницы Сухово-Кобылиной, известной в истории как Евгения Тур.

Вообще фамилия его была Амфитеатров. Здесь ему уже под сорок. По тем временам — патриарх словесности. Хотя настоящим патриархом был его старший брат Федор Амфитеатров — по церковному Филарет, митрополит Киевский и Галицкий. И если брата интересовал старославянский язык, то Раича — язык «дидактический поэзии», чему была посвящена его магистерская диссертация в университете. Но дидактике в широком смысле он, если хотите, посвятил всю свою жизнь. «Мне как будто на роду написано было, — напишет в автобиографии, — целую жизнь учиться и учить…» И сколько было у него учеников помимо и Тютчева, и Лермонтова — не счесть.

Когда-то в прошлом, еще в 1810-х, он был одним из основателей «Общества громкого смеха», куда вошли почти все те, кто «досмеется» до восстания на Сенатской: декабристы Ф. Шаховской, М. Фонвизин, А. Муравьев. Потом стал членом Общества любителей российской словесности, а в этом доме — уже председателем литературного «Общества друзей» («Кружок Раича»), из которого вырастет позже «Общество любомудрия». Сюда, в этот дом, на «четверги» хозяина и его молодой жены, обрусевшей француженки Терезы Андреевны Оливье, слетались Погодин, Шевырев, князь Одоевский, Максимович и многие другие. «Здесь читались и обсуждались, — вспоминал Раич, — сочинения членов и переводы с греческого, латинского, персидского, арабского, английского, итальянского, немецкого и редко французского языков…» Здесь он читал и свои поэмы «Арета» и «Райская птичка» и, возможно, слушал положенные на музыку композиторами Варламовым, Титовым и Толстым романсы на свои стихи. Его стихотворение «Друзьям» вообще стало студенческой песней и, как пишут, не только «облетело всю Россию», но и было популярно до середины следующего, уже ХХ в. Наконец, здесь Раич продолжил выпускать журналы «Галатея» (1828–1940) и «Русский зритель». Вот какой была эта полузабытая ныне фигура.

Но больше всего отечественная словесность будет благодарна ему за Лермонтова и, конечно, — за Тютчева. Он ведь шесть лет жил в доме Тютчевых (Армянский пер., 11). И, будучи сам недюжинным переводчиком (переводил «Георгики» Вергилия, «Освобожденный Иерусалим» Тассо, «Неистового Роланда» Ариосто, за что сама императрица пожаловала ему бриллиантовые перстни), с 10 лет учил переводам и мальчишку Тютчева. «Необыкновенные дарования и страсть к просвещению милого воспитанника, — писал о Тютчеве, — изумляли и утешали меня; года через три он уже был не учеником, а товарищем моим — так быстро развивался его любознательный и восприимчивый ум!»

В Троицком, там, где ныне Теплый Стан, в летнем имении Тютчевых, Раич, захватив с собой том Горация, брал Федю, и оба, «усевшись в роще, на холмике, углублялись в чтение». Тютчев «по тринадцатому году переводил уже оды Горация с замечательным успехом». А через год Федя переведет «Послание Горация к Меценату» настолько хорошо, что Раич, как член Общества любителей российской словесности, не замедлит «представить этот перевод Обществу», где его прочел и одобрил «славнейший критик» Мерзляков. Более того, уже 30 марта 1818 г. Общество почтит 14-летнего переводчика званием «сотрудника», а сам перевод напечатает в 14-й части своих «Трудов». «Это, — напишет потом будущий родственник Тютчева Аксаков, — было великим торжеством для семейства Тютчевых…»

Место этого «торжества» также доподлинно известно — все тот же Армянский, 11. Будет время, загляните туда; там на 2-м этаже и ныне небольшой музей великого поэта.

Ну и под занавес, к слову, скажу — сюда же, на Бол. Никитскую, 46/17, в сохранившееся здание, где жил когда-то, в 1840–1850-е гг. публицист, московский городской голова князь Владимир Александрович Черкасский и его жена — кн. Екатерина Алексеевна Васильчикова и где бывали по «средам» Жуковский, Гоголь, Хомяков, Владимир Соллогуб (племянник хозяйки дома), Плетнев, Грановский, Погодин, а позднее и сам Федор Тютчев, в 1860-х гг. вселился литератор, историк и мемуарист, председатель Общества любителей российской словесности Николай Васильевич Путята, на чьей дочери Ольге Николаевне женится уже и сын поэта — Иван Федорович Тютчев.

Так, как видите, бывает в непредсказуемой истории литературы.

185. Никитская Мал. ул., 6/2 (с.), — особняк купца С. П. Рябушинского (1902, арх. Ф. О. Шехтель) — очень известный и доныне, надо сказвать, таинственный дом.

В 1918 г. — Наркомат иностранных дел, потом, с 1919 по 1923 г., — Госиздат РСФСР (директор В. В. Воровский, позже — А. Б. Халатов). Здесь же и тогда же располагалась редакция газеты «Московский понедельник» (секретарь редакции — поэт, литератор П. Н. Зайцев).

Позже в здании располагались последовательно: Государственный психоаналитический институт (с 1924 по 1926 г.) и Всесоюзное общество культурной связи с заграницей — ВОКС (с 1926 г.).

Но главное здесь, в подаренном правительством СССР доме, жил с 1933 по 1936 г. «пролетарский писатель» Максим Горький, навсегда вернувшийся из-за границы. Здесь умрет его сын, Максим, а потом и сам хозяин дома, в чем обвинят и убьют за это «врагов советской власти».

Здесь, в гостях у Горького, неделями жили И. Э. Бабель, Вс. В. Иванов, Л. Пантелеев (А. И. Еремеев) и некоторые другие. Здесь же останавливалась незадолго до смерти Горького — его гражданская жена, в прошлом баронесса Мария Игнатьевна Будберг (Бенкендорф, урожд. Закревская). А бывали в этом доме у классика и вся «верхушка» страны, начиная со Сталина, Калинина, Молотова, Жданова, Кирова, Бухарина, Ворошилова, Буденного, Радека, и «главные чекисты» Ягода с Аграновым, и почти вся «писательская братия» — Шолохов, Авербах, Киршон, Толстой, Безыменский, Павленко, Гладков, Фадеев, Федин, Леонов, Олеша, Игнатьев, Немирович-Данченко, Кольцов, Маршак, Сейфуллина, Тихонов, Форш, Кирпотин. И, разумеется, все гостившие в СССР именитые иностранные прозаики: Ромен Роллан, Бернард Шоу, Луи Арагон и многие другие.

Малая Никитская ул

С 1965 г. здесь открылся музей Максима Горького (см. Приложение № 1). Но тайн этого дома не убавилось — скорее прибавилось с годами. Все они в напечатанных мемуарах, записках и дневниках писателей и поэтов. Прочесть их, думаю, никогда не поздно…

Но, кстати, не только Горьким славна эта улица. Домов, в которых «жила» здесь русская литература, так много, что их можно лишь бегло перечислить. На месте дома № 10 жил, например, в 1840-х гг. поэт, прозаик, филолог, славист, историк, переводчик и издатель Осип (Иосиф) Максимович Бодянский, у которого бывали, представьте, Гоголь и Тарас Шевченко. А позже, в доходном доме, вставшем на этом месте, жил в 1910–1920-х гг. прозаик, философ, композитор Федор Алексеевич Страхов, не только родной брат писательницы Л. А. Авиловой, но и близкий собеседник, корреспондент Льва Толстого.

В соседнем доме № 12, рядом, вообще происходили события удивительные. Здесь, в сохранившейся усадьбе графов Бобринских, жили в 1820-х гг. декабрист, будущий тайный советник и сенатор, а также — мемуарист Василий Петрович Зубков, и его жена, дальняя родственница Пушкина — Александра Федоровна Зубкова (урожд. Пушкина). Так вот именно здесь с 1826 г. бывал и сам Пушкин. Здесь сватался и делал предложение сестре Зубковой — Софье Федоровне Пушкиной, и здесь же, 22 декабря 1826 г. написал свои знаменитые «Стансы». Стихи в этом доме будут писать и в наше время, ибо тут в 1950–1960-е гг. проживал поэт и прозаик (сборник стихов «В темном круге») автор, в частности, романса «Россия» («Замело тебя снегом, Россия…») — гимна русской эмиграции — Филарет Иванович Чернов.

Здесь же, на Мал. Никитской, 20, жил в сохранившемся, но перестроенном доме с 1820 по 1822 г. Платон Богданович Огарев и его сын, будущий поэт и публицист Николай Платонович Огарев. А позднее (с 1878 г.) в нем же обитал губернатор Москвы Василий Степанович Перфильев, у которого в 1871–1872 гг. останавливался, как у дальнего родственника своего, Лев Николаевич Толстой. Потом, в 1896 г., тут жил некоторое время Леонид Николаевич Андреев (про книги которого, как помните, как раз Толстой сказал «он пугает, а мне не страшно»), а также — с 1914 по 1922 г. — артист МХАТа Василий Иванович Качалов, которого в 1916 г. навещал Александр Блок.

Здесь же, на Никитской, жил и тут, кажется, скончался в 1869 г. «счастливый соперник» по прошлой любви к одной молоденькой балерине самого поэта-партизана Дениса Давыдова драматург и балетмейстер Адам Павлович Глушковский (сохранившийся перестроенный дом № 27, стр. 1), тут в 1874 г. снимал квартиру Петр Ильич Чайковский, у которого останавливался его однокашник и многолетний друг, поэт и прозаик Алексей Николаевич Апухтин, на стихи которого композитор напишет один из лучших романсов «Ночи безумные, ночи бессонные…» (дом № 35). Наконец, в перестроенном доме № 21 жили два писателя и философа: в 1906 г. Михаил Осипович Гершензон и ставшая в этом доме его женой Мария Борисовна Гершензон (урожд. Гольденвейзер, сестра пианиста Н. Б. Гольденвейзера) и, уже в 1920-е гг., до высылки из страны в 1922 г., у историка искусства и мемуаристки Ольги Александровны Шор — прозаик, философ и также мемуарист Федор Августович Степун. К славе этого дома добавьте и Сергея Есенина, поскольку здесь, с тех же 1920-х и до 1970-х гг., жила актриса Камерного театра, возлюбленная и адресат стихов его (поэтический цикл «Любовь хулигана») — Августа Леонидовна Миклашевская, у которой часто бывал поэт.

Но, заканчивая разговор об этой улице, гуляя или пробегая по ней, не забудьте оглянуться и еще на два дома. В одном, в доме № 29, жил в 1950-е гг. поэт-песенник («Песня Коминтерна» — «Заводы, вставайте!..», «Давай, закурим…» и многие другие) Илья Львович Френкель, а в другом, в доме № 16/5, — с 1993 по 2008 г. жила литературовед, переводчица и православная публицистка (книга «Слушай, тюрьма!») Зоя Александровна Крахмальникова. Помните: именно ей Булат Окуджава посвятил песню «Прощание с новогодней елкой».

186. Никитский бул., 7 (с. п., мем. доска), — дом Д. С. Болтина, затем А. И. Талызина. Ж. — в 1810–20-х гг. — литератор, переводчик Дмитрий Сергеевич Болтин (первый переводчик «Исповеди» Ж.-Ж. Руссо и других сочинений). Впоследствии дом перешел к генерал-майору Александру Ивановичу Талызину, а затем к его родственнице — титулярной советнице Ольге Николаевне Талызиной. В 1840-х гг. в этом доме поселяется одесский градоначальник, будущий обер-прокурор Святейшего синода, генерал-адъютант, граф Александр Петрович Толстой. С 1848 г. в доме Толстого останавливался, а позже (с 1851 г.) и жил Николай Васильевич Гоголь. Здесь, на 1-м этаже, он прожил последние месяцы своей жизни, здесь сжег рукопись второго тома «Мертвых душ» и корректурные листы и здесь же, через 10 дней после этого, 4 марта 1852 г., скончался.

Н. В. Гоголь в гробу. Гравюр

Все это вам расскажут ныне в открытом здесь мемориальном центре «Дом Гоголя». Но не передадут то, что Гоголю и в страшном сне не могло присниться: как спустя 79 лет, в 1931 г., писатели переносили его прах на Новодевичье кладбище. Эпическая «картина», ее описал в дневнике тогдашний редактор «Нового мира» Вяч. Полонский:

«На днях переносили прах Гоголя, Языкова, Хомякова и нескольких других писателей… Торжественная церемония… Когда стали переносить останки — писатели стали разбирать их себе „на память“. Один отрезал кусочек сюртука Гоголя (Малышкин: он сам признавался мне, но стыдясь, — не знал, куда деть этот отрезок ткани), другой — кусочек позумента с гроба, который сохранился. А Стенич украл ребро Гоголя — просто взял и сунул себе в карман. В тот же день, зайдя к Никулину, просил ребро сохранить и вернуть ему, когда он поедет к себе в Ленинград. Никулин изготовил из дерева копию ребра и, завернутое, возвратил Стеничу. Вернувшись домой, Стенич собрал гостей — ленинградских писателей — и торжественно объявил, что является собственником ребра Гоголя. Всеобщее удивление и недоверие. Он торжественно предъявил ребро — гости бросились рассматривать и обнаружили, что ребро изготовлено из дерева… Позорная история! Никулин уверяет, что подлинное ребро и кусок позумента сдал в какой-то музей. Писатели вели себя возмутительно. Передают, будто они растаскали зубы Языкова — среди них называют Сельвинского».

В это трудно поверить ныне, но уже в 1960-х прозаик Лидин не без вальяжности вспоминал: «На сие действо собрались примерно тридцать человек, среди которых были Юрий Олеша, Михаил Светлов, Всеволод Иванов, Лидин… Сняли с могилы камень и голгофу… Когда открыли гроб, то увидели — о, ужас! — что череп великого писателя повернут набок. И многие утвердились в небезосновательном опасении Николая Васильевича (речь идет о том, что Гоголь опасался при жизни, что впадет в летаргический сон и его, приняв за усопшего, похоронят фактически живым. — В. Н.). А по Москве моментально разнесся слух, что Гоголь перевернулся в гробу… Скелет лежал на спине. Часть сюртука табачного цвета, в котором он был похоронен, сохранилась. И костяшки пальцев ног были „вдвинуты“ в сапоги. У сапог дратва сгнила, и они, само собой, раскрылись, открыв конечности ступней».

И вот после того, как вскрыли гроб и произошла вакханалия по разграблению останков, Лидин признался, что взял себе хорошо сохранившийся кусок жилета табачного цвета с груди Гоголя. «Я, — вспоминал он, — первое издание „Мертвых душ“ окантовал в металл и вставил туда эту материю…»

Тамара Иванова позже рассказывала, что когда ее муж, известный писатель Всеволод Иванов, пришел с этого захоронения, он страшно возмущался: «Как можно после всего случившегося считать писателей высокодуховными людьми?!» Ведь из гроба кроме куска материи исчезли ребро, берцовая кость и, по уверению Лидина, один сапог.

«Проходит дня три, как рассказывает сам Лидин, звонит ему директор кладбища и говорит: „Я что-то спать не могу. Ко мне третью ночь подряд Гоголь приходит и говорит: `Давай назад ребро`!“ Лидин немедленно позвонил другому похитителю, писателю, который стащил берцовую кость. Тот тоже в недоумении: „Она у меня была в кармане пальто. С вечера вытащить забыл, а утром хватился — а ее уже и нет, исчезла“. И Лидин, эдак старчески улыбнувшись, рассказал: „Ну что же поделаешь, мы сговорились, собрали кое-что из того, что было взято, и под покровом ночи пробрались к могиле Гоголя, вырыли маленькую ямку и туда опустили“. И он, кстати, сказал, что если еще кто-нибудь додумается беспокоить прах Гоголя, то сначала наткнется на кость и сапог…»

К счастью, никто больше не беспокоил великого писателя. А «местью» его, образно говоря, стало почти полное забвение писателей-мародеров. А как еще можно назвать их?

187. Никитский бул., 8а (с. п.), — владение княгини Н. П. Головкиной (с 1826 г.), с 1872 по 1917 г. — дом купцов Прибыловых-Макеевых, с 1920 г. — Дом печати, позднее, с марта 1938 г. — Дом журналистов.

Здесь много чего происходило, место более чем публичное. Но если говорить о литературе, то с этим домом связаны три события.

Во-первых, здесь до 1831 г. жила вдова бригадира — Анастасия Михайловна Щербинина (дочь княгини Е. Р. Дашковой, директора Российской академии наук), у которой 20 февраля 1831 г. был на балу с Натальей Гончаровой только что женившийся на ней Александр Пушкин. Он же, кстати, бывал в этом доме и в 1836-м у нового хозяина дома — историка, дипломата и мемуариста Дмитрия Николаевича Свербеева.

Во-вторых, здесь в 1921 г. последний раз в Москве выступал приехавший из Петрограда Александр Блок. Как его встретили в Белом зале этого дома молодые, возбужденные недавней революцией москвичи, без слез читать невозможно.

Центральный Дом журналиста

«В „Доме Печати“ против Блока открылся поход, — вспоминал Корней Чуковский. — Он пришел туда и прочитал несколько стихотворений. Потом на сцену выскочил какой-то солдат и крикнул, что ничего не понял, что это „форменное безобразие“. А потом на эстраду взошел тот, кто, кажется, понял все: некий А. Струве, завлитотделом губернского Пролеткульта. Вот он-то и гаркнул: „Товарищи! я вас спрашиваю, где здесь динамика? Где здесь ритмы? Все это мертвечина, и сам товарищ Блок мертвец…“

В зале встала гробовая тишина. Ведущий вечера, молодой тогда поэт Павел Антокольский, промолчал. На защиту кинулся поэт Бобров, но, пишут, так кривлялся при этом, что напомнил клоуна. Потом, „раздувая пики усов“, за Блока вступился профессор Петр Коган и, ссылаясь на Маркса, стал доказывать, что на деле Блок — не мертвец. Вышло и жалко, и пошло. Но самым поразительным стало то, что Блок, услышав про „мертвеца“, закивает головой и за кулисами шепнет Чуковскому: „Верно, верно! — скажет. — Я действительно мертвец…“ Жить ему, добавлю, оставалось меньше трех месяцев…»

Наконец, третий факт связал этот дом с Сергеем Есениным. С ним, покончившим с собой в Петрограде, москвичи прощались здесь, в Доме печати. В этом доме, да и в том же Белом зале, он еще недавно читал своего «Пугачева», и, когда все рухнуло от бешеных аплодисментов, к эстраде подбежал Пастернак и, хлопая поэту, крикнул: «Да это же здорово!» В другой раз, после какого-то банкета, Есенин пристал к Маяковскому и, чуть не плача, крикнул ему: «Россия моя, ты понимаешь, — моя, а ты… ты американец!» На что, как пишут, Маяковский ответил: «Возьми ее, пожалуйста! Ешь ее с хлебом!..» Наконец, здесь состоялся в 1923 г. и суд над Есениным и его друзьями-поэтами Алексеем Ганиным, Сергеем Клычковым и Петром Орешиным, так называемое «Дело четырех», разбиравшее их «антисоциальное, хулиганское, черносотенное поведение». А ведь недавно здесь же крупнейший критик страны Вячеслав Полонский в одном из докладов назвал Есенина «великим русским поэтом». И, конечно, настоящим признанием стало прощание здесь с Есениным 31 декабря 1925 г.

«Толпа была невероятная, — вспоминала свидетельница, — с 5 часов и всю ночь была очередь, стоявшая на улице… Многие, очень многие плакали, и не только дамы…» Гроб был установлен в главном зале Дома печати, зал был затянут черным крепом, все время менялся почетный караул, Качалов читал стихи, Собинов пел, Зинаида Райх обнимала двоих детей Есенина и кричала: «Наше солнце ушло», а новый муж ее, Мейерхольд, тихо напоминал ей: «Ты обещала, ты обещала…» А на венке из живых цветов, на ленте было написано: «ВЕЛИКОМУ ПОЭТУ РОССИИ». И символично, конечно, что многотысячная толпа, провожая отсюда гроб с его телом, дойдя до памятника Пушкину на Страстной площади, трижды обнесла его вокруг постамента.

Последний раз Есенин выступал в Доме печати в конце сентября 1925 г. Был вечер современной поэзии, читали стихи Иван Молчанов, Джек Алтаузен, Александр Жаров. И хоть имя Есенина стояло в афише первым, слово ему дали последнему, опасались, что публика не захочет слушать других и разбежится… Он прочел «Клен ты мой опавший», «Цветы мне говорят, прощай», а потом, на словах «Синий туман. Снеговое раздолье…», вдруг остановился. Пот лил с него градом. Он никак не мог прочесть последние строки этого вещего стихотворения: «Все успокоились, все там будем, // Как в этой жизни радей ни радей, — // Вот почему так тянусь я к людям, // Вот почему так люблю людей. / Вот отчего я чуть-чуть не заплакал // И, улыбаясь душой, погас, — // Эту избу на крыльце с собакой / Словно я вижу в последний раз».

«Его, — пишет поэт Грузинов, — охватило волнение. Он не мог произнести и слова. Его душили слезы… Это публичное выступление Есенина было последним в его жизни»…

188. Никитский бул., 8/3 (с.). В этом высоком доме тоже много чего происходило. Здесь, например, с 1918 по 1930 г. располагалось «Издательство М. и С. Сабашниковых», выпускавшее серии «История» и «Памятники мировой литературы». Управлял этим издательством, а с 1930 по 1934 г. и кооперативным издательством «Север», старший брат Сабашниковых — Михаил Сабашников (мл. брат и соиздатель скончался в 1909 г.). И в этом же доме жили пять писателей.

Марка издательства братьев Сабашниковых

В начале 1910-х гг. здесь жил литератор, религиозный философ и социолог Борис Петрович Вышеславцев (двоюродный брат художника Н. Н. Вышеславцева). Здесь же с 1918 по 1968 г., жил историк-москвовед, создатель «Музея Москвы» (1939) и автор книг «Из истории московских улиц» и др. Петр Васильевич Сытин. Тут же жили в 1920–1930-е гг. поэтесса, прозаик, драматург, режиссер и актриса Надежда Николаевна Бромлей (во втором замуж. — Сушкевич) и — до третьего ареста в 1938-м — прозаик, журналист, в прошлом адъютант Григория Котовского Алексей Николаевич Гарри (Бронштейн) и его жена — балерина Большого театра Мария Александровна Гарри. Здесь, видимо, А. Н. Гарри писал роман «Без фанфар», опубликованный посмертно (1962). Наконец, в этом доме с 1968 г. поселилась писательница, историк, искусствовед и критик, мемуаристка Нина Михайловна Молева (автор более десятка книг-биографий) и, до 2012 г., до своей кончины, ее муж — живописец, теоретик искусства, педагог и организатор студии экспериментальной живописи и графики «Новая реальность» (с 1948 г.), инициатор выставок «абстрактной живописи» (с 1960-х гг.) — Элий (Элего) Михайлович Белютин.

189. Никитский бул., 12 (с.), — Ж. — с 1920-х гг. до 1961 г. — литературовед, критик, журналист, историк театра (в литературе — прообраз репортера Моментальникова в пьесе В. В. Маяковского «Баня») — Давид Лазаревич Тальников (наст. фамилия Шпитальников). Здесь же с 1938 по 1965 г. жил литератор, публицист, историк, правозащитник, автор статьи «Просуществует ли Советский Союз до 1984 г.?» Андрей Алексеевич Амальрик. Жил до первого ареста в 1965 г. Но главное — в этом доме, в коммуналке, получила в 1967 г. свое единственное жилье — крупнейшая поэтесса, прозаик и драматург Анна Александровна Баркова. В этом доме она и скончалась в 1976 г.

Поэтесса и прозаик Анна Баркова

(фото из следственного дела)

Скажите-ка мне, милые читатели, бывают ли угрюмыми женщины? Увы, бывают. Их делает такими жизнь. Пишут ли угрюмые стихи? Тоже бывает. Но какие стихи писать, если ты трижды за жизнь был арестован и половину жизни провел в лагерях и тюрьмах?

Все мы видели, так мы выжили,

Биты, стреляны, закалены,

Нашей родины, злой, униженной,

Злые дочери и сыны…

Ее трижды судили за «политику», ее, которую с двадцатых годов даже прозвали «пролетарской Ахматовой». Ее, писавшую стихи с детства, заметит сам Луначарский, поможет издать первый сборник «Женщина», сделает ее своей секретаршей (пишут, правда, что она лишь работала в его секретариате) и поселит в своей кремлевской квартире в Потешном дворце. Это было время, когда Луначарский расходился с первой женой и Баркова стала невольной свидетельницей личной ситуации наркома. Что уж там произошло дальше, неизвестно, но в следующем своем доме (Денежный пер., 9/5) нарком «укажет ей на дверь». А после убийства Кирова Анна Баркова впервые была арестована — кто-то услышал ее реплику: «Не того убили!» В итоге — пять лет лагерей в Казахстане.

Потом, в 1947-м, села как «повторница» уже на 10 лет. А потом и третий арест — посадила ее соседка по дому в Луганске, сообщившая «куда следует», что она не только слушает «вражеские голоса», но и назвала котенка «Никиткой», как Хрущева. Было-было! Сидела, кстати, в одном лагере с «любовью Пастернака» Ольгой Ивинской и ее дочерью и — с вечной своей подругой, писательницей и мемуаристкой Ириной Вербловской. Словом, освободилась Баркова в 1965-м и через два года получила комнату в этом доме. Это — единственный уцелевший в Москве дом «неистовой Анны». Увы, вернулась она к читателям только в 1990-х усилиями С. С. Виленского, Л. Н. Таганова, М. Л. Гаспарова. И я, признаюсь, горжусь, что работал в «Комсомолке» и дружу с крупнейшей публикаторшей Барковой, Маргаритой Федотовой, которая вернула нам и стихи Барковой (сборник «Вечно не та», 2002), и прозу, дневники, письма (книга «Восемь глав безумия», 2009).

Да, стихи бывают разные, «веселые и праздные», лиричные, печальные, драчливые и умиретворяющие. Но бывают и угрюмые — злые и прямые. Как бывает и иная жизнь. Вот как у Анны Барковой, воскресшей для нас, считайте, из небытия…

190. Никитский бул., 12а (с.), — Ж. — с 1928 по 1933 г. (сначала в дворовом флигеле, а затем, с 1931 г., в доме с окнами на бульвар) — поэтесса и переводчица Софья Яковлевна Парнок (урожд. Парнох). Здесь до 1958 г. жила и ее подруга, ее любимая — преподаватель математики Ольга Николаевна Цубербиллер (урожд. Губонина), а позже — последняя ее любовь — Нина Евгеньевна Веденеева.

Удивительно, что Соня Парнок, знавшая почти всех поэтов Серебряного века, со многими дружившая, а многих и любившая, умерла своей смертью. Ведь «нестандартная любовь», любовь к себе подобным, «сапфическая страсть» была при советской власти под строжайшем запретом. Это было преступлением. И если прозаик и сценарист (фильмы «Солярис», «Раба любви» и др.) Фридрих Наумович Горенштейн, живший 30 лет спустя буквально в соседнем доме (№ 10/5), скажет про себя: «Я — писатель незаконный», то ведь и Софья Парнок вполне могла сказать о себе: «Я — незаконный поэт…»

Она выросла, если можно так сказать, в «лоне литературы». Ее брат Валентин Парнох (он станет главным героем эссе «Египетская марка» Осипа Мандельштама), сестра Елизавета Тараховская и племянник Александр тоже стали литераторами и поэтами, как и муж ее, Владимир Волькенштейн, за которого сгоряча и ненадолго выскочила золотая медалистка, консерваторка, а потом и «бестужевка» Соня. Даже первая большая «постельная любовь» тоже была повенчана с поэзией — ей стала молодая Марина Цветаева. Так что литература: и стихи к Марине (та, в свою очередь, ответила ей целым циклом «Подруга»), и стихи к последней своей любви, уже в этом доме, к «седой музе» своей, преподавателю физики Нине Веденеевой — всегда была у Парнок первой возлюбленной.

Поэтесса Софья Парнок

Гордая, независимая, загадочная и бескомпромиссная, она не жила — царила. Фамилию свою переделала в Парнок (ибо «букву „х“ ненавижу»), критические статьи вообще подписывала мужским именем «Андрей Полянин», авторитеты литературные свергала наотмашь («на всем печать золотухи и онанизма… мерзко») и, хотя и приняла православие, ни разу не стеснялась своего еврейства. «Я чересчур еврейка, — говорила, — чтобы творчество у меня могло быть наивным…» Утверждают, что только ей принадлежат «сжатые и четкие характеристики поэтики Мандельштама, Ахматовой, Ходасевича, Игоря Северянина и других ведущих поэтов 1910-х годов».

Цветаеву, к ее великому горю, Парнок, после двух лет любви бросила первой, хотя и написала в стихах мужу ее, что не он разбудил, «расколдовал» ее: «И не ты, молодой мужчина, а я, женщина, овладела твоей супругой…» А вообще среди ее «любовей» были и балерина Гельцер, и певица Максакова (она пела в опере «Алмаст», автором либретто которой была Парнок), и актриса Камерного театра Наталья Эфрон, и поэтессы Звягинцева и Федорченко.

До переезда сюда выпустила помимо первого сборника в 1916 г. четыре книги стихов: «Розы Пиерии» (1922), «Лоза» (1923), «Музыка» (1926) и последний — «Вполголоса» (1928), который вышел уже всего в 200 экземплярах. Но стихи писала все сильней и трагичней. «Налей мне, друг, искристого // Морозного вина, // Смотри, как гнется истово // Лакейская спина, // Пред той ли, этой сволочью, — Не все ли ей равно?.. // Играй, пускай иголочки, // Морозное вино!.. // Но что ж, богатство отняли, // Сослали в Соловки, // А все на той же отмели // Сидим мы у реки. // Не смоешь едкой щелочью // Родимое пятно… // Играй, пускай иголочки, // Морозное вино!»

Здесь, в этой квартире, она с трудом мирилась с бытом, с трудом зарабатывала, в основном переводами. «Перевожу я такие ужасы, — писала Вере Звягинцевой, — что даже ночью они мне снятся: пытки, расстрелы, еврейские погромы, крушение поездов (рассказы Барбюса)». Но в любви была, как и прежде, неистова. Себя в 46 лет звала уже «седой Евой», но когда сломила сопротивление Веденеевой (а Парнок была первой ее партнершей), то написала в стихах: «Глаза распахнуты и стиснут рот. // И хочется мне крикнуть грубо: // „О, бестолковая! Наоборот, — // Закрой, закрой глаза, открой мне губы!“ // Вот так, учительница… Наконец!.. // Не будем торопиться всуе. // Пускай спешит неопытный юнец, — // Люблю я пятилетку в поцелуе!..» Каково!..

Умрет она в 1933-м не в этом доме, а в селе Каринское, но похоронят ее в Москве. Хоронить ее будут и Борис Пастернак, и Густав Шпет. А в Париже давний ее друг, поэт Ходасевич, коротко напишет в некрологе: «Ею было издано много книг, неизвестных широкой публике, — тем хуже для публики…»

К публике, да просто к нам — Софья Парнок вернулась только к концу века, к 90-м гг. И то хорошо!

191. Никитский бул., 14/23/9 (с. п., мем. доска), — дом князя Лобанова-Ростовского. Ж. — с 1822 по 1834 г. — действительный статский советник Платон Богданович Огарев и его сын — поэт и публицист Николай Платонович Огарев. Мать Н. П. Огарева, Елизавета Ивановна Огарева (урожд. Баскакова), скончалась за семь лет до этого.

Мать умерла, когда ему было два года, и болезненный Коля Огарев до четырех лет вообще не ходил (эпилепсия). Но среди друзей, которых завел в этом доме и, как оказалось, на всю жизнь, был настолько любим, что его прозвали «директором совести».

Н. П. Огарёв и А. И. Герцен

Жил здесь, напишет, «украдкой». «Внешняя покорность, внутренний бунт и утайка мысли, чувства, поступка, вот путь, по которому прошло детство, отрочество и даже юность…» Тайком переписывал стихи декабристов, поэму Рылеева «Войнаровский», влюбился в Шиллера, в котором искал мотивы борьбы. Ведь и эпиграфом к будущему журналу «Колокол» Герцен и Огарев тоже возьмут из Шиллера — «Зову живых!».

Они, Огарев и Герцен, вообще-то дальние родственники (последний был старше на год), познакомились еще мальчиками. И из этого дома летом 1826 г. четырнадцатилетний Саша Герцен и его друг отправились гулять на Воробьевы горы, где «в виду всей Москвы» поклялись пожертвовать жизнью на «избранную… борьбу».

Кто из нас не клялся в детстве кумирам, идеям, выбранным, казалось бы, будущим дорогам? Но только этим двоим удалось остаться верными всю жизнь сказанному когда-то. Ведь, став студентами, оба, и в этом как раз доме, собирали тайный политический «кружок», куда входили братья Пассеки, Кетчер, Сатин, Сазонов, Савич, Лахтин. В «светлой, веселой комнате, обитой красными обоями с золотыми полосками», споры кипели «ночи напролет». О французской революции, декабрьском восстании, о сен-симонизме и конституциях. А идея была одна — «ненависть ко всякому насилью, ко всякому правительственному произволу…». «Мы не были монахи, — вспоминал Герцен об этих сборищах, — мы жили во все стороны и, сидя за столом, побольше развились и сделали не меньше, чем эти постные труженики, копающиеся на заднем дворе науки». И здесь же, но уже с 1829 г., всей компанией бурно обсуждали и первые статьи Герцена, и первые напечатанные переводы философских трактатов Огарева.

Кончилось все это, разумеется, плохо. За участие в «бунтарской выходке» в университете сначала в 1831-м впервые арестовывают Герцена, а потом, в 1834-м, и в этом еще доме, и Огарева. За что? За дело «О лицах, певших в Москве пасквильные песни», высмеивающие императора и его фамилию. Потом, и в том же году, для обоих последовал второй арест. Герцена после суда, уже в марте 1835 г., сослали в Пермь, Огарева — в Пензу. Но «идеи их остались с ними». Там же, в Пензе, Огарев сначала освободит от крепостной зависимости своих крестьян, а потом заведет и «коммунистическое хозяйствование», настоящую «коммуну» на своих фабриках. Его даже обвинят в создании «коммунистической секты».

Впрочем, дальше можно не рассказывать, дальше начинаются «Былое и думы» Герцена, которые надо, надо читать! Оба после ссылки окажутся женаты, Герцен на Наталье Захарьиной, своей двоюродной сестре, а Огарев на Марии Рославлевой. Скажу лишь, что, когда ссыльному Герцену разрешили навестить отца под Москвой (в саму Москву въезд ему был запрещен), он с женой не удержался, нарушил запрет и завернул к Лужникам. Они вышли из кареты и «поднялись к святому месту», к месту детской клятвы, поднялись, чтобы вспомнить о «директоре совести» — о Николае Огареве… А когда он вернется в Москву, то Герцен радостно вскрикнет в одном из писем: «Огарев здесь — Москва расцвела!» Это случится в 1839-м, когда Огарев будет жить в сохранившемся доныне доме на Пресне (Баррикадная ул., 17), а после него, уже до отъезда в эмиграцию, сменит еще две квартиры (Арбат, 10, и, с 1846 г., — дом 10/9 на Неглинной).

Умрет Огарев, некогда богатый человек, в кромешной бедности в Лондоне. В 1877-м упадет в придорожную канаву в эпилептическом приступе и скончается на руках лондонской проститутки Мери Сэтерленд, ставшей на 20 лет его гражданской и последней женой. Сойдется, кстати, с ней, чтобы не мешать жить с его последней официальной женой его другу — Герцену. «На всем, что он делал, лежала печать глубокого благородства», — напишет потом про него Татьяна Пассек. «Директор совести»!

Но Москва, верю, расцветет еще раз. Через 100 лет. Просто в 1966-м г. его прах, захороненный в Лондоне, все-таки перевезут и похоронят на Новодевичьем — на Родине.

Ну и нельзя не сказать, конечно, что в этом доме, с 1824 по 1830 г. жил историк, археограф Дмитрий Николаевич Бантыш-Каменский (правнук Д. К. Кантемира), автор 8-томного «Словаря достопамятных людей земли русской». Позднее в этом доме располагалась редакция газеты МК РСДРП «Борьба» (1905), в которой бывали Скворцов-Степанов, Горький, Гарин-Михайловский, Луначарский, Воровский и Ольминский. А уже в 1930–1940-е гг. здесь жил композитор Исаак Осипович Дунаевский. Ныне, кстати, здесь живет прозаик, драматург и сценаристка Нина Николаевна Садур.

192. Никитский бул., 15/16 (с.), — «Зойкина квартира» — это знаменитая сатирическая пьеса Михаила Булгакова. Кто видел спектакль или читал пьесу, тот знает, о чем речь.

Так вот, именно здесь, на 5-м (по другим сведениям — на 7-м) этаже этого красивого дома, в отдельной квартире жила гражданка Зоя Петровна Шатова — та самая предпринимательница, державшая в голодные для москвичей годы «частную столовую» (по другим сведениям — «подпольный ресторан»), которую и вывел в пьесе драматург.

Афиша спектакля «Зойкина квартира»

Бывал ли здесь Булгаков, сказать в точности нельзя. Скорей всего — нет. Появившись в Москве в 1922-м, он жил первое время, прямо скажем, бедновато. А вот Сергей Есенин и его друг, «настоящий денди» Анатолий Мариенгоф, не только бывали тут, но и пережили здесь в 1921-м г. натуральное «приключение»…

Зоя Петровна (по другим сведениям — Павловна) держала здесь, по выражению судебных органов, «притон для литературной богемы, спекулянтов, растратчиков и контрреволюционеров». И чекисты давно охотились за спекулянткой. А Есенин и два его друга, Мариенгоф и Гриша Колобов, человек по кличке Почем-Соль, решили «завалиться сюда», как пишет Мариенгоф — «распить бутылочку».

«У Зои Шатовой, — вспоминал „денди“, — найдешь не только что николаевскую „белую головку“, „перцовки“ и „зубровки“ Петра Смирнова, но и старое бургундское, и черный английский ром. Ловко взбегаем по нескончаемой лестнице. Звоним условленные три звонка. Отворяется дверь. Смотрю, Есенин пятится.

— Пожалуйста!.. Пожалуйста!.. Входите… входите… и вы… и вы… А теперь попрошу у вас документы!.. — очень вежливо говорит человек при „нагане“…

В коридоре сидят с винтовками красноармейцы. Агенты производят обыск.

— Я поэт Есенин!

— Я поэт Мариенгоф!.. Разрешите уйти…

— К сожалению…

— А пообедать разрешите?

— Сделайте милость. Здесь и выпивочка найдется… Не правда ли, Зоя Петровна?

Зоя Петровна пытается растянуть губы в угодливую улыбку. А растягиваются они в жалкую испуганную гримасу… На креслах, на диване, на стульях шатовские посетители, лишенные аппетита и разговорчивости.

В час ночи на двух грузовых автомобилях мы компанией человек в шестьдесят отправляемся на Лубянку. Есенин деловито и строго нагрузил себя, меня и „Почем-Соль“ подушками Зои Петровны, одеялами, головками сыра, гусями, курами, свиными корейками и телячьей ножкой. В предварилке та же деловитость и распорядительность. Наши нары, устланные бархатистыми одеялами, имеют уютный вид. Неожиданно исчезает одна подушка. Есенин кричит на всю камеру: „Если через десять минут подушка не будет на моей наре, потребую общего обыска… слышите… вы… граждане… черт вас возьми!..“ И подушка таинственным образом возвращается…»

Это не выдумка мемуариста. Некто Т. Самсонов, ответственный сотрудник ЧК, подтвердит потом, что все так и было — это был «салон для „интимных встреч“». Есенин и раньше приглашал сюда друзей «пить настоящий кофе». Но специалисты ныне «поправляют» Мариенгофа, он-де «затушевывает события». Квартиру Шатовой мог навестить далеко не каждый — сюда приходили по рекомендациям, по паролям, по условным звонкам, ибо здесь не только кормили пуляркой и рябчиками в сметане, но продавали и покупали золото, меняли валюту, совершали крупные спекулянтские сделки, закладывали антиквариат и торговали художественными произведениями. Здесь все еще существовал «вчерашний дореволюционный день» со всеми его аппетитными парами, ароматом сигар, хрустом купюр и шелестением игральных карт…

Ныне «Зойкину квартиру» в этом доме найти при желании можно. Но не пытайтесь искать ее у Булгакова. Он поселил свою «героиню» не здесь, а на Бол. Садовой. Но не в доме «Пигит», где жил тогда сам и где ныне его музей, а в доме № 105, который не существовал никогда. Дом «выдуманный», а вот рассказанная «история» — отнюдь…

193. Николопесковский Бол. пер., 13, стр. 1 (с., мем. доска), — дом князей Голицыных.

Этот короткий переулок я про себя называю «Улицей расставаний». С литературой, с любимыми, с Москвой, с Родиной.

Я так и вижу, как 21 июня 1920 г. от этого дома отъезжал грузовик, где в кузове встал во весь рост Бальмонт и долго махал шляпой кучке друзей, провожавших его в эмиграцию, — Цветаевой, пришедшей с дочкой, Борису Зайцеву, поэту Кусикову. Грузовик, да и документы на выезд, ему «добыло» литовское посольство, где главным был его друг, полпред Литвы и крупнейший поэт Серебряного века Юргис Балтрушайтис.

За три года до этого сам Бальмонт, которому тогда стукнуло 50, провожал из этого дома на Урал свою вторую и, рискну сказать, самую любимую и верную жену Катю Андрееву и их семнадцатилетнюю дочь, уже поэтессу. Уезжали, спасаясь от голода, на время, а расстались, увы, навсегда. Вернуться, как намечали, не смогли из-за революции и разразившейся Гражданской войны. Отсюда накануне уже своего отъезда послал Кате письмо: «Завтра вечером наш поезд уходит в Ревель… Но нет радости в моем сердце… Любимая, любимая, с тобой должен был бы я быть больше, чем с кем-нибудь в мире, и меня с тобой нет. Ты лучше всех, Катя… Какое счастье любить избранную одну, тебя, и, любя других, все-таки любить тебя одну…» Это к тому, что в грузовике рядом с ним сидела его третья жена, женщина с «фиалковыми глазами» Елена Цветковская и их дочь Мирра…

В революции, о которой мечтал и к которой звал когда-то, два года как разочаровался: «Ты ошибся во всем. Твой родимый народ. // Он не тот, что мечтал ты. Не тот…» А в доме, который оставлял, в просторном своем кабинете в «три окна», одиноко признавался себе: «Я очертил вокруг себя магический круг… Ничто из свершающегося в России не имеет власти над моей душой. Я — атом и пусть буду атомом в своей мировой пляске, в своем едином и отъединенном пути».

Знал ли тогда то, что знаем теперь мы? Что в этом доме, за восемь десятилетий до него, в 1840–1860-х гг., жил историк и дипломат Дмитрий Николаевич Свербеев, в «литературном салоне которого» бывали Гоголь, Жуковский, Хомяков, Загоскин, старый Аксаков с сыновьями, а в 1857-м и Лев Толстой? Что за четыре года до его вселения в этот дом отсюда, из пристройки к этому дому, выехала прожившая здесь три года Мария Александровна Гартунг, дочь Пушкина? Но даже если бы и знал, разве не заслонили эти факты и его арест в 1919-м, и «испанку», которой переболел здесь, и последний «турнир поэтов» в Политехническом, где его стихи заняли третье место после победителя Северянина и Маяковского (он же не знал, что время ныне перевернет эту «табель» в его пользу)…

«Дом Бальмонта» (Б. Николопесковский, 13, стр. 1)

Медленно ли, быстро ехал его грузовик по булыжной мостовой? — неизвестно, но на почти соседний дом по переулку (Николопесковский, 11) он ну никак не мог не обернуться. Здесь, где жил и умер от сепсиса в 1915 г. композитор и пианист Александр Скрябин (и где ныне музей его), Бальмонт не только бывал с 1913 г., но в 1917-м даже жил тут, по гостеприимному предложению последней жены композитора Татьяны Шлёцер. Здесь нет путаницы, жил «на два дома»: в доме 13 он поселился с Катей, со второй женой, в скрябинском доме жил уже с третьей женой — с той самой обладательницей «фиалковых глаз» и в прошлом — дочерью царского генерала. Правда, жили они здесь уже в такой голод и буквально мороз (в доме лопнули трубы отопления), что дочь генерала и их общий ребенок, девочка по имени Мирра, спали, не снимая драных шубеек. Хотя сам поэт даже хвастал потом, что, не изменяя своей привычке, проснувшись здесь, в нынешнем музее, набирал полный таз ледяной воды и, раздевшись догола, мылся, как говорил, «с ног до головы». «Я делаю это каждый день, — хвастливо задирал голову, — и только этим поддерживаю в себе бодрость и какое-нибудь жизнеподобие…»

Татьяна Шлёцер тоже скоро умрет, и тоже в этом доме, и на похоронах ее впервые познакомятся (шли рядом за гробом!) Цветаева и Пастернак. А одна из дочерей Скрябина и Шлёцер, Ариадна (детская подруга цветаевской дочки, тоже, как помним, Ариадна), уехав отсюда в эмиграцию (переулок расставаний!), станет во Франции героиней Сопротивления фашистам, погибнет в перестрелке «при задержании», и благодарные французы поставят ей памятник в Тулузе. Да ведь и Цветаева, которая, представьте, тоже ночевала иногда в доме Скрябина, скоро покинет Москву — уедет в эмиграцию с того же Виндавского (Рижского) вокзала, с которого уехал и Бальмонт. Покинет эту улицу, где тоже, вообразите, пережила расставание — прощание с тем, кого любила, с экономистом и философом Никодимом Плуцер-Сарно, про которого писала «Я тебя отвоюю у всех земель…» и про окна которого на 2-м этаже дома, где он жил с женой (Николопесковский, 2а), и напишет знаменитые ныне строчки: «Вот опять окно, // Где опять не спят…»

Улица расставаний… Здесь, в не сохранившемся доме губернской секретарши А. А. Годовиковой (дом № 5), жил в 1831 г. Павел Нащокин, и здесь его друг Александр Пушкин, считайте, попрощался со свой холостой жизнью. То ли здесь, то ли в доме Нащокина в Бол. Девятинском пер., 6 (установить точно специалисты не могут), Пушкин, я уже писал об этом, вдруг расплакался, услышав песню цыганки Тани Демьяновой. Она вспомнит потом: «Раз вечерком — аккурат два дня до его свадьбы оставалось — зашла я к Нащокину… Не успели мы и поздороваться, как под крыльцо сани подкатили, и в сени вошел Пушкин. Увидел меня из сеней и кричит: „Ах, радость моя, как я рад тебе, здорово, моя бесценная!“ — поцеловал меня в щеку и уселся на софу… „Спой мне, — говорит, — что-нибудь на счастие; слышала, может быть, я женюсь?“ — „Как не слыхать, — говорю…“ — „Ну, спой мне, спой!..“ — Запела я Пушкину песню, — она хоть и подблюдною считается, а только не годится было мне ее теперича петь, потому что она будто, сказывают, не к добру: „Ах, матушка, что так в поле пыльно? // Государыня, что так пыльно?..“ Пою… как вдруг слышу, громко зарыдал Пушкин. Подняла я глаза, а он рукой за голову схватился, как ребенок, плачет… Кинулся к нему Павел Воинович: „Что с тобою, что с тобой, Пушкин?“ — „Ах, — говорит, — эта песня всю мне внутрь перевернула, она мне не радость, а большую потерю предвещает!..“»

Увы, дом этот снесли, а в том, что построили на этом месте еще в 1911 г., жили в 1920-е гг. поэт, прозаик, критик, переводчик Сергей Бобров и его жена — поэтесса Варвара Монина. Но и этот дом не избежал потерь. Именно отсюда, из коммуналки, в 1976 г., после трех арестов и ссылок, уехал на Запад живший здесь прозаик, драматург и публицист, один из организаторов «Московской Хельсинкской группы» и автор эссе «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» Андрей Амальрик…

Наконец, в еще одном, дважды не сохранившемся доме (Николопесковский пер., 17), прямо по соседству с домом Бальмонта, в бывшей усадьбе князей Щербатовых, жили с 1836 по 1839 г. генерал-майор, герой 1812 г., подписавший в Париже акт о капитуляции французов, в 1817 г. член литературного общества «Арзамас» по прозвищу Рейн историк и декабрист Михаил Орлов и его жена — дочь героя 1812 г. Н. Н. Раевского — Екатерина Раевская, прообраз, как считается, Марины Мнишек в «Борисе Годунове». Позже в доме, построенном на этом месте и также не сохранившемся, жил в 1906–1907 гг. поэт и издатель, основатель издательства «Гриф» Сергей Кречетов (С. А. Соколов). Невероятно, но как раз в этом доме он расстанется со своей женой, поэтессой и прозаиком Ниной Петровской. В 1910 г. она, брошенная Брюсовым, из-за которого и развелась с мужем, навсегда уедет в эмиграцию и в конце 1920-х покончит с собой в Париже — откроет газ в одинокой своей квартирке.

Такой вот переулок в центре Москвы! И, знаете, история его дописывается и посейчас. В книге «Пылинки времени» Бориса Панкина, бывшего главного редактора «Комсомольской правды», где и я когда-то работал, я вдруг встретил имя Бальмонта. Панкин как-то в санатории, уже в 1980-х, познакомился с дальним родственником поэта, министром станкостроения Борисом Владимировичем Бальмонтом. Тот без особого почтения относился к предку (он, мол, устарел, у него сейчас и больше десятка стоящих стихов не наберешь), но неожиданно признался: свою роль в жизни его семьи поэт все-таки сыграл.

Оказывается, в 1938-м в списках на расстрел, представленных Сталину, была и фамилия отца рассказчика. Сталин, наткнувшись на фамилию Бальмонт, спросил: «К знаменитому поэту имеет отношение?» — «Племянник, товарищ Сталин», — отрапортовали вождю. «Хороший был поэт. Хорошо Шота Руставели перевел», — задумчиво сказал Сталин и — вычеркнул племянника из смертельного списка…

Я вспомнил эту историю 29 ноября 2013 г., когда стоял у дома Бальмонта во время торжественного открытия мемориальной доски поэту. Красивая доска, отмечали многие, но немногие знали, что рельеф портрета на ней был сделан скульптором А. Таратыновым по портрету Валентина Серова, писанному им еще в 1905-м. В тот год, когда Бальмонт едва ли не громче всех других поэтов звал народ как раз к революции.

194. Никольская ул., 7—9 (с. п.), — здесь, во дворе, в палатах Заиконоспасского монастыря (1660–1661 гг.; 1717–1720 гг., арх. И. П. Зарудный), с 1687 г. располагалась Славяно-греко-латинская академия, первое высшее учебное заведение, основанное братьями Лихудами.

Кто только не учился в ней! И — с ума сойти — что за имена! В 1731–1735 гг. в этой академии учился Ломоносов (мем. доска). Среди преподавателей риторики и греческого здесь, с 1745 по 1754 г., значился А. И. Пельский (отец поэта и переводчика П. А. Пельского) и, с 1788 г. — поэт и переводчик Я. И. Романовский.

Здесь же учились первый поэт России, филолог В. К. Тредиаковский (с 1723 г.), будущий географ и литератор С. П. Крашенинников (с 1724 г.), будущий литератор и риторик Г. А. Криновский (с 1751 г.), наконец, будущие поэты Н. Н. Бантыш-Каменский (с 1754 г.), а также В. Г. Рубан, и Е. И. Костров (с 1773 г.).

«Портрет А. Д. Кантемира»

Литография 1869 г.

Академию — это известно — посещал живший рядом в не сохранившемся доме родителя, молдавского ученого, прозаика и композитора Дмитрия Константиновича Кантемира (Никольская ул., 13), поэт-сатирик, переводчик и дипломат Антиох Дмитриевич Кантемир. Это случилось 26 октября 1719 г., когда в академию нагрянул с инспекцией сам Петр I. Вот тогда-то во дворе Заиконоспасского монастыря, в присутствии царя и народа, одиннадцатилетний Антиох и прочел на греческом некое похвальное слово. А что — первое выступление поэта!.. Через 10 лет тот же Кантемир и в своем же родовом доме (он похоронит здесь отца и съедет отсюда лишь в 1732-м) напишет и первую сатиру «На хулящих учение».

Своеобразным литературным эхом этих событий стало то, что именно на этой улице (Никольская, 15) был в 1815 г. основан первый Печатный двор, а уже в начале ХIХ в. вся улица превратилась буквально в центр московской книжной торговли — здесь из 31 книжного магазина города располагалось, по точному счету, ровно 26 лавок.

Ну разве не отсюда, не с Никольской, начиналась русская литература? Но ведь для многих писателей уже в следующем, в ХХ в., она и заканчивалась здесь.

195. Никольская ул., 23 (с.), — именно здесь и заканчивалась. В странном и страшном доме 23. В нем бывали, можете представить это, Иван Тургенев и — Исаак Бабель, Сергей Аксаков и — Борис Пильняк, Белинский и — Михаил Кольцов. Но если классики русской литературы ХIХ в. навещали поэта и философа Николая Владимировича Станкевича, жившего здесь в 1830-х гг. и, поболтав с хозяином дома, удалялись восвояси, то Бабель, Пильняк, Кольцов и десятки других писателей, попав в этом дом, так и не вышли из него. Их, по некоторым сведениям и расстрелянных здесь, выносили отсюда ночью, чтобы тайно захоронить в общих ямах.

Дом № 23 по Никольской улице

Да, в доме Заиконоспасского монастыря, в Славяно-греко-латинской академии начиналась великая русская литература. Тогда же, на месте дома № 23, в давно снесенных палатах И. И. Хованского, а позже и дома Н. П. Шереметева (1790-е гг.), не только два года (1800–1802) жил историк и прозаик Николай Михайлович Карамзин, но и начал здесь работу над первым томом своей «Истории государства Российского», главы из которой, возможно, зачитывал своим гостям — поэтам Державину, Хераскову, Ивану Дмитриеву, бывавшим у него. Седая история. Позже, в 1830-х гг., здесь, как я уже сказал, поселился поэт Н. В. Станкевич. А еще через столетие, в доме, построенном на этом месте (с., 1866, арх. Шейасов, перестроен в 1895 г. арх. В. Г. Сретенским) — вот он, перед вами! — литературу не образно говоря, а реально убивали — сначала приговаривали здесь к смерти, а затем, так пишут, уже в подвале пускали ей пулю в затылок…

Здесь после революции располагалась Военная коллегия Верховного суда РСФСР, а потом и СССР, которую с 1921 г. возглавлял Василий Ульрих, низенький розовощекий палач, приговоривший к смерти, по приблизительным подсчетам, около 30 тысяч осужденных.

По сохранившимся вот этим лестницам здания вели на 3-й этаж и поэтов, и прозаиков. Здесь — это абсолютно точно! — слушались «дела» Павла Васильева, Сергея Клычкова, Василия Наседкина, Артема Веселого, Владимира Зазубрина, Константина Большакова, Ивана Катаева, Виктора Кина, Бруно Ясенского, Владимира Киршона и скольких еще. Суд над каждым на этом «конвейере смерти» длился от 10 до 20 минут. Ни отказ от предыдущих показаний, ни покаяния и жалобы, ни мольбы и заверения — ничто не помогало, да и не могло помочь. Приговор у всех был один — смерть! А вообще в Москве и по стране было расстреляно свыше 200 поэтов и писателей!

О том, как здесь судили, сохранилось, кажется, лишь одно свидетельство — генерала И. П. Белова. Он входил в коллегию, судившую маршала Тухачевского, комкоров и писателей Примакова и Эйдемана, а также других военных, обвиненных в «заговоре против Сталина». Поэт Безыменский писал в эти дни в газете: «Беспутных Путн фашистская орда, // Гнусь Тухачевских, Корков и Якиров // В огромный зал Советского суда // Приведены без масок и мундиров…» Так вот, вдова Белова позже расскажет Юлиану Семенову, что ее муж, возвратившись с процесса, махом, не закусывая, выпил бутылку коньяка и только тогда прошептал: «Такого ужаса в истории цивилизации не было. Они все сидели, как мертвые… В крахмальных рубашках, в галстуках, тщательно выбритые, но совершенно нежизненные, понимаешь? Я даже усомнился — они ли это? А Ежов бегал за кулисами, все время подгонял: „Все и так ясно, скорее кончайте, чего тянете“…»

Белов, рассказывая все это жене, не знал, что не пройдет и двух лет, как на той же скамье, где сидели Тухачевский и другие, окажется и он сам, и дружившие с ними Всеволод Мейерхольд и Михаил Кольцов (все осуждены и расстреляны в один день).

Дело Михаила Кольцова, журналиста и писателя, главного редактора «Правды», слушалось здесь 20 минут. В последнем слове он сказал: «Я никакой антисоветской деятельностью не занимался и шпионом не был. Показания мои родились из-под палки, когда меня били по лицу, по зубам, по всему телу… Все мои показания — выдумка и вымысел…» Но, как и у всех, — все было предрешено. И о Кольцове я вспомнил лишь потому, что его брат, художник-карикатурист Борис Ефимов, беспокоясь о нем, может, единственный из живых, кто, запоздало узнав о суде, прорвался в этот дом на прием к Ульриху. Редчайший случай — разговор с иезуитом, верным нукером Иосифа Сталина.

«В огромном кабинете, устланном ковром, — пишет Ефимов, — стоял у письменного стола маленький лысый человек с розовым лицом… — „Ну-с, — улыбчиво заговорил он, — так чего бы вы от меня хотели?..“ Проситель объяснил, что хотел бы узнать о судьбе брата, но уже узнал, что суд состоялся. Ульрих перебил его:

— Приговор, если я не ошибаюсь, десять лет без права переписки.

— Да… Но позвольте быть откровенным, — осторожно спросил Ефимов. — Существует, видите ли, мнение, что формула „без права переписки“ является, так сказать, символической и прикрывает нечто совсем другое…

— Нет, зачем же, — невозмутимо возразил Ульрих. — Мы ведь, если надо, даем и пятнадцать, и двадцать, и двадцать пять лет… Согласно обвинениям…

— А в чем его обвиняли?

Ульрих, — пишет Борис Ефимов, — устремил глаза к потолку.

— Как вам сказать, различные пункты 58-й статьи. Тут вам, пожалуй, трудно будет разобраться…»

И, как заканчивает брат Кольцова, умело перевел разговор на дела московской «писательской братии», на театральные премьеры и, спросив, что о нем говорят в «художественных кругах», спросил: верно ли, что его улыбку называют «иезуитской»… Так, «балагуря», проводил гостя до дверей: «Брат ваш, — доверительно шепнул, — думаю, находится сейчас в новых лагерях за Уралом. Да, наверное, там…»

Генерал-полковник юстиции, который и лично расстреливал наиболее именитых арестантов, в прошлом армейский писарь, Василий Ульрих умрет в 1951-м в своей постели в номере «Метрополя», где и жил всегда. После него останется коллекция жучков и бабочек, которую он, любитель-энтомолог, собирал всю жизнь. Символично, не правда ли? А для тех, кого он приговаривал к смерти, для Мейерхольда, Тухачевского, комкора Примакова, того же Кольцова и, повторяю, тысяч других «жучков и бабочек», только через шесть лет после смерти Ульриха начнется робкая реабилитация. О многих, увы, история государства Российского и до сих пор не знает всего. И — великая литература в том числе…

196. Новинский бул., 11 (с.), — собственный дом художника, коллекционера, князя С. А. Щербатова (1912, арх. А. И. Таманов, отделка фасада Е. Е. Лансере).

Этот бульвар, если пройти его вдоль и поперек, явит нам смешение всего и вся. Эпох, стилей, языка, событий литературных и, конечно, десятков разных, но неизменно значимых для русской словесности имен. От поэта и драматурга Александра Сумарокова, жившего здесь в 1769–1777 гг. в не сохранившейся усадьбе (на месте домов 19—25) у своего друга, издателя и сенатора Алексея Мельгунова, до Степана Жихарева, у которого бывал в 1830-е гг. в не сохранившемся особняке (дом № 9) Александр Пушкин. От Александра Грибоедова, который, по некоторым сведениям, не только жил, но и родился в доме № 17 (мем. доска), до литературоведа, академика Николая Тихонравова, который жил в 1880-е гг. в доме, где с 1910 г. восемь лет обитал потом с семьей Федор Шаляпин (дом 25—27, мем. доска). От Николая Грота, жившего здесь с 1889 г. в не сохранившемся доме (№ 7а), Григория Рачинского, Матвея Розанова (дом № 13), а также критика Юлия Айхенвальда, жившего здесь даже в двух домах (№ 16, а с 1910 до 1922 г. в сохранившемся доме № 18), до — поэтов и прозаиков 1920–1930-х гг. Тихона Чурилина (не сохр. дом № 21), Николая Арсеньева (дом № 10), Семена Гудзенко, жившего и скончавшегося здесь (дом № 13). Наконец, до совсем уж наших современников — поэтов, прозаиков, драматургов и публицистов Сергея Михалкова и Юлиу Эдлиса (№ 28/35), Вероники Тушновой и Томаса Венцлова (№ 25—27), Юлиана Семенова (18, стр. 1), Бориса Можаева и Георгия Пряхина (№ 18).

Разумеется, это не все, кого помнят камни Новинского бульвара. Здесь жили также: просветитель Альфонс Шанявский (№ 8), философ Александр Глинка-Волжский (№ 7а), издатель Владимир Саблин и режиссер Всеволод Мейерхольд (№ 18а), драматург Николай Эрдман и гл. редактор «Комсомольской правды» и ТАСС Дмитрий Горюнов (№ 18), художник Илья Глазунов (№ 13, стр. 7) и библиотечный работник Екатерина Гениева (№ 28/35).

Но о двух сохранившихся домах бульвара хотелось бы сказать особо. Первый — это дом № 11, с которого я начал этот рассказ, владение князя С. А. Щербатова, художника, коллекционера и мецената, члена объединения «Мир искусства» и автора идеи музея личных коллекций. Сам Щербатов уедет отсюда в эмиграцию в 1918-м.

Так вот в нем, в этом доме, помимо князя, с 1912 по 1915 г. жил уже модный поэт, прозаик, драматург и будущий лауреат Сталинских премий (1941, 1943, 1946 — посмертно), граф Алексей Николаевич Толстой. Въехал сюда со второй своей женой, художницей-модернисткой Софьей Исааковной Дымшиц-Толстой, а выехал, считайте, с женой уже третьей — с поэтессой Натальей Васильевной Крандиевской.

Трудно поверить, но по своей известности Толстой как раз в это время, с 1912 г., превосходил и Цветаеву, и Волошина. Он печатался, о нем писали. «Большой, толстый, прекрасная голова, умное, совсем гладкое лицо, молодое, с каким-то детским, упрямо-лукавым выражением, — вспоминала современница. — Одет вообще с „нынешней“ претенциозностью — серый короткий жилет, отложной воротник… (как у ребенка) … смокинг с круглой фалдой, которая смешно топорщится на его необъятном заду. Жена его — художница, еврейка, с тонким профилем, глаза миндалинами, смуглая, рот некрасивый, зубы скверные… Держится все время настороже, говорит „значительно“… почему-то запнулась и даже сконфузилась, когда ей по течению беседы пришлось сказать, что она родилась в „Витебске“… Может быть, ей неприятно, что она еврейка…»

Брак, а это была вторая женитьба графа, исчерпал себя через год. Она, пишут, не могла отказаться от искусства, а он искал что-то более домашнее, хозяйственное и не чуждое прекрасному. Здесь у него на волне «моды» — родовитый, богатый, талантливый — возникли сразу два романа: бесплотная семнадцатилетняя балерина Маргарита Кандаурова и — красавица, правда замужняя, поэтесса Наталья Крандиевская. Страсти закипели тут нешуточные. Сюда граф явился с Кандауровой с юга как с невестой — сделал ей предложение, и она не отказалась. Соперница, Крандиевская, напишет: «Маргарита сидела напротив меня. Скромная, осторожная, она вздрагивала от неумных возгласов Толстого и при каждом новом анекдоте поднимала на него умоляющие глаза… Я оценивала ее положение: слишком юна, чтобы казаться элегантной. И волосы на пробор, чересчур старательно, по-парикмахерски, уложенные фестонами, и ниточка искусственного жемчуга на худеньких ключицах… Нет, никакая не соперница!..»

Крандиевская происходила из литературной семьи — мать ее была писательницей, отец — издателем. Наталья не только писала стихи, но и занималась живописью. Более того, благодаря этому она и познакомилась с Толстым — ее мольберт в школе живописи стоял рядом с мольбертом Сони Дымшиц. А первый сборник стихов (она его показывала Бунину, Бальмонту, даже Блоку) вышел как раз в 1913-м. Недаром Толстой сказал: «Я вас побаиваюсь. Чувствую себя пошляком в вашем присутствии». А она, пишут, чуть ли не гонялась за ним. И однажды, проводив забеспокоившегося ее увлечением мужа в Петроград, приехав домой (Хлебный пер., 1), неожиданно застала у себя Толстого: «Вы? Что вы здесь делаете?» Он, не ответив, молча обнял ее. «Не знаю, как случилось потом, что я оказалась сидящей в кресле, а он — у ног моих. Дрожащими от волнения пальцами… обеими руками взяла за голову, приблизила к себе так давно мне милое, дорогое лицо. В глазах его был испуг почти немыслимого счастья. „Неужели это возможно, Наташа?“ — спросил он тихо и не дал мне ответить…» Это случилось 7 декабря 1914 г. «Я знаю — то, что случилось сегодня, — это навек… Я верю, что для этого часа я жил всю свою жизнь, — написал ей. — Теперь во всем мире есть одна женщина — ты… Мне хочется плакать от радости…» Но получить развод и обвенчаться с Толстым ей удастся лишь в 1917 г.

Когда-то, в очерке о нем, я сравнил четыре брака Толстого «с качелями». Из провинциальной тишины с Юлией Рожанской, первой женой его, в «тусовочную бурю» с Соней Дымшиц, из урагана страстей с ней — в уютный штиль домовитой Натальи. А уже от нее — в смертельный прыжок, в последний роман с молодой, страстной, жаждущей публичности Баршевой. Вот только если на Юленьке он женился, даже «не спросив маменьку», то о последней свадьбе вынужден был заблаговременно информировать даже ЦК партии. Так «нужно было», напишет…

Сегодня это неудивительно. Удивительно другое. Именно в этом доме он, несмотря на протуберанцы страстей, на бесконечных гостей дома — Бориса Зайцева, Ивана Бунина, художников Сарьяна, Якулова и Конёнкова, даже Поля Фора, поэта, а позже и Маринетти, — умудрился написать здесь и пьесу «Насильники», которую поставил Малый театр (1913), и «Выстрел» (шедший в Театре Нелюбина). Более того, здесь позже родился даже организованный литераторами «Клуб московских писателей», заседания которого были перенесены потом в помещение правления Московского художественного театра. Из заседаний этого «Клуба», которые посещали Бальмонт, Брюсов, Балтрушайтис, Андрей Белый и Ремизов, Волошин и Осоргин, Бердяев и Кускова, кстати, уже после 1917 г., образуется Всероссийский союз писателей. Немало для одного-то дома, не так ли? Правда, когда «дух свободомыслия» окончательно выветрится отсюда, здесь уже в 1940-х поселится поэт, прозаик и драматург Перец Маркиш. Увы, именно в этом доме его и арестуют в 1949 г. по делу «Еврейского антифашистского комитета». Он тоже не вернется уже сюда, будет приговорен к расстрелу…

Наконец, в другом доме, в доме № 16, на том месте, где жил когда-то, до 1910-х гг., критик и литературовед Юлий Исаевич Айхенвальд (он будет выслан из России в 1922 г. на «философском пароходе» и трагически погибнет в дорожном происшествии), поселился за год до смерти, в 1981 г., прозаик, переводчик, сценарист Юрий Павлович Казаков — тот «нереализованный талант», перед которым тихо преклонялись все самые известные тогда поэты и писатели. Им уже был написан его знаменитый рассказ «Во сне ты горько плакал» и выпущено 10 сборников рассказов. И было подмечено уже Юрием Нагибиным, дружившим с ним, что он, казалось, «сознательно шел к скорому концу». Казаков пил и не мог совладать с недугом. «Он выгнал жену, без сожаления отдал ей сына, о котором так дивно писал, — вспомнит Нагибин, — похоронил отца, ездившего по его поручениям на самодельном велосипеде. С ним осталась лишь слепая, полувменяемая мать…»

Есть, есть странности в русской литературе. Как, например, родился в Казакове писатель? В 1933 г. шестилетний Юра испугался овчарки и стал заикаться. А через 30 лет, на вопрос, что его заставило взяться за перо? — признался: «Я стал писателем, потому что был заикой. Заикался я очень сильно и еще больше этого стеснялся, дико страдал. И потому особенно хотел высказать на бумаге все, что накопилось…» Он потом предскажет и собственную смерть. Жена его напишет: он «не любил ноябрь, как будто предчувствовал, что ему предстоит умереть в этом месяце… Он всегда ждал, когда же ляжет снег. Умер он ранним утром, не было и шести, когда позвонили из госпиталя. Я подошла к окну: был тихий снегопад…»

«Он эмигрировал, если можно так сказать, — отзовется о нем Анатолий Гладилин, — в „профессиональную болезнь русских литераторов“. Я жил с ним рядом на даче в Абрамцеве и с ужасом наблюдал, как Юра ежедневно, упорно и целеустремленно убивал себя алкоголем. Я ничем не мог помочь ему, но ведь были люди, которые могли опубликовать его книги, предложить ему интересную работу — словом, как-то вытащить. Но нет, видимо, такое положение устраивало Союз писателей. Пусть писатель сдохнет, но зато у себя на Родине и тем самым докажет свой патриотизм…»

Ныне книги Юрия Казакова переведены на основные языки Европы, в Италии его помнят как лауреата Дантовской премии (1970), а в Москве в 2000 г. учреждена премия его имени «За лучший рассказ». Он прожил 55 лет. И за пять лет до этого Юрий Трифонов словно признал свое «литературное поражение»: «Ты ведь как-то сразу, без разгона, без подготовки, — сказал, — обнаружился мастером… И сразу — прочно, навсегда… Иные кладут на сей подвиг жизнь, другие так и пропадают беззвучно… но твой голос был услышан мгновенно…»

Большая редкость в литературе!

197. Новодевичий пр., 1 (с.), — Новодевичий монастырь — филиал Государственного исторического музея.

Здесь, за стеной от Новодевичьего кладбища, прямо в виду кладбища старого, где похоронен великий Денис Давыдов, в подвальных помещениях монастыря 30 лет прожил крупный поэт России, прозаик, драматург и критик, парализованный с молодости, Борис Александрович Садовской (настоящая фамилия Садовский). Жил здесь со второй женой, с Надеждой Садовской (первая жена Лидия Саранчева, оставленная им, родила ему сына).

Конечно, о «крупности» его можно спорить, но, не поверите, на поклон к нему ходили сюда Брюсов, Бальмонт, Андрей Белый, Пастернак, Городецкий, Асеев, Корней Чуковский и многие другие. Даже Цветаева — и та перед эмиграцией оставила Садовскому часть своего архива — значит, можно было доверять! — и он сохранил бумаги. Факт!..

Здесь до 1950-х гг. много кто вообще-то жил. Соседями Садовского были, например, эстетка, поэтесса и художница Нина Серпинская, рядом, в Казначейских палатах, даже в Напрудной башне, жили поэт и переводчик Дмитрий Усов, потом — «Татида» — возлюбленная, адресат стихов Волошина и добрая знакомая уже Анастасии Цветаевой — поэтесса Татьяна Цемах, а с 1929 по 1943 г. — историк, художник, музеевед Павел Шереметев.

Если же говорить о Садовском, то уж сразу скажу — и паралич, и сухотка, и десятилетия, проведенные в инвалидном кресле, все это было последствием «заработанного» им в молодости сифилиса. В 35 лет, в 1916 г., когда уже вышел и первый сборник его «Позднее утро» (1909, а к 1918 г. выпустит уже шестой — «Обитель смерти»), и книга прозы (1911), и пьесы, и статьи о Пушкине, Фете и Языкове, — его вдруг разбил паралич, и он потерял способность передвигаться самостоятельно. «Он даже люэс подхватил, — ядовито ухмыльнулся один современник-литературовед, — в подражание Языкову…»

Денди, пижон, ниспровергатель авторитетов, любивший, как вспомнит поэт Ходасевич (друг и соавтор даже совместных с Садовским скетчей для Театра Балиева), он любил шокировать знакомых «то своим монархизмом, то якобы обширными поместьями, которые на самом деле были ничтожны, то дворянской фуражкой с красным околышем в либеральнейшем кафе, то поддержкой крепостного права в разговоре с радикальной дамой, то приверженностью к антисемитизму, которого тоже не было…» Мистификации и в писаниях, и в жизни просто обожал. То выдает свои стихи за Блока, то за Есенина, и они буквально «входят» в собрания их сочинений, то публикует мистифицированные воспоминания о Брюсове, а то нагло выдумывает дружбу своего отца с отцом самого Ленина. Пушкина в конце жизни считал «воплощением „дьявольского начала“», а про Мартынова, убийцу Лермонтова, вообще написал в 1941-м оправдывающий его роман «Пшеница и плевелы» (он переиздан в 1993-м).

Где он подцепил «стыдную болезнь» в мае 1904-го — неведомо, но благодаря лечению удалось избежать слепоты, глухоты, безумия (ведь в мучениях умерли те же Языков, Гейне, Мопассан, Верлен, Ницше или Гоген). Впрочем, и немудрено, что «подхватил». Тогда, в начале века, Брюсов устроил его в газету «Голос Москвы», где ему стали платить большие деньги. Вечера и ночи «просаживал» в ресторанах и сомнительных заведениях. Из «Праги», ресторана, ехали компанией в «Петергоф», потом в «Моравию», а из нее — опять в «Прагу». Раз, получив 100 рублей, повез приятелей в «Яр», знаменитый ресторан, нынешнюю гостиницу «Советская» (Ленинградский просп., 32/2), где венгерка из хора вытянула из него все деньги, и они, как он вспоминал, «долго-долго шли ночью в Москву» (ныне — три остановки на троллейбусе!), пока не согрелись в чайной на Тверской.

Почти совпавшие по годам физический крах тела и революция были восприняты им как вселенская катастрофа, возмездие, апокалипсис, ускользал смысл жизни, и он дважды пытался покончить с собой. Вот тогда его и увидел, кажется, в последний раз, Ходасевич. «Вдребезги больной, едва передвигающий ноги, обутые в валенки (башмаков уже не мог носить), поминутно оступающийся, падающий, Садовской увел меня в едва освещенный угол пустой столовой, сел за ничем не покрытый стол и — заговорил. С болью, с отчаянием говорил о войне, со злобной ненавистью — о Николае II. И заплакал, а плачущий Садовской — не легкое и не частое зрелище! Потом утер слезы, поглядел на меня и сказал с улыбкой: „Это все вы Россию сгубили, проклятые либералы. Ну, да уж Бог с вами…“» А позже, перед тем как перебраться в келью монастыря, занес в дневник: «Я перехожу окончательно и бесповоротно на церковную почву и ухожу от жизни. Я монах… Православный монах эпохи „перед Антихристом“…»

В 1941-м написал Чуковскому: «Мы не виделись 25 лет… Я все это время провел наедине с собой, не покидая кресла, и приобрел зато такие внутренние сокровища, о каких и мечтать не смел. Былые мои интересы перед нынешними то же, что горошина перед солнцем: форма одна, но в содержании и размере есть разница…» И тогда же, в 1941-м, его едва не арестовали. Он, представьте, вступил в тайную монархическую организацию «Престол», члены которой «готовились к приходу немцев в Москву». Он так и не узнает, что организация была создана НКВД, который планировал использовать ее в большой разведывательной операции «Монастырь». Организацию не «задействовали», и все, по счастью, избежали ареста…

Садовский умрет здесь, в своей келье, умрет 5 марта 1952 г., за год до смерти в такой же день Сталина. И, думаю, очень был бы удивлен, узнав, что понадобится нам, людям. Сначала в 1990-м выйдет робкий сборник его «Лебединые крики», а потом посыпятся: проза, переводы, мемуары. А в 2010-м выйдет книга «Морозные узоры. Стихи и письма». Знаете, сколько стихов увидим в нем мы? Свыше 400! И никакие, даже самые толстые стены древнего монастыря не смогли, как видите, воспрепятствовать этому!

198. Новокузнецкая ул., 29 (с.), — Ж. — в 1930–1960-е гг., в отцовской квартире — литератор, журналист, историк (автор «правоверных» работ о В. И. Ленине), гл. редактор журнала «Журналист» (1967–1968), газеты «Московские новости», председатель ВГТРК — РГТРК «Останкино» (1991–1992) и гл. редактор «Общей газеты» (1992–2002) — Егор Владимирович Яковлев. Здесь он родился в 1930-м, здесь родился и жил его сын Владимир Егорович Яковлев, также будущий журналист, прозаик и основатель газеты «Коммерсант».

Журналист и редактор Егор Яковлев

Я долго думал, рассказывать ли всю правду об этом доме, об этих людях. Но потом решил — это же тоже наша история. И эта «страшная квартира» — тоже часть ее. Тем более что рассказ о ней — это признание сына и внука живших здесь известных людей, один из которых, Егор Яковлев, без сомнения, оставил след и в литературе, и в исторических штудиях, и в журналистике.

«Меня назвали в честь деда, — написал не столь уже давно Владимир Яковлев, тот самый сын и внук Яковлевых. — Мой дед был убийца, кровавый палач, чекист. Своего отца дед расстрелял за спекуляцию. Его мать, моя прабабушка, узнав об этом, повесилась. Мои самые счастливые детские воспоминания связаны со старой просторной квартирой на Новокузнецкой, которой в нашей семье очень гордились. Эта квартира, как я узнал позже, была не куплена и не построена, а реквизирована — то есть силой отобрана — у богатой замоскворецкой купеческой семьи. Я помню старый резной буфет, в который я лазал за вареньем. И большой уютный диван, на котором мы с бабушкой по вечерам, укутавшись пледом, читали сказки. И два огромных кожаных кресла, которыми, по семейным традициям, пользовались только для самых важных разговоров.

Как я узнал позже, моя бабушка, которую я очень любил, большую часть жизни успешно проработала профессиональным агентом-провокатором. Урожденная дворянка, она пользовалась своим происхождением, чтобы налаживать связи и провоцировать своих знакомых на откровенность. По результатам бесед писала служебные донесения. Так вот, и диван, на котором я слушал сказки, и кресла, и буфет, и всю остальную мебель в квартире дед с бабушкой не покупали. Они просто выбрали их для себя на специальном складе, куда доставлялось имущество из квартир расстрелянных москвичей. С этого склада чекисты бесплатно обставляли свои квартиры.

Под тонкой пленкой неведения мои счастливые детские воспоминания пропитаны духом грабежей, убийств, насилия и предательства. Пропитаны кровью. Да что я, один такой? Мы все, выросшие в России, — внуки жертв и палачей. Все абсолютно, все без исключения. В вашей семье не было жертв? Значит, были палачи. Не было палачей? Значит, были жертвы. Не было ни жертв, ни палачей. Значит, есть тайны. Даже не сомневайтесь!..»

Владимир Яковлев не пишет, с какого года его дед поселился в этом доме. Но, возможно, именно здесь, на Новокузнецкой, его деда, «чекиста и палача», спас лично Джержинский.

«В 1919-м, в разруху и голод, — пишет В. Яковлев, — дед-убийца умирал от чахотки. Спас его от смерти Феликс Дзержинский, который приволок откуда-то, скорей всего с очередного специального склада, ящик французских сардин в масле. Дед питался ими месяц и только благодаря этому остался жив. Означает ли это, что я своей жизнью обязан Дзержинскому? И если да, то как с этим жить?..

Задумывались ли вы когда-нибудь о том, — заканчивает он свой рассказ, — до какой степени этот жизненный опыт трех подряд поколений ваших ПРЯМЫХ предков влияет на ваше личное сегодняшнее восприятие мира? Вашу жену? Ваших детей? Если нет, то задумайтесь…»

Ни убавить ни прибавить… Страшноватая история. И каждое последующее поколение, воленс-ноленс, искупает своей жизнью предыдущее. Не всегда, но чаще всего. Для автора этого рассказа искуплением таковым и является, возможно, этот самый рассказ. А прибавить могу лишь одно: из этого дома и Егор Яковлев, и его сын уехали в 1960-е гг. в другой свой дом (ул. Правды, 11/13), а скончается самый заметный журналист перестройки в России Е. В. Яковлев в 2005 г. уже в последнем своем доме — в Староконюшенном переулке, в доме 37.

199. Новослободская ул., 33 (с.), — Ж. — в 1910–1920-е гг. — поэт, прозаик-утопист, драматург, публицист, экономист, ученый-аграрник и москвовед, основатель Совета Сельскосоюза (1919–1920), член общества «Старая Москва» (с 1920 г.) — Александр Васильевич Чаянов. Отсюда переедет жить в здание Сельхозакадемии в Петровско-Разумовском, где в 1930 г. будет впервые арестован.

Арестуют его, профессора Сельскохозяйственной академии, крупного ученого, однокашника Николая Вавилова, сразу после критики лично Сталиным его «научной школы». С трибуны конференции аграрников-марксистов вождь назвал чаяновщину «агентурой империализма», обвинил в связях с кулаками и тем самым подсказал чекистам идею о существующей партии противников коллективизации. Такая выдуманная ими партия, получившая название «Трудовой крестьянской», тут же, разумеется, и «возникла», а в ней — «кулацко-эсеровская группа Кондратьева — Чаянова». Ведь за видного арестанта, когда-то даже заместителя министра по сельскому хозяйству Временного правительства, члена коллегии Наркомзема РСФСР уже при советской власти, на Лубянке (после слов Сталина в письме Молотову «Кондратьева и пару-другую мерзавцев нужно обязательно расстрелять») взялись самые лютые «специалисты» — лично Агранов, начальник секретного отдела ОГПУ, и его помощник Славатинский. И Новослободская улица второй раз отметится в его судьбе — не только аграрника, но и поэта, и писателя Чаянова.

А он был поэтом, об этом редко поминают ныне. Числят прозаиком. Сборник стихов, которые писал с юности, «Лелину книжку» опубликовал еще в 1912-м и посвятил первой любви своей Елене Григорьевой, с которой тогда же и расписался. Правда, на Новослободской с ней и расстанется через восемь лет — она уйдет к художнику Рыбникову, который, по иронии судьбы, был одним из иллюстраторов его прозаических книг. И здесь же, в этом доме (а до этого Чаянов жил и в Мал. Харитоньевском, 7; и в Лялином пер., 5/1; и в начале 1910-х гг. на Бол. Никитской, 28/2), возникла его вторая жена — театровед, дочь публициста и редактора Эммануила Гуревича, Ольга Чаянова, которая хоть и переживет потом два ареста и заключения, но вырастит двух сыновей ученого и уйдет в мир иной через полвека после мужа. Я потому столь подробно говорю о ней, что все прозаические произведения, все шесть повестей Чаянова, изданных с 1918 г. под псевдонимами Иван Кремнев и Ботанин Х (критики, кстати, прозвали их, мыслите — «русской гофманиадой»!), писатель регулярно дарил на дни рождения Ольге. В том числе и повесть «Венецианское зеркало, или Диковинные похождения стеклянного человека», и самую известную его книгу 1920 г. — первое советское социально-фантастическое произведение — «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии».

Обложка книги Ив. Кремнёва (А. В. Чаянова) «Путешествие моего брата Алексея…»

Говорили, что книга эта вышла по прямому указанию Ленина, да и в предисловии ее не только превозносились прямота и искренность «вдумчивого человека», но говорилось о «будущем России… об устройстве процветающей крестьянской страны…». Прозрачный, «стеклянный человек» из его повести, разве мог быть Чаянов не искренним? Он ведь и на сталинские обвинения честно напишет: «Я совершенно разделяю мысль, некогда высказанную Жоресом, о том, что революцию можно или целиком отвергнуть, или принять также целиком, такой как она есть… Поэтому вопрос о моем отношении к Октябрю решался мною… в тот январской день, когда революция отбросила идею Учредительного собрания и пошла под знаком пролетарской диктатуры».

А с Новослободской, с этим домом писателя, окажутся связанными три поразительных события в жизни писателя. Во-первых, все книги прозы его, написанные здесь с 1918 по 1928 г., были после его ареста запрещены цензурой, изъяты Главлитом из библиотек и уничтожены. Но, удивительно, изъяты и уничтожены были только те, которые вышли под псевдонимом «Иван Кремнев», а подписанные «Ботаниным Х», псевдонимом, который «литературоведы в штатском» раскрыть так и не смогли, для читателя уцелели. Во-вторых, и это тоже малоизвестный факт, — его повесть «Венедиктов, или Достопамятные события жизни моей», где главный герой носил фамилию Булгаков, была подарена в январе 1926 г. художницей, иллюстрировавшей ее, Натальей Ушаковой, натурально Михаилу Булгакову, писателю. И, как утверждала вторая жена классика, Любовь Белозерская, прочитанная Булгаковым повесть Чаянова «послужила толчком к написанию им первоначального варианта „романа о дьяволе“». Невероятно, не правда ли?

Ну, а третье «событие», связанное и с этой улицей, и с этим домом, поистине трагично. В июле 1930-го его арестовали на служебной квартире в Сельскохозяйственной академии (Петровско-Разумовское, 59) и доставили на Лубянку. А в январе 1932-го, после суда, приговорившего его к пяти годам тюрьмы, посадили в «воронок» и привезли на такую знакомую ему улицу — на Новослободскую. Не знаю, видел ли он, помните, признанный москвовед, член общества «Старая Москва» и постоянный докладчик по истории и топографии города, видел ли сквозь решетку окна машины свой дом 33 по Новослободской, любимые и памятные места, но доставили его не туда, конечно, — в дом № 45, в Бутырку, в камеру, где он просидит первую часть срока. Там ведь успеет посидеть едва ли не четверть советской литературы, среди которых будут в 1930-х и Мандельштам, и Клюев, и Пильняк, и Павел Васильев, и Борис Корнилов.

Последний год тюрьмы Чаянову заменят на ссылку, отправят в Алма-Ату, где он успеет поработать и в местном сельхозинституте, и даже в наркомате земледелия Казахстана. Но в марте 1937 г. «стеклянного человека» вновь арестуют и через шесть месяцев там же, в Алма-Ате, расстреляют. Утопии, увы, давно вырождались у нас в антиутопии. Только вот написать их долгие годы не осмеливался никто.

О

От Оболенского переулка до Остоженки

200. Оболенский пер., 9, корп. 3 (с.), — Ж. — с 1935 по 1938 г. — поэт, прозаик, драматург, классик «детской литературы» («Морские рассказы», «Рассказы о животных», «Рассказы о технике» и др.) и — автор романа «Виктор Вавич» — Борис Степанович Житков. Единственный, да и последний адрес писателя в Москве.

В этом доме, построенном как раз в 1935 г., писатель, переехавший из Ленинграда, через три года скончается. Рак легких! Переехал то ли сбегая от предыдущей жены, ревнивицы-турчанки, то ли в «поисках новых горизонтов» для творчества, но скорей всего в попытке избежать страшного конца и найти спасителей от страшной болезни. Ведь он уже сказал Виталию Бианки, другу и детскому, как и он, писателю, что видел черта… И это не было очередной шуткой в их компании.

Прозаик Б. С. Житков

Эту историю поведает потом поэт и прозаик Николай Олейников, бывший когда-то начальником над Борисом Житковым и всей «веселой компанией» в детском журнале «Чиж» (Олейников редактировал журнал как раз в 1934-м). Расскажет, как бледный и мрачный Житков ввалился однажды в квартиру Бианки с бутылкой коньяка. Не проронив ни слова, не отвечая на вопросы друга, в одиночестве осушил бутылку. А уходя, у дверей, выкрикнул: «Черта видел. Получил повестку с того света…»

Более неунывающего, веселого, офигительно талантливого и в прямом и переносном смысле «просоленного жизнью» человека в их компании, наверное, и не было. Родился в Новгороде (мать — пианистка, ученица Антона Рубинштейна, отец — педагог, три брата стали адмиралами), молодость провел в Одессе, первый рассказ напечатал в Ленинграде в 1924-м. В 1905-м, еще студентом, пошел в революцию (изготавливал нитроглицерин для бомб, оборонял еврейский квартал в Одессе от погромов, возил на паруснике из Болгарии и Румынии оружие для восставших). Два высших образования, но работал столяром, охотником, дрессировщиком, преподавателем физики и черчения, штурманом, ихтиологом, инженером-судостроителем, директором технического училища, во время Первой мировой был прапорщиком в морской авиации, потом работал в Копенгагене, на учебно-грузовом судне обогнул земной шар, а в другой год возглавил экспедицию, изучавшую фауну Енисея. Легко изучал языки, знал арабский, польский, турецкий, новогреческий, разумеется, английский (однажды в Лондоне, в лавке, куда он зашел за сигаретами, торговец принял его за земляка из Дерби, так легко он говорил по-английски). Словом, ему удавалось достичь успеха во всем, за что бы ни брался. А печатать его стали бешено именно детские издания: журналы «Чиж», «Юный натуралист», «Пионер». Он ведь придумал первые книжки-журналы для детворы, еще не умеющей читать, и создал энциклопедию для детей четырех лет. Да и в друзьях у него были самые веселые и талантливые люди Ленинграда — Хармс, Чуковский, Заболоцкий, Шварц, тот же Олейников. Зазвав к себе, он всегда выходил встречать их — «так ему не терпелось дождаться их», и дождавшись — усаживал за стол, за которым, как пишут, всегда «царствовало веселое безумие». А женщины, пишут, влюблялись в него с полуоборота, хотя он, по словам, видимо, завидовавшего ему в этом «деле» Чуковского, однокашника по гимназии, был «лыс, низкоросл и похож на капитана Копейкина»… Третья его жена, как раз та полутурчанка, глазной врач Софья Ерусальми, с которой он прожил почти десять лет, ревновала его так, что свихнулась — натурально попала в сумасшедший дом. «Задергивала окна в полутемный их двор, — пишет Евгений Шварц, — чтобы Борис не переглядывался с соседками. Не выпускала его одного из дому, не ходила на службу, чтобы следить за ним… допрашивала его ночами о воображаемых изменах и наконец довела до того, что он обратился за помощью к друзьям и родным…» А когда она вышла из больницы, уже разойдясь с Житковым, подала заявление в прокуратуру, что ее, здоровую женщину, он пытался заточить в сумасшедший дом… «Дело в прокуратуре, — заканчивает Шварц, которого даже вызывали по этому вопросу к следователю, — приняли всерьез…» Может, потому Житков и сбежал в Москву с последней женой своей — Верой Михайловной Арнольд?..

Подсчитано, Житков опубликовал за десять с небольшим лет 192 произведения — повести, рассказы, статьи. Книги его выходили почти каждый год: «Морские истории», «Черные паруса», «Паровозы», «Рассказы о животных», «Каменная печать», «Что я видел», но все — для детей. Знакомые, например, знали, что дома он держал ручного волка и по вечерам варил какие-то умопомрачительные собственные наливки и сам акварелью рисовал к бутылкам такие же умопомрачительные наклейки, но почти никто не знал, что в последние годы он мучительно писал трагический и гениальный роман «Виктор Вавич».

Это история нравственного падения околоточного Вавича в революцию 1905 г. своеобразный «ответ» и прошлому роману Горького «Жизнь Клима Самгина», и будущему «Доктору Живаго» Пастернака. Первые части романа «Виктор Вавич» увидели свет в 1934-м. Полностью его опубликуют только через три года после смерти Житкова, в 1941-м. Но, как и всегда с лучшими книгами, тираж этот в трех книгах будет тогда же уничтожен из-за отрицательной рецензии «генерала от литературы» Александра Фадеева. Экземпляр чудом сохранится в библиотеке Лидии Чуковской, которую в детстве, в доме Чуковского, Житков развлекал забавными рассказами. Вот тогда, в 1999 г., роман и увидит свет. Андрей Битов, прочтя его, скажет, что книга эта должна «занять нишу» между «Тихим Доном» Шолохова и «Доктором Живаго». Но лучше и раньше сказал о романе Житкова Пастернак, прочитавший его еще тогда, в 1941-м. «Это лучшее, что написано когда-либо о 1905 годе. Какой стыд, что никто не знает эту книгу, — сказал и добавил: — Я разыскал вдову Житкова и поцеловал ее руку…»

Повторяю, Борис Житков, скончавшийся в этом доме в 1938-м, уже три года как лежал на Ваганьковском. Нам остался лишь фильм Станислава Говорухина «День ангела», снятый по его рассказам, да улицы, названные его именем в разных городах страны.

201. Обуха пер., 6 (с.), — Ж. — с 1917 по 1921 г. — поэт, прозаик, литературовед, публицист, издатель и мемуарист, редактор журнала «Новый путь» (1902–1904) Петр Петрович Перцов.

«Рыцарем честным, честным и старым (по чекану) в нашей низменной журналистике, — назвал Перцова философ и литератор начала ХХ в. Василий Розанов. — Сотворяя его, Бог как бы впал в задумчивость, резец остановился… Ума и далекого зрения, как и меткого слова… у него „как дай Бог всякому“, и особенно привлекательно его благородство и бескорыстие: но все эти качества заволакиваются туманом… тихо сказанных слов; какого-то „шуршания бытия“, а не скакания бытия…»

Как поэта Перцова ценили и Афанасий Фет, и Яков Полонский с Владимиром Соловьевым, как мыслителя и публициста — Мережковский и Гиппиус. Пятьдесят пять лет отдал литературе этот «честный рыцарь» ее. Ведь он, кто не помнит, еще в 1895 г. выпустил сборник «Молодая поэзия», куда включил стихи почти неизвестных тогда Бальмонта, Брюсова, того же Мережковского, считавшего себя еще поэтом, и первым опубликовал в 1906 г. в газете «Слово», где был редактором литературного приложения, стихи Блока, Анненского и Сологуба. Любому только этого хватило бы «за глаза», чтобы остаться в истории литературы. Но, как многие отмечали, этот образованный литератор был «без претензии составить себе имя в литературе». Он, пишут, «прятался» за корифеями литературы, бесконечно помогая другим, и, обладая незаурядными талантами, намеренно оставался в тени Брюсовых, Мережковских, Розановых.

Дом № 6 по переулку Обуха

И именно в этом доме Петр Перцов оказался в положении хуже некуда — в полной нищете. Вот где он в одночасье потерял «голос проповедника», и началось жалкое «шуршание бытия» его. Никто не интересовался богатейшим архивом его, его «докладами», которые он пытался делать. Его в одночасье сбросили с «корабля современности» новые витии и тамбурмажоры революционной литературы. Что говорить, чтобы ему выжить в новой жизни, его друзья, Сергей Дурылин и художник Михаил Нестеров, решили организовать прием Перцова в Союз писателей СССР. Добились этого, но за пять лет до смерти поэта и прозаика, в 1942-м. А он до последних дней работал над главным философским трудом своим «Основания космономии» и — над продолжением своих литературных воспоминаний, «Брызги памяти» (1941), «Из дней былых» (1943), ну и, конечно, над «Записными книжками», работу над которыми закончил за год до смерти.

Не знаю, увы, где, в каком московском доме нашел свой конец благородный и бескорыстный «солдат литературы» Петр Перцов. Знаю, что в 1930-х гг. (а может, и раньше) его приютит у себя вторая жена Бальмонта — также написавшая воспоминания о Серебряном веке, Екатерина Андреева-Бальмонт в том доме, о котором я уже рассказывал (Бол. Николопесковский пер., 13, стр. 1), в доме, где висит ныне мемориальная доска только одному поэту — Бальмонту.

202. Ордынка Бол. ул., 4/2 (с. п.), — Ж. — в 1860-е гг. — философ, богослов, публицист, гласный Московской городской думы (1866–1876), один из идеологов славянофильства — Юрий Федорович Самарин.

Ордынка — очень интересная улица. Интересна своими сохранившимися домами, но еще более — теми, которые были утрачены.

Здесь, на месте дома № 69, 31 августа 1749 г. родился и жил с родителями в младенчестве будущий поэт, прозаик, публицист и переводчик Александр Николаевич Радищев. А почти напротив и тоже в не сохранившемся отцовском доме под номером 60 жил в 1757–1760 гг. журналист, прозаик, публицист, редактор, будущий основатель и издатель журналов «Трутень», «Пустомеля», «Живописец», «Кошелек», «Детское чтение…» и др. Николай Иванович Новиков. Одного этого было бы достаточно, чтобы назвать старую Ордынку столбовой дорогой русской литературы. А ведь здесь, как и Радищев когда-то, родился в 1804-м и прожил 18 лет с родителями в доме № 41, также давно не существующем, будущий поэт, драматург, историк, публицист, богослов, философ и художник Алексей Степанович Хомяков, в доме которого, кстати, много позже и на правах родственников Хомякова жили литераторы братья Киреевские — Иван, издатель «Европейца», редактор «Москвитянина», и Петр, собравший свыше 10 тыс. народных песен.

Наконец, позже, до 1887 г., в доме № 55/3, по счастью, сохранившемся, родились и жили в детстве будущий поэт, прозаик, драматург, литературовед, переводчик и издатель Георгий Иванович Чулков и его сестра — Анна Ивановна Чулкова, которая на десятилетие станет женой поэта Ходасевича, а в доме № 71/36 обитал в 1890-е гг. скромный литератор, издатель и педагог, редактор журналов «Друг детей» и «Пчелка», инициатор создания первого в России Учительского дома (1911) и руководитель кооперативного товарищества «Школа и знание» (1926–1929) — Николай Васильевич Тулупов.

Здесь же, на этой улице, в дивной красоты храме Иконы Божьей Матери «Всех Скорбящих Радость», который возвел архитектор В. Баженов, а перестраивал О. Бове (Ордынка, 20), в 1836 г. на торжественном освящении церкви присутствовала вся семья Достоевских, поскольку рядом жил их богатый родственник, купец Куманин (о чем я еще расскажу), а в наше уже время, с конца 1930-х гг., здесь не только бывала, но и любила сидеть в прицерковном садике Анна Ахматова. Наконец, чуть дальше, в пяти домах от церкви, в сохранившемся строении Марфо-Мариинской общины (дом № 30), в присутствии патронессы общины, великой княгини Елизаветы Федоровны, выступали с чтением стихов в 1916-м поэты Сергей Есенин и Николай Клюев.

На Большой Ордынке жил в 1917-м, вернувшись из эмиграции к практическим делам революции, большевик-революционер, ответственный редактор газеты «Правда» (с 1917 по 1929 г., с перерывом), будущий член Политбюро ЦК партии (1924–1929), академик (1929), главный редактор газеты «Известия» (1934–1937), теоретик марксизма и — прообраз главного героя романа А. Кёстлера «Слепящая тьма» — Николай Иванович Бухарин (дом № 47), и с 1923 по 1964 г. — издатель, историк российского книгоиздания, руководитель издательства «Светлана» (1918–1923), организатор и первый директор (с 1934 г.) букинистического магазина «Пушкинская лавка» — Алексей Григорьевич Миронов (уцелевший дом № 13/9).

Тут жили, наконец, писатели Павел Нилин (дом № 17), поэт и издатель Илья Ионов (дом № 64), а в доме, где скончался когда-то в 1906-м филолог, археограф, профессор Матвей Соколов (дом № 68), позже, в построенном на этом месте здании, жили (в 1980–2000-е гг.) актер, режиссер, сценарист, мемуарист Михаил Козаков и по 2009 г. — литературовед, критик, литсекретарь С. Я. Маршака и позже К. И. Чуковского — Владимир Глоцер.

Но домом, как бы соединяющим литературные эпохи, стал на Большой Ордынке дом № 17, хоть и перестроенный, но украшенный и памятником, и мемориальной доской в честь Литературы.

В нем, в 1830–1850-х гг., в двух двухэтажных корпусах своей усадьбы жили купец Александр Алексеевич Куманин и его жена — Александра Федоровна Куманина (урожд. Нечаева), родная тетка Ф. М. Достоевского.

Два двухэтажных корпуса бывшей усадьбы купца надстроили тремя этажами в 1938 г., и в левом корпусе, где и жила когда-то семья Куманиных, ныне музей «Куманинское подворье». Наверное, музея этого не было бы, если бы здесь, у своей тетки, не бывал великий Достоевский, который впоследствии — так утверждают! — изобразил этот дом как дом Парфена Рогожина в романе «Идиот». Мы помним дом, где совершилось похожее убийство, детали которого попали в роман Достоевского (см. Златоустинский Бол. пер., 4), но, если это дом Рогожина, то убийство Настасьи Филипповны совершилось здесь.

Тетка писателя жила также в своем доме там, где ныне располагается Историческая библиотека (Старосадский пер., 9). Само здание библиотеки выстроили в 1914 г., но в него вмонтировали двухэтажный особняк XVIII в. богатых родственников Достоевского. Обе улицы, и Старосадский, и Ордынка, помнят, думаю, как купчиха Куманина подъезжала к ним в «карете четверней» с ливрейными лакеями на запятках. Была она, пишут, «неугомонной, шумной, говорливой», но к детям лекаря Достоевского относилась заботливо. Много позже, в 1864 г., после ссылки, Достоевский застал ее уже полубезумной старухой, которая, сидя одна в пустом доме, лишь повторяла: «ключики… ключики…» Утверждают, что звон колокольчика в пустом доме «перешел» потом в роман «Преступление и наказание», а дряхлая старуха — в пустой рогожинский дом уже в романе «Идиот». Сам Достоевский переживет Куманину лишь на 10 лет, и, наверное, в этом доме племянники ее чуть не передерутся из-за наследства, разорвав всяческие связи. Достоевский, например, прервет из-за этого отношения даже с любимой сестрой, хотя окончательное соглашение по наследству будет достигнуто только после смерти писателя.

Он и сегодня, ордынский дом, мрачноват. «Дом со ступенями». «Снаружи и внутри как-то негостеприимно и сухо, все как будто скрывается и таится, — напишет про него Достоевский и неожиданно добавит: А почему так кажется, по одной физиономии дома было бы трудно объяснить…»

Впрочем, про правый дом усадьбы, особенно про квартиру на 2-м этаже, этого не скажешь. Сюда, сразу же после перестройки здания в 1938-м, вселились сатирик-прозаик, популярный драматург и сценарист Виктор Ефимович Ардов (Зигберман), его жена, актриса Нина Антоновна Ольшевская, их сыновья: будущий актер и режиссер Борис, протоиерей и литератор Михаил, и в том числе сын Ольшевской — актер и мемуарист Алексей Владимирович Баталов.

Шумная, веселая, безалаберная и гостеприимная семья. До этого они жили в писательском доме в Нащокинском пер., 3—5, где красавица-актриса Нина Ольшевская подружилась с Анной Ахматовой. И здесь у ставшей ближайшей подругой Ольшевской с конца 1930-х и до середины 1960-х гг. останавливалась и подолгу жила Ахматова. Ей всегда отводили здесь маленькую шестиметровую комнатку, в которой жил Алеша Баталов и в которой только и помещалось, что тахта и тумбочка. Я, по счастью, был в ней с телегруппой, снимая фильмы об Ахматовой, помог уже не живший здесь отец Михаил. Заброшенная, увы, умирающая квартира.

А ведь сюда, «на поклон» к Ахматовой, шла едва ли не вся литературная Москва. Три нобелевских лауреата по литературе — Пастернак, Солженицын и Бродский — бывали в ее комнатке, а кроме них — Коржавин, Липкин, Петровых, Слуцкий, Вячеслав Иванов и Лидия Чуковская, Надежда Мандельштам и Юлиан Оксман, Фаина Раневская и Наталья Ильина, Зощенко и Высоцкий, художник Фаворский и композитор Шостакович. Но два события, случившиеся в этом доме, были особо значимы в жизни Анны Ахматовой.

Памятник А. А. Ахматовой на Большой Ордынке

(2000 г., скульп. В. Суровцев)

Во-первых, именно сюда в мае 1956 г. приехал, как был, в сапогах, в косоворотке и с бородою освободившийся из лагеря ее сын — Лев Гумилев. «Я очень хорошо помню, — пишет Михаил Ардов, — как впервые увидел его. Будто некое фото, вспоминаются мне две фигуры, сидящие на диване в столовой, — Анна Андреевна и ее сын. Лица обоих сияют счастьем. Ахматова поручила мне тогда опеку над Львом Николаевичем. В частности, его надо было одеть, и мы купили для него костюм, плащ и башмаки в комиссионном магазине на Пятницкой… Оба срока свои он называл соответственно — „моя первая Голгофа“, „моя вторая Голгофа“…»

А во‑вторых, в своей маленькой комнатке («по ширине тахты») Ахматова принимала здесь Марину Цветаеву. Это случилось 7 июня 1941 г., и это была вообще первая встреча двух великих поэтов. Ахматова встретила ее, провела в свой закуток и решительно захлопнула дверь перед любопытными квартирантами.

«Цветаева пришла днем, — вспоминала Ольшевская. — Я устроила чай, немножко принарядилась, надела какую-то кофточку. Марина Ивановна вошла в столовую робко, и все время за чаем вид у нее оставался очень напряженным. Вскоре Анна Андреевна увела ее в свою комнату. Они сидели вдвоем долго… Когда вышли, не смотрели друг на друга. Но я, глядя на Анну Андреевну, почувствовала, что она взволнована, растрогана и сочувствует Цветаевой в ее горе. Ардов пошел провожать Цветаеву (она ушла в час ночи. — В. Н.), а Анна Андреевна ни слова мне не сказала о ней. И после никогда не рассказывала, о чем они говорили…»

О чем они говорили почти десять часов, в точности не известно. Но Ахматова скажет после Наталье Ильиной: «Она спросила меня: „Как вы могли написать: `Отними и ребенка, и друга, и таинственный песенный дар…`? Разве вы не знаете, что в стихах все сбывается?“ Я: „А как вы могли написать поэму „Молодец?““ Она: „Но ведь это я не о себе!“ Я хотела было сказать: „А разве вы не знаете, что в стихах — все о себе?“ — но не сказала…»

Остается только добавить, что на другой день встреча двух великих женщин повторилась. Но уже в не сохранившемся доныне доме Николая Харджиева в Марьиной Роще (Октябрьская ул., 49/4). А во дворе этого дома уже в наше время поставили в 2000-м г. первый в стране памятник Ахматовой, сделанный по рисунку Амедео Модильяни. Ну и, конечно, повесили, слава богу, мемориальную доску.

203. Ордынка Мал. ул., 9/12, стр. 6 (с., мем. доска), — дом дьякона Никифора Максимова. Ж. — с 1823 по 1826 г. — секретарь гражданской палаты, титулярный советник Николай Федорович Островский и его жена — Любовь Ивановна Саввина. Здесь 31 марта 1823 г. родился их сын — будущий драматург Александр Островский. Ныне в этом наполовину деревянном строении с 1984 г. — «Дом-музей А. Н. Островского» (Приложение № 1). Да и улица эта еще недавно, до 1994 г., называлась его именем — улицей Островского.

Он будет жить еще в пяти домах Москвы (до 1830-х гг. на Пятницкой, 71, до 1849-го на Житной, 10, потом в Бол. Николоворобинском, 3–9, почти 10 лет на Волхонке, 14/1, и скончается в 1886 г. на Тверской, 6, представьте, в гостинице «Дрезден», ныне давно сгинувшей).

Это был очень московский писатель. Через 20 лет после того, как покинет этот дом на Малой Ордынке, напишет в предисловии к «Очеркам Замоскворечья»: «Я знаю тебя, Замоскворечье… Знаю тебя в праздники, в будни, в горе и радости, знаю, что творится и деется по твоим широким улицам и мелким частым переулкам…» А про всю свою Москву скажет: «В Москве все русское становится и понятнее, и дороже…»

Драматург А. Н. Островский

В молодости Островский был красивым, высоким и тонким. Учась на юрфаке, шлифовал свой французский и немецкий, играл на фортепьяно и даже, как пишут, «недурно пел и танцевал». Выделялся из мещанско-чиновного Замоскворечья, которое все, по его словам, уже в девять вечера крепко спало. Застенчивые голубые глаза, белокурые волосы, зачесанные назад, открытый лоб — приветливое лицо. Бесхитростный, деликатный, застенчивый и робкий с женщинами — он очень любил детей, а они его. Даже животные, пишут, льнули к нему…

Вопреки желанию отца юрфак он бросит, но тот заставит его определиться писцом в Московский совестный суд, а позже и в суд Коммерческий. Если хотите — провидение! Ведь позже он заметит: «Что ни дело, то комедия» — и признавался другу-драматургу, что без судебного опыта никогда бы не написал пьесу «Доходное место». Но именно тогда и стал писать первую признанную комедию «Картина семейного счастья». Читал ее публично уже в феврале 1847 г., в свои 24 года, в доме Шевырева (см. Дегтярный пер., 4). Тот и прокричит тогда собравшимся: «Поздравляю вас, господа, с новым светилом в отечественной литературе!..» А Островский и за год до смерти запишет, что тот день «самый памятный в моей жизни… с этого дня поверил я в свое призвание…».

Но вот некая странность. С одной стороны, молодой драматург был — так пишут — очень влюбчив, а с другой — его жизнь была не очень богата на романтические поступки. С одной стороны, вывел в своих пьесах фантастическую галерею прекрасных и необычных женщин, а с другой — женился и 18 лет прожил ну с очень простой девицей Агафьей Ивановной. Не красавицей, малограмотной, которая даже писала с трудом и каракулями. Прожил, образно говоря, десятки романтических приключений и безумств в написанных пьесах, а ценил только свою Ганю, как звал жену, и… доброе сердце ее. И ей, сидящей в углу с вязанием, первой читал все написанное. Она, кстати, себя не выпячивала, считала себя «не парой» ему, «выдающемуся человеку» и «в люди» с ним не выходила. Ее «царством» были дом, дети, забота о нем и при многолетней бедности драматурга умение «выкручиваться» и выживать. И ведь удивительно — друзья драматурга (интеллектуалы, блестящие таланты, люди света) также ценили Агафью, звали ее за «величавую простоту и врожденную мудрость Марфой-посадницей», а на поклон к ней ездили даже звезды-актрисы, игравшие в его пьесах.

Странность эта, на мой взгляд, только кажущаяся. Он, к примеру, звал Ганю «правдой и опорой своей», и секрет его счастья, думаю, был в нетерпимости к фальши и своеобразной пошлой «игре», даже не актерской игре, даже не просто светской — игре вообще жизни. Ему ли, изучившему человека вдоль и поперек, было не знать, не чувствовать всю «пошлость мира». Вот от чего отдыхал он душой дома.

Это чувствовали в нем, это в разные годы влекло в его дом, вообразите, Тургенева, Гончарова, Григоровича, Писемского, Погодина, Боборыкина, даже Достоевского и позже Льва Толстого. Это останавливало даже «записных красавиц-актрис», в которых он, влюбчивый, вдруг влюблялся. Скажем, когда он увлекся любимицей всей театральной Москвы, «Мочаловым в юбке», как звали ее, актрисой Любовью Косицкой, для бенефиса которой и написал свою «Грозу», и звал ее, «светловолосую и голубоглазую», как и он сам, замуж, она, разведенная уже и свободная, отказалась. «Я знаю Ваше сердце, — написала, — знаю чистоту души Вашей… Горжусь любовью Вашей, но должна ее потерять, потому что не могу платить Вам тем же. Но потерять дружбу Вашу, вот что было бы тяжело для меня…» Писала через год после неожиданной смерти его Гани, когда им, казалось бы, ничто уже не мешало!

Островский женится еще раз. Это случится в 1869-м. На этот раз на красавице, на актрисе любимого Малого театра Марии Васильевне Васильевой 2-й. С ней в жизнь драматурга войдут новая мебель, равнение на моду, на блеск, на роскошь. Денег вновь станет не хватать, но уже не от бедности, от расточительности жены.

«Я давно уже не знаю ни одной покойной ночи, — напишет он директору императорских театров, — я никогда не знаю сегодня, будут ли у меня средства хоть на месяц вперед и не придется ли мне искать перехватить у кого-нибудь на время деньжонок без уверенности отдать их в срок. Это постоянная тоска, постоянная боязнь…» А если я скажу, что новая жена, родившая ему пятерых детей, «милочка Маша», как звал он ее на первых порах, оказалась к тому же излишне нервной и раздражительной, то очень скоро он сообщит брату в Петербург: «Я… знаю только кабинет. В Москве кабинет и в деревне кабинет…» Ревнивая, требовательная «милочка Маша» заставила его «бояться ее нервности и неожиданных припадков ярости», и, как пишут, Островский «сам не заметил, как привык ей покоряться». Вот когда, думаю, театр, игра, грим и фальшь победили… Словом, через год сообщит другу: «Здоровье мое плохо, я очень слабею».

1 января 1886 г. его назначили начальником репертуара московских театров. По положению ему полагалась новая и казенная квартира. И, готовясь к переезду, отправив в мае семью в усадьбу Щелыково, сам переселился из обжитой квартиры на Волхонке (Волхонка, 14) в гостиницу «Дрезден», рядом с нынешним памятником Долгорукому на Тверской. Увы, до новой квартиры не дожил — 2 июня скончался. Ему было 63 года.

204. Оружейный пер., 1/34 (н. с.). Здесь, в трехэтажном светло-зеленом доме, украшенном белыми медальонами с танцующими нимфами, с 1900-х гг., в 3-комнатной квартире второго этажа, жили с родителями две сестры — пианистка Ида Яковлевна Хвасс (ее имя и ныне впечатано в Доску почета консерватории) и художница, ученица Л. О. Пастернака и будущая врач-инфекционист — Алиса Яковлевна Хвасс (дальние родственники семьи Каган, сестер Лили Брик и Эльзы Триоле, а также поэта О. Э. Мандельштама — Вильгельмины Исааковны Мандельштам).

Это дом, об исчезновении которого (его снесли к Олимпиаде-80) русская литература могла бы пожалеть. В нем до последнего дня его происходило слишком много событий, связанных с поэтами и писателями трех поколений ХХ в. И трех поколений жильцов этой квартиры.

Сестры Каган в детстве: Эльза Триоле (слева) и Лиля Брик

Во-первых, здесь в 1910-х гг. в гостях у своих родственников, тогда пианистки и художницы Иды и Алисы Хвасс, часто бывали юные подруги их, тоже сестры — Лиля и Эльза Каган, будущие Лиля Брик и Эльза Триоле. И здесь, среди множества молодых людей, будущих женихов, бывал не только молодой Пастернак, который недавно еще жил почти в соседнем доме (н. с., Оружейный пер., 42/33), но и начинающий тогда поэт Владимир Маяковский. Маяковский часто бывал здесь, в семье, интересующейся литературой и искусством, и даже, утверждают, писал здесь стихи на каком-то «ломберном столике». Но главное: именно в этой квартире, где отец Иды и Алисы держал, по предположению, портновскую мастерскую (он и был портным), молодой и нахальный футурист и познакомился в 1913 г. с юной Эльзой Каган.

«Мне было уже шестнадцать, — вспоминала Эльза. — Лиля после кратковременного увлечения скульптурой вышла замуж (за Осипа Брика. — В. Н.). В хвассовской гостиной, где стояли рояль и пальма, было много молодых людей… Кто-то необычайно большой в черной бархатной блузе размашисто ходил взад и вперед, смотрел мимо всех невидящими глазами и что-то бормотал про себя. Потом внезапно загремел огромным голосом. И в этот первый раз на меня произвели впечатление не стихи, не человек, который их читал, а все это вместе взятое, как явление природы, как гроза… Ужинали в портняжной мастерской за длинным столом. Сидели, пили чай… Я же ничего не понимала, сидела девчонка девчонкой, слушала и теребила бусы на шее… нитка разорвалась, бусы покатились… Я под стол собирать, а Володя за мной, помогать. На всю долгую жизнь запомнились мне полутьма, портняжный сор, булавки, нитки, скользкие бусы и рука Маяковского, легшая на мою руку…»

Довольно скоро поэт станет ее любовником. Почитатели Лили Брик отчаянно отрицали, что поэт был любовником обеих сестер (см., например, книгу «Загадка Эльзы» Д. Дезанти), да и сами сестры «избегали этой темы», но лично Эльза в 1944 г., в книге «Тетрадь, зарытая под персиком», где все были выведены под своими именами, призналась: «В течение двух лет у меня не было никакой другой мысли, кроме как о Владимире, я выходила на улицу в надежде увидеться с ним, я жила только нашими встречами. И только он дал мне познать всю полноту любви. Физической — тоже». Но как раз через эти два года, в 1915-м, в петербургской квартире Осипа и Лили Брик, последняя и «увела» навсегда от сестры поэта. Он потом назовет встречу с Лилей «радостнейшей датой», но как большой поэт тогда, на мой взгляд, и закончится. Так что все последующие беды Маяковского, включая его самоубийство, начались именно здесь, в Оружейном.

Здесь же, во‑вторых, Иду Хвасс, вскоре вышедшую замуж, рисовал художник Александр Осьмеркин, известна его работа 1917 г. «Дама с лорнеткой». Дело заключалось в том, что как раз в 1917 г., тут, у Хвассов, остановились два Александра — приехавшие из Киева Александр Александрович Осьмеркин и… поэт, актер и шансонье Александр Николаевич Вертинский. Наконец, здесь в 1920 г. родилась и жила дочь уже 28-летней Иды Хвасс и актера, режиссера Александра Рустайкиса, будущая актриса, автор либретто мюзиклов и оперетт, многие годы не сходивших со сцен страны («Ромео мой сосед», «Крыши Парижа», «Воскресенье в Риме» и др.) и поэтесса-песенница Алла Александровна Рустайкис. Ее песни («В дальний путь», «Паутинка», «Цвела сирень», «Уходят женщины» и особо — «Снегопад») пели в разное время Людмила Гурченко, Валерий Ободзинский, Алла Баянова и, конечно, блистательная Нани Брегвадзе. Но, на мой взгляд, «лучшей песней» Аллы Рустайкис стала ее дочь, рожденная в 1943 г. от ее первого мужа, композитора, режиссера (в прошлом помощника Мейерхольда) Николая Александровича Басилова. Дочь, которую в этом доме вырастила и воспитала ее бабушка, А. Я. Хвасс.

Я говорю о знаменитой ныне поэтессе, устроившей в этом доме, в своей 25-метровой комнате, выкрашенной в черный и фиолетовый цвета, первый «литературный салон» времен «хрущевской оттепели», одной из основательниц (и тоже в этом доме!) СМОГа («Самого молодого общества гениев», поэтического общества 1960-х гг.) и жене гениального поэта Леонида Георгиевича Губанова (который также жил здесь с 1964 г.) — Елене (Алене) Николаевне Басиловой, которую все звали просто Бася.

«От нее, — пишут, — сходило с ума пол-Москвы». «Ей было 17 лет. Мальчики лежали у ее ног, как венок сонетов, — пишет З. Плавинская. — В короткой юбке, с летящими волосами, на бешеных скоростях мотоциклетки, Бася гоняла по Москве, и шлейф первых рокеров сопровождал ее всюду. С эренбурговской трубкой, в вольтеровском кресле могучим гулом чеканила она свои ритмические стихи». Стихи ее, кстати, так и остались неопубликованными, единственный сборник их, «Комедия греха», с предисловием самого Шкловского, провалялся 17 лет и был в конце концов утерян в «Советском писателе», хотя стихами ее восхищались даже «мэтры»: Крученых, Чуковский, Самойлов и Светлов.

Богемные «сборища», а так их называли в 1960-х гг. в КГБ, который будет потом даже следить за Басиловой в «черных машинах», начались у Алены в 1958 г., со знаменитых декламаций стихов на площади Маяковского, куда она приходила с черным пуделем на руках кормить голубей и откуда уводила молодых опальных поэтов к себе, на Оружейный. «Первой советской хиппи» назовет ее американский посол, когда она на прием в посольстве придет босиком и в длинном замшевом платье. Художник Валентин Воробьев писал, что ее «библейское лицо» и «глаза с поволокой» зовут «в бездну», Эдуард Лимонов вообще считал ее «эталоном богемной девушки», а поэт Владимир Алейников просто восхищался: «Была — красивой. По Хлебникову: как мавка. По-врубелевски: таинственной… Обаяние редкое. Шарм… И так просто держится! И так мила и приветлива! Настоящее чудо…»

Невероятно, но здесь у девчонки бывали и дочь Цветаевой Ариадна Эфрон, и Дмитрий Лихачев, и стареющая поэтесса Аделина Адалис, и Сергей Михалков с Семеном Липкиным. А молодые поэты и прозаики Вознесенский, Холин, Битов, Мамлеев, Юз Алешковский, Сапгир, Бродский, Кублановский, Губерман, Высоцкий, Кропивницкий, Алейников, Буковский и Галансков, Котрелев и Батшев не раз встречали здесь рассветы за чтением стихов и бутылками вина. Что говорить, Булат Окуджава именно в этой квартире записал на магнитофон в 1969 г. свой первый концерт. Я уж не говорю, что дом посещали художники, скульпторы, композиторы и актеры, каждое имя которых ныне «на слуху»: Эрнст Неизвестный, Рабин, Зверев, Шнитке и Губайдулина, Фоменко и Волчек, Юрский и Табаков, Аркадий Райкин и Людмила Гурченко. «Муза шестидесятников», «Прекрасная Дама» поэтического подполья, Алена была буквально обречена встретиться с «чудовищно талантливым» поэтом Леонидом Губановым. Они не только влюбились друг в друга в 1964-м (поженятся они в 1966-м), но в этой квартире тогда же придумали небывалую поэтическую группу.

«Новое литературное течение уже просматривалось, но имени не имело, — вспоминал Генрих Сапгир. — Помню, сидели мы у Алены Басиловой и придумывали название новому течению. Придумал сам Губанов? СМОГ. Самое Молодое Общество Гениев, Сила, Мысль, Образ, Глубина, и еще здесь присутствовал смог, поднимающийся с Садового кольца в окна…» Лозунгами объединения стали слова: «Оторвем от сталинского мундира медные пуговицы идей и тем!», «Будем ходить босыми и горячими!», «Лишим соцреализм девственности!» Но беда была в другом. Губанова, может, самого самобытного поэта второй половины ХХ в., лишь раз напечатали при жизни в журнале «Юность». Как, помним, и Алену — тоже.

Все закончится печально. Дом этот «закончится» в 1980-м. Брак с Губановым просуществует 10 лет. «Ах, рога, рога, рога, — напишет в стихах Басилова. — Полюбила я врага…» В 1967-м разгромят СМОГ. Губанов еще дважды женится. А потом, как Пушкин и Хлебников, в 37 лет, как и сам предсказывал в стихах, умрет после психушки, куда его «поместят» власти. Умрет «от неизвестных до сих пор причин». А Алену от высылки «за тунеядство» спасет Корней Чуковский, скажет, что она его секретарь, помощница.

Она переживет Губанова на 35 лет. Скончается в 2018-м в знаменитом «Доме на набережной» (Серафимовича ул., 2). Говорят, умрет в «полном забвении». Но кто ж это может знать наверняка? Ведь история вообще, и история литературы в частности, дамой считается едва ли предсказуемой. Неожиданной для потомков…

205. Остоженка ул., 16 (с. п.), — Ж. — с 1861 г. — историк, профессор, ректор Московского университета (1871–1877), автор многотомной «Истории России с древнейших времен» Сергей Михайлович Соловьев и его восемь детей, среди которых Всеволод (прозаик), Владимир (поэт и философ), Мария (детская писательница и мемуаристка) и Поликсена (поэтесса и художница).

Это только короткая справка об одном из домов старой Остоженки. Но мало кто знает, что историк Сергей Михайлович Соловьев, давший Родине столь замечательных и известных в истории России детей, сам родился в 1820 г. и прожил здесь, на этой же улице, первые 28 лет в доме № 38, где ныне висит ему мемориальная доска. Ну разве Остоженка не соловьевская улица?

Улица Остоженка

От имен тех, кто жил на Остоженке за последние четыре века, просто кружится голова. Шею свернешь, оглядываясь на ее дома! Считайте сами!

На месте, например, дома № 34/1 стоял когда-то, два с лишним века назад, кирпичный одноэтажный дом девицы П. И. Шушириной. В нем в 1790-х гг. жили отставной секунд-майор Сергей Иванович Грибоедов и его жена — Анастасия Федоровна Грибоедова. Так вот, по одной из версий, именно здесь в 1795 г. родился будущий поэт, драматург и дипломат Александр Грибоедов (по другой версии, поэт родился в доме № 17, но на Новинском бульваре). А второй великий Александр Сергеевич — Пушкин, возможно, бывал в доме № 7/17, тоже, увы, утраченном, где с 1800 до 1830 г. жил тайный советник, шталмейстер Александр Ильич Муханов, с сыновьями которого, будущим литератором и декабристом Петром и будущим историком и издателем, открывателем летописи Филарета, Павлом, как раз в 1820–1830-е гг. дружил Пушкин. Бывал ли здесь поэт, я точно не знаю, но точно знаю, что Александр Сергеевич Пушкин не просто бывал — останавливался в ноябре 1833 г. в другом доме по Остоженке, тоже не сохранившемся, в доме № 18, где в тот год жил коллекционер и ближайший друг поэта Павел Воинович Нащокин. Пушкин, надо сказать, и в детстве бывал на Остоженке — вместе с родителями приезжал на балы в начале 1800-х гг. в тот дом (№ 38), который я уже поминал, и где родился позже С. М. Соловьев. Балы давал тогда хозяин сохранившегося особняка, генерал-аншеф, сенатор Петр Дмитриевич Еропкин. Позже, в 1808 г. в этом, перестроенном Д. И. Жилярди, доме расположилось Московское коммерческое училище, где как раз и преподавал отец С. М. Соловьева, законоучитель Михаил Васильевич Соловьев, а учились и будущий писатель Иван Гончаров (1822–1830), и будущие академики, братья Николай и Сергей Вавиловы, и, в начале уже 1920-х, в Пречистенском рабфаке, учился и жил приехавший с Дальнего Востока военный комиссар 8-й стрелковой бригады 3-й Амурской дивизии и будущий писатель — Александр Фадеев (тогда еще, конечно, Александр Булыга).

Здесь же, буквально напротив этого дома и тоже в сохранившейся деревянной усадьбе маркшейдера Лошаковского (1819), жила в 1826–1827 гг. семья прозаика, критика, цензора и мемуариста Сергея Тимофеевича Аксакова, его дети — будущие прозаики и критики Константин, Иван и Вера (дом № 37). Но мемориальная доска висит на фасаде этого дома не им — Ивану Сергеевичу Тургеневу, который жил здесь в доме матери Варвары Петровны Тургеневой (урожд. Лутовиновой) с 1839 до 1850 г. В этом доме происходили события его повести «Муму», тут он писал пьесу «Провинциалка», и в этом же доме, ныне музее (Приложение № 1), навещали его Островский, Писемский, Погодин, Белинский и многие другие.

Наконец, в последнем доме по Остоженке, там, где ныне расположена Академия МИД РФ, в доме № 53/2, построенном как дворец Елены Павловны, жены великого князя Михаила Павловича (с 1831 г.), жил с 1867 г. прозаик, философ, музыковед, композитор и уже (с 1846 г.) — директор Румянцевского музея, князь Владимир Федорович Одоевский.

Позже, с 1875 по 1917 г., этот дом был отдан под Московский Императорский лицей в память цесаревича Николая. Лицей был основан публицистом, философом, профессором университета, редактором журнала «Русский вестник» и издателем Михаилом Никифоровичем Катковым. Он так и назывался «Катковский лицей». После революции, с 1918 г., сюда въехал Народный комиссариат просвещения РСФСР, в котором работали Луначарский, Крупская, писательница и мемуаристка Драбкина, секретарь наркома Луначарского поэт Рюрик Ивнев, начальник канцелярии писатель Константин Федин, секретарь внешкольного отдела поэтесса Надежда Павлович, а также, представьте, поэт Осип Мандельштам. Здесь же, в театральном отделе Наркомпроса, предположительно работал в 1918 г. и поэт Борис Пастернак.

Вот такая она — Остоженка! Пушкин, Грибоедов, Тургенев, Аксаков, Гончаров, Одоевский, Соловьев! А вообще на Остоженке позже жили и творили многие писатели и поэты. Здесь в 1860–1861 гг. жил философ, мыслитель-утопист, автор «Философии общего дела», «простой библиотекарь» и «московский Сократ» Николай Федорович Федоров (дом № 1/3); здесь же, в не сохранившемся доме Медведева (№ 11/14), жила три года, до 1885-го, Анастасия Васильевна Гиппиус и ее четыре дочери, в том числе пятнадцатилетняя Зинаида Николаевна Гиппиус, и тут же, в 1902–1907 гг., жили революционерка, будущая зав. отделом ЦК РКП(б) по работе среди женщин Инесса Федоровна Арманд (урожд. Стефан), а в 1900–1910-е гг. — книгоиздательница, основательница первого марксистского издательства в России (1895–1900) — Мария Ивановна Водовозова (дом № 8/2). А рядом до 1908 г. жил с родителями в доме № 7/17 поэт и будущий прозаик Илья Григорьевич Эренбург. Кстати, позже в этом же доме жили поэт, филолог, двоюродный брат Осипа Брика Осип Борисович Румер и его жена, музыковед Мария Румер, двоюродная сестра Эренбурга, а с конца 1930-х по 1947 г. — историк-славист, академик (1946) Владимир Иванович Пичета.

Особое место на Остоженке занимает дом № 21, дом «отца московского модерна», архитектора Льва Николаевича Кекушева, в котором с 1903 г. он жил с семьей и дочерью Екатериной Кекушевой, в которую, по преданию, был слегка влюблен Михаил Булгаков. Рассказывают, что последний, якобы бывавший в этом доме, вроде бы изобразил это здание как «дом Маргариты» в романе «Мастер и Маргарита».

Здесь же, на Остоженке, жили (если просто перечислять): в 1840-е гг. в двухэтажном флигеле во дворе, фольклорист, переводчик, собиратель народных песен Петр Киреевский (дом № 19/6, вход через стр. 6 по 3-му Зачатьевскому пер.); тогда же, с 1830 по 1860-е гг., в не сохранившемся особняке — литератор, историк и краевед Вадим Пассек и его жена — мемуаристка, родственница Герцена, Татьяна Пассек (дом № 25); с 1900 по 1917 г. — драматург, прозаик и поэт Ипполит Шпажинский (дом № 26/1); в 1908–1920 гг. — прозаик и врач Сергей Глаголь-Голоушев (дом № 27); в 1900–1910-е гг. — Павел Антокольский (дом № 3/14); с 1916 по 1918 г. — библиограф и библиофил Николай Бируков и его дочь — прозаик, драматург Евгения Бирукова (дом № 40/1); в 1917 г. — Вера Инбер (дом № 5); в 1920-е гг. — поэт и прозаик Петр Петровский (дом № 35); в 1920–1930-е гг. — литературовед и переводчик Сергей Радциг (дом № 22/1); до 1936 г., до ареста и гибели — польский прозаик Генрих Домский (дом № 10); до 1941 г. — прозаик Юрий Крымов и временно в его квартире — поэтесса, мемуаристка Варвара Малахиева-Мирович (дом № 20) и, наконец, с 1956 по 1960 г. — прозаик Василий Аксенов (дом № 6) и в 1960-е гг. — критик Виктор Чалмаев (дом № 8/2).

Ну, а про дом № 41, построенный в 1928 г. и стоящий поныне несколько в глубине Остоженки, хотелось бы сказать особо, ибо этот дом с 1928 г. и по сей день можно считать писательским. В нем с 1928 по 1973 г. жил и скончался поэт, прозаик, переводчик и мемуарист Михаил Александрович Зенкевич, у которого, насколько мне известно, бывали Мандельштам, Нарбут, Эренбург. В этом же доме, с 1930-х до 1941 г. и тоже фактически до своей кончины, жил поэт, прозаик, драматург, критик, переводчик и мемуарист Вадим Габриэлевич Шершеневич. И о том, и о другом я уже рассказывал подробно у других их домов.

А вот еще об одном жильце этого дома пока не рассказывал, хотя это была чрезвычайно значительная фигура в русской и советской литературе. Я имею в виду критика, литературоведа, журналиста, главного редактора журналов «Красная нива», «Красный архив», «Прожектор», «Печать и революция» (1921–1929) и «Новый мир» (1926–1931), организатора и председателя Дома печати (1919–1923), ректора Литературно-художественного института (1925) и директора Музея изящных искусств, ныне Музея им. А. С. Пушкина (1929–1932) — Вячеслава Павловича Полонского. Он въедет в этот, только что построенный дом в 1928 г. и проживет здесь всего четыре года. Скончается в 1932-м, в 46 лет, и, вообразите, возвращаясь в Москву из Магнитогорска.

Вообще Полонский — литературный псевдоним, настоящая фамилия его Гусин, и известен он был прежде всего как революционер. Участвовал в забастовках, был исключен за противоправную деятельность из психоневрологического института, потом, в Гражданскую, руководил литературно-художественным отделом Политуправления Красной армии, где познакомился с Троцким (за это «знакомство», кстати, будет исключен из партии в 1927-м, но через несколько месяцев восстановлен). Автор биографии и книг о Бакунине, но главное — удивительный редактор «Нового мира», который сделал его самым тиражным журналом страны. Это ведь он печатал и «Жизнь Клима Самгина» Горького, и первую книгу «Петра Первого» Толстого, и «Кащееву цепь» Пришвина, и главы из книги «Россия, кровью умытая» Артема Веселого, и пьесу Бабеля «Закат», и стихи Мандельштама, Пастернака, Есенина, Павла Васильева, и, наконец, «Повесть непогашенной луны» Пильняка, после которой весь тираж был уничтожен, а редактор, как сказали бы ныне, «огреб по полной».

Он плохо бы кончил. Думаю, не пережил бы 1937-й. Слишком был ершист и самостоятелен. «Спасла» смерть от тифа в том самом поезде из Магнитогорска, куда ездил читать лекции. И вот ведь что удивительно: все, за что он «огребал» (отрицание какой-то специфической «пролетарской литературы», защита «попутничества» среди писателей, даже признание «интуитивного и подсознательного» в литературе), все к концу века подтвердилось. А ведь были не только ссоры с тем же Маяковским, с Демьяном Бедным и «рапповцами» (как тут не вспомнить доклад Вардина в ЦК партии, где он буквально кричал: «Нам нужна большевистская фракция в литературе. Такой ячейкой, такой коммунистической фракцией является группа пролетарских писателей. Говорят, что среди них нет гениев. Верно, нет гениев. Это еще молодая гвардия… Но группа, на которую партия может опереться при проведении своей политики, такая группа существует. Такой группой является Всесоюзная ассоциация пролетарских писателей») — были выговоры, отстранения от работы, попытки высылки. Но что-то, видимо, было в нем, в Полонском, от его любимого героя анархиста Бакунина, которым он занимался больше десяти лет. Про одну из его книг («М. А. Бакунин. Жизнь, деятельность, мышление») Чуковский написал: «Ваша книга — чудесная, талантливая, изящная… Вы каждую минуту ясно видите своего героя, с ног до головы художественно ощущаете его, и оттого те главы, где он появляется персонально, — великолепны… Вы страшно трезвы: видите сразу и величие Бакунина, и его мелкость…» А ведь как только не обзывали автора: и «Дон Базилио», и «литературный скунс», и «суворинский молодец», и «полуредактор журналов». «Он ходит грудью вперед, нос вздернув — дозором в садах советской словесности и наводит порядок. Опечатка в литературе, описка в науке, обмолвка в искусстве — наш Дон Базилио усердно собирает в свой блокнот опечатки, описки, обмолвки, ошибки пера, чтобы поставить их кому-нибудь в строку и увеличить таким образом число „впрыскиваемых“ им строк…» Но Полонский и тут оказался прав. Он просто все видел непредвзято и в дневнике (а где же еще в те годы?!) записывал о том, что происходило в реальной жизни: «В партии — среди широких масс — сервилизм, угодничество, боязнь старших. Откуда это? Почему вдруг шкурный страх делает недостойными людей, вчера еще достойных? Психоз?.. Что же говорить об интеллигенции?.. Она продается, торгует собой, как баба на базаре бубликами…»

В конце 1931-го «Новый мир» у него отобрали, формально за «идеологические ошибки». А уже 1 марта 1932 г. он умер. Позже, так же и с этим же журналом, история повторится, только на месте Полонского окажется Твардовский. А Чуковский (и тоже в дневнике, больше негде) запишет: «Умер Полонский. Я знал его близко. Сегодня его сожгут — носатого, длинноволосого, коренастого, краснолицего, пылкого. У него не было высшего чутья литературы… но журнальное дело было его стихией, он плавал в чужих рукописях, как в море…»

Дом Полонского на Остоженке будет и дальше крепко привязан к литературе. Тут до ареста и расстрела в 1938 г. жил журналист, партработник, первый главный редактор «Учительской газеты» (1924–1928) и начальник Главлита (1935–1937) — Сергей Борисович Ингулов, которого с 1929 до 1941 г. сменят публицист, заведующий Госиздатом (1920-е гг.), главный редактор журнала «Наука и жизнь» (с 1934 г.) — Николай Леонидович Мещеряков и — прозаик, драматург, сценарист, лауреат Сталинских премий (1941, 1948, 1949, 1950) Николай Евгеньевич Вирта.

Наконец, с 1943 по 1979 г. здесь жил прозаик, филолог, лингвист и мемуарист Александр Константинович Жолковский, а в 1950-е — и прозаик, биограф (книги «ЖЗЛ») — Григорий Исаакович Ревзин.

Словом, Остоженку в истории русской литературы не обойдешь. Никак не обойдешь.

П

От Павловского переулка до Пятницкой улицы

206. Павловский 2-й пер., 3 (с.), — Ж. — в 1914–1915 гг. — поэт Сергей Александрович Есенин с гражданской женой — Анной Романовной Изрядновой. Здесь родился их сын — Юрий (Георгий).

Из донесения агента охранки: «В 9 часов 45 мин. вечера „Набор“ вышел из дому с неизвестной барынькой. Дойдя до Валовой ул., постоял мин. 5, расстались: „Набор“ вернулся домой, а неизвестная барынька села в трамвай… Кличка будет ей „Доска“».

«Набор» в донесении — Есенин. А «Доска» — его гражданская жена Анна Изряднова, корректор в типографии Сытина. Следила охранка вообще-то за ним — он ведь был жуткий революционер, что редко вспоминают ныне. Это, если хотите, первая «тайна» поэта. Подчитчик в той же корректорской, где работала Анна, он не только поддерживал большевистскую фракцию в Думе и распространял журнал «Огни», но участвовал в маевках, удирал от полиции по крышам и стоял среди тысяч «сытинцев» в забастовке на Пятницкой, когда рабочие, повалив трамвай, перегородили улицу.

«На деревенского парня похож не был, — вспомнит потом Анна свое знакомство с ним. — На нем был коричневый костюм, высокий накрахмаленный воротник и зеленый галстук. С золотыми кудрями он был кукольно красив…» А он, забрав ее, беременную от него, из родительского дома (ул. Тимура Фрунзе, 20), привез сюда, в снятые две комнатки по 2-му Павловскому, а тогда Александровскому переулку — в первую свою «семейную квартиру».

Вторая «тайна», вернее миф, сопровождающий Есенина всю жизнь, — его, казалось бы, бесконечные «любови». Было — не было? Эмиль Кроткий, поэт и прозаик, как-то услышал от него: «Женщин триста у меня, поди, было?» Услышал и — не поверил. «Ну, тридцать», — резко сбавил тогда поэт. «И тридцати не было», — усомнился Кроткий. «Ну, — помолчал Есенин. — Ну, десять». «На этом, — заканчивает Кроткий, — и помирились. — „Десять, пожалуй, было“, — подвел черту и поэт…»

Правда, — и это знают все — было много стихов «о любви». Но разве это одно и то же? Увы, первой своей жене, Анне Изрядновой, родившей ему сына, стихов он, кажется, не посвящал, хотя по человеческим качествам она была едва ли не выше всех трех его последующих официальных жен. Печально, но это, кажется, так.

Из этого дома декабрьской ночью поэт отвез Анну в роддом. Он много со мной «канителился», — вспоминала она. «Когда вернулась из больницы, — пишет, — дома был образцовый порядок: везде вымыто, истоплены печи, готов обед и даже пирожное куплено». На сына глянул с любопытством. «Ты песен пой ему больше», — учил ее и все повторял: «Вот я и отец…» А уже весной уехал в Петроград — «я ненадолго»…

Так вот третьей тайной этого дома станет страшная судьба сына поэта Георгия, которого все звали Юрой. Он был очень похож на отца, писал, кстати, стихи, окончил авиационный техникум, но в 1937-м, когда ему было всего 23 года, его, летчика, арестуют в поезде, назовут убийцей, «готовившим акт против Сталина путем броска бомбы на трибуну во время демонстрации», и — по-тихому убьют. А мать, скончавшаяся в 1946 г., так ничего и не узнает о нем: ни об аресте, ни о расстреле…

Про нее же никто и позже не скажет слова худого. «Удивительной чистоты была женщина», — вспомнит о ней сын от второго брака Есенина, от Зинаиды Райх. А дочь поэта напишет: на таких свет держится. «Все связанное с Есениным было для нее свято, его не обсуждала и не осуждала. Долг был ей ясен — оберегать…» Но он, уезжая отсюда в Петроград (за славой — «ее надо брать за рога!»), ласково махнув ей рукой: «Я скоро!» так и не вернется к ней. Нет, будет даже хуже — никому в Петрограде ни разу не скажет, что в Москве у него есть и жена, и даже — сын.

Через три года вернется в Москву в ореоле сумасшедшей славы. Но — с другой женой! С Зинаидой Райх. Потом будет третья жена, потом четвертая. Но за пять дней до смерти, в декабре 1925 г., торопясь к поезду, проститься забежит лишь к Ане, жившей с сыном его уже на Сивцевом (Сивцев Вражек, 44). «Что, Сережа? Почему?» — затревожится она. «Чувствую себя плохо, — скажет, — наверное, умру…» Только ей из близких и скажет это: «наверное, умру».

Тоже тайна: предполагал еще или внутренне уже решился на смерть…

207. Палашевский Мал. пер., 7 (с. п.), — Ж. — в 1880-е гг. — поэт, актер Алексей Ермилович Разоренов (настоящая фамилия Раззоренов). Позднее, в 1920-е гг., в этом доме размещался Союз литовских пролетарских писателей им. Ю. Янониса. И здесь же с 1927 по 1938 г. жил актер и режиссер, народный артист СССР (1963), лауреат Сталинских премий (1949, 1951) Сергей Капитонович Блинников.

Вот она — старая Москва, уцелевшие пока домики, с которыми многое связано из того, что уже почти забыто. Не знаю, поют ли ныне песни подвыпившие гости в модном ресторане «Скандинавия», расположенном здесь сегодня. И не знаю, конечно, здесь ли 130 лет назад, в 1880-х, была овощная лавка, при которой жил ее хозяин, вчерашний крестьянин в городском длиннополом полукафтане, который, стоя за прилавком, декламировал и Пушкина, и Лермонтова, и, представьте, монологи из «Гамлета» и «Короля Лира». Точно знаю только, что в эти годы Алексей Разоренов жил здесь.

Сколько поэтов за этот век — тонких, интеллектуальных, познавших все тайны стиха — мечтали хоть строфой, хоть строчкой остаться в истории русской литературы… А этот — остался! И не просто строчкой — песней, которую распевала еще недавно Зыкина, а сейчас и Алла Пугачева. Про Надежду Обухову и других великих вообще молчу.

Конечно, Алексей Ермилович Разоренов, «незаметный человек», как назовут его в некрологе, самоучка из Казани (грамоте учился по псалтыри у приходского пономаря, чем и закончил свое образование), не предугадывал своей судьбы, просто душа просила поэзии, даже когда 30 лет торговал «по мелочи» овощами. До того работал приказчиком, лакеем, актером, разносчиком товаров и вот — в крошечной лавке «открыл», возможно в этом доме, «своеобразный, — как пишут, — литературный клуб, где собирались в основном поэты-самоучки».

«Вся моя жизнь, — вспомнит в автобиографии, — прошла в тяжелой борьбе за существование, среди нужды, лишений, тьмы невежества и людей, умом убогих. Писательские стремления пробудились во мне очень рано, но большинство первых моих опытов не суждено было увидеть в печати. Писал много, печатал мало…»

Нет, он публиковался, конечно. Может, и снисходительно к бородатому старику, но его печатали в периодике — в «Воскресном досуге», «Иллюстрированной газете», «Неделе», «Радуге», «Новостях дня», «Русском курьере». Он даже выпустил сборник стихов, изданный И. З. Суриковым, тем подвижником, кто собирал вокруг себя, в своем музыкально-литературном кружке, «поэтов из народа». Но то стихотворение, написанное Разореновым еще в Казани и прославившее его, при жизни поэта вообще не печаталось. Возможно, оно вошло во второй сборник, который он незадолго до смерти подготовил к печати, да вот беда — самому этому сборнику не суждено было выйти. Тогда, спросите — как, каким образом эта песня «Не брани меня, родная…» пошла в народ, как она попала к композитору Александру Дюбюку, который положил ее на музыку?

Ее считали «цыганским романсом», и девицы, влюбившись — и в рабочих кварталах, в жалких лачугах, и в роскошных домах да салонах, — как бы жаловались матерям, чтобы их не бранили за случившуюся любовь. «Мне не надобны наряды // И богатства всей земли… // Кудри молодца и взгляды // Сердце бедное зажгли… // Сжалься, сжалься же, родная, // Перестань меня бранить. // Знать, судьба моя такая — // Я должна его любить!»

Ныне история этой песни вчерне восстановлена. Она была написана в Казани еще в 1840-х гг. на случайно подобранную музыку и — для бенефиса столичной актрисы Надежды Самойловой. Вероятно, тогда, когда и сам поэт еще актерствовал. Написал и забыл — бывает! Но уже на другой день — утверждают — ее распевал, как «цыганскую песнь», весь город. И лишь в 1857 г. ее услышал Дюбюк и «оформил» как романс. И не он один. Позже музыку на стихи сочиняли и Бюхнер, и Денисова, и другие музыканты. Неизвестен только первый автор нот — для того самого театрального бенефиса.

Разоренов умер в безвестности в 1891-м. Похоронили его на Ваганьковском. Пишут, что перед смертью все написанное сжег. Так ли это — не знаю. Но ведь другой писатель, который как раз и родился в 1891-м, скажет потом: «Рукописи не горят!» Ну как не верить после этого ему, Михаилу Булгакову, — ведь и впрямь, выходит, не горят…

208. Партийный пер., 3 (н. с.), — Ж. — с 1937 по 1948 г. — поэт, переводчик, лауреат (посмертно) Госпремии (1989) Арсений Александрович Тарковский и его вторая жена — художница-график Антонина Александровна Бохонова (в первом замужестве жена критика и переводчика В. Тренина).

Больше десяти московских домов должны были бы помнить Арсения Тарковского. Борисоглебский пер., 15, стр. 2; Гороховский пер., 21, где он жил до 1934 г.; потом — 1-й Щипковский пер., 26 (1934–1937); и Партийный, 3 (1937–1948); позже Коровий Вал, 22 (1948–1951); и Варсонофьевский пер., 4, а также ул. Черняховского, 4; Садовая-Триумфальная ул., 4/10; наконец, в 1980-х, Тверская ул., 30/2; и последние дни — в Доме ветеранов сцены — Нежинская ул., 5. Увы, до нас дошло в целости меньше половины зданий. И дом в Партийном переулке, ныне полностью перестроенный, в том числе.

Что ж, «включите воображение», как любят говорить экскурсоводы, и представьте себе деревянный домик, где в двух комнатах 1-го этажа (одна, к сожалению, без окон) поэт жил со второй своей женой, с Антониной Трениной.

Дом был с красивыми венецианскими окнами. И Антонина, хозяйка его, была красива. Но она, как пишут, никогда бы не разошлась с первым мужем, если бы Тарковский не вскрыл себе вены. Это ее потрясло. Он и потом страшно ревновал ее и никогда не покинул бы ее, если бы в 47-м в их жизнь не вмешалась Татьяна Озерская, последняя жена поэта. Но даже на ней он женился лишь в 1951 г., после кончины Бохоновой-Трениной.

Дочь поэта, Марина, напишет потом: «Тетя Тоня, как мы ее называли, была легкая, веселая, одевалась в сшитые ею самой „шикарные“ наряды и во время войны не могла спуститься в бомбоубежище, не накрасив губы». «Она была куколкой, — скажет о ней знавший обоих поэт Семен Липкин. — Прелестной, милой, доброй, порядочной…»

Отсюда во время войны Тарковский вывезет Антонину в Чистополь. Они приедут в октябре 1941-го, через два месяца после самоубийства здесь Цветаевой, с которой поэт познакомился еще в Москве. Тогда, в Чистополе, он и напишет стихотворение, где будут слова: «Зову — не отзывается, крепко спит Марина, // Елабуга, Елабуга, кладбищенская глина…» Наконец, именно в Чистополе Антонина Тренина фактически «вытащит» Тарковского из фронтового госпиталя, когда его тяжело ранили на фронте, и на военном самолете ухитрится переправить его в Москву, в госпиталь Вишневского, что спасло ему жизнь. У него после ампутации ноги начиналась газовая гангрена: «Мне ногу резали, как колбасу», — скажет он, объясняя, как врачи пытались спасти его. В Москве это стало уже шестой ампутацией. И он, который хорошо плавал, лазал по деревьям, мог висеть вниз головой и т. д., — теперь учился ходить на костылях… Правда, перенести своего положения инвалида так и не смог, и отношения в семье подошли к распаду.

Во время войны он написал Антонине 200 писем, но любовь кончилась. Он просто ушел в никуда, снял комнату и начал жить один. А Антонина пришла к подруге, к поэтессе Марии Петровых (они оба дружили с ней), принесла бутылку водки и сказала: «Поздравь меня, сегодня мы с Арсением развелись!..»

Первый сборник Арсения Тарковского («Перед споди, спаси меня и помоги мне в этой трудснегом», 1962 г.)

Арсению Тарковскому было в то время 40 лет. Дочь его, Марина, утверждает, что он в это время постоянно носил в кармане яд и думал о смерти. В записной книжке поэт запишет: «Мне страшно — но не жаль терять свободу, которой нет и которой я все равно не дорожил бы, даже если бы и ощущал ее. Похоже это на конец войны: не успела кончиться одна, как все почуяли приближение новой… А самоубийство не ушло еще от меня, и у меня избавление в кармане. Единственное, что еще остается, это вера в Бога… Господи, спаси меня и помоги мне в этой трудной жизни — я не властен справиться с ней и смертельно боюсь будущего. Как печальна, непостижима и безнадежна моя жизнь…»

Он проживет еще 40 лет, дождется выхода первого и последующих сборников стихов и, главное доживет до первой славы сына — кинорежиссера Андрея Тарковского.

209. Петроверигский пер., 4 (с.), — Ж. — с 1832 г. — купец-чаеторговец, богатейший человек России Петр Кононович Боткин. Переехал сюда, когда родился его одиннадцатый сын, будущий знаменитый врач-терапевт, чьим именем названы ныне больницы в Петербурге и Москве — Сергей Петрович Боткин.

Дом, по счастью, жив по сей день. Но мало кто помнит, что до 1812 г., до московского пожара, ровно на этом месте стояла усадьба с собственным двухэтажным домом литератора и переводчика, уволенного директора Московского университета Ивана Петровича Тургенева, где с ним жили его сыновья — Александр Тургенев (будущий писатель, член литературного кружка «Арзамас», историк-русист) и Николай Тургенев (публицист и будущий декабрист). Просвещенных Тургеневых здесь навещали издатель и публицист Николай Новиков, поэты и прозаики Карамзин, Жуковский, Херасков, Дмитриев, Мерзляков, Булгаков, Воейков, даже дядя Пушкина Василий Львович Пушкин. А во вновь отстроенном доме, как я уже сказал, поселился купец. Но и в нем зазвучали стихи, разговоры об искусстве, беседы о высоком.

Дом № 4 по Петроверигскому переулку

У хозяина дома, Петра Боткина, было по точному счету 25 детей от двух браков. Выжили 14 — 9 сыновей и 5 дочерей. И почти все памятны в истории России. Знаменитым коллекционером стал Дмитрий Боткин, художником Михаил Боткин, медиком Сергей Боткин. А тот, кто дольше всех будет жить здесь, — Василий Боткин, обитавший здесь до 1869 г., станет прозаиком, критиком, историком искусства. В этом доме у него останавливались его друзья: с 1836 г. публицист, анархист-народник, переводчик «Манифеста коммунистической партии» Михаил Александрович Бакунин, в 1839 г. критик Виссарион Григорьевич Белинский, в 1850-е гг. — историк-медиевист, общественный деятель Тимофей Николаевич Грановский (организовавший здесь «кружок западников»; ему одному и висит здесь мемориальная доска), а также поэт Николай Алексеевич Некрасов и прозаик, критик, журналист Иван Иванович Панаев.

Наконец, с 1861 по 1863 г. здесь жил наездами в Москву поэт, переводчик и мемуарист Афанасий Афанасьевич Фет, женившийся в 1857 г. на одной из дочерей П. К. Боткина, Марии. Кстати, на другой дочери купца был женат художник и коллекционер Илья Семенович Остроухов. Немудрено, что весь дом стал, не мог не стать одним из центров культурной жизни Москвы. Скажем, именно здесь Гоголь в 1841-м передал Белинскому рукопись «Мертвых душ» для предоставления ее в цензуру.

Я перечислил выше тех, кто жил или гостил в этом доме. А помимо них здесь в разное время бывали (кто запросто, а кто церемонно): Герцен и Огарев, Толстой и Тургенев, поэт Кольцов и прозаик Григорович. Пишут, что бывали и Достоевский, и Тютчев, их, кстати, лечил и консультировал, как и Писарева, Надсона и Кони, живший постоянно в Петербурге брат Василия, знаменитый врач Сергей Боткин (ему, к слову, Николай Алексеевич Некрасов, кого он лечил от туберкулеза, посвятил даже одну из глав поэмы «Кому на Руси жить хорошо»). Ну разве не литературная семья — эти Боткины?..

Эх, открыть бы здесь музей Боткиных, семьи, так много сделавшей для страны! Но вместо этого в современных справочниках читаем — ныне здесь офис Русской промышленной компании.

210. Петровка ул., 16 (с.), — Ж. — с 1928 по 1938 г. — поэт, прозаик, критик Сергей Федорович Буданцев и его жена — поэтесса и переводчица Вера Васильевна Ильина-Буданцева.

Сюда семья Буданцевых переехала из Леонтьевского переулка в 1928-м, через год после свадьбы и в тот год, когда писатель выпустил уже трехтомник своих произведений. Связаны ли эти три факта, не знаю, но здесь Буданцевы получили отличную двухкомнатную квартиру.

«Нас было тогда трое друзей — Андрей Платонов, Сергей Буданцев и я, — вспоминал потом прозаик Э. Л. Миндлин. — В ту пору мы особенно часто встречались. Пожалуй, что ежедневно. Собирались у Сергея Буданцева, на Петровке…»

Поэт, прозаик и критик С. Ф. Буданцев

Да, в этом доме радушный Буданцев любил принимать гостей-литераторов, устраивать своеобразные вечера. «Как и у Пильняка, — писал Л. И. Гумилевский, — они носили несколько салонный характер, когда хозяин и хозяйка направляют разговор… а гости чувствуют себя как… за ресторанным столиком, ожидая ужина». Среди гостей часто бывал Борис Пастернак. «Пошли к Буданцевым, — писал он жене. — У них новая квартира в две комнаты на Петровке… Живут они во всех отношениях прекрасно… Она ему посвятила всю жизнь, даже в работе помогает… Оба они с дарованьем и мне нравятся…»

Вера Буданцева, замечу, так понравилась поэту, что он не только навещал ее как-то в больнице, но и сделал одним из прототипов героини романа в стихах «Спекторский», а Сергею Буданцеву посвятил стихотворение «Так начинают. Года в два…».

Буданцев нравился всем. В этом доме бывали, помимо названных уже Пильняк, Асеев, Большаков, Фурманов, Всеволод Иванов, Никитин, Замятин, даже, кажется, Булгаков. Платонов писал о хозяине дома, что в нем «пленяла полнота чувств, игра жизни, сверкавшая во всех его разговорах, жизнелюбие, всесторонность, огромный, совершенно неиспользованный запас душевных и творческих сил. В обществе он был душой общества, в серьезных беседах — собеседником, о котором можно только мечтать…».

Здесь Буданцев выпустил свой роман «Мятеж», написанный еще в 1922-м, но уже под новым названием — «Командарм». В 1927 г. он, то ли по договоренности, то ли, как пишут, «по жребию» договорился о переименовании книги с Фурмановым, который также назвал свой роман «Мятежом».

Увы, Петровку, как и всю страну, не обошли роковые тридцатые годы. В 1938-м и как раз отсюда Буданцев уехал навестить родину в Рязань, где 26 апреля был арестован и погиб (умер от истощения) в лагерях Колымы в 1940 г. Миндлин напишет потом: «Когда арестовали Сергея Буданцева, мы с Платоновым онемели от ужаса, боли, ошеломления. Должно быть, потому, что Буданцев был для нас — почти что мы сами. Поверить, что у Буданцева могла быть тайная жизнь врага народа, ни Платонов, ни я никак не могли…»

Писатель был приговорен к восьми годам лагерей за «контрреволюционную пропаганду». Он будет работать забойщиком на золотом прииске Колымы и в 1940-м скончается в лагере «Инвалидный». А неопубликованный его роман «Писательница» увидит свет лишь десятилетия спустя.

Жене его, Вере, как и водилось в то время, никто и не подумал сообщить о смерти мужа, и она все 1940-е гг. писала ему письма и слала телеграммы. До нас дошла ее телеграмма от 11 февраля 1947 г.: «Родной Сереженька сегодня 28 лет нашей свадьбе».

Мужа ее, повторю, не было на свете уже ровно семь лет.

211. Петровка ул., 18/2 и 19 (с.), — два этих дома на этой улице замечательны уже тем, что их связало одно имя — Чехов.

«Как-то мы, пишущие, сидели в татарском ресторане, — заканчивал Антон Павлович один из своих рассказов, названный „Хорошие люди“. — Я рассказал, что недавно был в Ваганьковском кладбище и видел могилу Владимира Семеныча. Могила была совершенно заброшена, сровнялась уже почти с землей, крест повалился; необходимо было привести ее в порядок, собрать для этого несколько рублей… Но меня выслушали равнодушно, не ответили ни слова, и я не собрал ни копейки. Уже никто не помнил Владимира Семеныча. Он был совершенно забыт…»

В рассказе говорилось о модном литераторе, который «по-писательски, красиво откидывая волосы», строчил для журналов «колонки» и фельетоны и — неожиданно умер от воспаления легких и какой-то «фистулы в коленке». А «хорошие» якобы люди, якобы знавшие Владимира Семеныча, почти мгновенно забыли усопшего. Ни одного «хорошего» человека Чехов в рассказе не называет — просто «хорошие», и все. Но, если хотите, я могу назвать их имена. Ибо в татарском ресторане, который располагался в 1880–1890-х гг. на 1-м этаже сохранившегося до наших дней дома № 18/2 (тогда это был торговый комплекс купца Якунчикова, построенный в 1874 г. архитекторами Фрейденбергом и Шестаковым), собирались по вечерам писатели и художники, сотрудники знаменитого журнала «Будильник». Сборы постепенно переросли в литературный кружок, который посещал и Чехов, писавший тогда для «Будильника» еще под псевдонимами Чехонте и Брат моего брата, и много других — «хороших людей». Двоих мы помним и ныне — это репортер Гиляровский и плодовитый тогда писатель Амфитеатров. А вот остальные — Андерсон, Арсеньев, Граве, Щиглев, какой-то поэт Будищев и сатирик Антипов — все они, ну прямо как Владимир Семеныч из рассказа Чехова, давно забыты и бог весть, где похоронены.

Да, именно они сидели в этом ресторане, веселились, острили, хохотали, ведь «Будильник», литературно-художественный журнал, просуществовавший, кстати, до 1917 г., был журналом сатирическим и славился «осмеянием наших неустройств». Что ж, «досмеялись» до 1917 г. И если вы, нынешние, окажетесь вдруг рядом, зайдите в нынешний ресторан на этом месте и поднимите, что ли, рюмку за них…

Последняя фотография А. П. Чехова

И — за другой дом, в ста шагах отсюда, дом, стоящий и ныне под номером 19. Ибо там, незадолго до смерти, жил всего год, до начала 1904 г., автор рассказа «Хорошие люди» Антон Павлович Чехов. Жил с сестрой Марией Павловной и женой Ольгой Леонардовной Книппер. Пишут, что жила здесь и ее племянница, тогда шестилетняя будущая актриса и, по неподтвержденным данным, советская разведчица, близкая знакомая Гитлера и его присных, — Ольга Константиновна Чехова (урожд. Книппер). Жили не в построенном доходном доме Коровина (1899, арх. И. Кондратенко), выходящем фасадом на Петровку, а в дворовом флигеле за ним. Там бывали у больного уже Чехова Горький, Короленко, Бунин, Леонид Андреев, Бальмонт, Телешов, Найденов. И там же была устроена для актеров МХТ первая читка написанной драматургом в 1903-м пьесы «Вишневый сад». Последней пьесы его. Станиславский, кстати, запомнит, что Чехов радовался найденному названию пьесы, но долго колебался, как произносить его: «Ви`шневый» или все-таки «Вишнёвый сад». Тоже, кстати, пьеса о грядущих катастрофических переменах для страны, про «досмеявшихся»…

«Досмеявшиеся» вселятся в этот дом позже. В 1918–1919 гг. здесь будет жить поэт, прозаик, драматург, киносценарист и мемуарист Анатолий Мариенгоф, у которого в 1919-м будет останавливаться Сергей Есенин. Тут, с поэтами Шершеневичем и Рюриком Ивневым, они фактически «оформят» как направление в поэзии имажинизм и «Ассоциацию вольнодумцев» (официально временем его рождения считают 10 февраля 1919 г.). Потом в этом доме будет жить тогда еще поэт Василий Абгарович Катанян, будущий третий муж Лили Брик. И, наконец, в конце 1930-х гг., здесь поселится художница, литератор и режиссер Еликонида Ефимовна Попова, у которой бывали Осип Мандельштам и Борис Пастернак.

О ней, о «сталинистке умильного типа», как назовет ее жена Мандельштама, Надежда Яковлевна, и о ее муже, актере Яхонтове, я уже писал, рассказывая об их доме в Варсонофьевском пер., 8, писал о том, как флиртовал с ней влюбчивый Мандельштам. Здесь же в 1937-м Еликонида, ее все звали Лилей, жила одна, временно уйдя от Яхонтова. Мандельштамы знали Попову с 1927 г. Но здесь, после ссылки в Воронеж, поэт так увлекся Лилей, что она в письме к сестре, признается: «Приехал Мандельштам — поэт. Влюбился в меня, написал стихи… В ссылке он помолодел лет на двадцать, выглядит хулиганистым мальчишкой и написал мне стихи, которые прячет от Надежды Яковлевны (!!). Если там вековые устои рушатся, то я об одном молю, чтоб не на мою голову…»

Видимо, здесь, пишут некоторые биографы поэта, они стали любовниками. Мандельштам в стихах Лиле пишет о двух родинках на ее груди, а она в дневнике пишет о какой-то упопомрачительной кровати в ее комнате: «Это была не постель, а целая поэма экстаза. Это была французская постель, белая, вся в венках из лепных роз… Однажды, когда Мандельштам, задумавшись, обозревал эту роскошную кожаную площадь, немногим меньшую моей комнаты на Новом шоссе, родилось еще одно определение — поле битвы…»

Любила ли она поэта — вопрос. Во всяком случае, в ее дневнике есть запись: «Они ночуют у меня в маленькой комнате. Моя Катя (домработница. — В. Н.) ворчит, что они топчут простыни и суют окурки в хлеб…» А 17 июля 1937 г. записывает уже не без злости: «Этот непроходимый, капризный эгоизм. Требование у всех буквально безграничного внимания к себе, к своим бедам и болям. В их воздухе всегда делается „мировая история“ — не меньше, — и „мировая история“ — это их личная судьба, это их биографии. В основном постыдная, безотрадная, бессобытийная, замкнутая судьба двух людей, один из которых на роли премьера, а другая — вековечная классическая плакальщица над ним. Его защитница от внешнего мира, а внешне это уже нечто такое, что заслуживает оскала зубов…»

Что ж, прощаясь с этим домом, можно сказать: именно благодаря поэту Еликонида Попова действительно попала в «мировую историю», а поэт, уже через год убитый в лагере, да и жена его — «плакальщица», что называется, «по полной» испытают на себе именно «оскал зубов» эпохи, которая так нравилась хозяйке этого дома.

212. Петровка ул., 20 (с.), — Ж. — в 1910–1920-е гг. — самый таинственный прозаик, филолог, переводчик 1930-х гг. и, как считается ныне, один из самых интеллигентных и профессиональных советских разведчиков — Марк Лазаревич Леви (лит. псевдоним М. Агеев). А таинственен он потому, что только после его смерти читатели знаменитой книги некоего М. Агеева «Роман с кокаином», наделавшей на Западе много шума, узнали, что настоящее его имя как раз Марк Леви.

Рукопись романа пришла по почте из Стамбула в Париж в 1932 г. Пришла в литературный журнал «Иллюстрированная Россия», где в то время, насколько мне известно, работал Александр Куприн. Потрясены романом были и маститый критик журнала Георгий Адамович, и мэтр русской литературной эмиграции Мережковский. Исповедь гимназиста Вадима Масленникова, сползавшего в бездну жизни, по стилю сравнивали с Прустом, по психологизму с Достоевским, а по изяществу письма — с Набоковым. Последнюю версию выдвинул сам Никита Струве. Словом, роман напечатали «с колес», но автор его исчез. В истории литературы такого, кажется, и не случалось еще. И если это «глобальная мистификация», гадала русская литературная эмиграция, то кто этот талантливый смельчак?..

А между тем элегантный, отлично одетый, вежливый и молчаливый, любящий и сочинявший музыку, увлекавшийся «самодеятельной» киносъемкой Марк Леви, в прошлом сын купца 1-й гильдии, а в 1930-х — скромный сотрудник французского отделения издательского дома «Либрери Ашет» в Турции, разъезжал по Стамбулу «хвостиком» за советским корреспондентом ТАСС, при котором, по совместительству, трудился простым переводчиком. Признаваться в авторстве «Романа с кокаином» и не думал. Позади у него был университет, жизнь в этом доме на Петровке, участие в Гражданской войне, где сражался с войсками Деникина, потом — работа в Германии в какой-то меховой фирме и обучение немцев языкам, потом, ненадолго, Париж, и вот — Турция. Турки и выслали его в СССР в 1942-м. За что про что — неведомо. Удивительно, но ни в лубянскую тюрьму, ни в лагерь он не попал, более того, стал профессором литературы в педвузе Еревана. Он и скончается в Ереване в 1973 г., так и не признавшись публично в авторстве нашумевшего когда-то парижского романа.

Книгу его, по счастью, обнаружит через полвека, в 1983 г., литературовед Лидия Швейцер. Пишут, что нашла ее на полке букиниста в Марселе. И «Роман с кокаином» снова «стал сенсацией», его перевели на английский и итальянский, а уже в 1989-м он впервые вышел и в СССР, в журнале «Даугава». И лишь в 1996 г. литературоведы Марина Сорокина и Гаррик Суперфин установили: автор — Марк Леви. Как пишут ныне, «в ереванских, стамбульских и парижских архивах нашлись его письма к издателям и черновые варианты концовки „Романа с кокаином“».

Но главная «тайна» писателя не разгадана до сих пор. Был ли все-таки ереванский профессор, как вполголоса утверждают ныне специалисты, не только секретным и талантливым писателем, но и секретным и не менее талантливым советским разведчиком? По-моему, так был — уж слишком много в его судьбе необъяснимых странностей…

213. Петровский пер., 5 (с., мем. доска), — Ж. — с 1914. по 1940-е гг. — поэт, переводчик, издатель, один из основателей Всероссийского союза писателей, в 1930–1940-е гг. всего лишь продавец в книжном магазине — Карп (Карапет) Егорович (Георгиевич) Коротков (псевд. А. Рокотов, кстати, владелец поэтического кафе «Музыкальная табакерка» (см. Кузнецкий Мост ул., 5/5), у которого в 1919–1920 гг. жили поэты Сергей Александрович Есенин и Анатолий Борисович Мариенгоф.

Оба пережили здесь трудную и холодную зиму. В марте 1920 г. съехали отсюда. А в ноябре 1920-го Мариенгоф вновь поселился в этом доме, но в другой квартире и уже не с Есениным, а с будущей женой — молоденькой актрисой Анной Борисовной Никритиной. Поженятся здесь же в 1923 г., здесь в 1924 г. родится их сын — Кирилл, и отсюда в 1928 г. семья навсегда переедет в Ленинград.

Зима 1919/20 г. для двух подружившихся поэтов была и в самом деле трудной. И комната у Короткова была холодной. Но двоих развеселых и бесшабашных поэтов именно здесь одна девица, кстати, поэтесса, и назовет «святыми». Они в шутку наймут ее на «жалованье машинистки» лишь для того, чтобы она, забравшись под одеяло, грела им постель. «Пятнадцатиминутная работа», посмеивались оба и обещали сидеть к ней спиной и не смотреть, как она раздевается. Так вот, девица через три дня бросила их. «Я не нанималась, — крикнула напоследок, — греть простыни у святых…»

А другая юная поэтесса, которую приведет сюда Есенин, та, с которой он только что познакомился в Москве и которая через четыре года родит ему сына, Надя Вольпин, именно здесь и станет женщиной. Она сама подошла к нему в кафе, где они встретились, и он не на шутку увлекся ей. Ухаживал, встречал ее после работы, читал стихи, а здесь и случилось то, что должно было случиться. «Девушка… — шепнул он изумленно и дико спросил: — Как же вы стихи писали?» А позже, уже на кухне коммуналки, вдруг признается ей, хотевшей создать семью: «Мы так редко вместе. Твоя вина. Да и боюсь я тебя! Знаю: могу раскачаться к тебе большой страстью…» Она будет гадать потом: почему боится? И поймет: глупого счастья боялся, бытового, обычного, человечьего…

Они будут еще встречаться. А расстанутся фактически на… крыше. Да-да! На крыше 7-этажного дома, тогда общежития Коминтерна (Глазовский пер., 7), где жила в тот год Надя. Он зайдет попрощаться с ней перед отъездом в Америку с новой женой, Айседорой Дункан, а она, жившая в мансарде этого дома (мансарда не видна с улицы, я, с трудом отыскавший тот дом, поднимался туда, когда в 2008-м снимал фильм о Есенине), повела его на крышу, где любила гулять в одиночестве… Кстати, именно Надя, видевшая друзей поэта «насквозь», пыталась «расстроить» дружбу Есенина с Мариенгофом.

Уж чем Мариенгоф, сын еврейского купца из Пензы, лощеный «денди» в цилиндре, «взял в оборот» поэта — неведомо, но в тот год влияние его на Есенина было огромным. Есенин назовет потом его своей «тенью», но поначалу «тенью» Мариенгофа станет сам. Один из свидетелей их «забулдышной дружбы» честно подметит позже: «Есенин ходил в потрепанном костюме, играл в кости и на эти „кости“ шил пальто (у Делоне) Мариенгофу. Ботинки заказывал ему у самого дорогого мастера, а себе покупал дешевые сапоги на Сухаревке…» Так располагались «тени» поэтов поначалу.

Но дружба была, о ней весь «Роман без вранья», который Мариенгоф издаст здесь еще в 1927-м. Есенин навещал здесь Мариенгофа с Никритиной и потом — уже вместе с Айседорой.

«Всякий раз, как они приходили к нам в гости, — вспомнит Никритина, — Айседора садилась на нашу поломанную кровать и говорила: „Здесь есть что-то настоящее, здесь живет любовь“. Она очень хотела подарить мне брачную фату и повторяла: „Для женщины важно быть последней, а не первой“. Очевидно, она чувствовала, что я и есть эта последняя. И тем не менее она в то же время полагала, что для них (Мариенгофа и Есенина) самым важным было их искусство, а не женщины». А однажды, подняв бокал, сказала Никритиной: «Я енд ты чепуха, Эсенин енд Мариенгоф это все, это дружба…»

С Никритиной, «мартышкой», как любовно звал ее муж, с артисточкой, которая и увезет Мариенгофа в Ленинград (ее пригласят играть в Большой драматический театр, где она станет народной артисткой), он проживет в этом доме до 1928 г. Они поженятся 31 декабря 1922 г. Мариенгоф вспоминал: «Она принесла на Петровский крохотный тюлевый лифчик с розовенькими ленточками. Больше вещей не было». Вспоминала про нее и игравшая с ней в Камерном театре Августа Миклашевская: «Она очень бедно была одета. Черная юбочка, белая сатиновая кофточка-распашонка, на голове белый чепчик с оборочкой, с пришитыми по бокам локонами (после тифа у нее была обрита голова). В таком виде она читала у нас на экзамене. Таиров и Якулов пришли от нее в восторг. Называли ее „Бердслеевской Соломеей (так! — В. Н.)“… И эта „Бердслеевская Соломея“ очаровала избалованного, изысканного Мариенгофа. Он прожил с ней всю жизнь, держась за ее руку…»

Мариенгоф, «больной мальчик», как отозвался о нем, представьте, сам Ленин, когда прочел его поэму «Магдалина», напечатанную в газете, закончил здесь свой «Роман без вранья». Издал его, но не только получил «кучу оплеух» от сталинской критики, но и узнал вскоре, что книга запрещена. Только через три года после смерти писателя, в 1962 г., журнал «Октябрь» напечатает «обструганный текст» книги под стыдливым названием «Роман с друзьями». А вообще Мариенгоф напишет много книг, пьес и сценариев, будет по главам продавать в конце жизни свои мемуары в литературный архив, потеряет сына (тот повесится в 16 лет) и умрет в Ленинграде от болезни ног — эндартериит…

За два года до смерти, когда он уже не ходил, Михаил Козаков привезет к нему в ленинградскую квартиру весь «Современник», гастролировавшей в городе на Неве, — Олега Ефремова, Евстигнеева, Волчек, Булата Окуджаву. «Анатолий Борисович полулежал на софе, — пишет М. Козаков, — Анна Борисовна поила нас коньячком, а мы рассказывали о спектакле и даже что-то проигрывали для Мариенгофа…»

А он, возможно, «проигрывал» в памяти последнюю встречу с Есениным в доме на Петровском, где висит его другу памятная доска. Тот был уже «никакой», у него, напишет Мариенгоф, уже «были другие глаза», и он был совершенно пьян. Мариенгоф запомнит: поэт, уставившись на ковер на стене с большими красными и желтыми цветами, вдруг дал другу салфетку и сказал: «Вытри им носы». «Это ковер, это цветы», — сказал ему Мариенгоф. Но Есенин вскипел: трусишь, размозжу голову, вытирай!.. И тогда Мариенгоф взял салфетку и стал водить ею по ковру, «сморкая бредовые носы» каких-то детей, которые привиделись другу… Есенин был уже смертельно болен. Это был конец…

Это был конец одной литературной эпохи и начало следующей. Дом на Петровском не пустовал и позже. Здесь в конце 1920-х гг. жил поэт, переводчик, мемуарист Марк Владимирович Талов, у которого бывали поэты Мандельштам (1931), Асеев, Тарковский и др., а также — до 1952 г. — актер и драматург, автор пьесы «Лев Гурыч Синичкин» и других, брат литературоведа-пушкиниста С. М. Бонди — Алексей Михайлович Бонди (он скончается в этом доме) и — с 1930-х до 1957 г. — прозаик, драматург и сценарист (фильмы «Истребители», «Робинзон Крузо», «Соленый пес» и др.), родной брат литератора и прозаика Г. Ф. Кнорре — Федор Федорович Кнорре и его жена — актриса, народная артистка СССР (1954), лауреат Сталинской премии (1941) — Мария Ивановна Бабанова.

214. Пироговская Бол. ул., 35б (с. п.н.), — дом купцов Решетниковых. Ж. — с 1927 по 1934 г., в цокольном этаже, в отдельной квартире — прозаик, драматург, журналист, либреттист, театральный режиссер и актер — Михаил Афанасьевич Булгаков и его вторая жена — мемуаристка Любовь Евгеньевна Булгакова-Белозерская.

«Мы верны себе, — напишет об этом доме в воспоминаниях Белозерская. — Макин кабинет синий (Мака — домашнее прозвище писателя. — В. Н.). Столовая желтая. Моя комната — белая… С нами переехали тахта, письменный стол — верный спутник М. А., за которым написаны почти все его произведения, и несколько стульев… На столе (Булгакова. — В. Н.) канделябры… бронзовый бюст Суворова, моя карточка и заветная материнская красная коробочка из-под духов Коти…»

Любовь Евгеньевна «высмотрела писателя» в 1924-м на литературном вечере (Денежный пер., 5). Привлекло его лицо — «лицо больших возможностей», но оттолкнули «цыплячьи» ярко-желтые ботинки. Булгаков скажет ей позже с горечью: «Если бы нарядная и надушенная дама знала, с каким трудом достались мне эти ботинки…» Она, 30-летняя женщина, только что вернулась в СССР из Парижа со своим мужем — фельетонистом и критиком Ильей Василевским, писавшим под псевдонимом Василевский Не-Буква. Во Франции выступала танцовщицей в каких-то кафешантанах и пробовала писать рассказы. Она, вспомнит о ней писатель Слезкин, «прошла сквозь огонь и воду и медные трубы — умна, изворотлива, умеет себя подать и устраивать карьеру своему мужу. Она пришлась как раз на ту пору, когда он, написав „Белую гвардию“, выходил в свет и, играя в оппозицию, искал популярности в интеллектуальных кругах…»

Здесь, в этом доме, им были написаны пьесы «Кабала святош», «Адам и Ева», «Последние дни. (Пушкин)» и здесь же написан первый вариант будущего романа «Мастер и Маргарита» («Копыто инженера. Князь тьмы»). Здесь писатель пережил все треволнения, связанные с постановкой во МХАТе «Дней Турбиных» (решение по выпуску этого спектакля дважды принимало — такие были времена! — само Политбюро ЦК партии). Белозерская в мемуарах «О, мед воспоминаний» напишет потом, что запрещение пьесы было ударом: «Как будто в доме объявился покойник». Писала, что муж ее «стал раздражительней, подозрительней, стал плохо спать, начал дергать головой и плечом (нервный тик)». Еще бы: поэт Безыменский назвал Булгакова в те дни «новобуржуазным отродьем», а Маяковский обещал позвать в театр 200 человек и сорвать пьесу: «Мы случайно дали возможность… Булгакову пискнуть, — сказал, — и он пискнул».

Закончилось все тем, что именно в эту квартиру 18 апреля 1930 г. в ответ на письмо Булгакова в правительство позвонил лично Сталин. Спросил: хочет ли он уехать за границу, где хотел бы работать и обнадежил, что в МХАТе, если Булгаков подаст заявление о приеме, «они согласятся…». После этого разговора писатель, как пишут, «выбросил револьвер в пруд у Новодевичьего монастыря», а другу, писателю Вересаеву, сообщил: «В самое время отчаяния, по счастию, мне позвонил генеральный секретарь. Поверьте моему вкусу, он вел разговор сильно, ясно, государственно и элегантно»…

Вяч. Полонский, редактор «Нового мира», редкий по тем времена критик, еще в 1931-м написал, что Сталин «разбирался в литературе». Один литератор рассказал ему, как вождь принимал их, литераторов. «„Вот вы кричите о пролетарской литературе, — говорил им он, — а я и теперь еще читаю Салтыкова-Щедрина, Чехова, и с удовольствием читаю… Вы скажете, что я отстал, что у меня мелкобуржуазные вкусы, что ли. Так ведь нет. Вкус у меня не мелкобуржуазный, — а важно то, что они пишут хорошо. Вот научитесь писать, как они, перегоните, тогда и будете победителями“. Это очень умно, — пишет Полонский. — Сталин редко высказывается о литературе, искусстве… Жалко, что он так занят, что не может уделить немного времени культурному, то есть литературному, фронту и искусствам: он внес бы порядок… Он — один из немногих, который, кажется, глубоко понимает искусство и литературу».

Непривычно нам этакое мнение? Да! Но в последнее время я все больше нахожу предположений, что Сталин (разумеется, людоед!) был «спасителем» настоящих поэтов и писателей. Спас Цветаеву, не тронул ее и не дал тронуть. Дважды спас от ареста и расправы Ахматову, о чем я уже писал. Не тронул Платонова. Заботился о Пастернаке, как мог. Позволил Замятину уехать за границу. И вот — помог Булгакову в одно из самых тяжелых мгновений его. Разве неудивительно, если помнить, что за имена были среди спасенных?..

Возвращаясь же в дом Булгакова, надо сказать, что именно сюда, еще до развода с Белозерской, писатель приведет свою будущую третью жену — Елену Шиловскую, которая станет «другом дома». Кто только не бывал здесь у становящегося опальным Булгакова. Приходили Ахматова, Замятин, Вересаев, Олеша, Ильф и Петров (Катаев), братья Эрдманы и многие другие. Но напряжение между супругами росло. Да, за восемь лет жизни с Белозерской писатель посвятил ей «Белую гвардию», «Собачье сердце», пьесу «Кабала святош», а другая пьеса, «Бег», вообще была написана им по ее рассказам об эмиграции. Но его «Любан», «Банга», как звал ее дома, все больше отдалялась от него. Светская, общительная, расчетливая Любовь Евгеньевна (после смерти Булгакова она, например, станет домашним секретарем академика-историка Е. В. Тарле) уже завела «на паях» с женой актера Михаила Чехова скаковую лошадь в манеже и мечтала об автомобильчике, а на мужа все больше смотрела как на неудачника. Особо обидел его «Достоевский». Телефон в его кабинете висел над его рабочим столом, и, когда Люба, нависая над головой Булгакова, заболталась как-то с подругой, он не без укоризны заметил: «Ведь я же работаю, Люба!» Тут «наездница» и выдала ему: «Ничего, — ожгла, — ты не Достоевский!» Это стало едва ли не последней каплей, он долго бледнел, вспоминая это…

Белозерская переживет Булгакова на 46 лет, умрет в 1987 г. Насколько я знаю — в этом же доме. Правда, дом уже тогда был перестроен, и от уютной квартирки в цокольном этаже, первой отдельной квартиры Мастера, кажется, ничего и не осталось.

215. Плотников пер., 4/5 (с.), — Ж. — в 1911–1913 гг. — будущая «муза французских сюрреалистов», мемуаристка — Елена Дмитриевна Дьяконова (Гала Дали).

Пишут, что еще в России она любила звать себя Гала. Почему? — пишущие не объясняют. Но точно известно, что жила здесь с родителями и отцом ее был не Иван Дьяконов, первый муж матери, чью фамилию она «присвоила», а второй ее муж — адвокат, еврей, Дмитрий Гомберг, от которого она унаследовала уже отчество. Почему так? — специалисты опять-таки не объясняют. И, конечно, точно известно, что здесь она училась в женской гимназии Брюханенко (Бол. Кисловский пер., 4) вместе с сестрами Цветаевыми.

Из дома Цветаевых не вылезала, где любила говорить «о стихах» с Мариной, которая была старше ее на два года. Но эта «любительница высокого» умрет, приобретя, как пишут, «болезненную привычку» прятать за лиф любую полученную пачку купюр. Да и под матрасом ее найдут большую сумку, набитую все тем же — долларами…

Девочка была некрасива. На детских фотографиях она — «ангел в матроске» и с обрамляющими лицо пушистыми волосами. Вот волосы да спина и были главным ее «богатством». Когда в 1926-м Анастасия Цветаева навестит ее в Париже, уже госпожу Элюар, то сразу узнает те же пушистые волосы (правда, подвитые) и глаза, «те же — узкие, чуть китайские, карие, с длиннейшими ресницами. Этим глазам, — напишет Ася, — Поль Элюар посвятил одну из своих молодых книг»… А про спину ее напишет уже Сальвадор Дали, которого в 1929 г. познакомит с ней как раз Элюар. Тот увидит ее, даму старше его на 10 лет, на пляже и — со спины. «Ее спина, восхитительная спина, сильная и хрупкая, мускулистая и нежная, женственная, но мощная, заворожила меня… Отныне я не видел ничего, кроме этого экрана желания, сужающегося к талии и округленного ниже…»

Отсюда, из дома в Плотниковом, Елена, еще не окончив гимназии, была отправлена родителями лечить туберкулез в Давос — седьмой и восьмой классы окончила экстерном. Вернется, кстати, в 1913-м уже в другой дом родителей (см. Трубниковский пер., 26), где в коммуналке, рядом с комнатами Гомберга, но в 1921 г. будет одно время жить ее школьная подруга Ася Цветаева.

С французом Полем Элюаром, тогда молодым поэтом Эженом Эмилем Полем Гренделем, познакомится как раз в Давосе, «в пятиэтажном шале — среди зелени и снегов, из бруса с застекленными балконами». «С одной стороны, богатые туалеты состоятельных людей, с другой — смертельная болезнь и спрятанное отчаяние, — напишет ее сестра, Лидия. — Это и свойственное туберкулезникам сексуальное возбуждение почти всегда кончалось страстью». Словом, семнадцатилетняя Гала влюбилась в поэта и почти сразу стала звать его, 30-летнего, «мой мальчик». «Любой ценой добьюсь, — говорила, — что ты будешь мне послушен». Добьется, да так, что он примет в их супружескую постель третьего — ее нового любовника, а потом и все ее гомерические измены. Туберкулезное возбуждение — ничего личного.

В историю литературы она вошла, восторженно пишут ее поклонники, «чарующей перепиской» с Элюаром. Переписка и впрямь чарует. «Мой язык с твоим, в твоих устах и в твоей влажной розе, — пишет ей поэт. — Ты разукрашена моей спермой. Она у тебя на руках, на животе, на груди, на твоем необыкновенно оживленном лице. Мы снова будем целовать, ласкать, пронзать друг друга…» Но сам же летом 1929 г. знакомит ее со своим другом — испанским художником Сальвадором Дали. Тот, вообразите, еще «не знал женщин». Да, она еще «допускает до себя» Элюара, но говорит ему, что в ее сердце он — на втором плане. Она разойдется с ним в 1932-м, а брак с Дали оформит только в 1958 г., когда ей стукнет 65.

Жили роскошно. «Я богат, — смеялся Дали, — потому что кругом дураки…» Причуды его зашкаливали. Он требует, чтобы рядом с ним всегда находилась, например, корова или пианист в леопардовой шкуре за перекрашенным роялем. Гала, хоть и зовет себя порой «путаночкой», всегда рядом. Дали признается: «У меня две величайших любви — Гала и доллары». Комментатор в книге о нем подчеркивает: «Он мог бы добавить, что это Гала и добывала его доллары». А в это же время мать ее умирает от голода в блокадном Ленинграде. Увы, и Гала, и уже взрослая дочь ее от Элюара давно забыли ее и не переписываются с ней. Более того, Дали в это время «поет хвалы Гитлеру и Франко…». Гала тоже меняется, она торопится любить, пускается во все тяжкие, дарит юношам даже автомобили «в обмен на услуги известного свойства» и среди бесчисленных любовников выгуливает в «Саду Ялты» (так, в память о России, назвала огромный парк при подаренном Дали средневековом замке) очередного — самого Джозефа Фенхолда, исполнителя главной роли в мюзикле «Иисус Христос — суперзвезда». Ему 20, ей — 78! А Дали не только уже редко приглашается в подаренный им же замок, но, как и Элюар когда-то, он переходит, как пишут, к «практике созерцания» — развлекающихся с его «ненасытной женой» молодых любовников…

Вспоминала ли она Россию? Да, на старости лет даже побывала в Москве. Но Евгений Евтушенко, приглашенный как-то на ужин к супругам, услышал от нее: «Я купила туда тур и собиралась провести полгода, но не выдержала и двух недель… Эти русские могут быть счастливы, только когда напиваются».

Тему подхватит и Дали: «Когда я вижу на улицах лица так называемых „обыкновенных людей“, меня воротит, как от овсянки. Признаюсь, меня влекут лица на криминальных полосах газет… Убить — это преодолеть. Убить — это быть выше… Сам я никого не убил и презираю себя за это… Убийство настолько высоко, что не нуждается в такой мелочи, как моральные оправдания… — „Значит, Гитлер — это тоже высоко?“ — спросил Евтушенко. „А что Гитлер? — сказал великий маг… — В нем был известный размах, даже гениальность… А его Дахау, Освенцим? Какая адская грандиозность воображения!..“»

Евтушенко говорит, что обозвал его после этого «сволочью», а американский профессор, с которым он пришел в гости, просто плюнул в кофе великому художнику, на что Дали ответствовал: «Я пил кофе с лимоном, со сливками, с ликером, но еще никогда — с плевками…» — «И… отставив мизинец, поднес чашечку к губам…»

Гала умрет в 1982-м. Завещала набальзамировать себя и захоронить в замковом подземелье. Хотела приобщиться к фараонам. Планировала самоубийство, смерть перед алтарем. Но, как сказали бы ныне, — не срослось. Смерть явилась неожиданно и, как пишут, не дала, к счастью, «устроить ей последний „хеппенинг“». А жаль…

216. Плющиха ул., 11а (с. п.), — дом Д. Н. Щербачева. Ж. — с 1830-х по 1838 г. — Пелагея Николаевна Толстая (урожд. кн. Горчакова), бабушка (по отцу) Л. Н. Толстого.

Здесь же в 1837–1838 г. жил ее девятилетний внук — Лев Николаевич Толстой, который жизнь здесь опишет в повестях «Детство» и «Отрочество». Позже, в 1840–1850-е гг., в этом доме жил медик, профессор Александр Осипович Армфельд (кстати, третью дочь Армфельдов, Наталью, родившуюся в этом доме в 1850 г. и умершую на каторге, ставшую революционеркой-народницей, не только защищал Лев Толстой, но и изобразил в романе «Воскресение» в образе революционерки Марии Щетининой). А с 1916 г. в этом доме жил литературовед, филолог Андрей Александрович Сабуров.

При советской власти, в 1920–1930-е гг., здесь жил историк, педагог, краевед, автор книги «Культурно-исторические экскурсии…» — Николай Александрович Гейнике, потом, в 1940–1950-е гг. — поэт, драматург, автор слов популярного танго «В парке Чаир распускаются розы» Павел Александрович Арский (наст. фамилия Афанасьев), а с 1980-х и до 2018 г. — литературовед, критик, специалист по истории театра, профессор — Инна Люциановна Вишневская.

Все сказанное выше, конечно, лишь беглое перечисление жильцов этого дома. Также хотелось бы описать и другие «литературные» дома на Плющихе, подробно остановившись в конце лишь на одном — на доме № 36.

Так вот, на Плющихе жили: в 1859 г., вернувшись из ссылки, — поэт-петрашевец, прозаик, драматург Алексей Николаевич Плещеев (дом № 20, н. с.), а в доме № 32 (также не сохранившемся) жили: с 1860-х и до 1919 г. литератор, религиозный философ и композитор Федор Алексеевич Страхов, родной брат Л. А. Авиловой и собеседник Л. Н. Толстого; с 1864 по 1887 г. прозаик и мемуаристка Лидия Алексеевна Авилова и в 1890–1900-е гг. — публицист, историк, политик, будущий председатель ЦК партии кадетов (1905), министр иностранных дел Временного правительства (1917), редактор парижской газеты «Последние новости» (1921–1941) и руководитель Союза русских писателей во Франции — Павел Николаевич Милюков.

Здесь же, на Плющихе, жили: в 1890-е гг. — библиограф, археограф, краевед, автор книги «Московский Страстной девичий монастырь», а также серии книг «Старая и новая Москва» — Иван Федорович Токмаков (дом № 25/17, н. с.); в 1915–1918 гг. — прозаик, историк, архивист, редактор-издатель журнала «Родная речь» (1897–1898) — Иван Степанович Беляев (дом № 18, н. с.); с 1915 по 1923 г. — пролетарский поэт, рабочий-стеклодув, член поэтического объединения «Кузница» — Егор Ефимович Нечаев (дом № 14, н. с.); с 1919 г. — прозаик, драматург, журналист, революционный деятель Николай Семенович Каржанский (наст. фам. Зезюлинский), а в 1920–1940-е гг. — литератор, инженер-строитель Всеволод Константинович Книппер (родственник О. Л. Книппер-Чеховой), погибший в 1942-м на фронте, и его жена, в недавнем прошлом возлюбленная А. В. Колчака — поэтесса, художница и мемуаристка Анна Васильевна Тимирева, урожд. Сафонова (дом № 31, с.). Здесь она была дважды (в 1925 и в 1935 гг.) арестована и вернулась в этот дом только в 1960 г. Скончалась здесь же, но уже в 1975-м.

Наконец, в 1920–1940-е гг. здесь жил историк, литератор, философ, публицист, профессор, переводчик Нюрнбергского процесса, невозвращенец (с 1972 г. в эмиграции), автор книги «Номенклатура» — Михаил Сергеевич Восленский (дом № 44/3, н. с.), а с 1932 г. — в подвальной комнате своей второй жены, мемуаристки Клавдии Николаевны Васильевой — поэт, прозаик, критик Андрей Белый (Борис Николаевич Бугаев), который и скончался здесь в 1934-м (дом № 53, с.).

Поэт А. А. Фет

Отдельно же хотелось бы рассказать о доме № 36, увы, тоже не сохранившемся, но в нем с 1881 по 1892 г., по год смерти, жил поэт и переводчик Афанасий Афанасьевич Фет (Шеншин). Вот кому не повезло с Москвой; из шести домов, где он жил (Погодинская ул., 10–12а; Тверская ул., 12/2; Мал. Полянка, 12; и, наконец, Петроверигский пер., 4), не сохранился ни один. Не считать же дом Боткиных в Петроверигском, где Фет жил наездами у родственников жены. Но и не рассказать о Фете — нельзя. Ведь первый сборник стихов он выпустил в один год с Лермонтовым, а последний — с Бальмонтом. Полвека в поэзии! Учитель не только Брюсова, но и Бальмонта, и даже Блока!..

Стихи он писал, как известно, светлые и тонкие, а жизнь вел угрюмую и тягостную. Ну разве не тайна? «Считаю его поэтом безусловно гениальным», — напишет о нем Чайковский. «Свежее и сильнее Вас не знаю человека», — писал ему Лев Толстой и ставил его «по уму» выше всех своих знакомых. Даже жена Толстого, поддавшись обаянию Фета, сильно увлечется им. Правда, Чернышевский назовет его «идиотом». Стихи его, писал сыновьям, «такого содержания, что их могла бы написать лошадь, если б выучилась… Он положительно идиот, идиот, каких мало на свете. Но с поэтическим талантом…» А Александр II, вернув ему дворянство, скажет: «Я представляю себе, сколько должен был выстрадать этот человек в своей жизни…» Из-за дворянства и страдал. 30 лет страдал…

«История» эта досталась поэту как бы в наследство. Его отец, помещик и офицер в отставке, Афанасий Шеншин, будучи в Германии, влюбился в жену немца, Иоганна Фёта (именно так!). Та тоже влюбилась в русского, да так, что, бежав в Россию с ним, не только бросила мужа и дом, но и годовалую дочь. Причем бежала беременная вторым ребенком. Но от кого — от отставленного мужа или любовника из России, — неведомо. В Москве оба, даже не женатые еще, записывают новорожденного, будущего поэта, Шеншиным. «Помог» священник; он за мзду объявил младенца законным сыном неженатого. Подлог, увы, раскрылся при поступлении ребенка в школу, и из столбового русского дворянина Шеншина мальчик вмиг превратился в немца-разночинца, обязанного подписываться: «К сему иностранец Афанасий Фёт руку приложил».

Это был удар, особенно для мальчишки в 14 лет. В одночасье потерять русское подданство, наследные права и особо — родовое дворянство. От обиды, несправедливости он записывается простым унтер-офицером в армию, ибо по правилам тех лет дворянство возвращалось человеку с первым офицерским чином. Но судьба словно играла с ним, как кошка с мышкой. Он дослужился до первого чина, но к тому времени царь подписал указ, отодвигающий эту привилегию уже до следующего чина. Десять лет уйдет у Фета для достижения его, но история повторится и целью станет теперь еще более высокий чин. Короче, поэту будет уже за 50 лет, когда он «догонит» то, что принадлежало ему по праву. Он превратится в Шеншина, наследного дворянина, но, увы, стихи его все уже знали как стихи Фета. Ну разве не трагедия, расколовшая его жизнь и творчество.

Наверное, более невезучего таланта и не было в русской литературе. Все у него совершалось не так, как задумал. Колебался, например, жениться или нет на девушке, которую любил, а она погибла — сгорела заживо. Ее, влюбившуюся в него безоглядно, красавицу, музыкантшу Марию Лазич, которую отмечал сам Лист, сгубила нечаянно брошенная спичка.

В тот день на ней было белое кисейное платье, и, закурив, она, увлеченная чтением, не заметила, как оно вспыхнуло. Дома никого не было, и, растерявшись, она не бросилась на пол, чтобы затушить огонь «хотя бы собственным телом», а кинулась на балкон, под ветер. Говорят, сгорая заживо, кричала только одно: «Не он виноват, а я!» И еще: «Берегите письма!» (письма Фета). После этого Фет и признался: «Идеальный мир мой разрушен давно… Ищу хозяйку, с которой буду жить, не понимая друг друга».

Такой станет некрасивая Мария Боткина, дочь крупнейшего чаеторговца, которая займется его хозяйством, но приступы тоски и меланхолии будут постоянно вырываться в стихах. «Странный он был человек, — запишет в дневнике Татьяна Кузьминская, сестра жены Льва Толстого. — Мне всегда казалось, что он был человеком рассудка, а не сердца. Он всегда помнил прежде всего себя…»

На деле все и так, и не так. Разбогатев, например, он начал щедро «раздавать долги»: построил на свои средства сельскую больницу (настолько добротную, что в ней и ныне расположена районная больница), помогал голодающим и нуждающимся. С другой стороны, с молодости хотел стать помещиком и осесть на своей земле. Но если не везет, то не везет во всем! В год, когда эта мечта его наконец осуществилась, царь крестьян освободил. «Фет, — пишут, — стал яростным защитником крепостного права и выдающимся „фермером“». Учил жену Льва Толстого правильно варить щи, деловито рассуждал о навозе в хозяйстве — предметах отнюдь не поэтических. И многие, даже близкие его, шептались за его спиной, что «он совсем не похож на поэта».

Он ведь даже смерть встретит не как задумал. В стихах уже написал: «Но если жизнь — базар крикливый бога, // То только смерть — его бессмертный храм…» И, уже смертельно больной, задумал самоубиться, зарезаться. Отослал жену за шампанским, а сам продиктовал записку: «Не понимаю сознательного приумножения неизбежных страданий. Добровольно иду к неизбежному». Подписал, поставил число, взял со стола стилет, которым пользовался как разрезальным ножом. Но прислуга, сообразив в чем дело, решительно отняла у него оружие. Тогда он бросился в столовую, попытался открыть ящик, где лежали ножи, и… упал бездыханным.

Такая вот жизнь. Родился с «тайной» за плечами и погиб… таинственно. Хотел зарезаться, а умер от разрыва, взрыва своего сердца.

Офицер, помещик, фермер и неизменно — всегда поэт!

217. Поварская ул., 11 (с. н.), — Ж. — с 1867 по 1869 г. — прозаик, «первый русский романист» (по словам Белинского) и драматург Иван Иванович Лажечников и его молодая жена — Мария Ивановна Лажечникова (урожд. Озерова).

Здесь, в этом доме, через считаные недели после того, как в Москве торжественно отметили 50-летие членства в Обществе любителей российской словесности Лажечникова, писатель скоропостижно скончался. Ему шел 75-й год…

Писатель И. И. Лажечников (1859)

Кстати, доска на фасаде висит только одному, ныне почти забытому писателю, но революционеру Нариману Нариманову, хотя все это надстроенное и перестроенное здание буквально пропитано литературой. Оно и построено-то, кто не знает, на том месте, где за 30 лет до Лажечникова стоял дом, у окон которого, подперев голову, сидел подчас юный Михаил Юрьевич Лермонтов, тогда студиоз Благородного пансиона при Московском университете. Здесь в 1820–1830-е гг. жила родственница Лермонтова, Екатерина Александровна Столыпина (урожд. Потулова), вдова брата бабушки М. Ю. Лермонтова Е. А. Арсеньевой, бывшего адъютанта А. В. Суворова, Александра Алексеевича Столыпина. И Лермонтов, как известно, бывал здесь.

Поварская вообще — его улица. В доме № 24, например, тоже, увы, не сохранившемся, Лермонтов, живя с бабушкой в 1829–1830 гг., уже написал свою первую поэму «Индианка» и начал издавать рукописный журнал «Утренняя заря». А рядом, в доме № 26, утраченном позже, жил до этого, с 1827 по 1829 г.

Для Лажечникова дом, где он отошел в мир иной, тоже был не первым московским жильем. В 1854-м жил на Садовой-Кудринской, 17, с 1862-го — на ул. Конюшковской, 4, а в середине 1860-х гг. — на Плющихе, 23/15. Все дома, кроме этого, последнего, не сохранились. Правда, есть еще один дом, он стоит и по сей день (Хохловский пер., 7–9, стр. 1), где с 16 лет Лажечников стал тем, кого в те годы и называли «архивны юноши». Редкое везение, которое, думаю, и определило будущую писательскую судьбу Лажечникова. Ведь он ухитрился не обойти ни одного великого человека своей эпохи.

Его отец, например, дружил с великим просветителем и первым журналистом Николаем Новиковым, от которого набрался «вольнодумства». По тайному доносу его, купца-якобинца, арестовали и отправили в Тайную канцелярию на Мясницкой. Будущему писателю было восемь лет, и ночной арест отца, потом торопливые сборы матери, бросившейся на выручку мужу, и долгая дорога, а затем, наконец, и встреча с поседевшим за сутки отцом в тюрьме — все это не могло не повлиять на душу подростка (черты отца, которым сын гордился, будут не раз всплывать потом в романах Лажечникова). Но «школой жизни», повторяю, станет, конечно, архив Коллегии иностранных дел в Хохловском, мрачноватое здание еще ХVII в. с подземельями, спускаясь куда к документам, к «полусгнившим столбцам», актуарис Лажечников, как и все, вынужден был кутаться в шубу и надевать валенки. Он работал и жил здесь под присмотром (вы ахнете!) поэта, драматурга и историка Алексея Малиновского, брата первого директора Царскосельского лицея и друга семьи Пушкина, и его жены — Анны Малиновской, той, которая станет посаженой матерью Натальи Гончаровой на свадьбе с поэтом. А управлял архивом в его время другой поэт — историк и архивист, сын Антиоха Кантемира, Николай Бантыш-Каменский. Тоже — не последняя фигура в науке. Ну и, конечно, гости Малиновского — Карамзин, Жуковский, Жихарев и — учитель Лажечникова, чьи лекции он выслушивал, создатель «белого стиха» и «славнейший критик» Алексей Мерзляков. Под их влиянием семнадцатилетний Лажечников уже здесь печатался с серьезными статьями в «Русском вестнике» и в «Аглае». А в 20 лет, в 1812 г., вопреки воле родителей отправляется на войну, где с боями его 8-й гренадерский полк дойдет до Парижа.

Он успеет побывать директором училищ Пензенской губернии, откроет училище в Чембаре, откуда в 1823 г. приедет к нему продолжать образование Виссарион Белинский, тот, который, как я уже сказал, и назовет потом Лажечникова «первым русским романистом». А откликаясь уже на второй роман писателя, на знаменитый «Ледяной дом», имевший у публики колоссальный успех, Белинский напишет даже напыщенно, назовет его «истинным подарком русской публике, прекрасною лучезарною звездою на пустынном горизонте нашей литературы»…

Дом № 11 по Поварской улице

Адъютант графа Остермана, воин, директор училищ в Пензе, вице-губернатор в Твери и Витебске, цензор в Петербурге — вот службы ставшего статским советником писателя, помогавшие прозаику выжить и творить. Но главным романом его стали не романы «Басурман» и «Внучка панцирного боярина», а — неожиданная женитьба перевалившего за 60 лет прозаика на 22-летней девице Маше Озеровой. «Вы удивитесь, — писал он об этом своему другу Федору Кони, отцу будущего адвоката и литератора. — Кажется, это последний мой роман. Каков будет его конец — богу известно!.. Обстоятельства, устроенные невидимою рукою провидения, романтическая голова, пыл юноши, несмотря на мои годы, — все это привело меня к этой развязке. Покуда я блаженствую… а там… да будет, что угодно вышнему!..»

Последним московским адресом автора «Ледяного дома» станет дом на Поварской. Здесь, после празднования его юбилея, после слов в его честь Островского, Погодина, Писемского, сказавшего, что «вся грамотная Россия прочла и восхищалась» вами, он вдруг составит странное завещание, немало подивившее родных, но столь созвучное всей его жизни: «Состояния жене и детям моим, — написал в одном предложении, — не оставляю никакого, кроме честного имени, каковое завещаю и им самим блюсти и сохранить в своей чистоте».

Мне же остается добавить, что в доме Лажечникова уже в 1870-х поселится сначала прозаик, историк, языковед, этнограф Павел Иванович Мельников-Печерский, а затем — писатель-москвовед, камер-юнкер Дмитрий Иванович Никифоров.

После революции дом станет 6-м Домом Советов, здесь в Наркомате Рабоче-крестьянской инспекции работал одно время Сталин. А позже, в 1974 г., в этом здании расположится издательство «Советский писатель». Тут станут толпиться уже сотни писателей со своими романами и повестями. Но все ли смогли бы, как Лажечников, оставить уже нам в наследство свое «честное имя»?

218. Поварская ул., 20 (с.), — доходный дом адвоката, общественного деятеля И. С. Кальмера (1914, арх. В. Е. Дубовский).

Этот дом долго был «загадкой» для меня. Где-то прочел и случайно запомнил, что в 1910-х гг. здесь на каких-то «веселых субботах» бывали Куприн, Бальмонт, приезжавшие из Петрограда Ремизов, Грин и даже Александр Блок. Что за «веселые субботы», гадал я, в чьей квартире или где собирались эти столь известные уже тогда люди? И лишь недавно узнал: 1-й этаж здания и полуподвал задумывался в 1914-м заказчиком дома как некий «Дом Искусств». Помещения и оформлены были с элементами Египта и Древней Греции. Вот тут и собирались писатели и поэты «на посиделки». И если рассматривать дома как явления одушевленные, то с этим домом окажется все не случайно. Он «с ног до головы» окажется веселым, дерзким, даже хулиганистым в культуре и искусстве. Про него столько понапишут, столько сочинят легенд и стихов не последние в нашей словесности люди, что всего и не собрать.

Ну, во‑первых, здесь, в помещении «веселых суббот», в 1986 г. откроется и просуществует до 2001 г. экспериментальный, непредставимый до того в нашей действительности театр Анатолия Васильева «Школа драматического искусства». А во‑вторых, не в полуподвале, а уже на чердаке, в мансарде этого дома, откроет свою мастерскую и поселится в ней художник, сценограф, литератор-мемуарист, лауреат Госпремий (1995, 2002) — Борис Асафович Мессерер. Особо «культовым местом» этот чердак станет, когда сюда войдет в 1974 г. и останется женой Мессереру его вторая супруга — поэтесса, переводчица, сценарист, будущий лауреат Госпремии СССР (1989) и Госпремии РФ (2004) Белла Ахатовна Ахмадулина. Это был четвертый брак поэтессы после Евтушенко, Нагибина и сына поэта Кулиева — Эльдара. И адрес, из известных мне, — четвертый (с конца 1930-х она жила с родителями на Делегатской ул., 3, потом в 1956–1958 гг. на Мещанской, 7/21, а с 1959 по 1970-е гг. — в писательском доме на ул. Черняховского, 4). Но, кажется, только про этот, последний дом, она и написала стихи.

Обложка книги Б. А. Мессерера «Промельк Беллы. Романтическая хроника»

Недавно узнал: бабушка Беллы, еще будучи гимназисткой, и брат бабушки — Александр Митрофанович, были революционерами и даже знакомыми Ленина. Вот почему первые годы свои она провела на Делегатской — в так называемом Третьем Доме Советов, где ее отец — партработник и мать — переводчица в НКВД получили жилье.

С Мессерером познакомилась на Черняховского, во дворе «писательского дома»; оба выгуливали по утрам своих собак. Он в то время был женат на актрисе Элле Леждей, она — замужем за Нагибиным. И однажды, после какого-то шумного и дымного вечера большой компанией, поехали в мастерскую Бориса Мессерера. Там оба и объяснились друг другу в любви, после чего, пишут, Белла пять дней не спускалась с этого чердака — пряталась ото всех. Лишь через неделю после сидения здесь позвонила няне двух своих детей и сказала, где она и что с ней. И тогда же написала стихи про этом дом, которые влюбленный Мессерер прибил в тот же день к мансардному потолку и которые висят в этом доме и сейчас, после смерти поэтессы. Распишутся только в 1976-м.

А шумные компании поэтов, писателей, художников и кинорежиссеров в этом доме только разрастались с годами. Проще перечислить, кто не поднимался сюда, на 6-й этаж. Здесь бывали Антокольский, Липкин, Конецкий, Окуджава, Аксенов, Горенштейн, Евг. Попов, Высоцкий, Вен. Ерофеев, Рощин, Галич, Искандер, Войнович, Владимов, Амирэджиби, Битов, Думбадзе, Вознесенский, Кушнер, Кублановский, а также — Майя Плисецкая (двоюродная сестра Мессерера), Г. Бёль, А. Миллер, Р. Герра, С. Зонтаг, Г. Солсбери, режиссеры Т. Гуэрро, М. Антониони, Ю. П. Любимов, О. Н. Ефремов, актриса М. Влади и многие, многие другие.

Здесь много чего происходило — современная легенда, а не дом! — но главное — тут был задуман и осуществлен выпуск первого неподцензурного литературного альманаха «Метрополь», составленный из стихов и прозы опальных в те дни литераторов.

Белла Ахмадулина скончается, теряя зрение и передвигаясь уже на ощупь, в 2010 г., не здесь — на даче в Переделкине. Но стихи останутся, и тот — стих, висящий и ныне на 6-м этаже. Над всеми нами! А в нем и строфа, помните?..

Был дом на Поварской

(теперь зовут иначе)… День-деньской

ночь напролет я влюблена была —

в кого? во что?

В тот дом на Поварской,

в пространство, что зовется мастерской

художника…

Осмелюсь поправить поэта в одном. Поварская из улицы Воровского снова стала Поварской. А дом не был, он — есть. Как память нашей литературе.

219. Поварская ул., 26 (с.), — доходный дом И. С. Баскакова (1914, арх. О. Г. Пиотрович).

До Кремля отсюда — метров 400. Самый центр столицы! И есть что-то символичное, что здесь ровно по два года прожили один из первых в веках поэтов России и один из первых — прозаиков ее…

Двести лет назад здесь ни у кого табака не воровали. А сто лет назад — запросто. «На днях купил фунт табаку, — пишет один из этих двоих, — и, чтобы он не сох, повесил на веревочке между рамами… Нынче в шесть утра что-то бах в стекло. Вскочил и вижу: на полу камень, стекла пробиты, табаку нет, а от окна кто-то убегает. Везде грабеж!..»

Да, двести лет назад, когда здесь, в доме гвардии прапорщицы, вдовы майора Костомарова, который стоял на этом месте, жил с августа 1827-го по август 1829 г. юный Михаил Юрьевич Лермонтов и его строгая бабушка Елизавета Алексеевна Арсеньева, о воровстве с улицы и помыслить было невозможно. А в ХХ в., в 1916–1918 гг., когда здесь, в доходном доме И. С. Баскакова (1914, арх. О. Г. Пиотрович) на 1-м этаже, поселились Иван Алексеевич Бунин и его жена, «тихая барышня с леонардовскими глазами», Вера Николаевна Муромцева — кража табака была малой малостью из того, что оба пережили тут. Последний адрес классика русской прозы Ивана Бунина.

И. А. Бунин

«Лето помню как начало какой-то тяжкой болезни, когда уже чувствуешь, что болен, что голова горит, мысли путаются… — напишет Бунин про эти дни уже в Париже в 1927-м в книге „Окаянные дни“, — Москва, целую неделю защищаемая горстью юнкеров, горевшая и сотрясавшаяся от канонады, сдалась, смирилась… После плена в четырех стенах, без воздуха, почти без сна и пищи, с забаррикадированными стенами и окнами, я, шатаясь, вышел из дому, куда… три раза врывались, в поисках врагов и оружия, ватаги „борцов за светлое будущее“, совершенно шальных от победы, самогонки и архискотской ненависти, с пересохшими губами и дикими взглядами, с тем балаганным излишеством всяческого оружия на себе, каковое освящено традициями всех „великих революций“… Какая-то паскудная старушонка с яростно-зелеными глазами и надутыми на шее жилами стояла и кричала на всю улицу: „Товарищи, любезные! Бейте их, казните их, топите их!“… Я постоял, поглядел — и побрел домой. А ночью, оставшись один… наконец заплакал и плакал такими страшными и обильными слезами, которых я даже и представить себе не мог…»

Говорят, Бунин с молодости обладал столь острым зрением, что видел звезды, различимые лишь в телескоп. И за несколько верст слышал колокольчик тройки… Через много лет, в Париже, скажет Одоевцевой: «У меня ведь душевное зрение и слух так же обострены, как физические, и чувствую я все в сто раз сильнее, чем обыкновенные люди… Просто иногда выть на луну от тоски готов…» Про старуху на улице своей последней Москвы скажет: «Из этого дерева (народа) и дубина, и икона». И торопливо запишет: «Сон, дикий сон! Давно ли все это было — сила, богатство, полнота жизни — и все это было наше, наш дом — Россия!..» А про визит сюда Алексея Толстого, да и прочих коллег, запишет зло: «Новая литературная низость: открылась в гнуснейшем кабаке какая-то „Музыкальная табакерка“ — сидят спекулянты, шулера, публичные девки и лопают пирожки по сто целковых штука, пьют ханжу из чайников, а поэты и беллетристы (Алешка Толстой, Брюсов и так далее) читают им свои и чужие произведения, выбирая наиболее похабные. Брюсов, говорят, читал „Гаврилиаду“, произнося все, что заменено многоточиями… Алешка осмелился предложить читать и мне — большой гонорар, говорит, дадим…»

Вот чего не мог вынести по благородству душевному и вкусу в литературе. Вот что видел острым зрением и слухом… И — последняя запись в дневнике 1918 г.: «11 марта. Отбирали книги на продажу, собираю деньги, уезжать необходимо, не могу переносить этой жизни, — физически…»

Это чудо, что при его прямоте он остался жив. Недавно прочел: он всегда думал о самоубийстве. «Каждая моя любовь была катастрофа — я был близок к самоубийству… Я хотел покончить с собой из-за Варвары Панченко. Из-за Ани, моей первой жены тоже… И даже с Верой Николаевной». Но именно она, «девушка с леонардовскими глазами», и спасет его. В 1927-м, после выхода «Окаянных дней» (у нас они выйдут вообще в конце 1980-х), оба отпразднуют 20 лет встречи. Тогда он и скажет: «Спасибо тебе за все. Без тебя я ничего не написал бы. Пропал бы!..» «Потом, — пишет она, — мы долго целовались, и я, смеясь, сказала: „Ну уж ты ни с кем так много не целовался, и ни с кем так много не бранился“…»

Этот дом, если бы не два года революции, можно было бы назвать «поцелуйным». Ведь тут жила, например, первая переводчица романа Лоуренса «Любовник леди Чаттерлей», а вообще поэтесса, прозаик, певица, актриса и мемуаристка Татьяна Ивановна Лещенко-Сухомлина. И здесь, чуть позже, с 1924 по 1927 г. — артистка Малого театра Ольга Сергеевна Щербиновская, к которой пришел, «с вещами», ее новый муж — прозаик и публицист, а тогда и председатель Всероссийского союза писателей — Борис Андреевич Пильняк. Вот он прямым, как Бунин, никогда не был: то за революцию («Революция не делается в белых перчатках»), то — против. Но именно здесь напишет ту книгу, которую тут же, по решению Политбюро от 1926 г., уничтожат и за которую, в сущности, его и убьют. Книгу о том, во что и в кого вырождаются революции и их вожди, — «Повесть непогашенной луны».

Арестуют его не здесь — на шикарной даче в Переделкине. Сгинет в лагерях из-за него и его вторая жена — Щербиновская. А он, кому сам Пастернак посвятил стихи «Иль я не знаю…», перед смертью напишет письмо наркому Ежову, в котором не только будет каяться в содеянном, но, может, единственный из писателей напишет: «Я ставлю перед собой вопрос, правильно ли поступило НКВД, арестовав меня, — и отвечаю, да, правильно… Моя жизнь и мои дела указывают, что все годы я был контрреволюционером, врагом существующего строя и существующего правительства». И в надежде на плату за «честность» добавит: «И если… мне останется жизнь, я буду считать этот урок замечательным… чтобы остальную жизнь прожить честно…» На этот раз ему не поверят — расстреляют, несмотря на «обширные показания» его и сдачу всех и вся…

Ну, а я, притормаживая у этого дома, каждый раз вспоминанию ту сумасшедшую старуху и ее крик на улице: «Товарищи, любезные! Бейте их, казните их!..» Крик этот слышал здесь Бунин, но не успел, увы, услышать его будущий сосед — Борис Пильняк…

220. Поварская ул., 31/29, стр. 2 (с.), — городская усадьба С. А. Небольсина. Ж. — в приобретенном доме, в 1830–1889-е гг. — литератор-славянофил, издатель-редактор журнала «Русская беседа» (1871–1872), мемуарист Александр Иванович Кошелев.

Мне иногда кажется, что этот дом он купил со злости, а может, напротив, со смирением — с покорностью судьбе. Потому что «счастье» его — одна из прекраснейших и умнейших женщин эпохи — осталось в Петербурге.

Кошелев купил этот дом, покинув светский Петербург, где входил в круг самых знаменитых поэтов и писателей. Пушкин был его «добрым знакомым», но он знал также Карамзина, Крылова, Вяземского, Боратынского, Дельвига, Хомякова, Аксакова, князя Одоевского, с которым когда-то организовал «Общество любомудрия» и выпускал журнал «Мнемозина» (первый философский журнал у нас), наконец, он хоронил Веневитинова, который вместе с другими «архивными юношами» был знаком с Кошелевым еще по службе в Московском архиве. Бог мой, кого только Кошелев не знал! Рылеева слышал в Москве и даже с Гёте не раз обедал в Веймаре. Но сам ни стихов, ни прозы не писал, а записки его, изданные посмертно, показались мне, как бы это помягче сказать, суетливыми. Он, сын потемкинского адъютанта, «либерального лорда», поскольку тот учился в Оксфорде, все больше был «организатором» всего и вся, богатым помещиком, винным откупщиком и, как кто-то метко заметил, «душе- и землевладельцем». Ну и видный, конечно, славянофил.

Впрочем, в Петербурге он еще славянофилом не был, чиновничал, переводил «извлечения из иностранных газет», которые ложились на стол императору, и не вылезал из салона Карамзиной — центра духовной и читающей России тогда. Там и познакомился с той, кому еще в 1832-м Пушкин не только написал в альбом: «В тревоге пестрой и бесплодной // Большого света и двора // Я сохранила взгляд холодный, // Простое сердце, ум свободный // И правды пламень благородный // И как дитя была добра; // Смеялась над толпою вздорной, // Судила здраво и светло // И шутки злости самой черной // Писала прямо набело», но и завещал вести в этом альбоме свои записки. Она и напишет их: точно, умно, наблюдательно и даже дерзко.

«Великосветский салон» (1830)

Неизвестный художник

Имя ее — Александра Россети, в замужестве Александра Осиповна Смирнова-Россет — фрейлина императрицы, друг и собеседница Пушкина, Жуковского, Вяземского, Гоголя и Лермонтова. Легендарная женщина! В нее были влюблены все. И вот она-то и отказала Александру Кошелеву, когда он позвал ее замуж.

Удивительно, но в многословных своих мемуарах Кошелев посвятил ей всего один абзац: «Я… страстно в нее влюбился. Мы виделись с нею почти ежедневно, переписывались и наконец почти решились соединиться браком. Меня тревожила ее привязанность к большому свету, и я решился написать к ней с изъяснением страстной моей к ней любви, но с изложением моих предположений насчет будущего. Я все изложил откровенно; и она ответила мне точно так же; и наши отношения разом и навсегда были порваны. Несколько дней после того я был совершенно не способен ни к каким занятиям; ходил по улицам как сумасшедший, и болезнь печени, прежде меня мучившая, усилилась до того, что я слег в постель. Доктора сперва разными лекарствами меня пичкали и наконец объявили, что мне необходимо ехать в Карлсбад…»

Видимо, деловитость его и прагматичность виновата. Расчет столкнулся со «свободной стихией». Верно написал о нем один знакомец: «Он говорил много; в разговорах виден был человек рассудительный и расчетливый, но ни одной идеи, которая выходила бы за обыкновенный круг, ни одного тонкого замечания, ни одного оборота речи, в котором можно было бы заметить человека нерядового… Видно, есть люди, которые сокровища ума и сердца прячут так глубоко, что до них не доберешься…»

Да, в этом двухэтажном доме с угловым балконом смуглая, черноокая и гибкая бесприданница Россети («небесный дьяволенок», по словам Жуковского), насколько я знаю, — не была. Кошелев, выйдя в отставку, ввел сюда женой другую — богатую наследницу Ольгу Федоровну Петрово-Соловово. Но вряд ли, думаю, забыл о Россети. Тем более что, заведя здесь с женой известный «литературный салон», что ни вечер встречал здесь тех, кто, как и Пушкин, посвящал ей еще вчера стихи и мадригалы: все тех же Хомякова, Аксакова, а также Погодина, Шевырева, Герцена, Самарина, Свербеева. Здесь ведь бывал, пишут, даже Гоголь. Спору нет, Кошелев оставил след в литературе. В 1855 г. стал редактором-издателем журнала «Русская беседа». Через 20 почти лет, чтобы не повторяться, начал издавать журнал «Беседа», куда охотно писал и сам. А две его книжки о землевладении и Земской думе «Наше положение» и «Что же теперь делать?» ему пришлось напечатать только в Берлине, ибо в России они были запрещены цензурой. Но история все расставит по местам. «Свободная стихия» победит расчетливость, и мемуары Смирновой-Россет, «музы русской литературы», ныне куда более ценны для нас, чем записки «уездного предводителя дворянства» Кошелева. Нет, она, бесприданница, выйдя замуж за богатого (и тоже, увы, чиновника) Николая Смирнова, счастлива в браке, кажется, не была, признавалась потом, что любила мужа «дружески». Но была настолько богата внутренне, что Лермонтов вывел ее главной героиней в неоконченной повести «Штосс». Вот строчками о ней второго гения в поэзии, может, и стоит закончить рассказ об этом доме.

«Она была среднего роста, стройна, медленна и ленива в своих движениях; черные, длинные, чудесные волосы оттеняли ее молодое и правильное, но бледное лицо, и на этом лице сияла печать мысли… Ее красота, редкий ум, оригинальный взгляд на вещи должны были произвести впечатление на человека с умом и воображением…» Вот воображения при всем его уме, видимо, и не хватило ее жениху — Кошелеву.

Ну, а дом стоит! И в наше уже время в нем до 1953 г. жил (кому интересно) и умер здесь кинорежиссер, сценарист и публицист, народный артист СССР (1948), лауреат Сталинских премий (1941, 1947, 1951) Всеволод Илларионович Пудовкин.

221. Поварская ул., 52 (с.), — городская усадьба князя А. Н. Долгорукова, затем — дом графини Н. М. Соллогуб. По одной из версий, этот дом описан Толстым в романе «Война и мир» как дом Ростовых. С 1918 г. — Наркомнац, с 1919-го — Дворец искусств (дир. И. С. Рукавишников), ныне — Центральный дом литераторов.

Об этом доме ныне даже книги пишут. Всего о нем не перескажешь. Здесь жили в первой половине ХХ в. (если по алфавиту): Аделина Адалис, Андрей Белый, художник Вышеславцев, Николай Гумилев, Михаил Кузмин, Анатолий Луначарский, Иван Приблудный, Иван Рукавшиников, Маргарита Сабашникова, Татьяна Толстая и многие другие. А всех выступавших тут и не перечислишь: Блок, Бальмонт, Брюсов, Есенин, Зайцев, Вяч. Иванов, Маяковский, Пастернак, Федор Сологуб, Цветаева, Шкловский, Эренбург и сколько еще…

«Дом Искусств» на Поварской

Повторяю, обо всем не расскажешь. Но два малоизвестных факта приведу.

Во-первых, сюда, в главное здание, въедет в 1918-м информотдел сталинского Наркомнаца, в котором пять месяцев будет помощником информатора Марина Цветаева, или, как ее звали тут, «товарищ Эфрон». Первая и последняя служба ее в жизни.

В тетради запишет: «Странная служба, где приходишь, облокачиваешься локтями о стол и ломаешь себе голову: чем бы мне заняться, чтобы прошло время? Когда я прошу у заведующего какой-нибудь работы, я замечаю в нем какую-то злобу…» Работа ее заключалась в том, чтобы кратко изложить газетные статьи, относящиеся к той или иной национальности, и перенести их на карточки. Ее отдел назывался «русский стол». А были еще эстонский, латышский, финляндский, польский. «Каждый стол, — записывает она, — чудовищен. Слева от меня (прости, безумно любимый Израиль!) две грязные унылые жидовки — вроде селедок — вне возраста». Однажды Цветаева «невинно» спросила эстонку, которая была каким-то инструктором: «А трудно это — быть инструктором?..» «Совсем не трудно, — ответила та. — Встанешь на мусорный ящик и кричишь, кричишь, кричишь…» Выписки из газет, а в газетах Гражданская война. «Под локтем — Мамонтов, на коленях — Деникин, у сердца — Колчак. — Здравствуй, моя „белогвардейская сволочь“! Строчу со страстью», — пишет она, думая о муже, который как раз в это время с частями Мамонтова идет к Москве.

На нее, как на самую бедную, смотрели здесь с изумлением. Когда другие бегут в подвал, в столовую на обед, она остается за столом и пьет чай из какой-то коры с сахарином. Ей даже не предлагают помощь, ибо на людях она всегда смеется. Про себя записала осенью 1918 г.: «По внешнему виду — кто я? Зеленое, в три пелерины, пальто, стянутое широченным нелакированным ремнем (городских училищ). Темно-зеленая, самодельная, вроде клобука, шапочка, короткие волосы. Из-под плаща — ноги в серых безобразных рыночных чулках и грубых, часто нечищеных (не успела!) башмаках. На лице — веселье. Я не дворянка (ни гонора, ни горечи), и не благоразумная хозяйка (слишком веселюсь), и не простонародье… и не богема (страдаю от нечищеных башмаков, грубости их радуюсь, — будут носиться!). Я действительно, абсолютно, до мозга костей — вне сословия, профессии, ранга. — За царем — цари, за нищим — нищие, за мной — пустота». И здесь же, пополам со справками, писала тайно свои романтические пьесы.

Самое удивительное, что здесь же, в Розовом зале, когда дом станет «Домом искусств», она через год, 7 июля 1919 г., будет читать собравшимся дерзкие стихи как раз из пьесы «Фортуна», которую здесь и писала. В зале сидели поэты, партийцы, сам Луначарский, нарком! А она, тряхнув кудряшками, тронутыми уже легкой сединой, с вызовом закончит: «Так вам и надо за тройную ложь Свободы, Равенства и Братства!..» Речь в пьесе шла о Французской революции, но она, прочитав ее, ликовала: «Вот это жизнь!.. Монолог дворянина — в лицо комиссару. Жаль только, что Луначарскому, а не… всей Лубянке, 2!»

Ну, и второй факт. Он короче, но не менее романтичен. Вряд ли его знают нынешние посетители ресторанов ЦДЛ. Просто в свой последний приезд в Москву, в 1921 г., за несколько месяцев до расстрела, Николай Гумилев, который год назад уже останавливался здесь, пришел сюда поздно ночью, когда ворота «Дома искусств» были уже закрыты. Он пришел к женщине, к поэтессе Аделине Адалис, которая жила здесь в одном из флигелей. Он обещал прийти. И признавался: недолго думая, перемахнул через высоченную ограду.

Что ж, это стоит запомнить! Этот дом штурмовал за четыре месяца до расстрела 35-летний поэт, воин, дважды георгиевский кавалер и отчаянный сердцеед!..

222. Пожарский пер., 5 (с.), — Ж. — с 1952 по 1984 г. — прозаик, критик, литературовед, кинодраматург, мемуарист, лауреат Госпремии (1979) Виктор Борисович Шкловский и его вторая жена — Серафима Густавовна Суок. В этом доме, через два года после смерти жены, писатель скончался.

Здесь сказки кончились! Они поженились как раз тут, в 1956-м. Для обоих это был не первый брак. Для Суок вообще пятый, если считать и гражданский брак с Юрием Олешей, который обессмертил ее как «бездушную куклу» в своей сказке «Три толстяка». Но «сказок» в их жизни было, может, побольше, чем у других. Сказка или нет, не знаю, но Суок, когда Шкловский уходил из этого дома «по делам», иногда бросала ему вслед: «Дружочек, ты когда вернешься сегодня — опять завтра?..»

Но не спешите улыбаться: крупнейший литературовед, писатель и критик (его в молодости у Горького звали, представьте, ни много ни мало — «Пушкиным»), был и сам довольно остроумен, но остроумен особо — по тому времени! Актрисе Рине Зеленой как-то признался, что когда сидит в президиумах, то ему всегда кажется, что «сейчас кто-то подойдет сзади, положит руку на плечо и спросит: „А ты что тут делаешь?..“»

А и впрямь, что он делал и сделал в своей жизни, самый главный «литературный формалист»? На заре жизни занимался «теорией поэтического языка» (стал автором хрестоматийных ныне работ «О поэзии и заумном языке» и «Искусство как прием»), написал тьму книг, в том числе и повести, а первые мемуары «Сентиментальное путешествие» тиснул вообще за 60 лет до смерти, в 1923 г. Зато не литературная его жизнь читается, как легенда!

Георгиевский кавалер в Первую мировую (крест вручал сам генерал Корнилов), свергал в Киеве гетмана Скоропадского, будучи, кстати, в войсках самого гетмана, потом стал эсером и после «эсеровского мятежа» бежал в Берлин, где влюбился в Эльзу Каган, будущую писательницу Эльзу Триоле (об этом его книга «ZOO. Письма не о любви, или Третья Элоиза», в которой признался, что любит ее, а она его заставляет «висеть на подножке» своей жизни). Грустная книга про эмиграцию, но грустным было и возвращение в Россию. «Я живу плохо, — написал, вернувшись, в книге „Третья фабрика“. — Живу тускло, как в презервативе…»

Впрочем, сказки кончились в его жизни даже раньше переезда в дом на Пожарском. Еще на Первом съезде писателей он сказал нечто невероятное. «Спор о гуманизме, — сказал, — кончается на этой трибуне, и мы остаемся, мы стали единственными гуманистами мира, пролетарскими гуманистами». И вдруг прибавил: «Если бы сюда пришел Федор Михайлович (Достоевский. — В. Н.), то мы могли бы его судить как наследники человечества, как люди, которые судят изменника…» А когда ОГПУ-НКВД повез писателей на Беломорканал показать, как «перевоспитывают врагов советской власти», то очерк Шкловского об этом был едва ли не самым большим в коллективной книге литераторов.

Не знаю, судить его за трусость было бы несправедливо. Ведь мало кто знал, что в 1918-м один из его старших братьев, Николай, был расстрелян как «правый эсер», а второй, Владимир, филолог, преподаватель духовной академии, помотавшись по тюрьмам и лагерям, — расстрелян в 1937-м. Он и в этом доме все еще боялся. Осудил Пастернака, когда никто не тянул его за язык (он был в это время в Крыму). А когда Вениамин Каверин прочел ему главу в своих воспоминаниях про «засаду» на него в квартире Тынянова, перед его побегом в Берлин (бог знает сколько уже лет назад), то и он и Суок весело посмеялись. Но на другой день, пишет Каверин, «явился один, без жены, озабоченный: „Ты понимаешь, у тебя там левый эсер, меньшевичка и ждут меня. Заговор!..“ Он, — заканчивает Каверин, — испугался того, что когда-нибудь я опубликую рукопись, и тогда покажется, что он был причастен к заговору, а это опасно…»

Правда, перед Достоевским косвенно извинился. Поэт Евгений Рейн вспомнит потом, что в 1963-м Шкловский преподавал на Высших сценарных курсах. И вот в конце одной из лекций, слышанной Рейном, вдруг заговорил о каторге Достоевского. «Он вспомнил орла, которого каторжники выпускали на свободу, — пишет Рейн. — Он вытянул вперед руку и закричал: „Вот орел побежал по степи к свободе!“ Искусственная челюсть вылетела у него изо рта, но не упала, он поймал ее в воздухе протянутой рукой…»

Смешно, конечно, друзья, но ведь и бесконечно грустно. Он же назвал когда-то сборник своих статей «Гамбургский счет», после чего этим выражением стали мерить достижения в литературе. Но именно этого «счета», на мой взгляд, ему и не хватило, чтобы стать великим литературоведом и нынешнего дня.

223. Покровка ул., 3/7, стр. 1а (с.), — доходный дом (1877, арх. К. Бортников). Здесь располагались меблированные комнаты «Компания». Позже, в 1920-х гг., в этом здании располагалось общежитие писателей, членов комсомольского объединения «Молодая гвардия». Здесь же издавался журнал с одноименным названием.

Здесь до революции были, как вспоминал поэт Михаил Светлов, какие-то дешевые номера. «А может, просто публичный дом, — рассказывал он Лидии Либединской. — Во всяком случае, в моей комнате очень долго не мог выветриться подозрительный запах дрянных духов, а из углов без конца выметали черные шпильки. В начале двадцатых годов в этом доме устроили писательское общежитие».

Дом № 3/7, стр.1а по Покровской улице

Здесь в 1927–1928 гг. жили: будущий генеральный секретарь и председатель правления Союза писателей СССР (1946–1954) Александр Александрович Фадеев, Валерия Анатольевна Герасимова (писательница, жена А. А. Фадеева), Артем Веселый (Николай Иванович Кочкуров), Юрий Николаевич (Натанович) Либединский и его первая жена Марианна Анатольевна Герасимова (сотрудница ОГПУ, сестра жены А. А. Фадеева), Борис Леонтьевич Горбатов, Марк Борисович Колосов, поэты (авторы «Песни о Щорсе», «Партизан Железняк», «Черный ворон» и др.), Михаил Семенович Голодный (Эпштейн), Михаил Аркадьевич Светлов (Шейкман), и комсомольский поэт, который в 1935-м здесь, в общежитии, бросившись из окна, покончит с собой, — Николай Иванович Дементьев.

Лекции начинающим литераторам читали здесь В. В. Маяковский, Н. Н. Асеев, В. Б. Шкловский, О. М. Брик. Занятия посещал здесь и начинающий прозаик М. А. Шолохов.

224. Покровка ул., 22/1, стр. 1 (с.), — дом графа М. Ф. Апраксина (1769, арх. школы Растрелли), потом — князя Д. Ю. Трубецкого, родственника А. С. Пушкина и прадеда Л. Н. Толстого (1773, арх. Д. Ухтомский).

Этот дом за тяжеловесную архитектуру до сих пор зовут «дом-комод». Но если продолжать сравнение, в этой каменной «мебели» столько потайных ящичков, полочек и замочков, что специалисты, в том числе литературоведы, разбираются в них до сих пор.

Здесь, например, у Трубецких — и это, наверное, самое главное! — встретились никогда не встречавшиеся в дальнейшем два великих поэта: Пушкин и Тютчев. Оба ходили сюда на детские танцевальные вечера — учились танцам. Пушкин, пишут, бывал в этом доме с 1805 г., а в 1810 г. он, еще десятилетний, мог видеть тут семилетнего Тютчева. Саша и Федя — они еще сами не знают, кто они. Они даже не знают, что оба родственники не по поэзии — по происхождению по линии Толстых (тот же Лев Николаевич Толстой был ведь четвероюродным внучатым племянником Пушкина и шестиюродным братом Тютчева). Удивительно, не правда ли?

«Пушкин мечтает в садах Юсупова» (1968)

Н. Н. Рушева

По версии Вадима Кожинова, они могли встретиться здесь на детском балу. А в утраченном доме князя Ф. С. Одоевского, музыкального критика и отца будущего писателя Владимира Одоевского, товарища Тютчева по учебе, где будущий поэт, несомненно, бывал (Мал. Козловский пер., 1—5), Пушкин с родителями еще до всяких балов попросту жил. Каковы совпадения!

Тютчев не встретится с Пушкиным в Петербурге в Коллегии иностранных дел (он служил здесь за пять лет до молодого Тютчева), не увидятся они и потом, хотя именно Пушкин напечатает в своем «Современнике» первую большую подборку стихов Тютчева, которую привезет в Россию юношеская любовь Тютчева — красавица Амалия Крюднер, которой и были написаны стихи «Я встретил вас…» и которая станет графиней Адлерберг.

Дом № 22/1, стр.1 по Покровской улице

Но это только один «ящичек» дома-комода на Покровке. Ведь позже, с 1820-х гг., здесь жили камергер, глава литературно-художественного «Знаменского общества», член литературного кружка «Зеленая лампа» — Александр Всеволодович Всеволожский и его жена — княжна Софья Ивановна Трубецкая. Здесь гостил у них незадолго до смерти влюбленный в Александру Трубецкую поэт и переводчик Дмитрий Владимирович Веневитинов, а бывал не только вновь Пушкин и его дядя Василий Львович, но и поэты Грибоедов, Дмитриев, Боратынский и многие другие. Например, Погодин, который обучал детей Трубецких. Наконец, здесь же, с 1825 по 1840 г. жил управляющий имениями князей Трубецких, коллежский асессор Василий Дмитриевич Корнильев (родной, между прочим, дядя Дмитрия Ивановича Менделеева и большой друг московских литераторов). Корнильев, как и Всеволожский, был хлебосол и по вторникам приглашал к себе на обед все тех же: и Дмитриева, и Боратынского, и Шевырева, и даже украинского поэта И. П. Бороздну. Отсюда, кстати, Корнильев переберется жить с семьей в район Сретенского бульвара (Уланский пер., 2), где у него будет гостить молодой Менделеев.

Ну и, конечно, отдельная «полочка» этого комода — 4-я мужская гимназия Л. Н. Валицкой, «въехавшая» в этот дом в 1861 г. Она просуществует до 1917 г., и о ней можно было бы и не упоминать, если бы в ней не учились великие Константин Станиславский (тогда Алексеев), поэт и философ Владимир Соловьев, прозаик Алексей Ремизов, литератор Сергей Дурылин и режиссер, мемуарист Николай Евреинов.

225. Покровка ул., 38, 1а (с. п., мем. доска), — дворец Шуваловых (1770, арх. В. Баженов, предположительно последняя перестройка в 1900 г.).

Точнее, не Шуваловых дом, а Ивана Ивановича Шувалова, генерал-адъютанта, сенатора, основателя и президента Академии художеств, почетного члена Академии наук (1778), одного из основателей Московского университета и соиздателя «Собеседника любителей русского слова», а также — драматурга и широко известного мецената.

«Портрет И. И. Шувалова» (1760)

Ф. С. Рокотов

Исполинская фигура нашей культуры этот Иван Иванович! Но не граф, как его двоюродные братья, участники дворцового переворота (не удостоился). Пережил и возвышение, став фаворитом императрицы Елизаветы Петровны, и опалу уже при Екатерине II. Здесь поселился, уже отойдя от государственных дел и оставшись с 1778 г. всего лишь куратором Московского университета, который, кстати, и открыт-то был под его покровительством в 1755 г. Девчонки-студентки, многие поколения празднующие Татьянин день, вряд ли знают, что нынешний День российского студенчества был учрежден не только в честь раннехристианской мученицы Татьяны Римской, не только как день рождения университета (1755), но и в честь, представьте, матери Шувалова, Татьяны Родионовны, которая, потеряв мужа, с 14 лет одна воспитывала сына.

«Шувалов, — вспоминал современник, — нарочно выбрал этот день для поднесения государыне проекта; ведь в день великомученицы Татьяны была именинница мать его: он хотел обрадовать ее новым назначением своим в должность куратора русского университета». И вот уже более 270 лет студенты все шире и шире празднуют этот день, по традиции «употребляя» только водку и пиво, которые раньше наливали «прямо из бочонков». Гиляровский, москвовед, писал еще в прошлом веке: «Никогда не были так шумны московские улицы, как ежегодно в этот день. И полиция — такие она имела расчеты и указания свыше — в этот день студентов не арестовывала. Шпикам тоже было приказано не попадаться на глаза студентам…»

Да, в этом доме Шувалов принимал писателей, поэтов, художников. Пишут, что бывали здесь и Ломоносов, и полный тезка хозяина дома, поэт Иван Иванович Дмитриев (оба, кстати, посвящали ему свои стихи). Но, занимаясь историей литературы, я лишь недавно узнал, что, отойдя от государственных дел, именно здесь Шувалов потратил 11 лет, с 1783 г., на организацию и составление Академического словаря — первого толкового словаря русского языка в шести частях, включившего в себя 43 357 слов. Это уже труд, действительно достойный исполина. Конечно, начинала работу над словарем еще Екатерина Романовна Дашкова, конечно, совершался этот труд под эгидой Академии наук, но не оценить просветителя Шувалова просто невозможно. Он закончил его за четыре года до своей смерти. И как этот дом на Покровке стоит доныне перестроенный, но сохраненный, так и первый толковый словарь, а значит, и все последующие «сыновья» его, хранятся доныне: один на Покровке, другой в библиотечных хранилищах и — в русской речи нашей. И еще, к слову, неизвестно, что — долговечнее…

Мне же остается добавить, что позже здесь обитала, до переезда в Петербург, знаменитая «усатая княгиня», статс-дама, «фрейлина при дворе четырех императоров» — Наталья Петровна Голицына (урожд. Чернышева), которая станет для Пушкина, помните, прототипом «Пиковой дамы». Ну и наконец, с 1857 по 1887 г. и с 1892 по 1900-е гг. этот дом занимал московский городской голова (1897–1905), председатель Комитета Политехнического музея (с 1895 г.), мемуарист, князь Владимир Михайлович Голицын. Ему и установлена здесь мемориальная доска.

226. Покровский бул., 4/17, стр. 1 (с.), — Ж. — с 1916 по 1939 г. — литовский поэт, прозаик, переводчик, дипломат Юргис Казимирович Балтрушайтис, в 1918 г. избранный председателем правления Всероссийского союза писателей, а с 1922-го — посол Литвы в России. Жил с женой Марией Ивановной Оловянишниковой и сыном — Юргисом.

«Среди людей, я средь — чужих…// Мне в этом мире не до них, — напишет он в стихах, — Как им, в борьбе и шуме дня, // Нет в жизни дела до меня…»

Это — мягко сказать — неправда! Многие и впрямь отмечали его внешнюю угрюмость, по словам Бальмонта, он был «мрачный, как скала», но на деле Балтрушайтис был из очень немногих поэтов начала ХХ в., который помогал всем, кто просил его об этом и даже не просил. «Очень добрый человек», — напишет о нем в мемуарах Эренбург, но впечатление оставлял угрюмое: «Лицо у него было пустынное, бледные глаза, горестно сжатый рот…» Вот внешность его, видимо, и обманывала.

Крупнейший литовский, но русскоязычный поэт, он возник в Москве в 20 лет, в 1893 г. Хотел быть врачом, но, не найдя места на медицинском, окончил естественное отделение университета. По счастливой случайности он, писавший стихи еще гимназистом, стал сокурсником богатого наследника, миллионера и тоже поэта и переводчика тогда — Сергея Полякова. Он и ввел Юргиса в круг сумасшедших московских символистов, мажористых и довольно нахальных — Брюсова и Бальмонта. Они знали его и когда он до 1916 г. жил с женой — русской девушкой Машей Оловянишниковой — на Покровке, 10, и потом, когда, став послом, будет жить и здесь, и иногда в зданиях представительства Литвы, сначала на Волхонке, 14/1, а позже на Поварской, 24.

Говорят, Юргиса и Полякова, которого Бальмонт скоро назовет «нежным, как мимоза», свела страсть к вину! Возможно, но на первом месте у обоих всегда была литература. Во-первых, еще в университете у Полякова, Балтрушайтиса и Бальмонта родилась идея о своем издательстве и журнале (так родятся легендарное издательство и журнал «Скорпион», а после альманах «Северные цветы» и журнал «Весы»), во-вторых, Поляков и сам уже перевел «Пана» Гамсуна, а в-третьих, оба они не только совместно перевели, но и ухитрились поставить в 1900-м в МХТ пьесу Ибсена «Когда мы, мертвые, пробуждаемся». Сам Немирович ставил!

Поэт и дипломат Ю. К. Балтрушайтис

Здесь же, в этом доме, Балтрушайтис уже признанный литератор, автор рассказов, статей, рецензий и «кованого стиха», по словам Гумилева, в двух уже вышедших сборниках «Земные ступени» и «Горная тропа». Здесь станет завлитом Камерного театра, потом зав. секцией в Наркомпросе, а с 1918 г. — избранным ни много ни мало председателем правления Всероссийского союза писателей. И здесь у него перебывают в гостях самые знаменитые тогда поэты Бальмонт, Брюсов, Ходасевич, Вяч. Иванов, Рюрик Ивнев, а молодой еще Пастернак будет прибегать, чтобы давать уроки сыну Балтрушайтиса.

Его легко было обидеть, но по душевному благородству он не был злопамятен. Однажды, кажется, еще в издательстве «Скорпион», которое снимало комнаты в отеле «Метрополь», когда по обычаю из-за книжных полок и нагромождений рукописей были извлечены вино, стаканы и нехитрая закуска, Бальмонт, напившись поболе других, избрал, как вспомнит музыкальный критик Леонид Сабанеев, Балтрушайтиса «объектом своих высокопарных неприятностей». Тот, зная повадки своего собрата, упорно молчал. И тогда Бальмонт, впав в свирепость, обратился к Сабанееву: «Послушайте, музыкант… Освободите меня от этого иностранца!» — и со словами «Пути наши различны!» хлопнул дверью. Но это не помешало Балтрушайтису дважды спасти обидчика — Бальмонта.

Первый раз на проводах Бальмонта в каком-то трактире, где «виновник торжества» так хулиганисто разошелся, что какой-то посторонний капитан выхватил кортик. Спас его Юргис, выбив в последний момент уже обнаженный клинок. А второй раз спас круче, когда организовал через литовское посольство отъезд Бальмонта на Запад. Помните, на Большом Николопесковском? Он спас бы и Мандельштама, когда уговаривал его в 1922 г. принять литовское подданство и уехать из страны, да тот отказался…

Был ходатаем за всех. К нему бежали литовцы, которым грозил расстрел, — иностранцев по тогдашним законам не казнили. А став председателем Союза писателей, год потратил на то, чтобы пробить «увеличение пайка писателей с 3-й категории до 1-й». Политбюро слушало этот его вопрос и 16 августа 1919 г. вынесло решение: «Удовлетворить просьбы… писателей о переводе их в первую категорию, считая их труд общественно необходимым и полезным». Наконец, уже в 1934-м, на съезде журналистов он, как пишут, узнав, что Мандельштаму грозит суд, а может, и смерть за стихи о Сталине, «метался, умоляя всех… спасти Мандельштама, и заклинал сделать это памятью погибшего Гумилева». Сумасшедший! Представляю, как звучали для слуха прожженных журналистов тридцатых годов эти два имени…

Умрет Балтрушайтис в Париже, в 1944-м, когда Литва переведет его на новое место работы. Умрет, по сути, в одиночестве. И словно сбудется продолжение тех строчек его стихов, с которых я начал рассказ о нем. «В дороге дальней им, как мне, — напишет, — Тужить, блуждать наедине… // Мне в мой простор, в мою тюрьму, // Входить на свете одному…» Пророческий ведь стих. А написан был в начале века. В начале жизни!

227. Покровский бул., 14/5, 4-й подъезд (с.), — жилой дом ВСНХ (1930, арх. В. Мартынович). Ж. — с сентября 1940 г. по июль 1941-го в коммунальной квартире на последнем этаже — Марина Ивановна Цветаева и ее сын-старшеклассник Георгий (Мур) Сергеевич Эфрон — последняя квартира Марины Ивановны в Москве.

У этого дома, прохожий, — остановись! Замри, запрокинь голову в небо и отыщи ее окно на последнем этаже! Отсюда на рассвете 8 августа 1941 г. Марина Цветаева уехала… в вечность. Уже написав нам, как завещание, слова: «Я ведь знаю, как меня будут любить через 100 лет…» Ровно через 23 дня в далекой Елабуге покончит с собой. Повиснет в петле в том самом синем фартуке, который, вернувшись в СССР, надела, как хомут. «За царем — цари, за нищим — нищие, за мной — пустота…»

Комнату здесь ей выбили друзья, даже деньги собрали на первый взнос. Но это жилье в 13 метров станет последней «тюрьмой» — гробом поэта. Здесь, за окном без штор, она проживет последние 10 месяцев. Те, кто бывал у нее, помнят велосипед под потолком в прихожей, голую лампочку в комнате, одежду на гвоздях по стенам. Что еще? Стол у окна, матрас на чурбаках для сына, топчан из чемоданов — для нее. Не парижская даже бедность — просто нищета. Теперь в любых «гостях» она берет что-нибудь со стола и прячет в сумку — сыну. А здесь, на общей кухне, упорно вешает над плитой, кастрюлями и чайниками выстиранные брюки сына (он у нее — парижский франт!) и возмущается, что это злит соседей. «Сволочи! Они назвали мать нахалкой, — заносит в дневник Мур. — Мать говорит, что может из четырех конфорок располагать двумя».

«Мера, я не умещаюсь. Время, я не поспеваю», — щегольнула как-то давно мыслью в дневнике. Теперь ежечасно ощущала: не умещается и — не поспевает. У нее были имя и судьба, но до них никому уже не было дела. Ей стукнуло 48, а выглядела старухой. «Страшной старухой» назовет ее даже сын. А люди, «нечеловеки» — те мерили ее, как водится, по себе. «Чернокнижница», «концентрат женских истерик», «ведунья, расколотившая к черту все крынки и чугунцы», даже — «кикимора», которая сейчас «пойдет бочком прыгать, выкинет штучку, оцарапает, кувыркнется». Еще одна скажет: «Загнанная горем женщина, и уже — впалая грудь». Но добавит, представьте, зато «вся — как птица летящая». Она и впрямь не ходила — летала. Синий беретик, легкий плащ, толстые сандалии, сумочка на длинном ремешке через плечо. Ничего от парижанки. Но и ничего от видавшей виды москвички тех лет.

Последняя фотография М. И. Цветаевой. Стоят (слева направо): М. И. Цветаева и Л. Б. Либединская

Сидят: А. Б. Кручёных и Г. С. Эфрон (Мур)

Отсюда ходила на встречу с Ахматовой — виделись, кстати, впервые за жизнь. Встречи не вышло, так — коснулись «кончиком ножа души», скажет очевидец. Все у них было и все окажется разным. Отсюда за четыре дня до войны — последней катастрофы ее — ездила в Кусково с сыном, с поэтом Крученых и Лебединской Лидой — тогда девочкой еще. Все они сохранились на предсмертной фотографии Цветаевой. И здесь встретила первые бомбежки «ее Москвы». Будущего у нее, считала, уже не было. Был обморок, морок, мор, рок. Слово, вместившее все. Вой сирен, бомбоубежища, страх за Мура, тушившего зажигалки по ночам на крыше дома на Покровке, судорожная сушка моркови по всем радиаторам для Али, в лагерь («можно заварить кипятком, все-таки овощ»). И — кружение бессмысленных уже хлопот и с этой комнатой, из которой вновь, из-за войны, изгоняли хозяева («Милые правнуки! И у собаки есть конура»). И как итог — хаос души ее, победивший гармонию, — когда она, по словам знакомой, стала уже «как провод, оголенный на ветру, вспышка искр и замыкание». То есть — тьма!

Еще недавно писала поэтессе Вере Меркурьевой: «Москва меня не вмещает. Мне некого винить. И себя не виню… это судьба… Я не могу вытравить из себя чувства — права… В Румянцевском музее три наших библиотеки: деда, матери и отца. Я дала Москве то, что в ней родилась. Мы задарили Москву. А она меня извергает. Это мой город, но сейчас я его ненавижу… С переменой мест я постепенно утрачиваю чувство реальности: меня — все меньше и меньше… Остается только мое основное нет…»

Теперь здесь, уже в этой комнате, горестно признается: «Нельзя жить все время в агонии». А в рабочей тетради, совсем уж наедине, напишет: «Боюсь всего. Глаз, черноты, шага, а больше всего — себя… Никто не видит, не знает, что я год уже (приблизительно) ищу глазами — крюк… Я год примеряю смерть… Я не хочу умереть. Я хочу не быть…»

Муж, дочь и сестра Анастасия арестованы. Она, «белогвардейка», как звали ее в Союзе писателей, уже как прокаженная — неприкасаема. Навещали ее здесь считаные люди, может, самые отчаянные: поэтесса Ольга Мочалова, литератор Мария Белкина (лучший будущий биограф ее), недавняя знакомая ее, учительница Татьяна Кванина, которой она призналась недавно: «Я всегда разбивалась вдребезги, и все мои стихи — те самые серебряные сердечные дребезги». А вот Лидия Либединская, только что окончившая школу, которой Цветаева еще в Кускове обещала давать уроки французского (бесплатно, что удивило ее) — не успела… Война!

И еще зашел как-то управдом. Вот чего мне не забыть! Он зашел еще в первую бомбежку, всего лишь проверить затемнение, а она, ничего не соображая уже, вдруг встала спиной к стене и молча, крестом раскинула руки. Замерла в неописуемом ужасе… «Я всех боюсь, всех…»

Накануне отъезда забежал Пастернак. Завтра уходит в эвакуацию, может, последний пароход! И она на рассвете, побросав впопыхах вещи, ринулась с сыном на Речной вокзал. Вот и все! Даже пароход «Александр Пирогов» оказался из того еще, старого времени, откуда была и Цветаева, — он оказался «колесным». Не знаю, вскинулась ли у нее рука помахать отплывающей Москве? Но нам теперь, замерев, махать ей, окликать ее, разговаривать и жаловаться, уткнувшись в обложки ее книг, читать и перечитывать ее стихи, нам все это суждено уже вечно. Ведь с Москвой там, на причале, прощался первый человек в нации, в литературе, в поэзии. Первый — в ХХ веке.

228. Полянка Бол. ул., 15 (с. п.), — Ж. — с 1922 по 1927 г. — литературовед, критик, публицист и редактор, издатель Исай (Исаак) Григорьевич Лежнев (Альтшулер), организатор и редактор (1922–1926) журнала «Новая Россия» (позже — «Россия»). Отсюда в 1927 г. он был выслан в Эстонию, но вернулся в СССР в 1930 г. (см. Арбат ул., 54/2).

Дом № 15 по Большой Полянке

У этого дома в моем воображение всякий раз возникают жуткие картины. Человек лежит на полу в темной комнате (перегорела последняя лампочка) с приставленным к виску револьвером. Секунда, и писатель, чей роман «безнадежен», покончит с собой. И вот тут-то на пороге возник…

«Это был он, вне всяких сомнений, — пишет в „Театральном романе“ Михаил Булгаков. — В сумраке в высоте надо мною оказалось лицо с властным носом и разметанными бровями… Берет был заломлен лихо на ухо… Короче говоря, передо мною стоял Мефистофель. „Рудольфи, — сказал злой дух тенором, а не басом. — Вы написали роман?.. Покажите…“»

Так знаменитый уже Булгаков описал «историю» публикации своего первого еще романа «Белая гвардия». И все было, как и написано в нем, кроме разве что попытки самоубийства и… перегоревшей лампочки. А Мефистофель, вернее, Рудольфи, а если быть совсем точным — Исай Лежнев, редактор журнала «Новая Россия», именно из этого дома на Полянке, где жил, и отправился к Булгакову, прослышав о его рукописи. Отправился, думаю, как и пишет Булгаков, «в пальто, блестящих глубоких калошах и с портфелем под мышкой».

У Мефистофеля была славная биография и еще более славная издательская репутация. Его, правда, не все принимали. Желчный литератор Иванов-Разумник назвал его «подхалимом, ради выгоды переметнувшимся к большевикам и покорно лижущим им пятки», другие ныне намекают на его «стукачество» при жизни, да и сам Булгаков запишет как-то в дневнике: «Хитрая, веснушчатая лиса, не хочется связываться с Лежневым…» А на деле этот «подхалим» в 13 лет ушел «в революцию», в 15 вступил в РСДРП, потом угодил на два года в ссылку «за участие в стачке», потом слушал лекции в Цюрихе, а уже с 1917 г. работал у Леонида Андреева в газете «Русская воля». Потом редактировал тьму «красных журналов и газет» и, наконец, в 1922-м, поселившись в этом доме, задумал, в пику всем, издавать «первый беспартийный журнал» — «Новая Россия».

На первые номера обратил внимание сам Ленин. «„Новая Россия“ № 2 закрыта питерскими товарищами. Не рано ли закрыта? — деловито спрашивал в записке Дзержинского. — Надо разослать ее членам Политбюро и обсудить внимательнее. Кто такое ее редактор Лежнев? Из „Дня“? Нельзя ли собрать о нем сведения?» Сведения собрали, и журнал, к нашему счастью, разрешили, но под другим названием — «Россия». К счастью, потому что журнал подарил нам Булгакова, печатал стихи Мандельштама и столько «наворотил» добрых дел, что в 1926-м его не только закрыло то же Политбюро, не только произвели в этом доме обыск, но и арестовали самого редактора. В письме начальникам в ОГПУ Мефистофель вины своей не признал и просил его выслать из страны, но так, чтобы он мог вернуться. Вернется в 1930-м и через три года восстановится в партии (личную рекомендацию даст ему теперь сам Сталин). А вот к издательской деятельности уже не вернется — будет работать в «Правде», заниматься критикой, писать «Записки современника» (1934), а в войну работать в Совинформбюро…

Булгаков, насколько я знаю, его больше не вспомнит, а вот с издателем журнала «Россия», а значит, с близким товарищем Лежнева, попытается затеять долгую и тяжелую тяжбу. Это тот Макар Рвацкий из того же «Театрального романа», который пытался обжулить автора с гонораром. «Рвацкий был человеком сухим, худым, маленького роста, одетым крайне странно… На нем была визитка, полосатые брюки, он был при грязном крахмальном воротничке, а воротничок при зеленом галстуке, а в галстуке этом была рубиновая булавка…» Думаете, Булгаков выдумал эту фигуру? Ничуть не бывало. Этот Рвацкий в миру был Зиновием Каганским, который вовремя «удрал за границу» и там стал в 1930-х бессовестным образом издавать вещи Булгакова, не только не платя ему гонорары, но даже не ставя писателя в известность. Вот его Булгаков вспоминал, и не раз, и в дневнике, и в письмах своему младшему брату в Париж, с просьбой найти управу на жулика. Исход, впрочем, думаю, вам понятен: жулики всегда побеждают писателей…

Но вот что поразительно. Та контора, где заседал издатель Рвацкий (какая, кстати, говорящая фамилия!), а теперь мы знаем — заседал Каганский, на дверях которой висела, как в романе, сначала вывеска «Бюро фотографических принадлежностей», а позже «Бюро медицинских банок», находилась здесь же, на Бол. Полянке, 18, почти напротив дома Лежнева. Соседями были редактор журнала и его деляга-издатель.

Одно утешает — и в этом мне видится мировая справедливость! — если дома и книги Булгакова живут и будут, надеюсь, жить долго, то дома Каганского, вот этого, дома № 18, давно нет, не существует в природе. На его месте люди разбили сквер, который и ныне зеленеет каждой весной. И правильно, и — хорошо. Так и должно быть!

229. Полянка Мал. ул., 7, стр. 5 (с., мем. доска), — доходный дом М. В. Хлудовой (1914, арх. В. В. Шервуд). Ж. — с 1915 по 1918 г. и в 1922 г. (до эмиграции) — прозаик, публицист, мемуарист Иван Сергеевич Шмелев и его жена — Ольга Александровна Шмелева (урожд. Охтерлони). Здесь писал повесть «Как это было» и книгу очерков «Суровые дни» (1916).

До этого, до 1901 г., жил на Бол. Калужской, ныне Ленинском просп., 1/2, с 1907 г. в Старомонетном пер., 27/7; потом, в 1914 г., — в 4-м Добрынинском, 8, и до 1915 г. — на Житной ул., 10. Впрочем, здесь, на Полянке, как и раньше, бывали у него писатели Зайцев, Телешов, Бунин, Вересаев и многие другие.

Да, из этого дома семья москвича по рождению и уже известного писателя уезжала в Крым втроем: он, его жена Ольга и их единственный сын — Сергей. Уезжали втроем, а вернулись — вдвоем. Сын, ушедший воевать на германскую войну, в 1920-м и там же, в Крыму, где торжествовал безумный «красный террор», развязанный Белой Куном и Розалией Землячкой, был тайно расстрелян. Это стало незаживающей раной Шмелева на все последующие 30 лет жизни.

Расстреляли артиллерийского подпоручика как бы мимоходом, «за компанию» (раз был офицером — к стенке!), а ведь до этого его звали армейские друзья в эвакуацию, на пароход, отплывающий в Румынию. Но — без родителей, на пароходе не было места. И Сергей отказался. На беду себе и отцу отказался. Ведь Шмелев, как пишут, «надышаться на сына не мог». «Кровный мой, мальчик мой, — писал ему еще в действующую армию. — Крепко и сладко целую твои глазки и всего тебя…» Теперь же забрасывал отчаянными письмами всех, кого знал и не знал.

И. С. Шмелёв

Из письма Шмелева — Луначарскому от 21 декабря 1920 г.: «Скоро 3 года, как я живу в Алуште. Сюда же приехал с фронта и мой сын, отравленный газами… До конца марта 20 г. жил с нами, получая отсрочки по болезни… комиссия признала его негодным к службе. И сын, не желая расстаться с семьей, причислился к местной комендатуре, где ему, как явно больному, было поручено быть в городском квартирном отделе. Вот и вся его служба в Алуште… Через 2 недели началась эвакуация. Мы имели бы возможность уехать, но у меня не было сил покинуть родное. Тоже и мой мальчик… Он остался с открытой душой, веря, что его поймут, что он, сколько сможет, будет работать для новой России, советской, большой… И вот… у нас был обыск, дважды сына арестовывали и выпускали… Наконец, как и тех бывших военных, его отправили в особый отдел 3-й дивизии… Я просил, чтобы его не увозили: он больной недоброволец… на его совести нет ни капли крови, ни единой слезы… Что же теперь? Затерялся след его… Без сына, единственного, я погибну. У меня взяли сердце… Поддержите меня, если можете, писателя русского Вы, сам писатель, собрат…»

Из письма Шмелева — писателю Вересаеву от 1921 г.: «Прошу — пусть дадут мне возможность уехать (в Москву. — В. Н.) … Я только последнее время стал, нашел силу писать письма. Я только мог ковырять землю, убивать душу в черной работе. Всю тяжесть — искать куски — взяла на себя моя Оля. Святая… У нас не нашлось духу погибнуть: мы еще жили и живем какой-то жалкой надеждой. А может быть, мальчик еще придет!.. Да, если не удастся уехать, не разрешат, умрем, как умирают животные, в закутке, в затишье, не на глазах… Пусто для нас всякое место… Засыхают люди, черствеют в нужде, в борьбе за кусок… Но зато на многое открываются глаза. О, волчье порождение, человек! Обезьянье семя. Как тонка позолотца-то оказалась. Пришел кто-то с сухой тряпкой — и нет позолотцы. И вылетел Бог, как пыль…»

Из письма Луначарского — М. И. Калинину: «Прилагаю при сем письма писателя Шмелева. Его горькое послание по поводу его сына пришло ко мне с большим опозданием. Тогда же удалось добиться телеграммы за подписью Ленина о приостановке расстрела. Оказалось, однако, что сын его был расстрелян, кажется уже в январе… Думаете ли Вы также, что Шмелева действительно следует вызвать в Москву?.. Что скажете?»

Из письма Калинина — А. В. Луначарскому: «Москва, вероятно, его немного встряхнет… что в свою очередь уменьшит остроту его постоянной мысли… Но вряд ли чем можно ему помочь по делу его сына, для нас ясны причины расстрела его сына, расстрелян потому, что в острые моменты революции под нож… попадают часто… и сочувствующие ей. То, что кажется так просто и ясно для нас, никогда не понять Шмелеву…»

«Просто и ясно…»! Убит по ошибке. Но это не могли понять тысячи и тысячи отцов и матерей. Может, поэтому, вернувшись в этот дом, Шмелев с женой почти сразу вырвались в эмиграцию. Но от горя убежать так и не смог. «Помню, поразил он меня своим видом, — изумленно увидел его в Париже старый знакомый его, Борис Зайцев. — Черные очки, бледность, худоба, некая внутренняя убитость…» У него навсегда остался, как написал, «только крик в груди, слезы немые и горькое сознание неправоты». Вот они-то и вылились, выплакались в первом же романе «Солнце мертвых», опубликованном на Западе в 1925-м. В романе, про который Томас Манн сказал: «Прочтите это, если у вас хватит смелости!» Именно за эту книгу Шмелева дважды номинировали на Нобелевскую премию — в 1931 и 1932 гг.

Пишут, что он очень хотел вернуться в Россию. Тот же Зайцев заметит позже: «Он замоскворецким человеком остался и в Париже, ни с какого конца Запада принять он не мог…» Но полвека, с 1950 г., пролежит вместе с женой в парижской земле. Только в 2000 г. прах обоих, выполняя волю классика, перевезет в Москву и похоронит в некрополе Донского монастыря его племянница и душеприказчица Ю. А. Кутырина. А вслед за тем установят мемориальную доску на этом, к счастью уцелевшем, доме писателя, и поставят памятник, бюст на постаменте на перекрестке Бол. Толмачевского и, вообразите, Лаврушинского переулков, в двух шагах от знаменитого «писательского дома». Правда, стоит он спиной к нему — словно и после смерти в обиде на предавшую его Родину и не признавшую его при жизни «совписовскую братию».

230. Померанцев пер., 3 (с., мем. доска), — жилой дом (1915, арх. Д. М. Челищев). Ж. — в 1925 г., в квартире третьей жены Софьи Андреевны Толстой (внучки Л. Н. Толстого) — поэт Сергей Александрович Есенин. В этом же доме у Толстой останавливались в 1920-х гг. поэтесса Мария Михайловна Шкапская, в 1932 г. и в мае-июне 1937 г. — Анна Андреевна Ахматова, а в 1939 г. — вдова поэта Волошина — Мария Степановна Волошина (Заболоцкая).

«23 декабря под вечер мы сидели втроем у Софьи Андреевны: она, Наседкин и я, — вспоминала потом сестра Есенина, Александра. — Часов в семь вечера пришел Сергей… Ни с кем не здороваясь и не раздеваясь, он сразу же прошел в комнату, где были его вещи, и стал торопливо все складывать как попало в чемодан. Уложенные вещи с помощью извозчиков, вынес из квартиры. Сказав всем сквозь зубы „до свидания“, Сергей вышел из квартиры, захлопнув за собой дверь. Мы с Соней сразу же выбежали на балкон… Большими хлопьями, лениво кружась, падал пушистый снежок. Сквозь него было видно, как у парадного подъезда… два извозчика устанавливали на санки чемоданы… Я видела, как уселся Сергей на вторые санки. И вдруг у меня к горлу подступили спазмы. Не знаю, как теперь мне объяснить… но я почему-то вдруг крикнула: „Прощай, Сергей!“ Подняв голову, он вдруг улыбнулся мне своей светлой, милой улыбкой и помахал рукой. Пушистый снежок тихо падал и падал, запорашивая шапку и меховой воротник распахнутой шубы Сергея. Таким я видела Сергея в последний раз»…

С. А. Есенин

Кадр из кинохроники

Так поэт уезжал в Ленинград, на погибель. А за полгода до этого въехал сюда, в четырехкомнатную квартиру, к последней жене, Соне Толстой. Не знаю, как сейчас, но еще 10 лет назад здесь были «живы» звонок у дверей, вешалка в передней, табуретка и кухонный стол, за которым по утрам поэт пил чай. А тогда в одной из комнат жила жена двоюродного брата Сони с двумя маленькими детьми, «которых редко выпускали в коридор, чтобы не шумели», другую — занимала двоюродная тетя Сони, женщина лет пятидесяти. Жила тут и 75-летняя горбатенькая работница Марфуша, бывшая крепостная Толстых, которая говорила «нетути», «тутати». И, конечно, в квартире было полно портретов предков Толстого в массивных рамах, была громоздкая, потемневшая от времени мебель, поблекшая посуда, горка со множеством раскрашенных пасхальных яичек.

Официально они зарегистрировались 18 сентября 1925 г. Но на свадьбе, на которую пришел даже непьющий Бабель, Сергею, по договоренности с ним, наливали в рюмку воду. Он, скажет потом Мариенгоф, был уже «человеком не больше одного часа в сутки. С первой утренней рюмки уже темнело его сознание». Потому-то на свадьбе, вспоминал свидетель, «чокался, пил, отчаянно морщился и закусывал — была у него такая черта наивного бескорыстного притворства… Но веселым в тот вечер… не был…» Он ведь и в июле, сойдясь с Толстой, писал другу: «Все, на что я надеялся, о чем мечтал, идет прахом. Видно, в Москве мне не остепениться. Семейная жизнь не клеится, хочу бежать. Куда?..» А другому, на вопрос, как живется здесь, ответил: «Скучно. Борода надоела…» — «Какая борода?» Оказалось, на портретах Толстого, которых было не меньше десяти…

Соне было 25 лет. Накануне свадьбы она напишет матери: «Ты скажешь, что я влюбленная дура, но я говорю, положа руку на сердце, что не встречала я в жизни такой мягкости, кротости и доброты… Ведь он совсем ребенок, наивный и трогательный. И поэтому, когда он после грехопаденья — пьянства — кладет голову мне на руки и говорит, что без меня погибнет, я даже сердиться не могу, а глажу его больную головку и плачу, плачу…» Скоро будет плакать от его побоев, он бил ее даже ногами… «Жалкая и убогая женщина… набитая дура… хотела выдвинуться через меня… — скажет писателю Тарасову-Родионову, — опутали они меня… но она несчастная женщина, глупая и жадная…»

Словом, кошмар. Мать Сони признается потом в одном из писем: «Соню обвиняют, что она не создала ему „уюта“… Да какой же уют, когда он почти всегда был пьян… постоянно у нас жили и гостили какие-то невозможные типы, временами просто хулиганы пьяные, грязные. Марфа с ног сбивалась, кормя и поя эту компанию. Все это спало на наших кроватях и белье, ело, пило и пользовалось деньгами Есенина, который на них ничего не жалел. Зато у Сони нет ни башмаков, ни ботиков, ничего нового, все старое, прежнее, совсем сносившееся. Он все хотел заказать обручальные кольца и подарить ей часы, да так и не собрался… Ну, да его, конечно, винить нельзя, просто больной человек, но жалко Соню. Она была так всецело предана ему и так любила его…»

Здесь Есенин пригласил писателей на чтение поэмы «Анна Снегина». «В дверях квартиры меня встретила с суровым лицом старуха, локтем показала комнату, где жил Есенин, — пишет Н. Полетаев. — В комнате… двое молодых людей катались по полу, в одном я узнал Есенина, второй — поэт Иван Приблудный… „Сережа, что ты делаешь?“ — „Приблудного выгоняю“. — „Почему?“ — „Он еще молод, а у меня сегодня соберется вся русская литература!“ Под разговор Приблудный робко рванулся, но незадачливо задел ногой за этажерку, и перепечатанные на машинке листы поэмы… как белые голуби, веером разлетелись по полу…» А в дверях уже стояли гости: Всеволод Иванов, Леонид Леонов, Кириллов, Орешин, Казин, критик Зелинский… Но тут и впрямь успели побывать у поэта и Пильняк, и Асеев, и Шкловский, и Чапыгин, и Воронский. А после его смерти, у Сони, помимо живших здесь Ахматовой и Шкапской, Волошин, Клюев, Табидзе, Качалов, даже Стефан Цвейг.

Да, отсюда он уехал на гибель. Заранее послал телеграмму в Ленинград Эрлиху: «Немедленно найди две-три комнаты. 20 числах переезжаю жить в Ленинград». А вернулся — в желтом гробу. В нем «лежало чужое лицо, — напишет поэт Шершеневич. — Исчезло все озарявшее выражение». Менялся почетный караул в Доме печати, тот же Качалов читал стихи, пел Собинов, а первая жена Зинаида Райх, обнимая их детей, крикнула: «Наше солнце ушло… Прощай, моя сказка!» И многие тысячи москвичей — одной милиции был целый полк! — провожали плывущий над городом на руках друзей гроб с телом любимого, поистине народного поэта…

Для мировой литературы неудивительно. Кто ж не помнит, что за Орфеем шли, говорят, даже деревья!

231. Пречистенка ул., 13/7 (с.), — доходный дом (1911, арх. Г. А. Гельрих). По мнению специалистов-литературоведов — это дом, где находилась та самая «нехорошая квартира» из романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». Кто ж ее не помнит ныне?

Пречистенка вообще очень литературная улица. Даже вступая в нее от храма Христа Спасителя, стоит обратить внимание, не пропустить несколько домов. Скажем, в доме № 9 жил до конца 1930-х гг. пианист, композитор, автор воспоминаний о Льве Толстом, с которым дружил свыше 15 лет, А. Б. Гольденвейзер, у которого бывали поэты Мандельштам и Пастернак, Танеев и Рахманинов, Гершензон и Лариса Рейснер. В этом же доме жил до 1920 г. литературовед, секретарь издательства «Скорпион» (1913–1915) и будущий заведующий музеем Пушкинского Дома Б. В. Шапошников. А в сохранившемся доме № 10/2 вообще бывали легенды русской литературы: Денис Давыдов, Петр Вяземский, Чаадаев, Боратынский и даже Герцен, ибо здесь, в собственном доме, жил с 1839 по 1842 г. генерал-майор, историк и публицист, когда-то член литературного общества «Арзамас» М. Ф. Орлов и его жена, дочь героя 1812 г. Н. Н. Раевского — Е. Н. Раевская, прообраз Марины Мнишек в «Борисе Годунове» Пушкина. Здесь же позже, в 1914 г., жил на 2-м этаже в качестве учителя сыновей богатого предпринимателя молодой еще Б. Л. Пастернак. Я уж не говорю о тех, кому здесь висит мемориальная доска, — о членах Еврейского антифашистского комитета, которые в 1940-х гг. работали здесь над созданием «Черной книги» о зверствах фашистов. В комиссию входили и бывали в этом здании с 1944 г. Эренбург, Квитко, Маркиш, Антокольский, Инбер, Шкловский, даже Андрей Платонов.

Дом № 13/7 по Пречистенке

Ну, и два литературных музея рядом — дома 11/8 и 12/2. В первом, с 1921 г. музее Л. Н. Толстого, в старом особняке Лопухиных, который на деле никак не был связан с классиком, жили секретари писателя, открывший музей В. Ф. Булгаков и историк литературы, автор «Летописи жизни и творчества Л. Н. Толстого», мемуарист Н. Н. Гусев. А в подвале этого дома, с 1922 по 1938 г., обитала поэтесса и прозаик С. З. Федорченко, та, которая написала знаменитую книгу «Народ на войне» и у которой бывали здесь Мандельштам, Пастернак, Парнок и Волошин, который скажет про ее творчество: «Меня пленяет в ней сочетание французской четкости формы с абсолютном слухом русской народной речи…»

Наконец, во втором, в доме № 12, где в старой усадьбе гвардии прапорщика, помещика А. П. Хрущева находится ныне музей Пушкина, жили прозаики и краеведы: Д. И. Никифоров (автор двухтомника «Старая Москва»), а позже, в 1920–1930-е гг., директор НИИ краеведческой и музейной работы Ф. Н. Петров и историк искусства, автор справочников-путеводителей «Москва», «Подмосковье» и др., М. А. Ильин.

В этом последнем музее тьма артефактов, связанных с литературой. Здесь вы можете увидеть чернильницу поэта-партизана Дениса Давыдова и даже обтянутый золотой материей диван, привезенный из Каменки, на котором он, как и мы, грешные, растягивался после обеда, рассветной охоты или поздней гульбы. Но мало кто знает, что дом с той самой «нехорошей квартирой» Булгакова был построен в 1911 г. на месте собственной усадьбы отца Дениса Давыдова — командира Полтавского легкоконного полка, бригадира Василия Давыдова. Именно здесь, с 1791 г., с 7 до 16 лет и провел свои детские годы его сын — будущий поэт, прозаик, мемуарист, гусар и партизан, закончивший жизнь в звании генерал-лейтената, — Денис Давыдов. Ну разве не литературная улица — эта Пречистенка?

Если же говорить о «нехорошей квартире», то она находилась на 6-м этаже этого дома, прямо под башней, с потолками в 7 метров, где с 1912 по 1919 г. жил один из сыновей ювелира К. Г. Фаберже и тоже художник и руководитель московского отделения фирмы — Александр Карлович Фаберже. Его и арестуют тут в 1919-м, после чего он уедет за границу. А здесь, в «таинственной» квартире, с камином и люстрой, работы все того же Фаберже, поселятся художники группы «Бубновый валет», возникшей еще в 1910 г., а теперь — члены «Первой творческой коммуны художников» — Борис Такке, Иван Захаров и его жена Наталья Агапьева. Тут, в огромной, приспособленной под мастерскую комнате, художник Такке, помимо портретов вождей революции написал работу «Катька», навеянную поэмой Блока «Двенадцать». Удивительно, но в последний свой приезд в Москву, в мае 1921-го, уже больной Блок поднялся сюда и, рассмотрев портрет, согласился — да, эта «разухабистая девица» с папиросой в углу рта — его «героиня». Здесь бывал и описал эту квартиру в повести «Голубая звезда» (1918) также писатель Борис Зайцев. И, наконец, в конце 1920-х здесь, у друзей, оказался Михаил Булгаков.

Помните люстру, на которой, обнимая примус, качался кот Бегемот? Это вот — та люстра! А пули чекистов, которые звенели по стенкам, но никогда не убивали? Это — те стенки! О том, что именно эта «квартира пошаливала», говорили потом даже близкие Булгакову люди — Н. А. Ушакова, М. А. Чимишкиан-Ермолинская, Н. К. Шапошникова. Но ведь и сам писатель прямо пишет в романе: «Квартира эта… давно уже пользовалась если не плохой, то, во всяком случае, странной репутацией. Еще два года тому назад владелицей ее была вдова ювелира де Фужера…» А все остальное — хрустальная люстра в центре комнаты, камин, с полки которого отстреливался от чекистов кот Бегемот, тяжелые гардины на высоких окнах с цветными стеклами («Фантазия, — пишет Булгаков, — бесследно пропавшей ювелирши!»), трюмо, даже «ювелиршин пуфик» — все во времена писателя было еще «в реале». Отсюда перепившийся накануне директор варьете Степа Лиходеев мгновенно «переместился», был выкинут непрошеными гостями в Ялту… И именно отсюда, после перестрелки, после вспыхнувшего пожара, в разбитые окна верхнего этажа, откуда еще недавно были слышны «звуки патефона», вылетели еле видные в дыму странные, загадочные фигуры… Впрочем, на улице, то есть здесь, на Пречистенке, а не на Садовой, как пишет Булгаков, их никто так и не успел разглядеть…

Ну разве не интересно все это? Москва в литературных фантазиях писателя?

232. Пречистенка ул., 16 (с. п.), — когда-то «палаты Сукина», чиновника петровского времени С. И. Сукина, потом (до 1815 г.) — особняк военного губернатора Москвы, генерала И. П. Архарова, позже — сенатора И. А. Нарышкина, а с 1869 г. — дом фабриканта Н. И. Коншина (перестроен в 1910 г., арх. А. О. Гунст).

Здесь в 1810–1830-е гг. жил сенатор, обер-церемониймейстер Иван Александрович Нарышкин и его жена — Екатерина Александровна Нарышкина (урожд. баронесса Строганова), двоюродная тетка жены Пушкина — Н. Н. Гончаровой. И. А. Нарышкин был избран посаженым отцом на свадьбе Гончаровой и Пушкина (1831). Один из сыновей Нарышкиных будет убит в 1809 г. на дуэли с Ф. И. Толстым-Американцем, а второй, Григорий, через его сына Александра, станет дальней родней фр. писателя Дюма-сына.

В советское время здесь, в Доме ученых, жил в 1923 г. прозаик, публицист Борис Андреевич Пильняк (наст. фамилия Вогау), потом три месяца в 1924 г. — поэт, философ и критик Вячеслав Иванович Иванов, и один месяц — поэт и прозаик Илья Григорьевич Эренбург. Здесь же в служебной квартире жила директриса Дома ученых (1931–1948) — Мария Федоровна Андреева, вторая жена М. Горького.

М. Ф. Андреева

Вот поразительно: писатель Борис Зайцев, вспоминая Горького и его жену 1905 г., писал: «В те наивные годы… была она блистательной хозяйкой горьковского дома — простой, любезной, милой». А вспоминая их же, но десятилетия спустя, отозвался об Андреевой иначе: «Эта безумная большевичка, Андреева, она его (Горького. — В. Н.) совсем подмяла. С тех пор так подкаблучником и остался…» Может, и правда подмяла. Он ведь еще в эмиграции, на Капри, пообещал любимому сыну Максиму посвятить ему книгу «Сказки об Италии» (Летом, вероятно, выйдет книжка моих сказок и на заглавном листе я напишу: «Сыну моему, Максиму. Пусть вся земля, луна и звезды завидуют тебе!»), но, когда в 1912-м книга таки вышла, на титульном листе стояло посвящение Андреевой.

Когда-то, читая о женщинах революции, в том числе и об Андреевой, я был покорен их романтичностью. «Среди знакомых ни одна, — твердил про себя стихи Александра Кушнера, — не бросит в печку денег пачку, не пошатнется, впав в горячку, в дверях белее полотна… В концертный холод или сквер не пронесет — и слава богу! — шестизарядный револьвер…» Каково?! — оглядывал я по сторонам своих молодых знакомиц! Но чем больше взрослел, чем больше узнавал о «большевичках», тем больше разочаровывался в них. Как же быстро иные бессребреницы, да и большинство революционных бессребреников превращались в тех, кого свергли, — в накопительниц и накопителей.

Говорят, что в 1900 г. в Ялте, где на гастролях был Художественный театр, Горький «не без зависти» смотрел, как Чехов ухаживает сразу за двумя актрисами — Ольгой Книппер и Марией Андреевой. Пишут, что Чехов и Горький на спичках разыгрывали, кому и за кем ухаживать. Чехову досталась будущая жена Книппер, Горькому — Андреева. На деле она была урожденной Юрковской, по мужу, тайному советнику и чиновнику, — Желябужской, по партийной кличке в РСДРП с 1904 г. — Стрелой. Помогала бежать большевикам из Таганской тюрьмы, хранила в столе Горького ленты с патронами, в шкафу — оболочки бомб, капсулы гремучей ртути. Дальше — темные дела, игра (актриса все-таки!) на чувствах людей ради добычи денег для партийной кассы. А потом, когда Горький с ней расстался (первый раз еще в 1909 г.), уже при советской власти, сожительство с Петром Крючковым, секретарем классика и… тайным агентом ОГПУ-НКВД, поставленным следить за стареющим классиком. Была ли тут любовь — не знаю. Но любовь к власти, к деньгам с годами только крепла… В Берлине, где в 1920-х гг. она восемь лет была заведующей художественно-промышленным отделом советского торгпредства, какие-то «темные операции» с художественными ценностями, какая-то торопливая скупка драгоценностей уже не на «дело партии» — на себя.

Вот только что вышли воспоминания Шапориной, вдовы композитора, в которых она рассказывает о дружбе Андреевой с Алексеем Толстым там же, в Берлине. В дневнике от 1932 г. Шапорина пишет: «Все, кто были за границей в Берлине, когда Горький уехал из России… рассказывают, что он иначе как „сволочью“ наше правительство не называл. Толстые тогда в Берлине часто с ним виделись. Однажды Мария Федоровна (Андреева) утром пришла к ним, стала жаловаться, что кто-то донес, будто у них есть золото и драгоценности, может быть даже обыск, и она просит… спрятать у себя чемоданчик, который она пришлет с верными людьми… Через некоторое время двое молодых людей принесли чемодан и попросили указать место, куда они смогли бы сами его поставить. Им указали — под кровать, куда чемодан и был поставлен. Когда на другой день Юлия стала убирать комнаты, она попробовала подвинуть этот „чемоданчик“, оказалось, что это ей было не под силу, так он был тяжел. Стоял у них долго. А теперь от той же Натальи Васильевны и от многих других я знаю о его (Горького. — В. Н.) пышной жизни в Москве…»

Вот и весь флер когда-то «романтичных героинь», сводящих с ума мужские сердца! Вот и бренные цели лучших представителей «лагеря победителей»! Эх, эх, люди…

233. Пречистенка ул., 20 (с.), — этот дворец (а это, конечно, дворец!) построил для своей первой жены Зинаиды Николаевны Высоцкой миллионер-чаепромышленник Алексей Константинович Ушков (1890–1900-е гг., арх. К. Л. Мюфке). Построил на месте, где еще 20 лет назад стоял собственный дом героя войны 1812 г., мемуариста, генерала Алексея Петровича Ермолова. Тот жил здесь с 1851 до 1861 г., до своей смерти.

Позже на этом месте построил дворец, как я уже сказал, еще для первой жены миллионер Ушков. А разведясь с ней, женился на приме-балерине Большого театра Александре Михайловне Балашовой, с которой в 1922-м бежал в Париж, где супруги почти случайно поселились в бывшем доме Айседоры Дункан. Удивительно! Ведь они лишь позже узнали, что Айседоре Дункан, приехавшей в Россию по приглашению наркома Луначарского, правительство передало под ее школу танца для детей именно бывший дом Ушкова-Балашовой. Балерины просто поменялись домами! Это был не первый приезд Дункан в Россию, но зато — последний. И здесь, уже у Дункан, с 1922 г. жил ее новый муж — Сергей Александрович Есенин. К ним приходили сюда Н. А. Клюев, С. М. Городецкий, И. С. Рукавишников, Вс. А. Рождественский, С. А. Клычков, П. В. Орешин, В. Г. Шершеневич, А. Б. Мариенгоф, А. А. Ганин, Л. И. Повицкий, В. И. Эрлих, Н. Д. Вольпин, И. И. Старцев, А. Б. Кусиков (Кусикян), мемуарист И. И. Шнейдер, художники Г. Б. Якулов, Ю. П. Анненков и многие другие. Наконец, с 1925 по 1927 г., уже после Есенина и Дункан, в этом доме жил прозаик и драматург Пантелеймон Сергеевич Романов и его жена — балерина Антонина Михайловна Шаломытова. Опять — балерина! Но здесь Романов и писал свой роман «Русь» (1923–1936).

«Танец босоножки» — Айседора Дункан

234. Пречистенка ул., 24/1 (с.), — доходный дом С. М. Калугина (1904) — может, один из самых интересных домов на Пречистенке.

Его возвели на месте, где стоял когда-то, 100 лет назад, дом Сергея Михайловича Соковнина, у которого с 1810 по 1812 г. жил поэт, прозаик, критик, переводчик Василий Андреевич Жуковский (товарищ Соковнина по учебе в Благородном пансионе). А уже в нынешнем доме в 1918–1919 гг. жил какое-то время поэт Осип Эмильевич Мандельштам, переехав из Петербурга (вход к нему был с Пречистенки).

А вот в подъезде, который выходит в Чистый переулок, жил в 1910–1920-е гг., в бельэтаже этого дома, представьте, врач-гинеколог, профессор Николай Михайлович Покровский. Его выражения, его остроумные фразы мы уже полвека цитируем в «умных разговорах». Ибо донес их до нас его племянник — великий прозаик и драматург, не раз останавливавшийся здесь, Михаил Афанасьевич Булгаков.

Первый раз он жил здесь в 1916-м, когда приехал из Киева с юной Тасей — с первой женой Татьяной Николаевной Лаппой. Бывал у дяди и один. Как-то, приехав, даже влюбился в «девушку К.», живущую по соседству, в Чистом. 21 декабря 1924 г. записал в дневнике: «Около двух месяцев я уже живу в Обуховом (Чистом. — В. Н.) переулке в двух шагах от квартиры К., с которой у меня связаны такие важные, такие прекрасные воспоминания моей юности — и 16-й год, и начало 17-го…» А однажды, уже в самый голодный для писателя год в Москве, хозяин квартиры, родственник-профессор, буквально спас писателя, подарив ему целый мешок картошки.

Дом № 24/1 по Пречистенке

Позже и дом, и огромная квартира врача, и сам дядя Булгакова станут «героями» знаменитой повести писателя «Собачье сердце». Сюда, заманив куском колбасы «Особая краковская» бездомную дворнягу Шарика (это случилось у сохранившихся ворот дома № 6—8 по Пречистенке), профессор Преображенский привел ее в дом и, после «фантастической операции», превратил пса в «пролетария» Шарикова. Герой повести, профессор Преображенский, был так похож на реального Покровского (тот тоже любил напевать мотивы из «Аиды», носил такие же «пушистые усы» и остроконечную бородку и держал в доме добермана-пинчера), что последний, ознакомившись с рукописью, всерьез обиделся на племянника. Было от чего — перечитайте повесть! Но мало кто знает, что в этом же доме, но в других, не «профессорских» квартирах, жили и прототип доктора Борменталя, и некий «гр-н Потапов» — прототип «главного героя» — Шарикова.

Точно так же мало кто знает, что повесть «Собачье сердце» Булгаков писал не для публикации (он понимал, что она не пройдет «советской цензуры»), а для «смеха», для чтения ее своим друзьям-пречистенцам. Впрочем, когда прочел ее публично (читал неоднократно), в ОГПУ поступил донос от секретного сотрудника: «Был 7 марта 1925 года на очередном литературном „субботнике“ у Е. Ф. Никитиной. Читал Булгаков свою новую повесть. Сюжет: профессор вынимает мозги и семенные железы у только что умершего и вкладывает их в собаку, в результате чего получается „очеловечивание“ последней… Вся вещь написана во враждебных, дышащих бесконечным презрением к Совстрою тонах… Все это слушается под сопровождение злорадного смеха никитинской аудитории… Есть верный, строгий и зоркий страж у Соввласти, это — Главлит, и если мое мнение не расходится с его, то эта книга света не увидит. Но разрешите отметить то обстоятельство, что эта книга… уже прочитана… она уже заразила писательские умы слушателей… Мое личное мнение: такие вещи, прочитанные в самом блестящем московском литературном кружке, намного опаснее бесполезно-безвредных выступлений литераторов 101-го сорта на заседаниях».

Вот после таких «сигналов» и нагрянули к Булгакову с обыском в 1926 г. (это случилось также в Чистом пер., 9, где писатель жил в не сохранившейся ныне дворовой постройке уже со второй женой — Любовью Евгеньевной Белозерской) и забрали и рукопись «Собачьего сердца» и его дневники. Кстати, на допросе в секретном отделе ГПУ, сразу после обыска, Булгаков признался следователю Гендину: «Считаю, что произведение… вышло гораздо более злободневным, чем я предполагал, создавая его, и причины запрещения печатания мне понятны… Я остро интересуюсь бытом интеллигенции русской, люблю ее, считаю хотя и слабым, но очень важным слоем в стране. Судьбы ее мне близки, переживания дороги…»

Остается лишь добавить, что позже, в квартире Покровского, жили врач-дантист Яков Ефимович Шапиро и его жена — врач-хирург Рина Марковна Брейтман, у которых лечились и бывали Горький, Бабель, актриса Марецкая и многие другие. А если говорить о литераторах, то нельзя не вспомнить, что до 1929 г. здесь проживал библиограф Константин Николаевич Дерунов, а в 1940–1950-е гг. — историк искусств, москвовед, автор справочников-путеводителей «Москва», «Подмосковье», «Москва и Подмосковье» Михаил Андреевич Ильин.

Такой вот этот дом — глядящий окнами на две улицы.

235. Пречистенка ул., 28 (с.), — доходный дом И. П. Исакова (1906, арх. Л. Н. Кекушев).

В этом доме жили в одно время два литературоведа. Один был за «чистое искусство» в литературе, другой, за «классовый подход». Первого должны были расстрелять за взгляды, не совместимые с политикой партии, но, вообразите, расстреляли в 1937-м — второго, «правоверного». И такие вот «курбеты» выкидывала, выходит, история нашей литературы.

Обложка книги Д.А Горбова «Жизнь и творчество Беранже»

Имя первого Дмитрий Александрович Горбов. Он поселился в этом доме в 1922-м. Видный критик, литературовед, один из основателей и идеологов знаменитой литературной группы «Перевал», он дружил и здесь бывали у него поэты Мандельштам, Чурилин, Парнок, Петровский, критик Ярцев и многие другие. А имя второго — Иван Михайлович Беспалов, который еще вчера подавлял Кронштадтский мятеж, а здесь поселился, уже будучи редактором журнала «Революция и культура». Не единственная его должность, к 1930 г. станет редактором популярнейшего литературного журнала «Красная новь». Дружили ли они с Горбовым — неизвестно, но знакомы были, ибо Беспалов даже однажды напечатал статью Горбова против критика Полонского, громившего «Перевал».

Горбова, присяжного литературоведа (его еще до революции, как подающего надежды ученого, оставили на кафедре литературы в МГУ), непременно должны были арестовать за убеждения. Он вечно попадал в опалу властей, его не печатали (еще бы, защищал Есенина!), ему влетало даже за то, что он называл себя «марксистом», его громили за утверждение «самоценности» искусства, его увольняли из издательств, а в начале 1930-х даже исключили из партии. А он смело писал, в статье, например, о Фадееве, что «бесцеремонная кружковщина, самая бесстыдная реклама (и самореклама), спекуляция на близости к массам, ловко подменяемая в нужный момент близостью „к верхам“, игра лозунгами, пошлая, недобросовестная шумиха „деловитых“ и смышленых людей… — все это шумно и нагло врывается в нашу литературную мастерскую… толкается, горланит, громко поет „Верую“ и „Отче наш“, исподтишка распределяя зуботычины…» Блестяще же! Ведь и сегодня звучит современно, разве не так? Повторяю, его должны были арестовать, все шло к этому, но его спас туберкулез, как и у Белинского когда-то. С открытой формой попал в больницу, и «коса репрессий» миновала его. Остались его книги о Беранже, о Толстом, очерки (как посмел только тогда?) о Бунине, Куприне, Шмелеве, Мережковском…

Сосед его тоже остался в истории, но лишь одним и постыдным качеством — трусостью. Именно он, «по недогляду», связанному с его уходом из журнала, напечатал напоследок повесть Андрея Платонова «Впрок». Ту самую, которая вызвала гнев и ярость Сталина. Когда разбирали «историю» в Кремле, был вызван на ковер и Беспалов. «Открылась дверь, — вспоминал свидетель, — и, подталкиваемый Посребышевым, в комнату вошел бывший редактор. Не вошел, вполз, он от страха на ногах не держался, с лица его лил пот. Сталин с удовольствием взглянул на него и спросил:

— Значит, это вы решили напечатать этот сволочной кулацкий рассказ?

Редактор не мог ничего ответить. Он начал не говорить, а лепетать, ничего нельзя было понять из этих бессвязных звуков. Сталин, обращаясь к Поскребышеву, который стоял у двери, сказал с презрением: „Уведите этого… И вот такой руководит советской литературой“…»

Расстреляют Беспалова не за публикацию платоновского шедевра. Он ведь будет еще назначен в 1934 г. главным редактором Гослитиздата. Но попадет под каток репрессий после работы корреспондентом за рубежом, попадет как «немецкий шпион».

Кстати, потом в этом доме жил с родителями с 1939 г. очень храбрый и мужественный человек — поэт и прозаик Эдуард Аркадьевич Асадов. Отсюда он, прямо со школьной скамьи, ушел в 1941-м на фронт, где получил орден Красной Звезды и… тяжелейшее ранение в 1944 г., после которого остался слепым.

Можно относиться к его стихам по-разному, но в чем в чем, а в мужестве и воле ему не откажешь. Может, из-за этого он и популярен так у прекрасной половины страны!..

236. Пречистенка ул., 32/1 (с. п.), — дом Охотниковых, с 1868 г. — частная мужская гимназия литератора, переводчика Л. И. Поливанова.

Три заметных человека жили в этом доме. Здесь в 1850-е гг. жил на 1-м этаже (в трех комнатах с окнами на Пречистенку) родственник хозяйки дома, Натальи Васильевны Охотниковой, начинающий тогда писатель, студент еще, Константин Николаевич Леонтьев. Позднее, с 1863 г., здесь жил историк, археолог, музейный работник, будущий директор Исторического музея (1917–1918), князь Николай Сергеевич Щербатов. А с 1880-х и до своей кончины в 1899 г. — директор гимназии, литературовед, переводчик, издатель Лев Иванович Поливанов.

Дом № 32/1 по Пречистенке

Среди преподавателей этой гимназии были профессора С. Б. Веселовский, Л. М. Лопатин, поэт и писатель Л. П. Бельский, а среди учеников — будущие поэты Вл. С. Соловьев, В. Я. Брюсов, М. А. Волошин, А. Белый (Б. Н. Бугаев), В. Г. Шершеневич, Л. Л. Эллис (Кобылинский), С. М. Соловьев (внук историка), С. В. Шервинский, С. Я. Эфрон (будущий муж М. И. Цветаевой), Л. П. Радин, а также драматург В. Е. Гиацинтов, зоолог-академик А. Н. Северцев, актер В. В. Лужский, художник А. Я. Головин, гроссмейстер А. А. Алехин и многие другие.

Гимназию посещали Л. Н. Толстой и А. Н. Островский (здесь учились их сыновья), а также И. С. Аксаков, С. М. Соловьев, Ф. И. Буслаев, Н. Х. Кетчер, Ф. М. Достоевский и др. При гимназии с 1875 г. существовал основанный Н. М. Лопатиным и Вл. С. Соловьевым «Шекспировский кружок».

С 1922 по 1924 г. в этом здании располагался президиум Ассоциации художников революционной России (АХРР), а с 1921 по 1931 г. — Российская академия художественных наук (РАХН). Президентом академии стал критик, историк литературы П. С. Коган, вице-президентом философ Г. Г. Шпет, членами академии: П. Н. Сакулин, Д. М. Петрушевский, С. Ф. Ольденбург (секретарь), М. О. Гершензон, художник В. Н. Кандинский, искусствоведы и историки Б. В. Шапошников, А. Г. Габричевский и др. В 1926-м здесь был организован вечер в помощь поэту Волошину, на котором выступали Пастернак, Булгаков, Вересаев и др.

Наконец, в дворовом флигеле этого дома, с 1920-х по 1965 г., жил литературовед, прозаик (романы «Рулетенбург», «Бархатный диктатор»), достоевед, биограф, профессор Леонид Петрович Гроссман, с 1926 по 1928 г. — литературовед, историк литературы Петр Семенович Коган и его жена — детская писательница, переводчица, мемуаристка Надежда Александровна Нолле-Коган — адресат писем и стихов А. А. Блока, а также, с 1920 по 1948 г. (с перерывом) — литературовед и искусствовед, живописец, член группы «Бубновый валет», секретарь издательства «Скорпион» (1913–1915), заведующий лит. музеем Пушкинского Дома (1936–1939 и 1953–1956) — Борис Валентинович Шапошников. Здесь в 1929 г. Шапошников был арестован и отправлен в ссылку, а после ссылки, в 1932-м, переехал на жительство в Ленинград.

237. Пречистенка ул., 35 (с.), — с 1850-х гг. — дом хирурга, профессора университета А. А. Альфонского.

Это последний дом на Пречистенке, о котором хотелось бы рассказать. И то лишь потому, что сам я называю его «домом счастливых сердец».

Да, здесь два года, с 1866-го, жил после ссылки поэт-петрашевец, прозаик, драматург Алексей Николаевич Плещеев, у которого на «литературных вечерах» бывали Достоевский, Салтыков-Щедрин, Некрасов, Островский, Жемчужников. Но про судьбу и жизнь Плещеева я уже рассказывал в этой книге (см. Мал. Дмитровка, 20/5), а вот про других, сопричастных к литературе и бывавших здесь, — не доводилось еще.

Так вот здесь — и тоже два года, с 1877 по 1879-й, — накануне своей первой свадьбы с Варварой Дмитриевной Иловайской жил счастливый жених, тогда доцент кафедры римской словесности университета Иван Владимирович Цветаев (да-да — будущий отец Марины и Анастасии Цветаевых). Они обвенчаются в 1880 г. А через 40 лет, 2 мая 1922 г., в этом же доме, но уже под официальной вывеской Хамовнического загса, зарегистрируют здесь свой брак Айседора Дункан и Сергей Есенин.

«Ранним солнечным утром, — вспомнит Илья Шнейдер, — мы втроем отправились в загс. Загс был сереньким и канцелярским. Когда их спросили, какую фамилию они выбирают, оба пожелали носить двойную — „Дункан-Есенин“.

— Теперь я — Дункан! — кричал Есенин, когда мы вышли на улицу…»

А танцовщица в ответ на перечисление Анатолием Мариенгофом ее предыдущих мужей крикнула ему по-французски: «Нет!.. Нет!.. Нет!.. Сережа первый законный муж Изадоры. Теперь Изадора — русская толстая жена!..»

Кстати, этот брак так и останется не расторгнутым до самоубийства одного и трагической смерти под колесами автомобиля во Франции — великой танцовщицы…

238. Протопоповский пер., 6 (с.), — Ж. — с 1984 по 2003 г., до своей кончины, прозаик Владимир Осипович (Иосифович) Богомолов (наст. фамилия сначала по отчиму Войтинский, потом по матери — Богомолец). До этого дома с 1977 г. жил в этом же переулке, но в доме № 14. А вообще в Москве жил с конца 1930 г. До 1964 г. на улице Тимура Фрунзе, 13, откуда ушел на фронт, а потом, с 1964 по 1977 г., на Бол. Грузинской, 62.

Дому в Протопоповском следовало бы поклониться за русскую литературу и за скромных людей, чей вклад в нее неизмеримо более велик, чем их прижизненная известность. Мне радостно это говорить, ибо на месте этого здания, за 100 лет до Богомолова, стоял с 1840-х по 1855 г. собственный дом поэта, критика и переводчика Семена Егоровича Раича (Амфитеатрова), учителя Лермонтова, Тютчева, писательницы Евгении Тур (Сухово-Кобылиной) и многих других. О Раиче я уже рассказывал в этой книге, но у другого дома его (Бол. Никитская ул., 60, стр 2). А вот о втором «мастере слова», который, как и Раич, скончался здесь, вообще рассказывать трудно, ибо жизнь его состояла из тайн, военных секретов и даже намеренных сокрытий.

Я говорю как раз о Богомолове (в молодости счетоводе, моряке, помощнике моториста на селе). Здесь он жил уже всесветно известным писателем. За спиной его были написанные повесть «Иван» (1957 г. и 220 переизданий на 40 языках), по которому был поставлен А. А. Тарковским фильм «Иваново детство», и роман «В августе 1944-го» (1974 г., 130 переизданий в мире). «Я их написал со зла, — признается он в одном из последних интервью. — Меня коробило от множества нелепейших несуразностей, когда я читал военную прозу…» А здесь писал уже последнюю книгу с говорящим названием «Жизнь моя, иль ты приснилась мне…».

Но, несмотря на «всесветность» его славы, мы и сегодня мало знаем о его жизни. Он был жесток, скрытен и уклончив и особенно тверд в самооценке. Уйдя на фронт добровольцем (прибавив себе два года), служил десантником, потом в разведке, в ГРУ, войну закончил в Берлине (пять боевых орденов), а позже участвовал в ликвидации подпольных банд на Сахалине и в Западной Украине. Полусекретная жизнь, о которой не знали даже родные. Такое и впрямь могло только присниться. Но когда его спросили, не похож ли он на Таманцева, главного героя романа «В августе 1944-го», он чуть ли не сквозь зубы признал, что да, есть немного… Этого «немного» иным современникам-прозаикам хватило бы на две жизни рассказов, воспоминаний и выступлений… А он даже в Союз писателей не вступал, отказывался, сколько бы раз ему ни предлагали это…

И еще: премии и награды догоняли его уже в этом доме, но, образно говоря, — не догнали. Когда в 1984-м его наградили орденом Трудового Красного Знамени, то на публичное вручение его он идти категорически отказался. А две денежные премии (немалые по тем временам) даже не взял. Разве не поразительно по нынешним меркам?..

Зато в последний год жизни, в 2003-м, был награжден медалью и дипломом ЮНЕСКО «За выдающийся вклад в мировую литературу». Потом напишет: «Поскольку они не имели денежного эквивалента — это единственная принятая мной награда за многолетний литературный труд…» Правда, и за ней не поехал на вручение. И вот тогда, в День Победы, и привезли ее ему сюда, в этот дом на Протопоповском.

А через полгода и здесь же скончается. Ему «приснившаяся жизнь» отвела 79 лет.

239. Протопоповский пер., 16 (с.), — «писательский дом». Ж. — поэты, прозаики Б. Ш. Окуджава (с 1973 по 1997 г.), А. В. Жигулин (Жигулин-Раевский), Р. Ф. Казакова, Н. К. Старшинов, поэт, гл. редактор журнала «Наш современник» С. В. Викулов, поэт В. И. Букин («Прощайте, скалистые горы» и другие песни), прозаики В. П. Росляков, О. В. Волков (Осугин) и Б. А. Можаев (1970–90-е гг.), литературовед, критик, гл. редактор журнала «Вопросы литературы» — М. Б. Козьмин, литературовед, мемуарист В. Я. Кирпотин, литературовед, критик, дипломат, гл. редактор журнала «Иностранная литература» (1970–1988), секретарь правления СП СССР Н. Т. Федоренко, журналист, литератор, гл. редактор газеты «Вечерняя Москва» (1963–1966) и еженедельника «Неделя» (1986–1990) — В. А. Сырокомский, его жена — критик И. В. Млечина и пасынок В. А. Сырокомского — литератор и теледокументалист Л. М. Млечин, а также журналист и драматург Г. А. Боровик.

240. Профсоюзная ул., 123а (с.), — санаторий «Узкое» Центральной комиссии по улучшению быта ученых (ЦЕКУБУ).

Здесь, в имении князей Трубецких, жил и скончался 31 июля 1900 г. поэт, философ, историк, богослов, критик и публицист Вл. С. Соловьев, сын знаменитого историка. Позже в санатории выступал С. А. Есенин (1924), дважды отдыхал (в 1924 и 1928 гг.) О. Э. Мандельштам с женой, жили по путевкам писатели Б. А. Пильняк (Вогау), Вс. В. Иванов, поэт И. С. Рукавишников (1924), прозаик А. И. Цветаева, сестра М. И. Цветаевой (1925, 1927), поэтесса С. Я. Парнок (в 1927 и 1930 г.). Позднее, уже в санатории Академии наук СССР, здесь отдыхали А. А. Фадеев, К. И. Чуковский, О. Ю. Шмидт, Б. Иллеш, Б. Л. Пастернак (1957) и многие другие.

Санаторий «Узкое»

241. Путинковский Мал. пер., 4 (с.), — Ж. — в 1920-е гг. — поэт, прозаик, переводчик, стиховед, критик, математик и художник — Сергей Павлович Бобров.

Но мало кто знает, что он был еще и утопистом, живущим… в утопии. Именно здесь он написал три утопических романа: «Восстание мизантропов» (1922), «Спецификация идитола» (1923) и «Нашедший сокровище» (1931).

В 1910-х гг. Бобров знал всех: Андрея Белого (сохранилась их переписка), Маяковского, Хлебникова, Пастернака, Садовского, Асеева (Асеев даже жил у Боброва, переселившись в Москву), Дурылина. И все знали — его. Может, потому за ним тянулись легенды пополам со сплетнями. Якобы до революции он был черносотенцем, а потом чекистом, якобы он высказался о расстреле Гумилева со слов исполнителей («крепкий тип») и он же в Доме печати во время предсмертного последнего выступления Блока в Москве крикнул, что Блок «уже мертвец». Все это можно встретить во многих мемуарах, но все это нынешние исследователи не подтверждают. Все, кроме одного — яркой был личностью. А это, извините, непростительно в любые времена, даже самые утопические.

Его мать, Анастасия Ивановна Саргина, была детской писательницей, писавшей под псевдонимом А. Галагай, его школой стал Катковский лицей, а затем Училище живописи, ваяния и зодчества. Он сбил и возглавил в 1913-м постсимволистскую группу «Лирика», в 1914-м — знаменитую группу «Центрифуга», а позже и одноименное издательство — полтора десятка книг, вышедших только до революции, включая первый поэтический сборник Пастернака. В том числе, кстати, и свое серьезное исследование 1915 г. — книгу «Новое о стихосложении Пушкина».

Его звали «русский Рембо» — разве это не показательно? Бобров напишет потом про эти годы: «В те времена обратить на себя внимание можно было только громким, скандальным выступлением. В этом соревновались. Не говоря о таких знаменитых критиках, как Корней Чуковский, об отзыве которого мы не могли и мечтать, даже захудалые рецензенты реагировали только на общественные потрясения, яркость и пестроту…» Так со скандалом появилась «Центрифуга», потом альманах «Руканог», нападавший на Бурлюков, Хлебникова, Маяковского, Шершеневича, Третьякова и прочих. Были вызовы, угрозы, решительные встречи (в частности, в кафешке на Арбате, против ресторана «Прага», в не сохранившемся доме № 7, где Пастернак неожиданно влюбился в своего «врага» тогда Маяковского), много чего было…

Был груб, особенно с женщинами. Свою вторую жену, поэтессу Варвару Монину (кстати, двоюродную сестру поэтессы Ольги Мочаловой), третировал и унижал всю жизнь. Она родила ему двух дочерей и больше замуж не выйдет, а с его стороны, как пишет Мочалова, «были постоянные измены, постоянное пренебреженье, отказы от всякой помощи, заходы на ночь и уходы на год…» На старости лет оценит стихи бывшей жены, а при жизни с ней издевался над ними просто «садистически» («Как смешно, — говорил, — пик, пик, пик!», когда она хотела назвать свой сборник «Книгой пик», а название следующего — «Звонок в пустую квартиру» в его насмешливых устах превращалось в «Звонок впустую»). Но задира, хулиган и заводила Бобров первым, представьте, оценил Пастернака как поэта. Тот, стесняясь, прочел как-то в их компании свой «Февраль». «Февраль. Достать чернил и плакать…» Компания равнодушно промолчала. А Бобров попросил повторить стихотворение, потом еще и еще. И наконец крикнул: «Свое! Свое! Почти ни на что не похожее, странное, необычное, какое-то косолапое, исковерканное могучей лапой». И первая книга Пастернака открылась этим первым стихом.

Увы, когда в 1933 г. Бобров будет арестован и окажется в Кокчетаве в ссылке (утопии никому не проходят даром даже в утопическом государстве!), жена Боброва придет к Пастернаку просить о заступничестве ее мужа перед Сталиным, а тот в ответ только замашет руками на нее: «У меня, — скажет, — сейчас такое ложное положение, что я могу только навредить…» Этого уже Бобров не смог простить ему потом. А позже, в 1956-м, уже Пастернак обидится на него за нелицеприятный отзыв того о романе «Доктор Живаго». А ведь друг его юности и здесь окажется прав — роман, несмотря на Нобелевскую премию, многим грешил с точки зрения литературы… Вкус Боброва оказался безупречен. Не зря молодой тогда Гаспаров, считавший себя учеником Боброва в «теории стихосложения», не только написал о нем воспоминания, но и посвятил ему свою книгу «Современный русский стих». Такое признание дорогого стоит!

Бобров, коренной москвич, вечно переезжал. Я насчитал 13 его домов. До дома в Мал. Путинковском он жил по адресам: Смоленский бул., 24; Кропоткинский пер., 9; просп. Мира, 58; Каланчевская ул., 11; Пречистенка, 33/19 и 13, Гагаринский пер., 9/5; Бол. Никитская ул., 22/2 и Погодинская ул., 4. А уже отсюда переедет на Богородское ш., 2, и до 1957 г. будет жить в Бол. Николопесковском пер., 5. Скончается же, перешагнув 80-летний рубеж, в «писательском доме» на ул. Черняховского, 4.

Да, «русский Рембо» успел первым и полно перевести «Пьяный корабль» Рембо, потом «Песнь о Роланде» и множество других произведений, которые и ныне не опубликованы. В качестве переводов можно не сомневаться. Он ведь, творец мифов, еще в 1918-м так подделал продолжение пушкинского стихотворения «Когда владыка ассирийский…», что авторитетный пушкинист Н. О. Лернер признал его за подлинник. Но после утопий, после ссылки и трудных лет взялся за популярные книги по математике. Для детей, в сказочной форме. Одна называлась «Волшебный двурог» (1949), а вторая — «Архимедово лето» (1950-е гг.). Надо ли говорить, что они переиздавались неоднократно.

Сделанное на совесть и талантливо — выживет всегда. «Двурог» его вот только сейчас, в 2018-м, был вновь переиздан. Скажу проще — востребован! Не это ли главное?..

242. Пушечная ул., 4 (с. п.), — дом князей Шаховских, потом — полковника А. В. Аргамакова (1820-е гг.).

В 1851 г. здесь, в типографии книгоиздателя А. Семена, бывал Н. В. Гоголь. В перестроенном, ныне — четырехэтажном доме (1901, арх. А. А. Остроградский) позже открылись гостиница и ресторан «Альпийская роза». Примечательно, что в этом доме, где бывали Есенин, а позже и Булгаков, происходит действие повести последнего «Дьяволиада». Именно здесь, в бывшем ресторане «Альпийская роза», располагалась Главная база спичечных материалов (Спимат), в которой служил герой повести Коротков. А по Пушечной ходил трамвай, на котором, вскочив на подножку, герой, как помните, и спасался…

С 1934 г. — это Дом учителя при городском отделе народного образования. Тут регулярно выступали поэты и писатели, в числе последних на моей памяти — Евтушенко, Ахмадулина, Высоцкий.

243. Пятницкая ул., 33/35, стр. 2 (с. п.), — Ж. — с 1871 г. — протоиерей, настоятель Архангельского собора Кремля Валентин Николаевич Амфитеатров, его жена Елизавета Ивановна Амфитеатрова (урожд. Чупрова) и их девятилетний сын, будущий прозаик, драматург, поэт, фельетонист, критик, мемуарист Александр Валентинович Амфитеатров (псевдонимы Old gentleman, Ал. Амфи, Мефистофель из Хамовников, Московский Фауст и др.).

Московский Фауст родился в Калуге, в семье «балующегося пером» священника, написавшего весьма популярные «Очерки библейской истории Ветхого Завета». Потом, когда, окончив университет, переедет в 1880-е гг. на Воздвиженку, 4, не только познакомится с Чеховым в журнале «Будильник», куда пописывал фельетоны, но и будет выступать как баритон в оперных театрах (вторым, например, баритоном пел в театрах Казани и Тифлиса). Только в 1889-м оставит артистическую карьеру ради журнальной и бурной, невероятно плодовитой литературной деятельности.

Читая Амфитеатрова, знакомясь с творчеством «грандов литературы», наипопулярнейших у читателей писателей типа Боборыкина, Арцыбашева, Потапенко, бивших известностью всевозможные рейтинги, невольно задумываешься: отчего же они полузабыты? И не та ли судьба ждет иных нынешних «грандов», которых мы носим на руках? Ведь, казалось бы, те, забытые, сделали все для вечности? Были талантливы, отважны, прогрессивны, «народны» в лучшем значении этого слова? И вот — поди ж ты!

Писатель А. В. Амфитеатр

Скажем, Амфитетаров в 1899 г. вместе с Власом Дорошевичем начинает издавать на деньги Мамонтова и Морозова газету «Россия», где становится главным редактором. В 1902 г. публикует в ней первую главу романа-фельетона «Господа Обмановы», филиппику на царя, прекрасно зная, что его ждет. Уже на другой день напишет: «Ранним утром я был арестован и, под охраною жандармов, отправлен в Восточную Сибирь, в распоряжение иркутского генерал-губернатора… Я писал эту легкую беллетристику два часа, а расплачиваться за нее приходится вот уже пятый год…» Потом будут еще две ссылки: в Вологду, а в феврале 1917 г. — в Иркутск. Вот ведь какой отчаянный — и что? При советской власти трижды будет арестован, а за год до побега в Финляндию опубликует в Эстонии просто открытое письмо-обвинение злодею Ленину. И — что? Где же она — восторженная любовь потомков?..

А уж какой был чудовищный трудяга! С 1890 г. у него выходили роман за романом (иногда по два в год, как в 1903-м и 1910-м), выпускались на сцену исторические драмы, публиковались, как ныне бы сказали, «мыльные оперы» из жизни проституток и бандерш. Иногда книги назывались интригующе: «Дрогнувшая ночь», «Житейская накипь», «Зверь из бездны» (4-томная хроника жизни Рима в эпоху Нерона), но чаще по имени героинь: «Людмила Верховская», «Марья Лусьева», «Княжна Настя», «Лиляша», «Виктория Павловна», потом — «Дочь Виктории Павловны». Его читали чаще Гоголя, Достоевского и Толстого, а в популярности он оставлял позади Горького, Куприна и Леонида Андреева. Когда в 1911 г. начал выпускать полное собрание сочинений, то к 1916-му вышло 37 томов и… осталось незаконченным. Впечатляет?! А ведь были еще путевые очерки, сборники статей, заметки публициста…

Михаил Осоргин вспомнит: «Всегда и везде он жил громоздко, шумно, открыто, в обстановке, которая, казалось бы, не давала возможности работать. И между тем такого работника, как А. В., трудно было себе представить: он писал сразу несколько работ на нескольких столах, говорил в диктофон, и несколько переписчиц не поспевали за ним. Не думаю, чтобы кто-нибудь из русских писателей, не исключая и знаменитого этим Потапенко, написал количественно так много, как Александр Амфитеатров!..» И неудивительно, что жил он в столице накануне революции роскошно. Молодая писательница А. Даманская, навестив его, напишет: «Такого обилия цветов, картин, ярких тканей на окнах, такого изящного, блестящего чайного сервиза, за которым сидела жена Амфитеатрова (вторая жена его — актриса Иллария Владимировна Соколова. — В. Н.), таких красивых, отлично одетых детей мне давно не приходилось видеть. Всё и все в этой со вкусом, почти богато обставленной квартире дышало счастьем, беспечностью…» А если я скажу, что в начале 1910-х гг. он, работая в римской газете «Аванти!», где сотрудником у него был Бенито Муссолини, обзавелся «снятым на вечность» домом и богатой библиотекой при нем, то станет понятным — такому не грозит ничто. Но случится Октябрь, который он, прости господи, так ждал и звал, болея «за народ». И — что? Выселенные отовсюду, они будут бедствовать, спать не на пуховых перинах, а «кучей на полу», а из всей обстановки таскать за собой, пока была возможность, лишь рояль.

Вот тогда он и напишет в один год два знаковых письма: Ленину и Горькому. Ленину публичное, напечатанное в Эстонии: «Сознаете ли Вы, что Ваша идея растворилась в коммунистической уголовщине, как капля уксуса в стакане воды, и если это знаете, то как можете Вы, человек идеи, мириться с этим?.. Ужас, произвол, голод, нужда трехлетнего ига Вашего… Вы выбрали… путь крови и насилия… Ваша идея тонет в омуте лжи, фальши, беспринципности и отсутствия уважения к самому себе…» А Горькому, который помогал ему до побега, личное: «Я выдержал в Питере три тяжких зимы, каждая была мне трудна по отвычке от климата и от людей. Но последняя, третья, меня добила совершенно. Больше не могу. Должен бежать и спасать семью».

Холодной ночью 23 августа 1921 г. он, бородатый, солидный, прославленный 60-летний писатель, вместе с женой и детьми погрузился в жалкую лодчонку и, опасаясь пограничников, пересек Финский залив. Бежал к другу — к Маннергейму…

Умрет в 1938 г. своем доме в Италии. Сойдется ли с давним знакомцем Муссолини — неизвестно. Но доподлинно известно, что жена его, Иллария, не только надолго переживет его, но и будет публично восхвалять и дуче Муссолини, и — фашизм.

И последний, может, самый страшный факт для писателя: его дети довольно скоро напрочь забудут русский язык… Вот я и думаю невольно: как же они читали 37 томов его сочинений? И читали ли вообще?.. Страшней судьбы ведь и не придумаешь.

Р

От Большого Ржевского до 7-го Ростовского переулка

244. Ржевский Бол. пер., 7 (с.), — Ж. — с 1913 г. — поэт, переводчик, сценарист, будущий мемуарист и лауреат Сталинской премии (1941) — Николай Николаевич Асеев.

Это, конечно, не первый московский адрес поэта, но — первый свой угол появившегося в Москве худого и бледного юноши с чудными стихами про «ночную флейту».

«Мы, — напишет поэт Сергей Бобров, — тотчас же пришли в восторг — изящество и грация стихов, подлинный, как мне казалось, романтизм, гармоничность композиции — все доказывало настоящий вкус и дарование…» Это был Асеев. Он так быстро вошел в задиристую компанию поэтов Анисимова, Боброва, Пастернака, так близко сошелся с ними, что через год будет не только выбран секундантом Бори Пастернака в несостоявшейся, правда, дуэли, но тот же «главарь поэтической банды» Бобров напишет в стихах: «Высоко над миром гнездятся // Асеев, Бобров, Пастернак…»

Увы, это, наверное, и все. Блестящий дебют длился не слишком долго. Уже в 1931-м, как бы проведя границу в своем творчестве, он напишет поэму о ГПУ. Настолько льстивую, что даже Калинин, «всесоюзный староста», присутствовавший на чтении, скажет ему: «Разве вы не понимаете, что эта тема — трагедийная… А вы сделали из этой поэмы какой-то веселый марш…» Вяч. Полонский, редактор «Нового мира», услышав это, занесет потом в дневник, что Асеев стал при этом «серым и злым». Он как будто внутренне бросил Калинину: «Сволочь, для тебя стараюсь, а ты морду воротишь…»

Вообще, фигура Асеева показательна для советской поэзии. Все проблемы ее, кажется, сосредоточились в нем. Может ли «божественный дар» оставлять поэта, а «поклонение толпы» вести его на поводу у себя? Влияют ли поощрения и блага от власти на поэтическую силу не возникает ли зависимость ее от «верховных похвал»? Должен ли талант литературный соответствовать таланту человеческому, как утверждала, например, Цветаева? И замечает ли, наконец, сам творец свою творческую деградацию?..

К. М. Асеева и Н. Н. Асеев

В 1941-м в жизни Асеева произойдут два знаковых события: во‑первых, он получит Сталинскую премию за поэму «Маяковский начинается», а во‑вторых, познакомится с несчастной Цветаевой, вернувшейся вслед за мужем в СССР.

«Подружилась с Н. Н. Асеевым, т. е. это он со мной решил дружить, прочтя какой-то мой перевод, — запишет она в рабочей тетради. — Это произвело на него сильное впечатление, и теперь мы — друзья. Он строит себе дачу — не доезжая до Голицына — и уже зовет в гости…» А сын Цветаевой в одном из писем отзовется о нем вообще восторженно: «Он — простой и симпатичный человек. Мы довольно часто у него бываем — он очень ценит и уважает маму».

Так вот года не пройдет, как станет ясно, чего стоит на деле и эта «цена», и это «уважение». Иная оценка прозвучит уже в дневнике сына Цветаевой: «От Асеевых, — запишет он после недолгой жизни в асеевском доме в Чистополе, в эвакуации, — веет мертвечиной…» Записал почти сразу после самоубийства Цветаевой.

Асеев — это «камень за пазухой», вынес когда-то приговор ему тот же Вяч. Полонский. «Хитрым лисом» назовет его Мария Белкина, лучший, на мой взгляд, биограф Цветаевой, и сравнит его со ртутью. Он, напишет, «ртутный»: ртутные волосы (седые), ртутные (серые) глаза, ртутный характер (ускользает). А о том, что случилось в Елабуге, где закончила в петле свою жизнь Цветаева, и, по-соседству, в Чистополе, где жил в эвакуации Асеев, рассказала той же Белкиной жена Асеева — Оксана, Ксения.

«Она (Цветаева. — В. Н.) жалась к моему мужу, потому что он был известным поэтом, — дословно говорила Белкиной. — Он ей раз сказал, что в стихах ее очень много от Маяковского, а она обозлилась — при чем тут, говорит, Маяковский, я никогда его не читала…

— Оксана, вы все спутали! Цветаева и знала Маяковского, и очень ценила его…

— Не знаю, не знаю, знаю только, что она была сумасшедшая! Разве нормальный человек стал бы вешаться? Да, она, конечно, привыкла к Средиземному морю, а не к Елабуге, но ведь и мы тоже привыкли к Москве, а не к Чистополю! Нам тоже было нелегко, но мы не вешались!

— Побойтесь Бога, Оксана…

— Конечно, это было ее частное дело: хотела — жила, хотела — вешалась!.. Но представляете себе, вваливается к нам ее сын с письмом от нее, она, видите ли, завещала его Асееву!.. Одолжение сделала! Только этого и ждали… Он же мужик, его прокормить чего стоит, а время какое было?! Конечно, мы сразу с Колей решили — ему надо отправляться в Москву к теткам, пусть там с ним разбираются!.. А когда он собрался уезжать, он стал просить оставить у нас архив матери, ее рукописи, в Москве, говорит, бомбежки, пропасть могут. Коля, как услышал о рукописях, руками замахал: „Ни за что, — говорит, — этого мне еще не хватало!..“ Мур говорит: „Ну тогда хоть тетради ее оставьте, это самое ценное, я боюсь их везти с собой…“ Коля взял одну тетрадь, открыл наугад: „Ни за что не возьму, забирай все с собой, не хочу связываться!..“ Это же подумать только, какую обузу на себя брать!.. Она приходила к нам в Чистополе, мы ее как человека приняли, Коля болел, он все сделал, что мог… а теперь на него собак вешают!.. А дочь ее? Тоже хорошая семейка! Коля ее в глаза никогда не видел, она ему из Рязани писала, ну, он, конечно, ей из вежливости отвечал… А потом вдруг пришла злющая записка, что писать она ему больше никогда не будет и руки при встрече не подаст…»

Повторяю: это дословная запись разговора! А причину указала Наталья Громова, литературовед, исследовавшая «елабужский узел» жизни Цветаевой и Асеева. Просто Асеев «очень любил хорошую, обустроенную жизнь».

Что ж, в поэзии, как и в жизни: каждому свое. За свои 80 поэтических сборников, опубликованных при жизни, Асеев не только получил Сталинскую премию, но и два высших ордена страны: орден Ленина и за четыре года до смерти — орден Трудового Красного Знамени… Как и тут не вспомнить великую Цветаеву, которая ни премий, ни наград не только не получала, но и не желала. Она и скажет не без сарказма и тоже незадолго до смерти, в 1939-м, когда Сталин наградил 172 писателя, и в том числе Асеева (получившего, наравне с Фадеевым и Павленко, как раз орден Ленина), так вот она и скажет, усмехнувшись: «Награда за стихи!.. А судьи кто? Поэт-орденоносец? Поэт-медаленосец! Какой абсурд! У поэта есть только имя и судьба…»

И, чтобы услышали и мы, потомки, повторит: «Судьба и имя!»

245. Ржевский Мал. пер., 7 (с.), — Ж. — в 1910-е гг. — поэт, эссеист, художник Максимилиан Александрович Волошин.

Видимо, здесь в конце 1916 г. останавливался поэт, вернувшись из Петербурга. У кого — я пока не знаю. Но если это так, то именно здесь он встретил Февральскую революцию 1917 г. То, что он был в это время в Москве, доказывают его знаменитые стихи, после увиденного на Красной площади:

«В Москве на Красной площади // Толпа черным-черна. // Гудит от тяжкой поступи // Кремлевская стена… // По грязи ноги хлюпают, // Молчат… проходят… ждут… // На папертях слепцы поют // Про кровь, про казнь, про суд…»

Дата под стихотворением неопровержима: март, 1917 г. А уже уехав отсюда в Коктебель, 18 мая он пишет в одном из писем: «Больше, чем когда-либо, я чувствую неприязнь к социализму и гляжу на него как на самую страшную отраву машинного демонизма Европы… Пролетарии, так страстно ненавидящие „буржуазию“, берут от нее все ее яды, отбрасывая то, что есть в ней от общей духовной культуры — культуры… человечества… Теперь победа за эгоизмом и жадностью… Социализм… принесет с собою лишь более крепкие узы еще более жестокой государственности…»

Отсюда в том же марте 1917-го он отправился в Дом печати (Никитский бул., 8а), где вместе с Мариной Цветаевой читал стихи. Был у писательницы и публицистки Рашель Мироновны Хин-Гольдовской (Староконюшенный пер., 25). Та запишет в дневнике в январе 1917 г.: «Живем в какой-то… неврастении. Сплетни, слухи, догадки и напряженное ожидание неминуемой катастрофы. Это ожидание: вот-вот!.. завтра!.. а может быть, сегодня, только еще не дошло до нас, — парализует всякую деятельность. Такое впечатление, что люди двигаются, но не ходят, дремлют, но не спят, говорят, но не договаривают… Все ждут переворота как чего-то неизбежного. Никогда, кажется, не было столько самоубийств». А 6 марта однозначно пишет: «Забегал Бальмонт. Он в экстазе… Не человек, а пламень. Говорит: „Россия показала миру пример бескровной революции“. Мрачный Максимилиан на это возразил: „Подождите! Революции, начинающиеся бескровно, обыкновенно оказываются самыми кровавыми“…»

Провидец! Он знал жизнь, был знаком с большевиками, наблюдал явления пусть и как в театре, но все-таки, образно говоря, «из партера», вблизи. Вернувшись в родной Коктебель, дважды отказавшись от эмиграции, изо всех сил пытался «быть над схваткой», над теми и этими. Спас от расстрела Мандельштама, от тюрьмы — поэтессу Кузьмину-Караваеву. Цветаева напишет потом: «Он спасал… красного от белых и белого от красных, то есть человека от своры, одного от всех, побежденного от победителей…» Но всего о большевиках, кажется, так и не узнал. Это доказала его встреча со Львом Каменевым.

Он дважды еще приедет в Москву, в 1924-м и 1926-м. Оба раза со второй женой, Марией Степановной Заболоцкой, и оба раза будет жить в служебной квартире своего друга — заведующего пассажирским движением Наркомпути Феликса Кравца, прямо в здании недавно отстроенного Шехтелем Ярославского вокзала (Комсомольская пл., 5). Вот тогда, в 1924 г., он и отправится в Кремль, к председателю Моссовета Льву Каменеву. Уговорил его Вересаев. «Он к Вам, как к писателю, относится очень хорошо», — написал Волошину еще в Коктебель. А в Москве взялся даже «устроить Волошину чтение его стихов в Кремле». И 2 апреля 1924 г. встреча в Кремле состоялась.

— Мрачные стражи деловито накалывают на штыки наши пропуска, — вспоминал участник визита музыковед Леонид Сабанеев. — Каменевы обитают в дворцовом флигеле направо от Троицких ворот, как и большая часть правителей. Дом старый, со сводчатыми потолками — нечто вроде гостиницы: коридор и «номера», в него выходящие… Волошин явно нервничает. Хозяева, которые были предупреждены, встречают нас очень радушно. Каменева подходит ко мне с номером парижских «Последних новостей» и говорит: «Послушайте, что `они` о нас пишут!» И действительно, выясняется из статьи, что Россией управляет Каменев, а Каменевым… его жена. Она страшно довольна и потому в отличном расположении духа.

Волошин мешковато представляется Каменеву и сразу приступает к чтению… Забавно созерцать со стороны. «Рекомый» глава государства (он был тогда председателем Политбюро) внимательно слушал стихотворные поношения своего режима… Впечатление оказалось превосходное. Лев Борисович — большой любитель поэзии и знаток литературы. Он хвалит… разные детали стиха и выражений. О контрреволюционном содержании — ни слова, как будто его и нет вовсе. И потом идет к письменному столу и пишет в Госиздат записку о том же, всецело поддерживает просьбу Волошина об издании стихов «на правах рукописи». Волошин счастлив и, распрощавшись, уходит… Тем временем либеральный Лев Борисович подходит к телефону, вызывает Госиздат и, совершенно не стесняясь нашим присутствием, говорит: «К вам придет Волошин с моей запиской. Не придавайте этой записке никакого значения».

«Портрет Максимилиана Волошина» (1900)

А. Я. Головин

Александр Бенуа, услышав рассказ об этом, взорвался: «Как же так? Да вас расстрелять могут!» А Волошин, улыбнувшись, возразил: «Нет, ничего! Даже благодарили…» Не все, не все знал, значит, о большевиках честный поэт…

Дело, кстати, имело продолжение. Он напишет потом Каменеву письмо о том, как уничтожали обложениями и налогами его Коктебельскую Художественную Колонию, позовет его с женой приехать в Крым и отдохнуть, а в конце припишет, что отдал свои книги «Путями Каина» и «Неопалимая купина», отрывки из которых читал в Кремле, в журнал Воронскому, и спросил: «Должен ли я считать его молчание указанием на то, что вы нашли обе эти книги цензурно безнадежными?..»

Ответа председателя Политбюро в архивах поэта до сих пор не нашли. Правда, видимо, был еще один контакт. Ибо в 1927 г., за пять лет до смерти Волошина, отдыхающие в Коктебеле спросили его как-то: «Пытались ли вы… издать свои стихи?» — «Я показывал их Льву Каменеву, — ответил поэт, — он сказал: „все это увидит свет, когда не будет нас“. Я спросил, долго ли ждать этого времени? „Лет тридцать“, — ответил он…»

Ошибся поэт-провидец! На полвека ошибся. Опубликуют его в России только в 1977 г. Робко опубликуют, сокращенно. Как и прежде — боясь его слова пуще огня.

«Человек — это книга, в которую записана история мира», — напишет в дневнике Волошин в 1907 г. Через 20 лет, в итоговом стихотворении, как бы повторит эту мысль: «Весь трепет жизни всех веков и рас // Живет в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас…»

246. Рождественка ул., 11 (с. п.), — дом графа И. Л. Воронцова (1778, арх. М. Ф. Казаков). Здесь, в 1810–1830-е гг. располагалась Медико-хирургическая академия. В 1812 г., во время оккупации Москвы французами здесь останавливался интендант и будущий классик французской литературы А. М. Бейль, известный нам как писатель Стендаль.

Позже здесь, в университетских клиниках, учился М. А. Достоевский, отец писателя, и проходил врачебную практику молодой А. П. Чехов. А в 1882 г. здесь открыли Строгановское художественно-промышленное училище. Преподавали в училище Врубель, Шехтель, Коровин. Здесь же размещался Союз русских художников, в который входили Юон, Грабарь, Леонид Пастернак и др.

После революции, с 1920 г., здесь располагались Высшие художественно-технические мастерские (Вхутемас), с 1926 г. — Высший художественно-технический институт — Вхутеин, а с 1933-го — Московский архитектурный институт. И тут, в общежитии Вхутемаса, в декабре 1921 г. жил бездомный на то время поэт Виктор (Велимир) Владимирович Хлебников.

«Будетляне» — люди будущего. Слово это придумал Хлебников каких-то десять лет назад. «Мы пришли озарить Вселенную», — восклицал. И вот — последнее возвращение в Москву Велимира — повелителя мира. И почти последний дом, где он жил перед смертью.

«Часовщик человечества» — так он назовет себя. И что-то от часовщика было в нем. Мелкий, филигранный труд, уединенность, терпение, перехват дыхания в ответственный миг. Только возился не с винтиками и шестеренками — с суффиксами и префиксами. Их «монтировал». И предсказывал события. За шесть лет предсказал войну с Германией. За четыре года — революцию в России. За два года — войну Гражданскую. Считал, что мировую войну надо закончить полетом на Луну, что надо создать общий письменный язык, превратить озера в котлы пусть еще сырых, но «озерных щей» и ввести обезьян в семью человека, дать им некоторые гражданские права.

Бред, скажете? Возможно. Но так устроена его голова. Так вообще устроены головы гениев. Он работал над изменением азбуки, преобразованием мер, «цветной речью», законом поколений, уравнениями голоса. Городецкий, поэт, задыхаясь, перечислял потом: «Хлебников создал теорию значения звуков, теорию повышения и понижения гласных, теорию изменения смысла корней». Смешно читать это. Он не назвал и десятой части сотворенного им. Поразительно, но Хлебников уже тогда настаивал: с аэропланов нужно сеять и орошать земли, изобретенное только что радио должно просвещать и даже обучать людей, а дома надо строить в форме книг, цветов, шахмат.

Но и это не все! Знакомому он толковал о пульсации мира: солнца, атомов, электронов и утверждал, что когда ее начнут измерять, то откроют волновую природу электрона. Потрясающе! В 24-м, через два года после смерти поэта, физик Луи де Бройль откроет именно эту — волновую природу электрона. А пульсацию солнца ученые установят вообще в 79-м, через 60 лет после Хлебникова. Ну, и наконец, уже для забавы сочинял аналоги иностранным словам. Поэт у него «небогрез», литература — письмеса, актер — игрец. А слову «автор» дал даже два эквивалента: «словач» и «делач». Гениально! Ведь если «словач» звучит как мастер слова, то «делач» — как делец от творчества. Увы, в последний год его жизни, когда его и пристроили жить в этом институте, он был окружен не словачами — едва ли не сплошь делачами…

В Москву в этот раз приехал с юга. Приехал зимой в одной рубашке, в каких-то опорках и с наволочкой, набитой рукописями. Приодетые уже поэты, его друзья, рядом с ним чувствовали себя неуютно. Да и не расскажешь всем, что на юге он побывал в психушке, был принят деникинцами за шпиона, потом, на Кавказе, сидел в ЧК, потом, под Хасавюртом, был ограблен и выброшен с поезда на полном ходу, потом месяц мерз в теплушке с эпилептиками, где его и раздели до рубахи. Но точно известно, что последний раз он, Маяковский, Каменский и Крученых выступали здесь, в нынешнем Архитектурном. Над сценой висел огромный портрет Маяковского, быстро сделанный боевыми вхутемасовцами. Кумир революции! А еще утром того же дня Крученых, играя с Маяковским в карты, крикнул Хлебникову: «Вот ты, Витя, насчет всяких битв делаешь вычисления, сделай вычисления, на какие карты ставить». Маяковский кивнул: «Да, да, Витя. Что там было у египтян, нас мало интересует. Если сделаешь вычисления, каждый вечер будешь получать червонец». Это бросит тот Маяковский, который еще недавно буквально выл: «Если бы я умел писать, как Витя…» Может, потому, когда художник Митурич увезет Хлебникова в Санталово, где поэт и умрет, Хлебников запретит ему обращаться за помощью к Маяковскому и компании. «У них жесткие зубы», — скажет.

Надгробие поэта Велимира Хлебникова

(Новодевичье кладбище)

Умрет в 37 лет. Как Байрон, как Пушкин. На крышке гроба его Митурич выведет голубой краской: «Первый Председатель Земного Шара». Прах поэта уже сын Митурича перевезет в Москву, на Новодевичье, лишь в 1961-м. Но вот что поразительно. За девять лет до смерти в странном стихотворении «Памятник» Хлебников напишет: «Про всех забудет человечество придя в будетлянские страны лишь мне за мое молодечество поставит памятник странный…» Ни точек, ни запятых — стих этот пробормотал, словно медиум, слышащий нечто свыше. Так вот, если окажетесь на Новодевичьем, найдите могилу поэта. Как, откуда, кто? — но над гробом его, на могиле лежит ныне тяжеленная, почти в человеческий рост и примитивная по исполнению каменная баба. Как он и предсказал полвека назад. Каменная баба, найденная в скифском кургане, возраст которой, говорят, полторы тысячи лет. Действительно, «памятник странный»! Но ему, покорителю пространства и времени, лучшего и придумать было нельзя.

247. Рождественский бул., 14 (с. п.), — с 1810-х гг. — особняк графини Екатерины Петровны Ростопчиной.

Чудо, что дом этот, двухэтажный особняк с лепными деталями, сохранился. Ведь в нем в разные, правда, годы жили две замечательные женщины, оставившие след в русской литературе. Да и «след» в сердцах замечательных людей той эпохи. Здесь, представьте, бывал у первой Пушкин, и здесь же, в сырую ночь 1841 г., прощался со второй, уезжая на свою погибель на юг, сам Михаил Лермонтов. Ну разве это не чудо?!

Первоначально здесь, в собственном доме, жила графиня Екатерина Петровна Ростопчина, у которой в 1835–1836 гг. (до переезда в Петербург) жила ее невестка, 24-летняя поэтесса, прозаик, драматург, будущая переводчица и мемуаристка Евдокия Петровна Ростопчина (урожд. Сушкова). Именно ее навещали здесь Пушкин и Вяземский — первый публикатор ее стихов. Подробней о ней я расскажу у ее следующего дома, где она проживет больше 10 лет (см. Садовая-Кудринская ул., 15). Пока же отмечу: обе обитательницы этого дома провожали Лермонтова на Кавказ. Но Ростопчина провожала его уже в Петербурге, а вторая — здесь, когда поэт задержался в Москве.

Первая, Ростопчина, опишет прощание с поэтом в письме французскому другу, знаменитому Александру Дюма-отцу, который посещал ее литературный салон в Северной столице. «Мы, — пишет она Дюма, — собрались на прощальный ужин, чтобы пожелать ему счастливого пути. Я из последних сил пожала ему руку… Во время всего ужина и на прощаньи Лермонтов только и говорил об ожидающей его скорой смерти. Я заставляла его молчать и стала смеяться над его казавшимися пустыми предчувствиями, но они поневоле на меня влияли и сжимали сердце. Через два месяца они осуществились…»

Его убьют на дуэли 15 июля 1841 г. А еще в апреле, по дороге на Кавказ, остановившись в Москве у своего друга-однополчанина Дмитрия Розена (Гагаринский пер., 19/3), среди многих домов он посетил и этот особняк, где жила теперь другая поэтесса — Каролина Карловна Павлова (урожд. Яниш). Не знаю, говорил ли он и ей о скорой смерти (в альбом мадригал, кстати, написал), но, по свидетельству бывшего здесь в тот вечер Юрия Самарина, тогда девятнадцатилетнего студента, «проронил о своей скорой кончине несколько слов, которые я принял за шутку… Я был последний, который пожал ему руку в Москве… Он уехал грустный. Ночь была сырая. Мы простились на крыльце…»

На этом ли крыльце? Афанасий Фет, поэт, бывавший позже в этом доме, писал, что все здесь «начиная от роскошного входа с парадным швейцаром и до большого хозяйского кабинета с пылающим камином, говорило если не о роскоши, то по крайней мере о широком довольстве…». Впрочем, «крыльцом» можно было назвать в ту пору и «роскошный вход». Но не суть. Главное, что дом этот в 1837 г. был куплен у Ростопчиных отцом Каролины, немцем по национальности, бароном по титулу, медиком по профессии и профессором физики и математики — Карлом Ивановичем Янишем, и жили в нем его дочь и ее муж — прозаик Николай Филиппович Павлов. Куплен дом был не на свои деньги, профессор был беден, а на свалившееся богатое наследство дядюшки Каролины. Из-за этого обещанного наследства юная Каролина уже отказалась от брака с самим Адамом Мицкевичем, когда он был одно время ее учителем, был вхож в дом Янишей (Бол. Златоустинский пер., 4) и в которого сама она влюбилась без памяти. Отказалась, потому что живой еще дядюшка был против этого брака и грозил лишить ее и наследников денег. Теперь же, после смерти родственника, Каролина вмиг оказалась богатой невестой и, желая быть в центре «литературной жизни», согласилась на предложение модного тогда прозаика Николая Филипповича Павлова. Вот вдвоем они и завели здесь «литературные чайные вечера», самый знаменитый литературный салон, где бывала едва ли не вся писательская Москва.

Про Лермонтова, Фета и Самарина я уже сказал. Но гостями были здесь, вообразите, Гоголь, Вяземский, Хомяков, Боратынский, Чаадаев, Языков, Загоскин, Шевырев, Погодин, а позднее Герцен, Огарев, Григорович, Полонский, Грановский и даже, в 1843-м, — Ференц Лист.

Впрочем, счастливой поэтесса так и не стала. Да, здесь она родила сына, здесь впервые, раньше Ахматовой и Цветаевой, стала звать себя не поэтессой — поэтом, здесь много печаталась, да так успешно, что ее заметил Белинский. «Удивительный талант г-жи Павловой переводить стихотворения со всех известных ей языков на все известные ей языки начинает наконец приобретать всеобщую известность, — написал в рецензии. — Подивитесь сами этой сжатости, этой мужественной энергии, благородной простоте этих алмазных стихов, алмазных и по крепости, и по блеску поэтическому…»

Но при этом брак ее на глазах разваливался. Он ведь был по расчету: ей нужен был человек с литературной репутацией, а ему, незаконнорожденному из крепостных, бывшему бедному актеру, а одно время и лакею, — деньги и возможность широко жить. Она закрывала глаза на его игру в карты, на разгульную жизнь, но когда пошли измены — последовал разрыв. Это — последняя «история» этого дома — скандал на всю Москву.

Оба, и Каролина Карловна, и ее отец, подали жалобу на Павлова. В итоге последовал обыск, и у того нашли и запрещенные книги, и номер «Полярной звезды». Его обвинили и в «беззаконной растрате» денег жены и — в «политике». Сначала посадили в «долговую яму», на что язвительный Сергей Соболевский сочинил эпиграмму: «Ах, куда ни взглянешь, // Все любви могила! // Мужа мамзель Яниш // В Яму посадила…» А затем уже за «связь с бунтовщиками» выслали в Пермь. И общество, и литературный мир поддержали в этой истории Павлова, как «прогрессиста». А от поэтессы сразу же отвернулись все, и она, спасаясь от «суда толпы», навсегда уехала за границу.

Умрет в бедности, деньги на похороны будут собирать друзья. Но переживет и мужа, и сына, перешагнув 80-летний рубеж. И, конечно, переживет первую любовь свою, Мицкевича. Что ни год она отмечала 10 ноября, день, когда великий поляк попросил ее руки. И вдруг, незадолго до смерти, она получила письмо от сына Мицкевича с просьбой прислать ему копии писем отца к ней. Увы, у нее, кроме пары стихов к ней, не было даже записочки от него. И вместо писем Мицкевича в Польшу полетит ее последнее письмо.

«…Он мне никогда не писал, — признается и добавит: — Третьего дня, 18 апреля, миновало шестьдесят лет с того дня, когда я в последний раз видела его. Передо мной его портрет, на столе маленькая вазочка из жженой глины, подаренная мне им, а на пальце я ношу его кольцо. Для меня он не перестал жить. Я люблю его сегодня, как любила в течение стольких лет разлуки. Он мой, как был им когда-то…»

Что ж, имя «популярного Павлова» ныне прочно забыто, а стихи женщины, чью фамилию она носила, известны сегодня всему читающему миру. Судьба! Вспомните Мицкевича — вспомните и Каролину!..

248. Рождественский бул., 16, стр. 2 (с., мем. доска), — дом немецкого купца К. Ценкера (1864, арх. И. Каминский). Ж. — с 1933 по 1943 г. — поэт, прозаик, публицист Демьян Бедный (Ефим Алексеевич Придворов).

Подспудная цель моих книг об адресах писателей — установить на домах как можно больше мемориальных досок. Но доску здесь, и вторую, на последнем доме Демьяна Бедного (Тверская ул., 8, корп. 1), я бы без колебаний убрал. Ибо более отвратительного человека, лживого, изворотливого, льстивого и корыстного, я, увы, не знаю…

Вообще, с 1918-го и до 1932 г. Демьян Бедный прожил в Кремле, рядом с «вождями революции». Да и сам без ложной скромности считал себя «вождем», но — новой литературы, литературы бедняков. Хотя все в нем и до, и особенно после было окрашено стремлением к уютной и богатой жизни.

Демьян Бедный

Его можно было припереть только фактами, но и тогда он хитро выкручивался. Когда вскрылась его дореволюционная связь с великим князем Константином Константиновичем, он сказал, что его отец был якобы у князя лакеем. На деле все было не так. Как пишут со слов большевика Вл. Бонч-Бруевича, родители Ефима были бедными крестьянами, а «мать, распутная баба, довела отца до того, что он бросил семью и ушел в Сибирь. Учительница обратила внимание на способного мальчика и поместила его в фельдшерскую школу в Пензе…». А когда в школу приехал с инспекцией великий князь, Фима громко прочел в классе оду, написанную ему. В благодарность князь устроил его в гимназию, потом в университет (который тот так и не окончил) и — помогал печататься. В конце концов князь прислал юноше свой портрет с дарственной надписью, и, по словам Бонч-Бруевича, этот дар не раз спасал его «при обысках (при старом режиме, конечно)».

Позже, примерно так же, он втерся в доверие к Ленину, потом — к Сталину. В первом письме обратился «по-простому»: «Иосиф Виссарионович, родной!» Потом будет писать короче: «Родной!» — и старательно «играть словами», понятными вождю: «едри его мать», «вдарило», «мурлыкать». Рассказывать, как «любит его простой народ», как величали его чуть ли не 200 работниц, целовали, подносили цветы, и он еле удержался, чтобы не заплакать «самым идиотским образом». «Чистосердечно вам скажу: при нынешних спорах о „партлинии в литературе и искусстве“ мне эти розы от простых банщиц и поломоек дороже всего на свете…» Немудрено, что при покровительстве уже соседей по Кремлю его еще в 1923-м наградили орденом Красного Знамени (боевым орденом за литературу!), а общий тираж его книг в 1920-е гг. превысил аж 2 миллиона. Сам нарком Луначарский сравнил его с Горьким и назвал «великим писателем».

Теперь ему «протежировал» не какой-то там князь, сам Сталин. И Демьян просто выпрыгивал из штанов, льстя «кремлевскому горцу». Писал «ясная вы голова», звал его «стержневым, осевым другом», его речь «кинжалом», играл на антисемитизме и подделывался под грубоватую манеру: «Если самые лучшие муж и жена круто заспорят, — писал, — спор может кончиться тем, что либо муж кого-то выебет, либо у него жену уебут. Я уверен, что мы с вами и от чужого не откажемся, и своего не упустим…» Такой вот, пардон, «партийный сленг»!..

Но «своего» не бедный «товарищ Бедный» и впрямь не упускал. Когда через семь лет выделенный ему личный пропагандистский вагон, на котором он разъезжал по СССР, Центральная контрольная комиссия решила отобрать (он часто ездил в нем отдыхать и лечиться в Крым и на Кавказ!), он, конечно кинулся к Сталину. «Я не только лечился, но и работал… Работаю-то я все-таки как целое „учреждение“, как добрый „цех поэтов“… Даже когда я ковыряю пальцем в носу, то это не значит, что я только этим и занят, а не обдумываю, скажем, ответ на „особое мнение“». Пишет, что хочет, чтобы это письмо осталось в архивах и попалось «партпотомкам», как факт притеснения такого «гениального, полезного поэта». Понятно, что вагон ему оставили, хотя содержание его обходилось в 10 тысяч в год. Сталин вообще бросил в его защиту: «Пусть отберут вагон у Демьяна и отдадут ему мой вагон…» И он же подарил ему «Форд», дал почти имение под Москвой и настоял, чтобы его с семьей и даже с личным переводчиком отправили лечиться в Германию. А когда Бедный написал, что валюты не хватает, ибо жена его стоит перед витринами и «умирает» от невозможности все купить («глаза мутные, изо рта слюни», писал про жену, зная, что Сталин любит такой стилек), то Сталин настоял на «вспоможении». Он был пока нужен. Кто бы мог так написать о сносе храма Христа Спасителя: «Под ломами рабочих превращается в сор // Безобразнейший храм, нестерпимый собор…» Словно не знал, книгочей, что храм был построен на народные деньги и в честь войны 1812 г.

История его и погубит. В этот дом на бульваре («Крысиный сарай с фанерными перегородками, — по его словам, — точнее — загаженная задница барского особняка») его выселят из Кремля за семейные скандалы. По решению Политбюро. Тогда 3 сентября 1932 г. он и напишет заступнику: «Дорогой Иосиф Виссарионович! Моя личная жизнь, загаженная эгоистичным, жадным, злым, лживым, коварным и мстительным мещанством, была гнусна. Я сделал болезненную, запоздалую попытку вырваться из грязных лап такой жизни. Это — мое личное… Пусть она будет вынесена за стены Кремля… Но… мой рабочий кабинет и моя библиотека представляют нечто в своем роде единственное… Это — симфония книжная, слагавшаяся в Кремле 15 лет. Это — продолжение моего мозга… Я — поэт… Удаленный из Кремля, вырванный с корнем из того места, которое связано живыми нитями со всем Союзом, я усохну, погибну…»

Не погиб, но книги его библиотеки его же и подведут. Он просто скажет одному человеку, что его книги Сталин возвращает ему с жирными пятнами от пальцев. Слова попадут в дневник этого человека, а дневник изымут при аресте. Вот этого высокий покровитель ему уже не простит. Поэт, конечно, будет каяться: «Мало меня покарали за это… Никогда я не буду вам чужим, и не станете вы мне чужими, дорогие мои! В предстоящих боях — не исключено — многие из вас лягут костьми… И я хотел бы, чтобы лег раньше всех: я с радостью готов такой ценой вернуть к себе нарушенное доверие… Не обязательно нужно награждать меня „орденом Ленина“… Но работать я буду… Праздничным днем будет тот день, когда много грязи и шелухи стряхнется, свеется с меня, — когда устранятся все сомнения, и партия, ЦК и Вы… без колебания скажете мне: „ты — наш“!..».

Орден Ленина к 50-летию он себе выбьет. Но вскоре Сталин назовет в «Правде» его творчество «литературным хламом». А когда Демьян напишет, не угадав веяния времени, антипатриотическое либретто к опере «Богатыри», поставленной в 1936-м в Камерном театре («мне это представлялось, — говорил, — „бей жидов, спасай Россию“ — славянофильством!»), — разразился такой скандал, что Демьяна исключили из партии и из Союза писателей. «За моральное разложение». Пишут, что грозил ему даже арест, но обошлось… Попытался напечатать в «Правде» антифашистскую поэму «Ад», но Сталин выражений уже не выбирал. «Передайте этому новоявленному „Данте“, — наложил резолюцию, — что он может перестать писать…»

Умрет Бедный в другом доме, на Тверской. Уж не знаю, перестал ли писать свои басни, ему нравилось, что его еще недавно звали «внуком баснописца Крылова», но печатать его перестали навсегда. В партии, правда, восстановят посмертно и в наше же время повесят две мемориальные доски. Партии той давно уже нет. Думаю, что и досок когда-нибудь не будет. Чтобы не обесценивать историю литературы.

249. Романов пер., 2, стр. 2 (с., мем. доска), — жилой дом ученых Московского университета (1880-е гг., арх. В. Белокрыльцев). С ним так много связано и так много именитых литературных людей жило здесь, что ограничимся беглым перечислением их.

С 1888 по 1920 г. здесь жил ученый-ботаник, профессор, публицист и популяризатор науки Климент Аркадьевич Тимирязев, которого посещали здесь Толстой, Горький, Короленко, поэт Андрей Белый и многие другие. В этом же доме жили в 1890–1930-е гг. литературовед, переводчик Гофмана и Гёте, профессор Михаил Александрович Петровский и его старший брат, поэт-переводчик, филолог-классик Федор Александрович Петровский, у которых в мае 1924 г. чествовали приехавшего из Ленинграда поэта Михаила Кузмина. (В 1935 г. М. А. Петровский был арестован в этом доме, выслан в Томск и расстрелян в 1937 г.) Также с 1896 по 1900-е гг. в этом доме жил книгоиздатель, основатель издательства «Труд» (совместно с В. А. Крандиевским) и одноименных книжных магазинов — Сергей Аполлонович Скирмунт. И здесь же, с 1890-х по 1900-е гг., жили: журналист, переводчик, редактор-издатель журнала «Русская мысль» (1880–1905) Вукол Михайлович Лавров, с 1898 по 1913 г. — издатель демократической и революционной литературы (первых книг М. Горького, А. А. Богданова и др.), основатель издательства «С. Дороватовский и А. Чарушников» (1898) — Александр Петрович Чарушников, а также, с 1896 по 1900 г. — историограф, медиевист, академик (1914) Павел Гаврилович Виноградов («сэр Поль»). Отсюда в 1911-м он перебрался в Англию, где стал профессором Оксфорда и был удостоен звания «рыцарь Англии».

Наконец, здесь жил с 1920-х гг. историк, архивист, археограф, палеограф, специалист по древнерусской литературе и письменности Николай Петрович Попов и — до 1957 г. — переводчица Рильке, Сент-Экзюпери, Конан Дойля и др., антропософка, близкая знакомая и корреспондентка Пастернака, адресат стихов Софьи Парнок, машинистка Шаламова и хранительница рукописей Солженицына — Марина Казимировна Баранович. Здесь она несколько раз перепечатывала роман «Доктор Живаго» и здесь же в декабре 1947 г. Пастернак читал главы из него. Среди слушателей, собравшихся у Баранович, были Лидия Чуковская, Мария Петровых, Вера Звягинцева, вдова Андрея Белого Клавдия Васильева, Ариадна Эфрон (дочь Цветаевой), Мария Юдина, Ольга Ивинская и некоторые другие.

250. Романов пер., 3 (с., мем. доски), — с 1918 г. — 5-й Дом Советов. Один из самых именитых домов Москвы, украшенный многочисленными мемориальными досками.

Жили тут политики, государственные деятели, военачальники. Из тех среди них, кто имел отношение к литературе, нельзя не назвать Льва Давидовича Троцкого (он жил здесь в 1926–1927 гг. и отсюда его выслали в Алма-Ату), академика Емельяна Михайловича Ярославского (Минея Израиловича Губельмана, автора книги «Библия для верующих и неверующих»), главного редактора газеты «Правда» (1930–1937) и зав. отделом печати ЦК ВКП(б) Льва Захаровича Мехлиса, а также, с 1936 по 1945 г. — одного из руководителей Союза писателей СССР, секретаря МК и МГК КПСС и генерал-полковника Александра Сергеевича Щербакова.

Здесь же жили редакторы газет и журналов, а также поэты и писатели: прозаик, партийный деятель, первый ответредактор газеты «Комсомольская правда» (1925–1928) Александр Николаевич Слепков (расстрелян в 1937 г.), прозаик, сотрудник ВЧК (1919–1923), редактор журналов «Красная нива», «Колхозник» и «Земля Советская» (1925–1935), председатель Всероссийского объединения крестьянских писателей (1929–1932) — Иван Михайлович Касаткин (расстрелян в 1938 г.), прозаик, мемуарист, врач Сергей Яковлевич Елпатьевский (1922–1926), прозаик, драматург Владимир Наумович Билль-Белоцерковский (наст. фамилия Белоцерковский), поэт, прозаик и мемуарист Рюрик Ивнев (М. А. Ковалев), прозаик Галина Иосифовна Серебрякова (урожд. Бек-Бык), киносценарист и режиссер, народный артист СССР (1966), Герой Социалистического Труда (1976), лауреат Сталинских премий (1942, 1947, 1952), Ленинской премии (1960) и Госпремии (1975) Роман Лазаревич Кармен (Корнман), а с 1956 по 1961 г. — прозаик, сценарист Виктор Юзефович (Юдович) Драгунский и его вторая жена, мемуаристка Алла Васильевна Драгунская (урожд. Семичастнова).

По малоизвестным сведениям, здесь, еще до революции, в 1915 г., жил в качестве домашнего учителя в семье немецкого коммерсанта, владельца магазинов Филиппа Морица, поэт Борис Леонидович Пастернак. Он переехал сюда вместе с семьей Морица из их собственного дома на Пречистенке (см. Пречистенка ул., 10/2), когда в начале «германской войны» патриотические толпы москвичей стали нападать, громить дома и преследовать немецких коммерсантов…

Но об одной поэтессе Серебряного века, принявшей революцию всей душой, о ее семье, въехавшей сюда в 1919 г., хотелось бы сказать особо. Я имею в виду поэтессу, драматурга и журналистку, героиню Гражданской войны Ларису Михайловну Рейснер.

О ней я рассказывал уже у их общего с Федором Раскольниковым дома (см. Воздвиженка ул., 9), но здесь была большая, в четыре комнаты квартира всего «ревсемейства» Рейснеров: отца, старого марксиста и профессора, здесь уже одного из авторов советской Конституции и организатора Комакадемии, Михаила Андреевича Рейснера, его жены и матери Ларисы Екатерины Александровны и брата Ларисы, Игоря, впоследствии известного востоковеда.

Комната Ларисы в два окна была как «чемодан всемирного путешественника, оклеенный ярлыками разных стран, — писала поэтесса Мария Гонта, бывавшая здесь. — Она и похожа была на корабль: вдвое длиннее, чем в ширину. Сразу от входа в темном правом углу широкая тахта… устланная драгоценными коврами, тканями и подушками. Электричество струится из фонарей и светильников, как свет луны. А дальше у двух угловых окон огромный письменный стол. Книги, рукописи, строгое убранство…»

Поэтесса, публицистка Л. М. Рейснер

Отсюда уезжала Лариса и возвращалась из Афганистана, где служил послом ее муж, большевик, моряк Балтфлота и писатель Раскольников (живя здесь, она разведется с ним после последнего выкидыша), который писал ей в 1923-м: «Мы с тобой похожи на две стрелки часов, обладающие разным темпом… но оба мы бежим по одной орбите», «пусть для внешнего мира мы разошлись по обоюдному согласию, но на самом-то деле мы оба хорошо знаем, что ты меня бросила, как ненужную… ветошь…» «Ты пишешь мне о ребеночке… Все равно ты не довезла бы его — такая страшно трудная была дорога… Но никакого развода я никогда не хотел и в никакой степени не желаю его сейчас…»

Отсюда, вместе с «публицистом ленинской школы» Карлом Радеком, влюбившимся в нее (после ее романа с Троцким и ухаживаний Бухарина, который сокрушался: «Радеку — черту, незаслуженно повезло»), Лариса отправится от Коминтерна в Германию, на баррикады зреющей революции, где будет жить под подпольными именами Магдалины Краевской, Изы, Реверы. Сюда писала через спецсвязь: «Пишите мне через т. Уншлихта — для Изы. Ни имени, ни адреса не надо. Помните, никому ничего не перерассказывайте, погубите меня… Начнется буря, я ее смогу встретить во всеоружии… Ваша одиночка, которая хочет быть сильной». Но в «Известиях» открыто печатались ее очерки за подписью: «от нашего спецкора Revera». С Радеком она будет до смерти, их сближали, пишут, «насмешливость, остроумие, находчивость, резкость, безоглядность». Но и он не бросит семьи, и родители Ларисы были категорически против их сближения.

Наконец, отсюда, хоть и звала уже жизнь после революционных приключений, «тесной и облезлой», ездила спецкором «Известий» на Урал и Донбасс, «собирая» будущую книгу «Уголь, железо и живые люди». Кстати, в 1925-м привезла из Свердловска взятого «на воспитание» беспризорника Алешу Макарова, сына одной бедной работницы, у которой муж сгинул на Гражданской, оставив ее с семерыми детьми. Сейфуллина скажет потом: «Не убоялась ни лишаев, ни грузного прошлого мальчика… Не рассчитывая, хватит ли у нее заработка на содержание приемыша, не оробев перед трудностью перевоспитания бродяжки и вора…» Более того, накануне смерти своей распорядится отчислять ему в будущем половину гонораров за ее книги… Словом, «она упаковывала жизнь жадно, — образно скажет о ней Шкловский, — как будто собиралась, увязав ее всю, уехать на другую планету…» А уже успокоившись, в свободные дни любила бегать на лыжах в Серебряном Бору и на коньках в Замоскворечье. За месяц до смерти ее встретил на Тверском коллега по «Известиям». «В морозный зимний день она шла… своей размашисто-быстрой походкой, мягко кутаясь в широкую доху из каштанового, посеребренного меха… В руке ее перезванивали коньки… Встретясь со мной, улыбнулась, посмотрела кругом и сказала с восторгом: „Чудесный сегодня день. — И обернулась: — А замечательно жить на свете…“»

Кстати, общительность ее не знала границ. Здесь останавливался у нее поэт Тихонов, приезжавший из Ленинграда, а бывали Мандельштам, Вс. Рождественский, Либединский, Сейфуллина, Инбер, Никулин, Шкловский, Тарасов-Родионов, поэт Сергей Колбасьев и вроде бы знаменитый немецкий коммунист Эрнст Тельман. Но, несмотря на популярность, общую любовь, несмотря на пышные похороны, когда гроб ее несли на руках Радек, Пильняк, Бабель, Вс. Иванов, а в карауле Дома печати стояли красноармейцы бронедивизиона, могила ее на Ваганьковском через два года затерялась…

Скончалась в Кремлевке, почти напротив этого дома. Ей было ровно тридцать. Умерла 9 февраля 1926 г. от тифа, точнее от пирожных. Говорят, ела снег в горах, пила из луж, купалась в горных реках, а умерла от сырого молока, на котором был замешан крем для них. В больнице оказалось все «ревсемейство», даже домработница, кроме отца, который в принципе не любил пирожных. И все выжили, но не Лариса.

Мать потери ее не вынесла и через год покончила в этом доме с собой. Отец взял в жены неграмотную кухарку дома, из-за чего поссорился с сыном и тоже вскоре умер от рака. Все трое — мать, отец и даже кухарка — оказались в колумбарии Донского монастыря. А вот ее могила, повторяю, затерялась. Лишь в мае 1964 г. на предполагаемом месте захоронения был открыт небольшой надгробный памятник…

Она ушла, не дождавшись публикации своей последней статьи «Против литературного бандитизма». Там и прозвучали, как завещание, ее слова: «Немногие писатели научились видеть революцию такой, какая она есть на самом деле. Их интеллигентским глазам, глазам романтиков и идеалистов, часто бывало больно смотреть… в раскаленную топку, где в пламени ворочались побежденные классы… И все-таки они смотрели, не отворачиваясь, и с величайшей правдивостью написали потрясающее, безобразное и ни с чем не сравнимое в своей красоте лицо революции».

251. Ростовская наб., 5 (с.), — Ж. — с 1963 по 1970 г., по год смерти, — пианистка, композитор, мемуаристка Мария Вениаминовна Юдина. Здесь же с 1962 по 1994 г. жил языковед, лингвист, переводчик, профессор Дитмар Эльяшевич Розенталь. Позднее сюда вселилась и жила до 2010-х гг. литературовед, историк, переводчица, основатель и директор дома-музея А. И. Герцена, мемуаристка Ирена Александровна Желвакова.

Наконец, здесь жили два журналиста: дипломат и гл. редактор газеты «Московские новости» (1983–1986) Геннадий Иванович Герасимов, и с 1970-х по 2003 г. — журналист, литератор Томас Анатольевич Колесниченко. После смерти последнего в 2003 г. его вдова, Светлана Яковлевна Колесниченко (урожд. Лианозова), вышла замуж за вернувшегося из эмиграции поэта, прозаика, сценариста, публициста и художника, лауреата Госпремии РФ (2000) Владимира Николаевича Войновича.

Войнович въехал в эту просторную квартиру, где висели, говорят, портреты и Томаса, и Светланы кисти Ильи Глазунова, и прожил здесь почти 20 лет. Он и умрет на руках Светланы в 2018-м. Кстати, оба были родовитых кровей: Светлана была внучкой богатого армянского нефтепромышленника, подарившего свое состояние советской власти (за что тот удостоился благодарности Ленина), а Войнович лишь в эмиграции узнал, что происходит из знатного сербского рода графов Войновичей, давшего России нескольких адмиралов и генералов.

Сам он стал знаменит в один день, когда, будучи младшим редактором в отделе сатиры и юмора на Всесоюзном радио, в один присест и чуть ли не на спор написал то, что ныне называют «гимном космонавтики» — песню «Я верю, друзья», или «14 минут до старта». Редкий случай в литературе, но его едва ли не за одну эту песню (вообще-то он написал более 40 песен) с лету приняли в Союз писателей. Кто бы знал тогда, что через три года он начнет писать «в стол» главное свое произведение, роман «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина». С этого фактически начались его «сложные отношения» сначала с коллегами по писательству, потом с властями, а позже и с всесильным КГБ. Слежка, вызовы на Лубянку, попытка отравления спецслужбами, исключение из Союза писателей в 1974 г. и — в 1980 г. — высылка из СССР и лишение советского гражданства.

Дом № 5 по Ростовской набережной

Ныне многое забыто из жизни тех времен. Потому вместо рассказа о мытарствах, может, лучших писателей эпохи я приведу всего лишь один документ — секретное письмо председателя КГБ Ю. Андропова в ЦК КПСС. Оно так и называется — «О намерениях писателя В. Войновича создать в Москве отделение Международного ПЕН-клуба».

«В результате проведенных Комитетом госбезопасности специальных мероприятий получены материалы, свидетельствующие о том, что в последние годы международная писательская организация ПЕН-клуб систематически осуществляет тактику поддержки отдельных литераторов, проживающих в СССР. В частности, французским национальным ПЕН-центром были приняты в число членов ГАЛИЧ, МАКСИМОВ, КОПЕЛЕВ, КОРНИЛОВ, ВОЙНОВИЧ, литературный переводчик КОЗОВОЙ. Как свидетельствуют оперативные материалы, писатель ВОЙНОВИЧ… в начале октября 1974-го обсуждал с САХАРОВЫМ идею создания в СССР „отделения ПЕН-клуба“… В качестве возможных участников „отделения“ обсуждались кандидатуры литераторов ЧУКОВСКОЙ, КОПЕЛЕВА, КОРНИЛОВА, а также лиц, осужденных в разное время за антисоветскую деятельность, — ДАНИЭЛЯ, МАРЧЕНКО, КУЗНЕЦОВА, МОРОЗА… Таким образом, ВОЙНОВИЧ намерен противопоставить „отделение ПЕН-клуба“ Союзу писателей…

В настоящее время ВОЙНОВИЧ встал на путь активной связи с Западом… и с другими антисоветски настроенными представителями эмиграции (СТРУВЕ, МАКСИМОВ, НЕКРАСОВ, КОРЖАВИН-МАНДЕЛЬ), через которых стремится публиковать свои произведения на Западе, а также постоянно встречается с аккредитованными в Москве и временно приезжающими в нашу страну иностранцами…

С учетом того, что ВОЙНОВИЧ скатился, по существу, на враждебные позиции, готовит свои произведения только для публикации на Западе, передает их по нелегальным каналам и допускает различные клеветнические заявления, мы имеем в виду вызвать ВОЙНОВИЧА в КГБ при СМ СССР и провести с ним беседу предупредительного характера. Дальнейшие меры относительно ВОЙНОВИЧА будут приняты в зависимости от его реагирования на беседу в КГБ».

Вот и все! И нечего больше сказать, кроме того, что о «дальнейших мерах», принятых к писателю, мы уже знаем. Остается лишь добавить, что отделение ПЕН-клуба было открыто в Москве в 1989 г. (президенты — писатели А. Рыбаков, с 1991-го — А. Битов, а с 2016 г. — Евг. Попов) и существует по сей день. Правда, воинственный Войнович, когда-то организатор ПЕН-клуба России, в знак протеста против «изменения политики» организации, вышел из него в 2016-м — за два года до своей кончины.

252. Ростовский, 7-й пер., 17 (с.), — Ж. — в 1867–1871 гг., после сибирской каторги и ссылки — декабрист, прозаик, мемуарист Михаил Александрович Бестужев.

«Кому суждено быть повешенным, тот не утонет». Эту фразу историки приписывают по крайней мере двум из пяти повешенных декабристов: Пестелю и Рылееву. Ныне она фигурирует и как цитата из пьесы Шекспира «Буря», и как фраза одного из королей Франции, и просто, представьте, как курдская пословица. Но, несомненно, ее знали пять братьев Бестужевых, четверо из которых стали декабристами и 25 декабря 1825 г. вышли с восставшими на Сенатскую площадь. Правда, ни один из них не был ни повешенным, ни утонувшим.

Петр Бестужев был разжалован в рядовые и послан на Кавказ, закончив дни в доме умалишенных в Петербурге, поэт и писатель Александр Бестужев-Марлинский, тот, чью проходную строку «Белеет парус одинокий» его поэмы взял первой строкой Лермонтов, был также отправлен из Сибири рядовым на Кавказ, где, ища смерти, был изрублен горцами в куски при взятии мыса Адлер. Николай, тоже писавший рассказы, умер в 1855-м в сибирской ссылке, а прозаик и мемуарист Михаил, как и Николай, приговоренный к 20 годам каторжных работ, будучи впоследствии помилованным «по амнистии», умер, представьте, в этом вот доме и — в своей постели. И знаете от чего — от какой-то холеры, бушевавшей в тот год в Москве.

Писатель-декабрист М. А. Бестужев

Удивительна судьба братьев Бестужевых! Да их отец, женатый на своей же крепостной девице Прасковье, артиллерийский офицер, а позже конференц-секретарь Академии художеств, Александр Федосеевич Бестужев, тоже был литератором. Писал военно-педагогические трактаты, а одно время даже издавал вместе с И. П. Пниным «Санкт-Петербургский журнал». Но дух свободы в братьев, думаю, вселил побывавший в их петербургском доме на Васильевском сам Адам Мицкевич, а позже и Батеньков, и Пущин, и Рылеев, обедавшие, случалось, у них. А накануне восстания уже Михаил присутствовал у Рылеева на последнем совещании. «Многолюдное собрание наше было в каком-то лихорадочно-высоконравственном состоянии, — вспомнит потом. — Как прекрасен был в этот вечер Рылеев! Его лик, как луна бледный, но озаренный каким-то сверъестественным светом, то появлялся, то исчезал в бурных волнах этого моря, кипящего страстями и побуждениями…»

Я лично, влюбленный в декабристов, жил одно время на Фонтанке, в двух шагах от сохранившихся казарм лейб-гвардии Московского полка, и, проходя мимо этого дома, легко представлял себе, как именно штабс-капитан Михаил Бестужев, поднявший полк «в ружье», выводил из этих ворот колонну восставших солдат и далее, поднимая их дух обнаженной шпагой над головой, вел их по Гороховой к Сенатской. А там, на заснеженной площади, в ожидании «действий», уже его брат, Александр, картинно точил на глазах у солдат свою саблю о камень Медного всадника. Красиво, ничего не скажешь! Когда там, на Сенатской, я рассказал жене и про саблю, и про камень, она, затянувшись сигаретой, затуманясь, долго смотрела поверх моей головы куда-то вдаль, за Неву. Тогда я, кажется, и понял, что значили для женщин эти блестящие люди…

Спустя годы (прошу прощения у читателей за личный «мемуар»), я, уже спецкор «Комсомольской правды», уговорил директора Петропавловской крепости запереть меня на ночь в камеру морского поручика и декабриста Панова. И было это ровно в тот день, когда 160 лет назад все они, в том числе и Бестужевы, ожидали на рассвете приговора…

Занятно все-таки тасуется «колода» истории. На восстание откликнулся в Москве граф, московский градоначальник, генерал и тоже писатель Федор Васильевич Ростопчин, да-да, тот самый, который стал свекром поэтессы, прозаика Евдокии Ростопчиной, о которой не раз уже говорилось в этой книге. Он, чью книгу «Путешествие в Пруссию» ставили даже выше карамзинских «Писем русского путешественника», сказал, хоть и осуждающе, но ухватив главное: «Обыкновенно сапожники делают революцию, чтобы сделаться господами, а у нас господа захотели сделаться сапожниками». Сказал и сразу умер, не дожив полгода до приговора бунтовщикам.

Именно сапожниками, а еще механиками, портными, строителями, столярами, кузнецами, садоводами и огородниками стали в ссылке декабристы. Всё освоили и всех научили, как жить. Тот же Михаил и Николай, поселившись в Селенгинске, в Бурятии, открыли часовую, ювелирную и оптическую мастерские, потом Михаил изобрел «сидейку», особый род тележки для двоих, пригодный к местным дорогам, и научил всех «бестужевскому» способу уборки хлеба и «бестужевской» же кладке печей. А кроме того, Николай, который и умрет в ссылке, написал в Селенгинске книгу «Рассказы и повести старого моряка» (издана в 1860 г.), а Михаил, помимо статей и заметок в «Русской старине» М. И. Семевского большое сочинение о буддизме и, конечно, «Записки», которые будут опубликованы впервые в 1870 г., за год до его смерти.

В Москву он вернулся больной, с двумя выжившими детьми, оставив в ссылке могилы брата, жены и двоих детей. Умер последним из братьев. Но странно, после его смерти в его бумагах найдут строку, подводящую черту под героической семьей: «Нас было пять братьев, и все пятеро погибли в водовороте 14 декабря…»

Что ж тут странного? — спросите. Да то, что слова эти написал один из пятерых и, как понимаете, еще живой. Словно знал: останется живым…

С

От Садовой-Кудринской до Сытинского тупика

253. Садовая-Кудринская ул., 3 (с.), — здесь в 1890–1900-е гг. располагалась 4-я женская гимназия, в которой до 1895 г. преподавал историю будущий политик, редактор и мемуарист П. Н. Милюков, а позже, в 1901 г., учились сестры М. И. и А. И. Цветаевы.

В этом же доме с 1926 по 1928 г. стали проходить занятия Высших государственных литературных курсов Моспрофобра, соединившие в себе Литературные курсы главного управления профтехобразования, Литературную студию Всероссийского союза поэтов и Курсы живого слова (зав. уч. частью — поэт и актер Н. Н. Захаров-Мэнский).

Дом № 3 по Садовой-Кудринской

Здесь читали лекции: Г. Г. Шпет, Г. А. Рачинский, И. С. Рукавишников, И. Н. Розанов, К. Г. Локс, И. А. Новиков, Б. А. Грифцов, А. К. Дживелегов, В. М. Волькенштейн, С. И. Соболевский, А. А. Грушка и др. На курсах учились поэты А. А. Тарковский, М. С. Петровых, Д. Л. Андреев, М. А. Светлов (Шейкман), Е. Чаренц (Е. А. Согомонян), Е. А. Благинина, Д. (Я. М.) Алтаузен, А. Веселый (Н. И. Кочкуров), Ю. О. Домбровский и многие другие.

254. Садовая-Кудринская ул., 8/12 (с.), — Ж. — в 1960-е гг. в коммунальной квартире — редактор Гослита, переводчица, литературный секретарь и хранительница архива А. А. Ахматовой (1958–1963) — Ника Николаевна Глен. Здесь с сентября 1962-го по февраль 1963 г. жила Анна Андреевна Ахматова.

Вот и дом сохранился, и воспоминания тех, кто бывал здесь, — все цело, хоть по дням пиши все, что здесь происходило.

«Я жила в коммунальной квартире (кроме нашей семьи еще пять), — вспомнит потом Ника Глен, — и для того, чтобы принять Анну Андреевну, моя мама должна была переселиться на раскладушку в смежную комнату к своей сестре, а я перебраться в „зашкафье“ на мамину кровать, освободив свою тахту…»

Ахматовой три месяца как исполнилось 73 года, но здесь, как вспоминают бывавшие тут, она была как всегда «праздничной». И, пишет Глен, много работала: пушкинские «штудии», воспоминания о Мандельштаме, рецензия на книгу Тарковского «Перед снегом», составление своей книги «Бег времени». А однажды, точнее, 7 октября 1962 г., молвила здесь Лидии Чуковской: «Сегодня у меня торжественный день. Я кончила „Поэму“». «Поэму без героя», как вы понимаете.

А. А. Ахматова

Впрочем, «бродяжничество» по чужим квартирам, где она останавливалась в Москве, не мешало ей и писать стихи. Кажется, здесь этот процесс наблюдала Ника, когда Ахматова сказала ей однажды, что пойдет за портьеру полежит, «может — заснет». «Через некоторое время, — пишет хозяйка дома, — я услышала стон, испугалась, приоткрыла портьеру — Анна Андреевна лежала с закрытыми глазами, лицо спокойное — по всей видимости спит. Стон повторился… потом еще, а потом Ахматова произнесла довольно внятно, хотя слова и не совсем еще выделились из гудения-стона: „Неправда, не медный, // Неправда, не звон — // Воздушный и хвойный // Встревоженный стон…“». Короче, когда Ахматова проснулась и услышала рассказ Ники, она, как пишет Ника, с «лукавым взглядом» сказала: «А вы что думали? Так оно и бывает». И пояснила: «В сегодняшней газете стихи Дудина, и он пишет, что у сосен медный звон, что сосны медные. Это неправда, посмотрите — какие же они медные…»

В другой раз призналась: «Стихи я сочиняю рано утром, перед тем как проснуться, а в остальное время ничего важного быть не может. Да, да, в молодости я сочиняла вечером и потом спокойно засыпала, уверенная, что не забуду. И не забывала. А теперь уже не то, да вечером как-то и не получается, а утром, перед тем как проснуться, иногда еще ничего, выходит…» Возможно, Ника думала про это, когда именно здесь впервые перепечатала с рукописи (и в нескольких экземплярах!) полный текст ахматовского «Реквиема». Ахматова потом запишет, что каждый десятый из гостей этого дома плакал, читая или слушая ее…

Сюда за ней заезжали, чтобы «покатать по Москве» на своих машинах, писательница Наталья Ильина, Белла Ахмадулина, даже Василий Катанян. У Ахмадулиной машина почти сразу заглохла на каком-то перекрестке, и они вернулись сюда пешком. А Наталья Ильина, которая не раз возила ее в Коломенское — любимое место поэта, — однажды расхохоталась до слез, застав Ахматову посреди комнаты еще в халате и с чулком, повисшим в руках. «Увидев меня, — вспомнит Ильина, — Ахматова объявила: „Если вдуматься, одного чулка ведь мало?..“» И прикрикнула: «Перестаньте смеяться над старухой…»

Здесь познакомилась с Солженицыным, только входящим еще в свою славу. «Впечатление ясности, простоты, большого человеческого достоинства, — скажет о нем. — С ним легко с первой минуты… Славы не боится. Наверное, не знает, какая она страшная и что влечет за собой…» На другой день добавит: он «светоносец». Тот оставит ей свои стихи, а Льву Копелеву скажет после встречи: «Она одна — великая…»

Сюда однажды, среди гостей, идущих к ней «косяком» (Чуковская, Надежда Мандельштам, Мария Петровых, Раневская, Зенкевич, Арсений Тарковский, Липкин, Шервинский, Самойлов, Алигер, Вадим Андреев с женой, Оксман, Горбаневская, вдова М. Булгакова, Татьяна Тэсс и др.), ввалится с огромным букетом сам Алексей Сурков, поэт и крупный литературный чиновник. Он еще три года назад писал о ней Хрущеву, что «критика ее» в том постановлении ЦК КПСС, «по существу… правильная», не прошла бесследно и теперь «безупречно ее гражданское поведение» («я слышал от Ахматовой слова резкого осуждения художественной слабости и политической тенденции романа „Доктор Живаго“, который она читала в рукописи, переданной ей Пастернаком лично…»), а посему, писал функционер, нужна «какая-то форма государственного признания полустолетнего творческого труда Анны Ахматовой…». С этим и пришел сюда: предлагал теперь быстрее подготовить «ее большой сборник, а не крошечный». «А ведь из крошечного, — скажет потом со смехом Ахматова, — он все вычеркивал сам…»

Здесь, представьте, защищала Хрущева, сразу после его посещения выставки в Манеже. «Нет уж, Хрущева вы не трогайте! Как он мог говорить иначе в России, где всегда было неблагополучно с живописью… а во главе искусства стоял этот мазилка Репин, чье имя уже давно никто всерьез не принимает». И здесь, хоть и сказала уже Солженицыну, какой страшной бывает слава, заботилась о своей. «К материальным благам по-прежнему „без внимания“ (ее выражение), — вспоминала та же Ильина, — и шуба старая, и с обувью неблагополучно. Но поклонение, и лесть, и оробелые поклонники обоего пола, и цветы, и телефонные звонки, и весь день расписан, и зовут выступать или хотя бы только присутствовать — это стало нужным…»

И еще в эти годы она стала как-то мистически чувствовать приближение смерти людей. Вдруг неожиданно заговорила о Т. С. Элиоте за несколько дней до его смерти, потом, за неделю до смерти, завела разговор о Неру, потом — о Корбюзье… Только свою смерть в 1966 г. не предсказала. Не предсказала, что умрет как раз в Москве. В домодедовском санатории. 5 марта, в годовщину смерти Сталина. Своего тирана и… спасителя. Да, она не знала, но мы-то знаем, что когда в 1949-м сам министр Абакумов (выше, казалось бы, и не бывает!) принес Сталину ордер на ее арест — вождь отменил его. Получается — подарил ей, да и нам, 17 лет ее жизни. И те полгода, которые она прожила здесь, на Садовой.

255. Садовая-Самотечная ул., 2/12 (с.), — Ж. — с 1920 по 1922 г., в «доме со львами» — художник, график, сценограф и мемуарист Марк (Моисей) Захарович (Хацкелевич) Шагал и его первая жена — Берта (Белла) Розенфельд.

Это единственный сохранившийся адрес знаменитого соотечественника. Почему он оказался в этой книге о литературных адресах? Да потому что Марк Шагал был еще и поэтом. Мало кто знает, но он с детства писал стихи на идиш. Скажу больше: он был поэтом в изобразительном искусстве и художником — в поэзии. Но здесь пока был сценографом в московском Еврейском камерном театре А. Грановского, и — преподавателем в подмосковной еврейской трудовой школе для беспризорников под названием «III Интернационал».

Еще никто не считал его не просто великим — крупным живописцем. «Марка Шагала я видел в Петербурге, — писал Виктор Шкловский. — Он был вылитый парикмахер из маленького местечка… Это человек до смешного плохого тона. Краски своего костюма и свой местечковый романтизм он переносит на картины. Он в картинах не европеец, а витебец. Марк Шагал не принадлежит к культурному миру…» Круто, да?

И. Е. Репин, В. И. Суриков, К. А. Коровин, В. А. Серов, М. М. Антокольский в гостях у С. Мамонтова (за роялем)

Он родился в Витебске, в беднейшем районе Песковатики, в страшно бедной семье, отец торговал селедками. Все дома были там «черные, все было черно, все было криво, косо — маленькие окошечки и те косые, — рассказывала актриса Александра Азарх-Грановская. — Двери были перекошены, лесенки кривые…» Когда отца актрисы, врача, разбудили ночью и вызвали к больной, он, вернувшись, рассказал, что приехал за ним мальчик, у которого умирала мать. Но сам мальчик «очень интересный», он живет даже не в доме, а на крыше: там рисует, там ест, молится и ссорится со всеми там же — на крыше. Вот это и был Шагал. И ему, как еврею, было запрещено быть художником — тогда это считалось большим грехом, ибо нарисованное могло оказаться изображением Бога…

Учиться он сбежит в Париж, а уже после 1917 г. будет оформлять праздник революции в Витебске, станет комиссаром искусств. Там же, в Витебске, встретит Беллу, дочь богатого ювелира, с которой и «летал под облаками», как на картинах своих. Она станет его женой до смерти ее в 1944-м, уже в Америке. Ей, говорят, шептали: «За кого ты выходишь? Проходимец. Нищий какой-то и сумасшедший художник, которого никто не понимает». Вот с ней он и оказался в Москве, в этом доме.

Пишут, что в 1920-м он, перебравшись в столицу, жил на первых порах еще один, но уже работал у Грановского, в Еврейском театре (Вознесенский пер., 12). Позже театр переберется уже в свое здание на Мал. Бронной. Говорят также, что и жил в театре: «спал на холсте, а вши прыгали по нему». Возмущался, кстати, зрителями в маленьком помещении, говорил: «Придут евреи с толстыми спинами, сядут — так ведь они же закроют всю мою живопись. Надо смотреть на мои полотна, а вовсе не на сцену…» И там же придумал совершенно черный занавес на сцене. Грановский сказал: ну, это очень мрачно. Тогда Шагал подпрыгнул: «Ой, дайте мне что-нибудь, подштанники или рубашку, что-нибудь принесите…» А когда ему принесли какую-то белую тряпку, он схватил ножницы и на глазах у всех вырезал двух коз — большую и маленькую: «Пришейте это…» И занавес — заиграл!..

Отсюда, с Садовой-Самотечной, с Беллой и уже маленькой дочкой, Шагал уедет в эмиграцию (сначала в Каунас, затем в Германию и, наконец, в Париж), где в 1937-м получит французское гражданство, а в 1977-м — высшую награду республики, Большой крест Почетного легиона. И когда, кажется еще в 1928-м, Еврейский театр приедет в Париж на гастроли, Шагал устроит для всех, даже для подмастерьев, шикарный прием на своей даче под Парижем. И, дождавшись тишины за столом, поднимет бокал с вином: «Если Грановский родил ГОСЕТ, он мать, так я — отец этого театра…» Именно так эта фраза его и попала в газеты.

Гордился, всегда гордился, что его не понимают. Не обращал внимания на авторитеты в живописи. «Так работать, как Пикассо, может всякий, — говорил. — Делать все так криво — это ничего не надо. А Модильяни? Так я же понимаю: это все потому, что он всегда под гашишем, так у него все вытянуто…» — «А кого вы любите?» — спрашивали его. «Брака». — «А, например, Ренуара?» — «Так ведь это на коробке с шоколадом должно быть или на туалетном мыле…» Гордился и рисовал Россию, детство, первую любовь. Да все его чувства ведь — в его живописи. Но ведь и в стихах. Читайте!

«Там, где дома стоят кривые, // Где склон кладбищенский встает, // Где спит река, где золотые // Деньки я грезил напролет. // А ночью ангел светозарный // Над крышей пламенел амбарной // И клялся мне, что до высот // Мое он имя вознесет!..»

256. Садовая-Спасская ул., 6 (с. п.), — собственный дом Саввы Мамонтова (1867, арх. В. А. Гартман).

Здесь в 1860–1890-е гг. жили купец-меценат, промышленник, основатель московской «Частной оперы» (1885), финансовый покровитель журнала «Мир искусства» и издатель газет «Народ» (1899) и «Россия» (1899–1902) — Савва Иванович Мамонтов, его жена Елизавета Григорьевна Мамонтова (урожд. Сапожникова, двоюродная сестра К. С. Станиславского) и их дети, в том числе Вера, чей портрет «Девочка с персиками» работы В. А. Серова хранится ныне в Третьяковской галерее. В этом же доме родились их сыновья — поэт, драматург и критик Сергей Мамонтов (лит. псевдоним Матов) и математик, мемуарист Всеволод Мамонтов.

В доме Мамонтовых собирались сначала «четверги», а потом — «Художественный кружок», организовывались вечера и выставки и даже ставились спектакли. Здесь, в кабинете Мамонтова, первый раз в Москве пел Шаляпин, здесь подолгу гостили художники Репин, Поленов, Серов, Врубель (последний именно здесь написал своего «Демона»).

«Дом на набережной»

Дом поныне знаменит тем, что здесь собирались славные имена российской культуры: Лев Толстой, драматург Островский, поэт Юрьев, художники Суриков, Саврасов, Левитан, Васнецов, Остроухов, Нестеров, скульптор Антокольский, художник и мемуарист Коровин, актер и уже режиссер Станиславский, актриса Федотова, историк Иловайский и многие другие.

Ныне — Московский полиграфический институт.

257. Сверчков пер., 4а (с.), — Ж. — в 1912–1913 гг. — поэтесса, прозаик, переводчица Аделаида Казимировна Герцык (в замуж. Жуковская). Здесь жил ее трехлетний сын — будущий поэт, переводчик, математик Даниил Дмитриевич Жуковский.

Сестры Герцык Аделаида и Евгения родились в 1874 и 1878 гг. в городе Александрове, в семье инженера-путейца из древнего польского рода Лубны-Герцык. И обе оставили след в истории литературы. Старшая стала поэтом и подарила миру поэта. А младшая — философом и публицисткой. С середины 1890-х семья жила в Крыму, одно время в Севастополе, где в старшую влюбился «первый танцор, адъютант и любимец командира порта» мичман Михаил Ставраки. Одно время она даже считалась его невестой. По каким причинам не состоялся брак, неведомо («Он перестал бывать в доме, — пишет Евгения Герцык, — но мстительно распускал о сестре какие-то темные слухи»), но лишь потом стало известно: мичман этот прославился тем, что командовал расстрелом своего знаменитого друга — лейтенанта Шмидта, руководителя восстания матросов.

Это произошло на острове Березань. Стрелять должны были, как пишет Константин Паустовский, новобранцы с канонерской лодки «Терец». И когда Шмидт проходил мимо Ставраки, тот снял фуражку и встал на колени. Шмидт мельком взглянул на него и сказал: «Прикажи лучше своим людям целиться прямо в сердце…» Известная история, о ней в поэме «Лейтенант Шмидт» пишет Борис Пастернак. После революции, в 1918-м, Ставраки укрылся под видом рабочего на Батумском маяке, но был опознан и — расстрелян… А Аделаида выйдет замуж за издателя Дмитрия Жуковского, выпускавшего журнал «Вопросы жизни» — «новое явление в истории русских журналов, — по словам Бердяева, — место встречи всех новых течений…». В журнале печатались Блок, Белый, Сергей Булгаков, Мережковский, Розанов.

В этом доме Аделаида уже знакома с сестрами Цветаевыми (впервые их привел Макс Волошин). Анастасия Цветаева напишет о ней потом: «Это была глубоко обворожительная женщина средних лет, некрасивая и глухая. „Поэт чистой воды“, как кто-то сказал о ней. Одна из самых больших и сердечных дружб Марины… Из-за своей глухоты, отрешенности и необычайной своей деликатности она ощущала себя в быту растерянной и беспомощной. Но, обладая волей, и добротой, и какой-то особенной отвагой, ей свойственной, жила мужественно и просто, готовая перенести все, что пошлет жизнь… Одаренность сквозила во всем. Ее руки, легкие, дарящие, были протянуты — к каждому». И все приходящие сюда, Вячеслав Иванов, Бердяев, Шестов, Алексей Толстой, чаще всего заставали ее в «сизом, голубино-сизом халатике», сидя с сыном Даликом на широкой тахте и, непременно, она с книгой, а мальчик — с карандашом и тетрадью.

Муж Аделаиды уйдет на фронт в 1914-м, но дом (и этот, и следующий) все равно останется центром литературной и философской жизни. Сюда приезжал с фронта Алексей Толстой («Вечером будет Толстой, — созывали сестры гостей по телефону, — только что с турецкого фронта»), приходили помимо названных Андрей Белый, Балтрушайтис, Софья Парнок, Иван Ильин, Гершензон, Шестов, Эрн. «Мы с Адей, — пишет Евгения, — иногда не знаем, кто у нас в гостях… покорно кружимся вокруг стола, чай наливаем без конца… и накладываем пирог и рыбу, озабоченно переглядываясь… всем ли хватит?..»

Этот «литературно-философский салон» прикроет навсегда 1917-й. В 1921 г. Аделаида окажется в тюрьме, запертой на три недели в каком-то подвале, после чего напишет цикл очерков «Подвальные». Отсидит свое и ее муж. А через три года, в 1925-м, Аделаида скоропостижно умрет. «Радость воплощенная ушла из жизни, — напишет ее муж Шестову. — Это было гениальное сердце…» Даниилу, уже поэту, было в то время 16 лет.

Он тоже окажется за решеткой. Сначала в 20 лет женится на 45-летней Анне Чулковой, бывшей жене поэта Ходасевича (за этот брак ее осуждала даже Ахматова), а в середине 1930-х будет арестован. В вину ему вменялось сравнение в разговорах Сталина и Гитлера, несоветские взгляды и, представьте, распространение стихов Волошина. Попал в тюрьму по доносу товарища, тоже поэта, артиста Театра имени Вахтангова Николая Стефановича. Он доносил в «органы», что эти стихи для него — «весь смысл его существованья, и когда его жена Ходасевич требовала, чтобы он прекратил чтение контрреволюционных стихов в ее квартире, он, Жуковский, заявлял, что скорее разойдется с ней, чем расстанется со стихами Волошина…»

Он получит пять лет тюрьмы в 1937-м, но не отсидит и года. За «контрреволюционную агитацию, оскорбления советской власти и конституции» уже среди сокамерников будет вновь подвергнут суду особой тройки и — расстрелян.

Но — поразительно! — как заметил поэт Виталий Шенталинский, который в 1990-х гг. был допущен к архивам НКВД и знакомился с делами осужденных литераторов, стихи Стефановича и «сейчас печатаются, а вот стихов его жертвы мы уже никогда не узнаем — они были уничтожены, как и их автор…».

258. Серафимовича ул., 2 (с.), — 2-й дом Совнаркома (1928–1931 гг., арх. Б. М. Иофан). Ж. — в разные годы прозаики, поэты, литераторы, журналисты и мемуаристы: Ч. Т. Айтматов, С. И. Аллилуева (дочь И. В. Сталина), председатель Всероссийского общества культурных связей с заграницей А. Я. Аросев (в его квартире останавливались в 1935 г. фр. писатель Ромен Роллан и его жена — поэтесса, переводчица Мария Павловна Кудашева (урожд. Кювилье), А. В. Баталов, Д. Бедный (Е. А. Придворов), В. Л. Василевская, А. К. Воронский, И. М. Гронский, скульптор М. А. Денисова-Щаденко, Л. В. Карпинский, председатель Комитета по делам искусств П. М. Керженцев, М. Е. Кольцов (Фридлянд), А. Е. Корнейчук, М. П. Коршунов, Б. А. Лавренев (Сергеев), А. А. Лахути, И. Н. Левченко, руководитель Совинформбюро С. А. Лозовский, С. И. Малашкин, А. Г. Малышкин, гл. редактор газеты «Правда» (1930–1937) и зав. отделом печати ЦК ВКП(б) Л. З. Мехлис, а также — А. Н. Рыбаков, Ю. С. Семенов (Ляндрес), А. С. Серафимович (Попов), Е. Д. Стасова, академик Е. В. Тарле, Н. С. Тихонов, Ю. В. Трифонов, критик, переводчица Е. Ф. Усиевич (урожд. Кон), А. Б. Халатов (Халатянц), М. Ф. Шатров (Маршак), Б. Ясенский (В. Я. Зыскинд) и некоторые другие.

В годы Большого террора свыше 240 жильцов этого дома были расстреляны.

259. Серпуховская Бол. ул., 27 (с.), — Ж. — в 1930–1950-е гг. — литературовед, критик, мемуаристка Эмма Григорьевна Герштейн. Здесь в мае 1935-го и в июле-августе 1936 г. останавливалась Анна Андреевна Ахматова.

Но была еще одна ночь, когда у Герштейн ночевала Ахматова. В последний день октября 1935 г. Она пришла сюда вечером, прямо с поезда. Эммы дома не было, но когда та пришла из кино, то с тревогой увидела Ахматову в передней, сидевшей с «потрепанным своим чемоданчиком» на угловом диванчике. «Эмма, их арестовали», — сказала. «Кого их?» — «Николашу и Леву».

Да, неделю назад в Ленинграде были арестованы муж Ахматовой Николай Пунин и сын ее — студент 2-го курса университета 22-летний Лев Гумилев. И приехала она именно сюда, в служебную квартиру отца Эммы, врача, еще и потому, что в те годы между Эммой и сыном Ахматовой развивался «долгий роман». Ахматова еще в мае 1935-го, остановившись здесь, несколько раз говорила Эмме, что «хочет внука». И вот — арест и мужа, и сына за один неосторожный разговор при свидетелях. Ахматова не знала еще, что на Шпалерной в Ленинграде оба они уже признались на допросах в «умысле покушения» на Сталина, и это грозило им суровыми приговорами. Спасет их — это кажется невероятным — как раз Сталин. Спасет и ее саму, причем дважды, как стало известно сравнительно недавно.

«Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович, — привезла Ахматова в своем чемоданчике письмо вождю, — 23 октября в Ленинграде арестованы Н. К. В. Д. мой муж Николай Николаевич Пунин (проф. Академии художеств) и мой сын Лев Николаевич Гумилев (студент Л. Г. У.). …Я не знаю, в чем их обвиняют, но даю Вам честное слово, что они ни фашисты, ни шпионы, ни участники контрреволюционных обществ. Я живу в С. С. С. Р. с начала Революции, я никогда не хотела покинуть страну, с которой связана разумом и сердцем. Несмотря на то что стихи мои не печаются (так в тексте. — В. Н.) и отзывы критики доставляют мне много горьких минут, я не падала духом; в очень тяжелых моральных и материальных условиях я продолжала работать и уже напечатала одну работу о Пушкине, вторая печатается. В Ленинграде я живу очень уединенно и часто подолгу болею. Арест двух единственно близких мне людей наносит мне такой удар, который я уже не могу перенести. Я прошу Вас, Иосиф Виссарионович, вернуть мне мужа и сына, уверенная, что об этом никогда никто не пожалеет…»

Наутро Герштейн повела Ахматову к Сейфуллиной, в писательский дом (Камергерский, 2). Ахматова, пишет Герштейн, была «в синем плаще и своем фетровом колпачке… Она ничего не замечала… Она боялась перейти улицу… ставила ногу на мостовую и пятилась назад. Я ее тянула. Она металась… как в бреду…».

Помогли Ахматовой Булгаков (он настоял, чтобы она переписала письмо от руки), Пастернак, который от себя написал вождю письмо в ее защиту, но главное, конечно, Лидия Сейфуллина, которая тут же позвонила в ЦК и ей сказали, чтобы письмо принесли в Кутафью башню Кремля. Пишут, что передавал его уже Борис Пильняк, «поскольку лично был знаком с Поскребышевым», секретарем Сталина.

Все дальнейшее можно было бы считать чудом. Именно в не сохранившемся ныне доме у Пильняка (Правды ул., 1а) Ахматову застало известие об освобождении узников. Сталин начертал на ее письме всего одно предложение: «Освободить из-под ареста и сообщить об исполнении». Приказ Ягоды достиг Ленинграда поздно ночью, и заключенных буквально вытолкали на улицу. Пунин даже говорил потом, что просил оставить их до утра, ведь трамваи не ходили, но никто и слушать его не стал. А у Пильняка уже весь день поднимали рюмки за освобождение их. Пильняк, вечно влюбленный в Ахматову (он не раз делал ей предложение), заводил патефон и под громовой туш кричал «Анна Ахматова!..». И никто из празднующих не знал, что трое суток назад, 1 ноября 1935 г., начальник питерского НКВД Заковский прислал в Москву, Ягоде, запрос о дозволении «немедленно арестовать», на основании «показаний задержанных», мужа, и сына, и саму Ахматову. Это стало известно нам через много лет после смерти и самой поэтессы. Как и то, что в 1949-м к Сталину явился министр внутренних дел Абакумов с новым ордером на ее арест. Но — ареста не последовало. Я уже писал об этом в этой книге. И кто же тогда отменил его, если уж сам министр?..

Льва Гумилева и Николая Пунина еще будут арестовывать, и не раз. Пунин и умрет в лагере. Но в тот радостный день Ахматова не забыла позвонить и Эмме Герштейн, сюда, на Серпуховскую. Та запомнит это на всю жизнь. «Эмма, он дома!» — сказала ей Ахматова коротко. Эмма не поняла: «Кто он?» — «Николаша, конечно». И тогда она, замирая от ужаса, спросила: «А Лева?» — «Лева тоже», — ответила Ахматова… Но, когда Эмма попросила ее передать ему записку, отказалась: «Какие там письма… Не возьму ничего». «Она всего боялась, — пишет Герштейн, — писем, обыска в поезде… И правильно сделала»…

260. Сивцев Вражек, переулок. Вообще о Сивцевом Вражке можно рассказывать часами, здесь можно просто пропасть в литературных именах — и каких именах! И если начать виртуальную экскурсию от Гоголевского бульвара, то только перечисление бывших и нынешних домов и их знаменитых домочадцев займет немалое место. Но давайте сделаем это — хотя бы для преданных литературе поклонников.

Итак, в доме № 6/2 (с.) жили в 1930-х гг. литературовед, директор ИМЛИ АН СССР (1935–1940), гл. редактор Гослитиздата (1930-е гг.) — Иван Капитонович Луппол и прозаик Юрий Николаевич Либединский, у которого в октябре 1941 г., в самый тяжелый военный месяц Москвы, останавливалась Анна Ахматова. В несохранившихся домах № 7/17 и № 9 жили когда-то поэт и переводчик Лиодор (Илиодор) Иванович Пальмин (я о нем уже рассказывал тут), и в соседнем доме, до 1958 г., — литературовед, директор Государственного литературного музея (1946–1954) — Борис Павлович Козьмин.

Улица Сивцев Вражек

На месте дома № 12 жили в 1830-х гг. Сергей Тимофеевич Аксаков с семьей, куда М. П. Погодин в 1832-м впервые привел Н. В. Гоголя, а в 1912-м — поэт Максимилиан Александрович Волошин (оба, и Аксаков, и Волошин, будут жить в этом переулке и в других домах). Позже, в 1917–1918 гг., в уже сохранившемся до наших дней доме № 12, в квартире журналиста Давида Моисеевича Азовского (наст. фамилия Розловский) на 5-м этаже будет жить несколько месяцев поэт Борис Леонидович Пастернак, а в 1935–1936 гг. — прозаик и литературовед Ираклий Луарсабович Андроников (Андроникашвили).

Далее, на месте нынешнего «новодела» под номером 15/25 стоял когда-то дом, в котором в конце 1820-х гг. жил поэт-партизан, прозаик, мемуарист Денис Васильевич Давыдов, у которого бывали Пушкин, Вяземский, Боратынский. Позднее, в 1859–1860 гг. в этом же не сохранившемся доме, жил писатель-разночинец, из тех, кого ныне называют «малым классиком», Василий Алексеевич Слепцов. Здесь, но уже в другом и также не сохранившемся доме, жили в 1930–1940-е г. прозаик Владимир Яковлевич Зазубрин и драматург Владимир Наумович Билль-Белоцерковский. Ну а в нынешнем «новоделе» с 1991 г. жила искусствовед, в прошлом врач Надежда Ивановна Катаева-Лыткина, спасшая от сноса в 1979-м дом М. И. Цветаевой в Борисоглебском переулке и организовавшая в нем музей поэта. Сама же Марина Ивановна Цветаева и ее муж Сергей Яковлевич Эфрон жили в 1911–1912 гг. рядом, в доме № 19 (с., мем. доска), на 6-м этаже, в квартире, где у них останавливался поэт Максимилиан Александрович Волошин.

В не сохранившемся доме № 20 жил в конце 1840-х врач и прозаик Николай Христофорович Кетчер, а позже драматург и литературовед Николай Ильич Стороженко, у которого бывали Лев Толстой и Леонид Андреев. В доме № 21 до 1957 г. жил прозаик-фантаст и киносценарист Кир Булычев (И. В. Можейко), а в не сохранившемся доме № 22 — поэт, князь Николай Петрович Мещерский, внук историка Н. М. Карамзина. Наконец, в домах № 25/9, стр. 1, и № 27, жил последовательно Александр Иванович Герцен. В первом из них жили также в 1849 г. Сергей Тимофеевич Аксаков с семьей, а в 1914 г. философ и публицист Николай Александрович Бердяев. Аксаков будет жить также в 1848–1849 гг. в доме № 30, стр. 1, где у него бывали и Гоголь, и Лев Толстой.

Почти напротив аксаковского особняка стоит дом № 33, где с 1953 по 1975 г. жил лауреат Нобелевской премии по литературе Михаил Александрович Шолохов, с которым соседствовал с 1965 г. литератор, критик, директор издательства «Молодая гвардия» и министр культуры РСФСР (1974–1990) — Юрий Серафимович Мелентьев. А молодой еще Лев Толстой, который в будущем как раз откажется от Нобелевской премии, жил с 1833 г. рядом, в сохранившемся доме № 34. Здесь будут гостевать и драматург Александр Островский, и поэт Аполлон Григорьев, но уже не у Толстого, разумеется, а у поселившегося в этом доме позже литератора и критика Евгения Николаевича Эдельсона.

В не сохранившемся следующем доме № 37/16 100 лет назад, в 1900-е гг., жил генерал-лейтенант Александр Александрович Пушкин (старший сын поэта), а в доме № 38/19, также не сохранившемся, много раньше, в 1832–1833 гг. — внук А. Д. Кантемира, историк и автор 8-томного «Словаря достопамятных людей Русской земли» (1839) — Дмитрий Николаевич Бантыш-Каменский. Позднее, в 1889 г., здесь был построен нынешний дом, в котором до 1941 г. также жил автор словаря, но Толкового словаря русского языка Дмитрий Николаевич Ушаков. Кстати, именно этот дом, где у профессора Александра Ивановича Угримова собирался так называемый «Брамсовский кружок», много позже Борис Пастернак изобразил в романе «Доктор Живаго» как место проживания братьев Громеко.

Наконец, два последних дома переулка также можно назвать «литературными». В доме № 43, где висит мемориальная доска художнику и мемуаристу Михаилу Васильевичу Нестерову, у которого, кстати, бывали поэты Н. А. Клюев и В. В. Каменский, жила в 1900–1920-е гг. очеркистка, сказительница, автор книги «Бабушкины старины» Ольга Эрастовна Озаровская, открывшая в своей квартире в 1911 году «Студию живого слова», а в доме № 44/28 — с 1913 по 1928 г. — прозаик и сценаристка Анастасия Алексеевна Вербицкая (урожд. Зяблова). В этом же доме с середины 1920-х гг. жила Анна Романовна Изряднова, гражданская жена С. А. Есенина, и их сын Георгий (Юрий), которых навещал здесь и останавливался Сергей Александрович Есенин (мем. доска), а в конце 1940-х тут жил, вообразите, Виктор Платонович Некрасов. Здесь заканчивал знаменитый роман свой «В окопах Сталинграда».

Русская литература должна быть благодарна Сивцеву Вражку за «кров и стол», которые он давал великим писателям. Но ведь и переулок этот должен быть благодарен литературе. Ведь о нем написал большой роман Михаил Осоргин, который так и назвал «Сивцев Вражек», а до него поминали Сивцев Вражек в своих книгах Толстой, Герцен, Пастернак, Булгаков (последний, в частности, прямо во дворе дома № 41, где жил актер МХАТа и брат прозаика и философа Ф. А. Степуна, Владимир Августович Степун, устроил на раскинутых столах банкет на 40 персон в честь успешной постановки «Дней Турбинных»). И не сосчитать, сколько было написано стихов об этом переулке.

Впрочем, место его в мире определил уже в двух первых предложениях своего романа как раз Михаил Осоргин. Помните?

«В беспредельности Вселенной, в Солнечной системе, на Земле, в России, в Москве, в угловом доме Сивцева Вражка, в своем кабинете сидел ученый-орнитолог Иван Александрович. Свет лампы, ограниченный абажуром, падал на книгу, задевая уголок чернильницы, календарь и стопку бумаги…»

Заметьте, в этом зачине обозначено все, что нужно писателю: свет, книга, чернильница и стопка бумаги. Ну и место переулка во Вселенной!

261. Скатертный пер., 4/2, стр. 1 (с.), — Ж. — в собственном доме купец, банкир Аслан Александрович Тарасов и его жена Лидия Васильевна Тарасова (урожд. Абессаломова). Здесь родился и жил с 1911 до 1918 г., до эмиграции, вместе с родителями Леон Тарасов — будущий прозаик, драматург, биограф и мемуарист и, вообразите, академик французской академии.

Настоящее его имя Леон Торос. Царские чиновники, не заморачиваясь особо, переименовали всю семью на русский лад — сделав их Тарасовыми. А уже французским писателем Анри Труайя он станет в 1935 г. и, представьте, в телефонной будке на парижской улице. В один момент!

Вообще, этот дом — только часть огромной усадьбы его отца, армянского купца. Уже нет большой конюшни и хозяйственных построек рядом, да и второй дом, который стоял на месте дома № 4, не дожил до наших дней. Детство писателя осталось в книгах его, в тех 100 томах, которые он написал, половина из которых так или иначе была посвящена России.

«Мне кажется, — скажет он в биографической книге, — что я дерево, корни которого русские, а плоды французские…» А еще о торопливом бегстве из России (о, конечно же временном, не надолго!) он запомнит, как мать торопливо зашивала в их детские пальтишки золото и драгоценности. Им было где укрыться в бескрайней России — доныне сохранились их дома в Ставрополе, в Кисловодске, но по их стопам неуклонно шла Красная армия и катилась разрушающая все и вся Революция. Для мальчика с воображением, это было, как он напишет, конечно, «захватывающее бегство через всю Россию». А уже во Франции в лицее он ловил себя на тайных мыслях. «В окружении товарищей, говоря с ними на их языке, играя в их игры, я чувствовал себя французом, — вспомнит. — И все-таки, стоило мне хоть немного отвлечься, я ощущал между ними и собой неуловимую разницу… придя домой, покидал Францию и переселялся в Россию. Полдня я жил в Париже, полдня в Москве. Долгое время я так и двигался вперед, хромая: одна нога на твердой французской земле, другая на русских облаках».

Анри Труайя, фр. писатель (настоящее имя и фамилия — Леон Тарасов)

Читая некоторые книги Труайя, я, признаюсь, часто думал: почему они напоминают мне тексты Андре Моруа? Тот же круг интересов, те же темы — как правило, повествования о великих людях, даже нечто в стиле изложения. И только недавно узнал: там же, в лицее, Анри Труайя учился и дружил с сыном Моруа. Мишель Моруа, тоже увлеченный литературой, и показал отцу один из рассказов Анри. Писатель находился тогда в зените славы, и получить его одобрение значило многое. Через некоторое время в «Еженедельном обозрении» этот рассказ был опубликован. Анри было только 19 лет, он только что сдал экзамен на бакалавра философии.

Впрочем, виноват: он был тогда Леоном, и не Труайя, а Тарасовым. Псевдоним он придумал, как я уже обмолвился, в телефонной будке, когда говорил с издателем своего первого романа «Обманчивый свет», мсье Плоном. Тому не нравилось его русское имя. А дебютанту было уже 24. В мемуарной книге «Моя столь длинная дорога», опубликованной у нас в 2005 г., он пишет про свое «второе рождение»: «Сам того не сознавая, я стремился к тому, чтобы мое новое имя начиналось с буквы „Т“… Тарао, Тарасо, Троа… Я остановился на Труайя. Теперь нужно было получить одобрение Плона. Время не терпело, корректура ждала. Я бросился в телефонную кабину и, вызвав издателя, сообщил ему результаты моих изысканий. Поразмыслив минуту, он одобрил Труайя, но потребовал ради фонетического благозвучия изменить и имя. „Лев Труайя! Тяжело, глухо, — сказал он. — Совершенно не звучит“. По его мнению, мне нужно было имя с буквой „i“ посередине… В полной растерянности я назвал первое попавшееся: „Ну, тогда Анри“. Он согласился… С яростью в сердце я повесил трубку. Вот так… сначала я изменил национальность, затем — имя. Осталось ли еще хоть что-нибудь подлинное во мне? Мои родители, звавшие меня „Лев“, с большим трудом называли меня потом Анри. Я сам долго не мог привыкнуть к моему второму „я“, и прошло много времени, прежде чем я обратился с просьбой официально изменить мое имя и фамилию… Но Лев Тарасов по-прежнему живет во мне: сжавшись в комочек, он сладко спит в самых потаенных глубинах моей души».

Анри Труайя проживет 95 лет. За второй роман «Паук» через три года, в 1938-м, он будет удостоен Гонкуровской премии. Станет классиком французской литературы, его изберут академиком и позже наградят высшей наградой — Большим крестом ордена Почетного легиона. И, представьте, перепишет книгу о Пушкине, когда в 1945 г. вдруг получит от внука барона Дантеса копии двух писем его деда к Геккерну, написанных в начале 1837 г. После работы в архивах, обнаружив неизвестные еще письма, повествующие о гибели соотечественника, он переработает биографию поэта, может, лучшую свою книгу. Русская натура скажется.

Впрочем, в прощальном слове над его гробом президент Франции Жак Ширак назовет его все-таки «гигантом французской изящной словесности»… Французской ли?

262. Смоленский бул., 17—19, стр. 5 (с.), — Ж. — с 1862 по 1869 г., в дворовом флигеле — прозаик, философ, критик, композитор и музыковед, директор Румянцевского музея (с 1846 г.), сенатор, князь Владимир Федорович Одоевский.

Редкий, штучный человек скончался в этом доме в 1869 г. Родился он, кстати, недоношенным, и, спасая младенца, прибегли к мерам тогда чрезвычайным: ребенка завертывали в горячие шкуры, «снятые с едва убитого барана», и, как пишут, жизнь его «стоила жизни по крайней мере тридцати животным». Говорят, именно потому у него осталась на всю жизнь «необыкновенная тонкость кожи», а сам он с детства рос рассудительным, как «старик-младенец».

В. Ф. Одоевский

Он, конечно, не стал первым писателем России, но стал необходим многим, загадочным для всех, знавших его, и интересен избранным — от Пушкина, Толстого и Тургенева до Ференца Листа, Гектора Берлиоза и Рихарда Вагнера. Кроме Пушкина и Листа все и бывали в этом уже доме. А вообще, в домах этого «русского Фауста» в Петербурге и Москве перебывала, можно сказать, вся русская литература. В Москве он жил много и в разных ее концах: на Петровке, 26/2; в Мал. Козловском, 1—5, и Бол. Власьевском, 7/24; на Тверской, 7; в Камергерском, 3; и наконец — на Остоженке, 53/2, но лишь один из этих домов дожил до наших дней — дом на Остоженке, где в перестроенном дворце Елены Павловны, жены великого князя Михаила Павловича, он жил с 1867 г. Позже архитектор А. Е. Вебюер в 1875-м перестроил здание Катковского лицея, которое стоит до сих пор.

Пять домов, где жил Одоевский, ныне утрачены. Но остались воспоминания о необычном князе. Например, Ивана Панаева: «Когда я в первый раз был у Одоевского, он произвел на меня сильное впечатление. Его привлекательная симпатическая наружность, таинственный тон, с которым он говорил обо всем на свете, беспокойство в движениях человека, озабоченного чем-то серьезным, выражение лица постоянно задумчивое, размышляющее… Прибавьте оригинальную обстановку его кабинета, уставленного необыкновенными столами с этажерками и таинственными ящичками… книги на стенах, на столах, на диванах, на полу, на окнах… портрет Бетховена… различные черепа, какие-то необыкновенной формы стклянки и химические реторты. Меня поразил даже самый костюм Одоевского: черный шелковый, вострый колпак на голове, и такой же длинный, до пят сюртук — делали его похожим на какого-нибудь средневекового астролога или алхимика… Писатель фантастических повестей, он до сих пор смотрит на все с фантастической точки зрения, и прогресс человечества воображает в том, что через 100 лет люди будут строить, вместо мраморных и кирпичных, стеклянные дворцы… Никто более Одоевского не принимает серьезно самые пустые вещи, и никто более его не задумывается над тем, что не заслуживает не только думы, даже внимания. К этому еще примешивается у него слабость казаться во всем оригинальным. Ни у кого в мире нет таких фантастических обедов: у него пулярка начиняется бузиной или ромашкой; соусы перегоняются в химической реторте… у него все варится, жарится, солится и маринуется ученым образом…»

Оставим «пулярку» (хоть и любопытно было бы попробовать ее), но ведь хозяин этого дома предсказал в утопическом романе «4338-й год» появление блогов и интернета, описал мир, где «между знакомыми домами устроены магнетические телеграфы, посредством которых живущие на далеком расстоянии общаются друг с другом…» и много чего еще. Камергер, гофмейстер, сенатор, последний, 62-й, представитель фамилии, одной из старших ветвей Рюриковичей (кстати, дальний родственник Льва Толстого), с 1846 г. директор Румянцевского музея, перевозивший его в Москву из Петербурга, он с юности был в центре духовной жизни России. Еще молодым, у себя в Камергерском, он, под влиянием Шеллинга, организовал «Общество любомудрия», куда вошли его друзья, поэты Веневитинов, Кюхельбекер, братья Киреевские и куда заглядывали Хомяков и Погодин. Тогда же с Кюхельбекером выпускал альманах «Мнемозина», хлопотал о возобновлении «Отечественных записок», писал романтические повести, сказки, статьи, сотрудничал в пушкинском «Современнике» и «Вестнике Европы» и даже (привязалась эта «пулярка») под именем «профессора Пуфа» публиковал свои гастрономические рецепты в приложении к «Литературной газете».

А еще, женившись на дочери гофмаршала Ольге Степановне Ланской, которую за цвет лица величали креолкой (la belle Creole) и которая и похоронит его, устроил в Петербурге, может, самый знаменитый «литературный салон», где бывали Жуковский, Пушкин, Вяземский, дедушка Крылов (перед которым всегда ставили поросенка под сметаной и бутылку кваса) и знаменитая «княгиня Ночь», старая уже Голицына, которая не просыпалась раньше полуночи и появлялась у него ближе к рассвету.

Здесь, в Москве, он уже оставил свои увлечения мистическими учениями, «масонскими умствованиями», магией и алхимией. Тут главными для автора утопии и философского сборника «Русские ночи» становятся вопросы просвещения, выпуск книжек «Сельского чтения», «Пестрых сказок Иринея Гамозейки», которым славословил Белинский («русские дети имеют для себя в дедушке Иринее такого писателя, которому позавидовали бы дети всех наций»). Тут он ставит уже сущностные вопросы: «Зачем мятутся народы?.. Зачем плачет младенец, терзается юноша, унывает старец? Зачем общество враждует с обществом? Зачем железо рассекает связи любви и дружбы? Зачем преступление считается необходимою буквою в математической формуле общества?..»

Да, ни один из этих вопросов не решен до сих пор. Но разве сама постановка их не является первым шагом к их решению?..

263. Смоленский бул., 26/9 (с.), — дом-дворец генеральши Глазовой (конец XVIII в.), позже особняк чаеторговца К. С. Попова (с 1877 г.), потом — (до 1910 г.) — купца М. А. Морозова. С 1918 г. — Дворец пролетарской культуры.

Здесь жил до своей кончины в 1903 г. купец, мультимиллионер, меценат, коллекционер, литератор Михаил Абрамович Морозов (литературный псевдоним М. Юрьев) и его жена — тогда восемнадцатилетняя Маргарита Кирилловна Морозова (урожд. Мамонтова), — родившая ему четверых детей и ставшая здесь председательницей Московского музыкального общества, редактором «Московского еженедельника» и владелицей издательства «Путь». О ее жизни ныне пишутся книги, да и сама она напишет позже горестные мемуары.

Дом, конечно, невероятный и, надо сказать, бережно восстановленный. Подарок миллионера своей юной жене. Я был в нем и был поражен! Египетская парадная с двумя сфинксами (при Морозовых, пишут, стоял настоящий саркофаг с мумией), Греческий зал — «ампирный», Римский зал — в синих тонах, под времена Людовика ХV, Английский — столовая и, как полагается, с камином, деревянный Охотничий зал, потом ажурные Мавританский и Помпейский, с мраморным мозаичным полом и древнеримскими фресками. Что говорить, в подвале Морозов устроил собственную электростанцию, и дом этот, как никакой на бульваре, сиял по вечерам небывалыми огнями. А по стенам внутри красовались в те годы Мане, Ренуар, Гоген, Ван Гог (их и еще 83 полотна коллекции Морозова Маргарита, которую с детства звали Гармосей, а тогда «дама с султаном», и, кстати, тоже из рода коллекционеров Мамонтовых и Третьяковых, отдаст потом в музеи).

«Портрет М. К. Морозовой» (1897)

Н. К. Бодаревский

Легко было вообразить, как здесь, у Морозовой, устраивались литературно-музыкальные вечера, ставились спектакли, но главное, в 1900–1910-е гг. собиралось Религиозно-философское общество памяти Вл. Соловьева, созданное по инициативе Бердяева, Сергия Булгакова, Рачинского. Здесь и в других морозовских особняках (на Знаменке, Новинском бульваре, а также в 1-м Зачатьевском пер., 6, и в Пречистенском пер., 9) бывали Мережковский и Гиппиус, Вячеслав Иванов, Брюсов и Бальмонт, Блок и Белый, Балтрушайтис, Степун, Иван Ильин и Павел Флоренский, Гершензон и Устрялов, Франк и Лосев, Шпет и Пастернак. Я уж не говорю о Скрябине, Рахманинове, Шаляпине, Серове и Врубеле, Сурикове и Кандинском. Ужас, конечно, но Маргарита не только всем предоставляла свой особняк для собраний (ее дом даже звали «ареной для петушиных боев»), но и пускала сюда на сходки и лекции революционеров, которые аукнутся ей еще.

Но главное, Маргариту, «даму с султаном», Андрей Белый именно здесь назовет своей «зарей» и, более того, «сказкой жизни». Она станет первой любовью его. Четыре года он тайно следил за ней, провожал глазами экипажи ее, знал в лицо не только каждого кучера — каждую лошадь ее. Воображал, что она «тициановская красавица» с «бледно-палевыми плечами» и в «вуалетной шали» — «мистическая» встреча на всю жизнь. Под именем Надежды Зариной он вывел ее в первой своей книге и только потом, в 1905-м, познакомился с ней. Послал письмо, подписавшись «Ваш рыцарь», в котором написал: «Вы — моя заря будущего, Вы — философия новой эры… Вы — запечатленная… Если Вы спросите про себя, люблю ли я Вас, — я отвечу: „безумно“…»

Ах, каким «чудаковатым» был он здесь для нее, которая была старше его на семь лет. Мог, вспоминала она, залезть под стол и, выглядывая из-под скатерти, положив книгу на пол, что-нибудь читать вслух или, напротив, — метаться по дворцу, двигаясь боком и почему-то озираясь. И слушать ее, кутавшуюся в белую тальму, удивленно открывая рот и почти беззвучно поддакивая: «Да, да, да…» Любовь, конечно, останется чистой платоникой, да и в письмах писал ей: «Хочется тихо сидеть рядом с Вами, по-детски и смеяться, и плакать. Душа моя душе Вашей улыбается…» А в 1905-м, в разгар декабрьских революционных боев, когда Маргарита в испуге прятала детей в задних комнатах дворца, подальше от окон, от случайных пуль, не без рисовки завернет по пути к ней. Он был за революцию: митинги, агитация рабочих, изготовление с друзьями, студентами-химиками, бомб для восставших, хождения в «кромешные тьмы» фабричных кварталов и, для возможного «случая», украденный у отца револьвер — «старый бульдог».

«Кругом гремели и трещали выстрелы, и все небо было красным от зарева, — вспоминала Маргарита. — Вдруг приходит наш швейцар и говорит, что Борис Бугаев (Андрей Белый. — В. Н.) просит меня в переднюю. Я вышла и увидела его, стоявшего внизу лестницы, у самого входа, в пальто с высоко поднятым воротником и надвинутой на глаза и уши высокой барашковой шапкой, из-за пазухи пальто был виден револьвер. Он зашел узнать, как мы, благополучны ли?..»

Их знакомство сохранится до смерти Белого в 1934 г. А сказка жизни его «Сказки» окончится в 1917-м. Ее уже в мае и уже в другом ее дворце выселит в подвальную комнату с сестрой и малолетним сыном Микой (тем самым, кстати, которого изобразил великий Серов), новая хозяйка дома — жена Троцкого, Наталья Седова, возглавившая отдел по делам музеев и охраны памятников искусства и старины Наркомпроса. Потом Морозова, светская до кончиков ногтей, будет жить в деревянной развалюхе в Лианозове, где научится пилить дрова и таскать воду из колодца, потом — в каморке под лифтом на Покровке. Большевики, в отличие от нее, гостеприимством не очень-то отличались…

Она переживет своего «рыцаря» на четверть века, умрет в 1958-м. Интересно ныне, что она думала, проходя в «советское время» мимо своего дворца? И что думал, выглядывая из зеркальных окон его, поселившийся здесь в начале 1920-х новый прозаик, драматург и публицист, будущий главный редактор журнала «Октябрь», ректор Литинститута и дважды лауреат Сталинских премий Федор Васильевич Гладков?..

Это гримасы истории всего лишь нашей с вами, читатель, истории…

264. Соймоновский пр., 1/35 (с.), — дом З. Н. Перцовой (1907, построен по рисунку художника С. В. Малютина, архитекторами Б. Н. Шнаубертом и Н. К. Жуковым).

Редкой красоты дом и с редкой по красоте историей. Для меня это дом, в котором только и могли родиться быт и будни Серебряного века. Это ныне он дом приемов МИДа, а в начале ХХ в. это был натурально дом московской богемы.

Богема — влекущее, притягательное словцо. А обозначает всего лишь «эксцентричную художественную интеллигенцию, ведущую беспорядочную жизнь, а также ее образ жизни, быт и среду». И произошло словцо от французского boheme, что в первом значении означало буквально «цыганщину». Вот чего-чего, а цыганщины здесь было с лихвой. Только люди, живущие ей, все до единого стали знамениты!

«Большим красным домом», затейливо выстроенным в стиле северного модерна, назовет это здание молодой тогда писатель Борис Зайцев, бывавший здесь. Но приживется за ним другое название — «Дом-сказка».

«Дом-сказка» на углу Соймоновского проезда и Пречистенской набережной

Кто только не жил в нем. Здесь в своей квартире-мастерской писал портреты Брюсова, Вересаева, Телешова, Гиляровского, Серафимовича, Фурманова и самого Луначарского художник-академик Сергей Васильевич Малютин, тот, по «плану» которого и выстроили этот дом. Тут жили: поэт, критик, художник и переводчик Александр Ааронович Койранский, художник, скульптор и мемуарист Натан Исаевич Альтман, а в угловой башне с 1939 по 1958 г. — живописец, когда-то один из основателей объединения «Бубновый валет» Роберт Рафаилович Фальк. Кто бывал у последних, и не перечислишь. Поэты Мандельштам, Бурлюк и Ксения Некрасова, прозаики Эренбург и Шкловский, Фалька навещали здесь даже Максим Литвинов с женой, родственницей Черчилля, даже Назым Хикмет и Жан Поль Сартр. Наконец, в главном подъезде со стороны набережной обитал в 1920-х гг. в реквизированной трехэтажной квартире Перцовой, хозяйки дома, лично член Политбюро и главвоенмор РККА Лев Давидович Троцкий. Он не только купался в какой-то умопомрачительной ванне черного мрамора, стоявшей здесь посреди огромного зала, но и принимал здесь избранных друзей-поэтов, в частности Ларису Рейснер и поэта-чекиста Якова Блюмкина. А за другими, неизбранными, внимательно следил. Во всяком случае, живя здесь, предложил на Политбюро «вести серьезный и внимательный учет писателям, художникам и пр. Каждый поэт должен иметь свое досье, где собраны биографические сведения о нем, его нынешние связи, литературные, политические и пр.». И такие досье создавались. Как раз на тех, кто «тусовался» здесь с 1908 г.

Да, самым интересным местом «Дома-сказки» стал с первых дней постройки подвал этого дома, где что ни вечер-ночь клубилась, дымилась, плясалась и кувыркалась художественная жизнь города. Здесь читались стихи, ставились спектакли, импровизировали сценки актеры, приезжавшие сюда после спектаклей, учились модным фокстроту и «кэк-уоку», позировали и рисовали художники, ставили голоса певцам и показывали фокусы. Здесь, наконец, праздновали в складчину (вино, пирожные и бутерброды) любой мало-мальский успех!

Знаете ли вы, что здесь создавал свой прославленный театр «Летучая мышь» Никита Балиев (первый спектакль «Синяя птица» имел место здесь 29 февраля 1908 г.)? Здесь, как красиво пишут, «раскинул свой театральный шатер» театральный критик Петр Ярцев, создавший нечто вроде актерского клуба. В шатре том «беспрерывно варился кофе, на низких диванах полусидели, полулежали зрители и исполнители, нельзя было и разобрать, кто за чем пришел, — вспоминал свидетель. — Среди ночи пили коньяк. Приезжали Леонид Андреев, треугольный Мейерхольд, кто-то играл на рояле. Борис Пронин, помреж Художественного театра, с открытой шеей и белым отложным воротничком, как у Блока, вихрем носился, вздувая энтузиазм… Жилось интересно…»

Здесь в каком-то черном балахоне, с гитарой дебютировал Александр Вертинский: «Ваши пальцы пахнут ладаном, — пел с импровизированной эстрады, — а в ресницах спит печаль…» Тут актриса МХТ Ольга Гзовская открыла «Студию свободного танца» в манере Айседоры Дункан, а поэтесса и художница Нина Серпинская — «Подвал общества художниц». Стены, обитые светлым кретоном, небольшая, уютная эстрада с артистической уборной, отдельный ход — все соответствовало назначению студии для интимного кабаре. Два раза в неделю Серпинская и ее друзья ставили здесь обнаженную модель, потом оставались для общего чая. «Каждый член-основатель имел право водить своих знакомых, внося по рублю за вход и чай с угощением. Мы, — пишет Серпинская, — не ожидали, какой быстрой и громкой популярностью станут пользоваться наши вечера. Вскоре подвал, не вмещавший больше ста человек, к десяти часам наполнялся так, что остальные гости не могли втиснуться».

И, конечно, подвал в Соймовском как бы дал начало всем кабаре, кабачкам и кафешкам Серебряного века, где будет «весело, озорно, оживленно». Ведь не пройдет и трех лет, как тот же Борис Пронин, помогавший здесь Ярцеву, откроет в Петербурге подвальчик-кабачок «Бродячая собака», а потом и «Привал комедиантов». И «репертуар» будет тот же: со стихами и мордобоем, с романсами и истериками, со спектаклями и эпатажем до «обнаженки». Ведь они десятками расплодятся в двух столицах: «Лукоморье», «Би-ба-бо», «Кривое зеркало», «Алатр», «Черный лебедь», «Хромой Джо», «Максим», «Домино», «Стойло Пегаса», «Питтореск», «Табакерка». Все эти заведения богемы и определят во многом будущее «лицо» русского Серебряного века. Действительно «Дом-сказка», но сказка уникального явления в мировой культуре — сказка Серебряного века.

265. Солянка ул., 12—14 (с.), — Воспитательный дом (1764, арх., предположительно, Д. И. Жилярди), приют для сирот, основанный по указу Екатерины II И. И. Бецким.

В Москве много домов с «историей», но единицы, чья история насчитывала бы 250 лет. Этот дом — один из них. А если знать, что ступени его подъездов хранят следы Пушкина, Гоголя, Аксакова, Погодина, Цветаевой, Бабеля, Булгакова, Олеши и Паустовского, то, разумеется, пройти мимо него невозможно.

И. И. Бецкой

Говорят, здания эти были заложены на огромном лугу, где проходила когда-то великая Куликовская битва. Версия Новой Хронологии А. Т. Фоменко и Г. В. Носовского. По ней именно здесь, на Кулишах, произошла знаменитая битва Средневековья. Проверить эту идею, увы, невозможно, ибо тотальная постройка Воспитательного дома накрыла бывший луг. Раскопки невозможны. Историки, кстати, всерьез утверждают, что это было сделано намеренно: «Команда, которой было поручено в ХVIII в. написать историю России и в которую входил, видимо, Бецкой, — цитирую я один из документов, — достаточно быстро и совершенно обоснованно поняли, что реальное поле рано или поздно выдаст свои тайны. Поэтому надо было застроить эту территорию не рядовыми деревянными постройками, которые могут исчезнуть, а сооружением, которое простоит столетия, пока новая история исчезнет в умах „людей нового типа“». Что ж, если это так, то «государственный проект» по сокрытию подлинной истории государства удался вполне.

Но у дома этого давно родилась своя славная история. Ведь Бецкому помимо всего прочего изначально было «высочайше поручено» переделать «диких и невежественных россиян в „нормальных людей“». Здесь располагался когда-то Опекунский совет, в котором, пишут, бывал А. С. Пушкин, а до него, в Сиротском институте, в казенной квартире жил с 1795 по 1801 г. — 30-летний прозаик и переводчик Василий Сергеевич Подшивалов, призванный в качестве помощника главного надзирателя «наблюдать» за почти двухтысячной армией воспитанников. Забытое имя, скажете? Так, да не так. Издатель и редактор журнала «Приятное и полезное препровождение времени», где печатались почти все известные писатели и писательницы нового «карамзинского направления», он и сам обращался с предисловиями, которые так «просветительски» и назывались: «К сердцу», «К жизни», «К уму», «К смерти». Он, напишет потом Н. И. Греч, «заслуживает благодарное воспоминание потомства не за классические сочинения, а за усердное и успешное распространение вкуса и чистоты слога в нашей литературе»…

И тут же, в казенной квартире, но с 1839 г., жил педагог, профессор судебной медицины Александр Осипович Армфельд, у которого и бывали Гоголь, Аксаков, Погодин и многие другие. А в самом институте позже учились и рано оставшаяся без родителей будущая актриса Вера Комиссаржевская, и также круглая сирота, будущая любовь Блока, которую он назовет «Снежной маской», актриса Волохова, тогда, разумеется, Анцыферова — женщина с «крылатыми глазами», по выражению поэта.

Я по крохам собирал «литературную историю» этого дома. В ХХ в. это был «громадный, океанский дом с сотнями комнат, бесчисленными переходами, поворотами и коридорами, сквозными чугунными лестницами, закоулками, подвалами, наводившими страх, парадными залами, домовой церковью и парикмахерской, — напишет о нем Паустовский. — Чтобы обойти все это здание по коридорам, нужно было потратить почти час…» И где-то здесь находилось родовспомогательное отделение для бедных, где в платных палатах лежали, представьте, сестры Цветаевы. Сначала Ася Цветаева рожала здесь первенца Андрея (уж не по секрету ли от отца, ибо ей было еще 17), а через пять лет, 13 апреля 1917 г., здесь появилась на свет вторая дочь Марины Цветаевой, Ирина. Больше двух недель пролежала здесь Цветаева, полная разочарования: она ждала сына, а явилась на свет дочь.

«У Ирины темные глаза и темные волосы, — сообщала в записке домой, — она спит, ест, кричит и ничего не понимает…»

Несчастная судьба будет ждать Ирину; родившаяся, по сути, в приюте, она и умрет в приюте. А «разочарование» Марины в ребенке было столь велико, что сестра мужа ее, увидев Ирину всего через полгода, запишет: «Сережина девочка — это такой ужас! Равного я не видела в жизни. Несчастный большеглазый скелетик, на котором висит кожа…» «Случайный ребенок, — запишет о ней позже и Марина. — Я с ней не чувствую никакой связи. (Прости меня, Господи!) — Как это будет дальше?..» Как это было дальше, мы уже знаем…

Наконец, в этом доме, через год после Цветаевой, с помпой откроют Дворец труда. И здесь, напишет тот же Паустовский, вдруг «мирно зажили десятки всяких профессиональных газет и журналов, сейчас уже совершенно забытых». Многие и впрямь ныне действительно забыты, но не газета «Гудок», в которой здесь, в 1924-м, вместе с Паустовским «служили» и сотрудничали Михаил Булгаков, Бабель, Олеша, Зозуля, Катаев, Ильф с братом Катаева Евгением Петровым, Славин, Эрлих и многие другие. А сам этот дом был красочно описан впоследствии Ильфом и Петровым в романе «Двенадцать стульев»…

Что ж, можно по-разному относиться к этому роману, «настольной книге» насмешников над всеми и всем, но нельзя не заметить и иронии истории. Ведь если Бецкому когда-то «высочайше» велено было переделывать «диких и невежественных россиян в „нормальных людей“», то роман окажется о противоположном — о том, как из нормальных людей — Людей! — люди же делали существ «диких и невежественных»… А по сегодняшним временам главные «герои» его, жулики и аферисты, стали бы просто положительными «героями нашего времени» — они ведь стремились к обогащению любой ценой!..

Отсюда, кстати, газета «Гудок» переедет в Хлыновский тупик, в дом № 8, который, как и тот «Гудок», ныне не сохранится.

266. Софийская наб., 34 (с. н.), — дом купца В. А. Кокорева — меблированные комнаты «Кокорево подворье» (1860-е гг., арх. А. Васильев).

Здесь, в «меблирашках» у реки, почти напротив Кремля, многие останавливались в те годы. Тут в разные годы жили художники Илья Репин, Иван Крамской, Василий Верещагин, тут останавливался Петр Ильич Чайковский (он писал здесь оперу «Мазепа»). А в 1913-м здесь жил даже французский поэт Эмиль Верхарн, посетивший Россию. Но по времени он был уже третьим писателем, отметившимся в «Кокореве подворье». Из тех, про кого знаю.

Сначала, в 1866 г., здесь жил прозаик, историк, языковед и этнограф Павел Иванович Мельников-Печерский, о котором я уже рассказывал у последнего его московского дома (см. Бол. Каретный пер., 22). А через 15 лет, в 1881 г., здесь поселился с женой, Марией Екимовной Алексеевой (урожденной Колногоровой), не менее крупный будущий прозаик и драматург и тоже уралец — Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк. Тогда, впрочем, еще просто Мамин. Оба хотели учиться — он в МГУ, она на высших женских курсах Герье. А кроме того, Мамин только что напечатал в московских «Русских ведомостях» очерки «От Урала до Москвы». Вот туда, в редакцию (Бобров пер., 4), и бегал отсюда.

К тому времени он уже пожил в Петербурге, где поселится потом прочно, а в Москву будет лишь наезжать. Через год будет, например, жить в Бол. Кисловском, 1, где начнет писать свой главный роман «Приваловские миллионы», а в 1885 г. остановится уже на главной улице, на Тверской, 9, где закончит пьесу «На золотом дне». Был очень продуктивен, ныне вышли 20 томов его сочинений. Он будет даже хвастаться своей памятью. «Я не веду записей, — будет говорить, — пять-шесть отдельных слов — этого мне вполне достаточно для того, чтобы представить себе план целого романа и характеристику всех персонажей. Всего целесообразней, полагаю, работать ежедневно над двумя романами: утром над одним, вечером над другим». В год выдавал не менее 50 печатных листов, но по жизни, как сам признавался, был то очень богат, то очень беден.

Писатель Д. Н. Мамин-Сибиряк

Настоящая фамилия его была татарской, Мамин (с ударением на втором слоге), по отцу-священнику. Но гордился материнской линией, где предком своим считал шведа Воинсвенского, приехавшего на Урал колонистом еще при Петре Первом (воин — солдат, свенский — шведский). Успел поучиться в духовном училище, потом в семинарии, которую не окончил, потом в университете в Петербурге, который тоже не окончил. В Екатеринбурге после смерти отца, чтобы прокормить семью, работал охотником, тренером по борьбе, репортером, учителем (в течение года давал ежедневно по 12 частных уроков). Однажды был приглашен натаскивать в науках троих детей в семью Алексеевых, да и влюбился в их мать, Марию, которая была на шесть лет старше и которая много помогала ему в литературе. Этой «умнице», как звал ее, он через 13 лет, уходя от нее к другой, оставит свою библиотеку — самое дорогое свое богатство. Именно благодаря этому собранию книг его уже числили в городе как этнографа, археолога, коллекционера. Показывал, пишут, гостям то окаменевший кусок дуба, то рукописный указ XVI в. и старые монеты. А писателем, говорил, стал «по недоразумению».

Новой избранницей его стала петербургская актриса Мария Морицевна Абрамова. Она должна была передать Мамину от его знакомого писателя Короленко письмо и небольшой подарок. «Она мне не показалась красавицей, а затем в ней не было ничего такого, что присвоено по штату даже маленьким знаменитостям: не ломается, не представляет из себя ничего, а просто такая, какая есть в действительности, — напишет потом и добавит: — Есть такие особенные люди, которые при первой встрече производят такое впечатление, как будто знаешь их хорошо и давно…» Только потом узнает, что она тоже уралочка (родилась в Перми) и что отец ее, Мориц Гейнрих, был венгром-революционером, участником восстания мадьяр 1848 г., сбежавшим в Россию, когда за поимку его была назначена награда. Будет «очень счастлив» с ней, но через 15 месяцев потеряет. Она умрет, рожая их дочь. «Митя, — скажет ему перед смертью. — Посмотри на нашу девочку…»

Он еще женится на Ольге Гувале, гувернантке, ухаживающей за его младенцем, но до смерти от плеврита жизнь целиком посвятит дочери Елене (Аленке, как звал ее) и младшей сестре скончавшейся жены Лизе Гейнрих. Героической Лизе Гейнрих. Та не только поедет на японскую войну медсестрой, но за участие в боях будет награждена медалями. Вот в последней питерской квартире Мамина-Сибиряка Лизу и увидит друг хозяина дома, уже знаменитый Александр Куприн. Дверь ему откроет стройная девушка в форме сестры милосердия. «На фронт едет, на войну с Японией, — скажет ему Мамин и якобы добавит: — Смотри, не влюбись». А Куприн в ответ только ахнет: «Достанется же кому-то такое счастье…» Надо ли говорить, что ему и достанется. Она станет второй женой Куприна, будет с ним в России, в эмиграции, потом снова в России, а когда Куприн умрет, выбросится из окна в первый год блокады Ленинграда (по другой версии — повесится).

Дочь же Мамина, Аленушка, которой он писал сказки (книга его «Аленушкины сказки» стала классикой детской литературы), переживет отца на два года — сгорит от чахотки в 22 года. А сам писатель не доживет до 40-летия своей творческой деятельности. Бунин, Чехов, Телешов, Гиляровский, Горький с острова Капри слали ему поздравления с юбилеем, но через неделю после первого визита членов комитета, созданного к его празднику, когда его застали лежавшим уже на водяном матрасе, а шея, как писал свидетель, «превратилась в куриную ножку», писатель скончался.

Ему в тот момент было ровно 60. Умер, говорят, без слов. Только плакал.

267. Спасоглинищевский Бол. пер., 8 (с., мем. доска), — Ж. — с 1935 по 1962 г. — прозаик-фантаст, палеонтолог, создатель науки тафономия (учения о закономерности сохранения остатков ископаемых организмов), философ-космист, доктор биологических наук (1941), лауреат Сталинской премии (1952) Иван Антонович (Антипович) Ефремов и его вторая жена — ученый-палеонтолог Елена Дометьевна Конжукова, которая здесь и скончается в 1961 г. И здесь же, в 1962-м, писатель женится на Таисии Иосифовне Ефремовой (урожденной Юхневской). Тут писателем были написаны романы «Туманность Андромеды» (1957) и «Лезвие бритвы» (1963) и отсюда он переедет в свой последний московский дом (ул. Губкина, 4).

Вообще он — это невероятно! — и похоронен фантастично! Надгробие ему на Комаровском кладбище под Петербургом, невдалеке от могилы Ахматовой, есть, а вот его там, в могиле, — нет. Памятник — кенотаф. На деле прах писателя, которого «по масштабу личности» сравнивают ныне с Платоном, Томасом Мором и Ломоносовым, был по завещанию развеян над Индией. Как это удалось в начале глухих 1970-х его жене? — тоже из области фантастики! Я лично представить себе этого не могу…

Личность без преувеличения феерическая! В 20 лет откопал в экспедиции останки ветлугазавра, став вторым в мире человеком, нашедшим их. В 30 открыл новую науку, тафономию, за что получил Сталинскую премию (в иных американских учебниках его и ныне называют «отцом палеонтологии»). Стал, вообразите, кандидатом наук не только без защиты диссертации, но до получения диплома о высшем образовании, доктором наук в 32 года, а членом Союза писателей вообще без заявления, рекомендаций и прочих формальностей. То есть не стал — «стали его». Наконец, чуть ли не каждый его рассказ заканчивался открытиями или прогнозами, многие из которых сбываются лишь сегодня.

Прозаик-фантаст И. А. Ефремов

Это не фигура речи. В одном рассказе предсказал открытие алмазной трубки в Якутии, в другом герой-палеонтолог видит в преломлении солнечных лучей, отраженных от поверхности камня, объемное изображение динозавра (что «вдохновило молодого физика Ю. Денисюка на открытие голографии»), в третьем — открытие ртути в Горном Алтае, в четвертом — рельефность дна мирового океана (в 30-е гг. оно считалось еще плоским), а в пятом вообще — идею о «памяти поколений», подтвержденной ныне трансперсональной психологией. Один из ученых даже подсчитал, что и ныне в его книгах «прячется» более 100 «перспективных научных разработок».

Он, потомок староверов, был огромного роста и чудовищной силы (гнул, говорят, руками подковы!), но — еле заметно заикался. Последствие контузии при бомбардировке Очакова. Он ведь, оставшись сиротой в 11 лет, прибился к красноармейской автороте, вместе с которой «сыном полка» дошел до Перекопа. Грамотный парнишка (он в шесть лет прочел всего Жюля Верна, Джека Лондона и многих других), он ради учебы шел в грузчики, пильщики дров, шоферы, потом — в штурманы каботажного плавания. Но к заиканию, уже во время Отечественной, перенеся лихорадку тифозного типа, заработал и тяжелую болезнь сердца, приковавшую его к постели. Вот когда он, пишут, «повернулся к литературе», вот когда, вместе с В. А. Обручевым, воссоздал в 1945-м и возглавил журнал «Вокруг света» и вот когда в нем родился философ-космист.

Образно говоря, логика писателя невольно приводила его к выводам далеко не радостным. В одном из писем вдруг признался: «За социалистическими и коммунистическими лозунгами уже давно скрывается мещанская, обывательская алчность и зависть и стремление к легким деньгам и вещам». А в другом, уже после романа-антиутопии «Час Быка», прозорливо заметил: потеря нравственности в обществе «является единственной действительной причиной катастроф во всей истории… Я называю это „взрывом безнравственности“, и это, мне кажется, гораздо опаснее ядерной войны…» Тогда же, в 1971 г., полвека назад, написал — с ума сойти! — то, что во всей красе мы видим ныне: «Поколения, привыкшие к честному образу жизни, должны вымереть в течение последующих 20 лет, а затем произойдет величайшая катастрофа в истории в виде широко распространяемой технической монокультуры… То же самое можно сказать про школы, в большинстве своем производящие черствых и костных выпускников, начисто лишенных любопытства… Школьные программы погрязают в деталях вместо того, чтобы создавать систему представления об окружающем мире: в результате успешные ученики — „зубрилы“. Они попадают в вуз, а потом приходят на предприятия, в КБ, НИИ лишенными целостного представления об устройстве мира…»

Немудрено, что «Час Быка» тогда же запретили и изымали из библиотек, главного редактора «Молодой гвардии», выпустившего книгу, сняли, а председатель КГБ Андропов, «начитанный чекист», даже направил в ЦК КПСС служебную записку: «В романе Ефремов под видом критики общественного строя на фантастической планете Торманс, по существу, клевещет на советскую действительность…» Ныне пишут, что история эта, в том числе вызов писателя в ЦК КПСС к Де`мичеву «для объяснений», ускорила смерть писателя в 1972 г., так и не дождавшегося публикации последнего романа «Таис Афинская».

И уж совсем невероятным стал посмертный обыск в квартире писателя. Уже после распада СССР один из видных сотрудников органов рассказал, что его коллеги, потратив годы на следствие по делу «Часа Быка», пришли к выводу, что «Ефремов только прикидывался ученым-палеонтологом и писателем, а на самом деле был внедренным британским агентом». Каково?! Это в 1970-х уже годах. Обыскивать в квартиру на Губкина пришли 11 человек с металлоискателем и рентгеном. Изъяли старые фотографии Ефремова (1917, 1923 и 1925 гг.), письма его к жене, письма читателей, фотографии друзей, какие-то квитанции, какой-то «оранжевый тюбик с черной головкой с иностранными словами» и трость с «вмонтированным острым металлическим предметом».

Что ж, остается добавить, что роман «Час Быка» — первая советская «антиутопия», описавшая правление олигархии, — вернулся к читателям лишь через 18 лет, в «перестройку». Ныне он классик этого редкого жанра. А тот же Демичев, бывший секретарь ЦК, признался перед смертью, что Ефремов «был великим человеком. Если бы его не запрещали, — сказал тот, кто и запрещал его, — то многих бед в дальнейшем удалось бы избежать…».

Да, ныне его именем названа планета в космосе и учреждена литературная премия Ефремова, но в мире — кто ж этого не видит ныне? — день ото дня приближается та самая катастрофа «невежества и беспамятности», о которой он писал, кричал, считайте, всю жизнь.

268. Спиридоновка ул., 6 (с. п., мем. доска и памятник поэту), — Ж. — в 1900-е гг. — юрист, присяжный поверенный Александр Федорович Марконет, в доме которого зимой 1903/04 гг. останавливался его родственник, поэт Александр Александрович Блок с молодой женой Любовью Дмитриевной Блок (урожд. Менделеевой).

Две январские недели с женой в Москве, в этой «необитаемой малой квартирке» на 1-м этаже, станут, по его же словам, «счастьем». Здесь поэт влюбится в Москву.

Его дальний московский родственник, поэт Сергей Соловьев, вспомнит потом: «Простота и изящество Люб. Дм. всех очаровали… Ее тициановская и древнерусская красота еще выигрывала от умения изящно одеваться: всего более шло к ней белое, но хороша она была также и в черном, и в ярко-красном… Была очень милой и внимательной хозяйкой. Блок бегал в угловую лавочку за сардинками. Люб. Дм. разливала великолепный борщ…» А Андрей Белый как бы дополнит его рассказ про вечера здесь: «Я помню беседы втроем… мечталась мне тихая жизнь средь лесов и скитов… „Ах, как хорошо бы всем вместе — туда!..“ Л. Д. слушала… положив золотистую голову на руку; слушала и светила глазами… Сидения прерывались шутками, импровизацией, шаржем… Мы хохотали…»

Первый приезд в Москву новобрачных. Поэт А. А. Блок и его жена — Л. Д. Блок (урожд. Менделеева)

На деле приезд молодоженов в Москву напоминал бешено вертящийся калейдоскоп. «Утром приходит Сережа, — пишет Блок матери 12 января 1904 г. — Мы втроем едем на конке в Новодевичий монастырь. Сережа кричит на всю конку, скандалит, говоря о воскресении нескольких мертвых на днях, о том, что антихрист двинул войска из Бельгии. Говорим по-гречески. Все с удивлением смотрят… Из монастыря бродим по полю за Москвой, у Воробьевых гор… Входим в квартиру Рачинских… Конфеты, чай, варенье… Рачинский сказал в восторге, что он не ожидал, что я выше Брюсова (а Бальмонта он не выносит — подробности лично!) … В первом часу смотрели у Иверской, как в 12 часов ночи повезли икону Божьей Матери в карете на шестерке при большом стечении народа…» 13 января сообщает: «Мчусь на извозчике к Бугаеву, чтобы ехать в „Скорпион“. Не застаю, приезжаю один… После чаю едем на собрание „Грифов“; заключаемся в объятия с Соколовым… Ужин… Входит пьяный Бальмонт… Уходим в третьем часу…»

Словом — две недели кутерьмы, снежной круговерти, бесконечных визитов, ночных прогулок, утренних поездок. Сани, конки, возки, пролетки. И ведь адреса, где бывали, известны. У Григория Рачинского были на Садовой (Садовая-Кудринская, 7). «Скорпион», издательство, располагалось в гостинице «Метрополь», она и сейчас так называется (Театральная пл., 1/4). Издательство «Гриф» вообще было на дому у директора его — Сергея Соколова, жившего в сохранившемся и ныне здании (Знаменка, 9/12, стр. 2).

Но главные события происходили в ту зиму все-таки здесь, на Спиридоновке. Брюсов, Эллис, Петровский — кто только не едал здесь борщи, которые разливала Люба? Пили за русских девушек, в них видели спасение России, кейфовали (словечко, кстати, из того еще времени!) за чаем. Бальмонт даже стихи написал для Любы: «Я сидел с тобою рядом, // Ты была вся в белом. // Я тебя касался взглядом, // Жадным, но несмелым…» Он, пишет Белый, «выбрасывал» строчки, «как перчатки, — с надменством: „Вот вам — дарю: принимайте, ругайте, хвалите, мне все безразлично: я — солнце!“». Брюсов, напротив, читал, словно подавал на стол «блюдо — в великолепнейшей сервировке: „Пожалуйста-с!“» А сам Белый, как-то боком, точно по кочкам ходил в черненькой курточке и спрашивал: «Хорошо? Правда? Хорошо, что приехал Блок? Вам нравится Любовь Дмитриевна?» — «Еще бы!» — кричали поэты. Но, когда все расходились, когда гасли парадные канделябры, лишь двое оставались у Блоков до зари: Андрей Белый и Сергей Соловьев. Один приходил всегда с розами, другой — неизменно с белыми лилиями. Именно тогда они и основали «Братство Рыцарей Прекрасной Дамы». То есть — Любы. «Мы даже в лицо смотреть ей не смели, боялись осквернить ее взглядом, — рассказывал Белый. — Она, светловолосая, сидела на диване, свернувшись клубком, и куталась в платок. А мы поклонялись ей. Ночи напролет…»

Короче, Москва влюбилась в Блока, а Блок — в Москву. Биографы, исследователи в один голос твердят ныне, что было два Блока. Утренний и вечерний, светлый и темный, трезвый и пьяный, добрый и злой. Даже Люба через много лет, в книге воспоминаний, как бы спросит у нас: «Рассказать… другого Блока, рассказать Блока, каким он был в жизни? Во-первых, никто не поверит; во‑вторых, все будут прежде всего недовольны — нельзя нарушать установившихся канонов». Ясно, конечно, что имела в виду. Измены, случайные связи, приступы дикой депрессии, пьяные шатания по кабакам, длившиеся порой неделями. Да, было два Блока. Но ярче всего, на мой взгляд, они различались, а лучше сказать — «делились» на Блока петербургского и того, кого можно назвать сегодня — Блоком московским. Он был другим в Москве. Не впадал в загулы, не предавался «бездонному отчаянию». В Москве был светлым, здесь был счастлив, наконец, тут у него сбывалось почти все. Он ведь даже мечтал переехать в Москву и всерьез писал об этом Белому. А другу в Петербург сообщал не без грусти: «В Москве есть еще готовый к весне тополь, пестрая собака, розовая колокольня, водовозная бочка, пушистый снег, лавка с вкусной колбасой». Матери в письме из Москвы признавался: «Хочется святого, тихого и белого… От людей в Петербурге ничего не жду, кроме пошлых издевательств или „подмигиваний о другом“… Мы тысячу раз правы, не видя в Петербурге людей, ибо они есть в Москве». Любил Москву так, что после двух январских недель, как пишет Сергей Соловьев, «вернулся в Петербург завзятым москвичом». «Петербург и Москва стали для него символами двух непримиримых начал. Все в Москве ему нравилось…» Блок, пишет Соловьев, даже стих сочинил, где изображалась борьба Петербурга с Москвой, антихриста Петра с патроном Московской Руси святым Георгием Победоносцем, кончающаяся победой светлого мужа: «Я бегу на воздух вольный, // Жаром битвы упоен. // Бейся, колокол раздольный! // Разглашай веселый звон!..»

«Воздух вольный» — не за это ли любил?! Московский, целительный своей свободой воздух будет жадно вдыхать и в юности, и в зрелости. А перед кончиной, в те две знаменитые последние поездки в Москву, когда ни на день не будет расставаться с Надей Нолле-Коган, даже жить остановится в ее доме, этот вольный воздух «сожмется» для него, рискну сравнить, — в два предсмертных глотка. Ведь его и убьет отсутствие воздуха. Помните его слова, сказанные за полгода до смерти? Он трижды повторит их и один раз напишет: «И Пушкина тоже убила вовсе не пуля Дантеса, — скажет. — Его убило отсутствие воздуха…»

269. Спиридоньевский пер., 5 (с.), — Ж. — с 1946 по 1968 г. — прозаик, драматург, сценарист (фильмы «Поезд идет на Восток», «Сюжет для небольшого рассказа» и др.), лауреат Сталинской премии (1946) Леонид Антонович Малюгин.

Сегодня Малюгина почти не читают — забытый писатель, как сотни, как тысячи других. Скорее вспоминают в связи с Татьяной Луговской, сестрой поэта и незаурядной художницей, которую он едва ли не всю жизнь любил безответно и умер холостым. Когда-то она писала ему: «Милый мой Леня, самый лучший из всех когда-нибудь существовавших на свете», а после его смерти всю переписку «изрежет ножницами». Несчастливая судьба, что говорить. Но один из его фильмов не только время от времени заслуженно показывают по ТВ, но и вспоминают как «объект», буквально уничтоживший карьеру сценариста, после остроумной, но уничижительной шутки «главного сценариста страны» Иосифа Сталина.

А дело было так. После войны, в 1948 г., на экраны страны вышел фильм «Поезд идет на Восток», снятый как раз по сценарию Малюгина. Успех грандиозный, вся Москва буквально ломилась на него. Простая история про «любовь в поезде» двух ехавших на Дальний Восток людей. Зрители вдруг увидели картину, снятую, кстати, четырежды лауреатом Сталинской премии режиссером Райзманом, но сделанную, пишут, по законам американского кино, с «классическими ходами road movie и love story». Там играла молоденькая Лидия Драновская с беретиком, сдвинутым на ухо, чему сразу стали подражать женщины, красавец Леонид Галлис и даже композитор Тихон Хренников (еще не секретарь Союза композиторов), игравший матроса с аккордеоном в вагоне-ресторане.

Фильм, на мой непрофессиональный взгляд, слегка скучноватый и однообразный (ну, едут и едут в поезде перезнакомившиеся за семь дней люди), тем не менее, повторяю, имел оглушительный успех. Его смотрели по нескольку раз и… всего лишь раз познакомился с ним в Кремле самый известный «киноман» — Иосиф Сталин. Впрочем, и одного «раза» не случилось — вождь не досмотрел его.

Это не апокриф — это было на самом деле. Просто в середине картины Сталин вдруг встал. «А куда, собственно, идет этот поезд?» — спросил Дукельского, председателя Комитета по делам кинематографии, который в обязательном порядке присутствовал на этих «высоких просмотрах». Дукельский, кстати, бывший чекист, задрожал от неожиданности и пролепетал: «Во Владивосток, товарищ Сталин…» — «А сейчас он где находится?» — еще тише спросил великодержавный зритель. «Ну где-то в районе Хабаровска…» — «Тогда позвольте мне сойти на следующей станции», — изрек вождь и, повернувшись, покинул просмотровый зал.

Вот и вся «история». Шок, ступор, провал! Надо ли говорить, что репрессии после «шутки» оказались нешуточными. Райзмана отстранили от дел и сослали в Ригу, делиться опытом с латвийскими кинематографистами (он реабилитируется потом фильмом «Кавалер Золотой Звезды», за которую получит пятую Сталинскую премию), карьера талантливой Драновской, без всяких реабилитаций, была сильно подпорчена. И, конечно, до самой смерти вождя в 1953 г. автор сценария «Поезда…», драматург Леонид Малюгин, оказался в опале. После набросившихся на него критиков, после инцидента, ставшего известным всей столице, все его фильмы и пьесы были в мгновение ока сняты. Но, правда, благодаря злой шутке вождя его и помнят ныне…

Драновскую, которая снималась в кино с 15 лет, конечно, «съел» не Сталин — ее добили, как утверждают ныне, вчерашние «дивы» советского кино, стареющие и сходящие с экранов Любовь Орлова, Марина Ладынина и их влиятельные в кинематографе мужья: Григорий Александров и Иван Пырьев. По иронии судьбы и второй фильм с ее главной ролью, армянская кинокартина «Второй караван» (1950), был еще до показа на экранах запрещен тоже после слов Сталина. Вернее, из-за той же трусости, но уже Большакова, сменившего Дукельского на посту председателя Комитета. Он, как и Дукельский, был обязан докладывать вождю даже о фильмах, находящихся еще в производстве. И по реакции Сталина уже принимал решение об их дальнейшей судьбе. Так вот, когда Большаков представлял будущую картину «Второй караван», Сталин, пишут, поморщился: «Это что, про верблюдов?» — «Никак нет, товарищ Сталин, — отрапортовал Большаков. — Это о репатриации армян из Америки, возвращении их на историческую родину». — «А это интересно?» — почти равнодушно спросил Сталин и, не дожидаясь ответа, перешел к другим делам. «Большаковы» долго потом гадали, что это значит, и, перестраховавшись, закрыли съемки фильма. Так второй раз накрылась роль талантливой Лидии Драновской.

Неясным, впрочем, осталось одно: передали ли ей слова сына Сталина, Василия. Он вместе с отцом смотрел «Поезд идет на Восток». И когда вождь сказал: «Позвольте мне сойти…» — Василий, генерал авиации, напротив, как бы встречно пошутил:

— А я останусь! — сказал отцу. — Я бы с этой девушкой доехал до самого конца!..

270. Сретенский бул., 6/1, стр. 1 и 2 (н. с.), — владение Кашиных, в котором был открыт народный театр «Скоморох». Здесь, 26 октября 1895 г. была впервые поставлена пьеса Толстого «Власть тьмы» (автор сидел на галерке).

Но позднее, в 1902 г., на этом месте построили дом страхового общества «Россия» (арх. Н. М. Проскурин и В. А. Величкин), который и сохранился до нынешних времен. Его история столь же велика, сколь и размеры. Поэтому могу лишь перечислить, что размещалось в нем и кто здесь жил.

Про страховое общество не говорю — не знаю. Но точно знаю, что с 1920 по 1925 г. здесь располагался Главполитпросвет Народного комиссариата просвещения. В нем работали: А. В. Луначарский, Н. К. Крупская, заведующий Главлитом — П. И. Лебедев-Полянский, секретарь наркома — поэт Рюрик Ивнев (М. А. Ковалев), руководителем канцелярии — прозаик Константин Федин.

Дом № 6/1 по Сретенскому бульвару

Здесь, в литературном отделе (ЛИТО) Главполитпросвета Наркомпроса (6-й подъезд, 3-й этаж), служили: В. Я. Брюсов, А. С. Серафимович (Попов), В. М. Фриче, М. П. Герасимов, И. М. Касаткин, И. А. Аксенов, Ю. К. Балтрушайтис, В. Ф. Ходасевич, поэтесса Н. Д. Санжарь, позднее — М. А. Булгаков, а бывали — Вяч. И. Иванов, Б. Л. Пастернак, О. Э. Мандельштам, В. П. Катаев, М. Е. Кольцов и многие другие. В этом же здании находилась некоторое время редакция журнала «Красная новь», позднее переехавшая в Кривоколенный пер., 14.

Из жильцов этого дома, имевших отношение к литературе, следует назвать правоведа, социолога и публициста, председателя Первой Госдумы (1906), профессора (1877) — Сергея Андреевича Муромцева (он жил здесь в 1900-е гг.). В 1910–20-е гг. здесь жили: публицист, правовед, исследователь утопической литературы, педагог, отв. редактор газеты «Утро России» (1915) — Владимир Михайлович Устинов и его вторая жена — Евгения Николаевна Клочкова (в первом браке Граф), по одной из версий — прототип героини рассказа И. А. Бунина «Чистый понедельник». Здесь в 1919 г. Устинов был арестован по делу «Тактического центра» и приговорен к расстрелу, который заменили на пять лет тюрьмы. Позже, с 1913 по 1924 г., здесь жил и держал «литературный салон» литературный критик, театровед, адвокат Сергей Георгиевич Кара-Мурза. В те же 1920-е гг. в этом доме жил заместитель Луначарского Зиновий Яковлевич Маркович, у которого росла дочь, будущая переводчица и мемуаристка Лилианна Зиновьевна Маркович (в замуж. Лунгина).

Также с 1926 по 1940-е гг. в этом доме жил журналист, первый ректор Института журналистики (1924) Константин Петрович Новицкий (псевд. Петровин), а в начале 1930-х гг. — литературовед, шекспировед, главный редактор журнала «Интернациональная литература» Сергей Сергеевич Динамов (наст. фамилия Оглодков). Последний был, может, единственным человеком в Союзе, который, будучи редактором, переписывался с британским писателем Джорджем Оруэллом, которого в то время считали троцкистом за его книгу о гражданской войне в Испании. Возможно, за это и в этом доме Динамов был арестован и сгинул в лагерях.

Наконец, в этом доме с 1938 по 1967 г. жил журналист, издатель, партийный работник и мемуарист, директор издательств Academia (1938–1939), Гослитиздат (1939–1946), «Московский рабочий» (1946–1950), «Советский писатель» (1951–1956), друг и адресат стихов Есенина — Петр Иванович Чагин (Болдовкин).

Позднее, во второй половине ХХ в., здесь, на крыше этого дома, с 1967 до 1989 г., до отъезда художника за границу, находилась мастерская авангардиста, иллюстратора книг Ильи Иосифовича Кабакова (мастерская построена совместно с художником Ю. И. Соостером), где перебывал не только весь художественный «андеграунд», но и многие прозаики и поэты, в частности, В. П. Аксенов, В. А. Сидур, Д. А. Пригов и Э. В. Лимонов.

271. Староконюшенный пер., 2 (с.), — Ж. — с 1949 по 1961 г. — драматург, киносценарист и мемуарист (автор сценариев к фильмам «Неуловимые мстители», в соавторстве с Э. Г. Кеосаяном, «Эскадрон гусар летучих» и др.) Сергей Александрович Ермолинский и его жена — художница и мемуаристка Татьяна Александровна Луговская (сестра поэта), та самая Татьяна, которую всю жизнь любил драматург Леонид Малюгин, автор сценария фильма «Поезд идет на Восток», историю которых я только что рассказал (см. Спиридоньевский пер., 5).

«Французы говорят, что нам дарят штаны, когда у нас уже нет задницы…» — эта фраза, по свидетельству Ермолинского, принадлежит умиравшему Михаилу Булгакову. Думаю, мог такое сказать, ведь Булгаков, у которого Ермолинский даже жил какое-то время, и умрет на руках последнего. И как раз Ермолинский был свидетелем визита к умиравшему класику «генерала от литературы» Александра Фадеева и слов Булгакова тому: «Все дело в женах, Александр Александрович. Жены — великая вещь, и бояться их надо только при одном условии — если они дуры…»

С. А. Ермолинский

Господи, как же все переплелось в этом вот доме! Ермолинский ведь был арестован немедленно после смерти Булгакова, в 1940-м, и, как утверждают, за «связь с ним», за участие в булгаковском «антисоветском гнезде» (при этом жену Булгакова, заметим, его «Маргариту», даже на допрос не вызвали ни разу). Да, Ермолинский, пройдя Лубянку, Лефортово и Бутырку, получит три года ссылки, и в ссылке, в Алма-Ате, познакомится с Татьяной Луговской, которая и станет его последней женой. Она сама приведет его жить в этом дом.

А «переплелось» все в этом доме, ибо, пока он сидел, Фадеев, кому Булгаков вот только что говорил о женах, стал любовником жены Булгакова, а после него любовником ее, и надолго, стал родной брат Татьяны Луговской — знаменитый тогда поэт Владимир Луговской. А если я скажу, что брат и сестра Луговские и в молодости, в 1920-х гг., жили с родителями здесь же, в Староконюшенном, но в доме № 15 (ныне не сохранившемся), что именно здесь в конце 1920-х Луговской познакомился и «задружился» на всю жизнь с молодым еще Фадеевым, то общая «картина» приобретет даже некую стереоскопичность.

В 15 лет, еще гимназистом, Луговской запишет: «Хочу, как только выучусь, вырасту и т. д., свистнуть за границу вольной птицей. На кой черт мне сидеть в проклятой матушке России? Кваситься, что ли, и совсем прокиснуть, или сделаться прихвостнем правительства». Но именно «прихвостнем правительства» он и станет, причем еще в доме № 15, когда с 1924 г. станет служить «политпросветчиком» в управлении делами в Кремле. Через пару-тройку лет у него в друзьях уже будут Пастернак, Тихонов, Антокольский, Багрицкий, Сельвинский, Вера Инбер, Софья Парнок и Вера Звягинцева, но главное — Фадеев. «Милый старик! — писал Луговскому Фадеев. — Я очнулся сегодня от вчерашней пьянки… И с каким-то хорошим чувством подумал о тебе, — о том, что ты существуешь на свете и что ты — мой друг…» А Луговской и через 10 лет, уже в войну, уже став любовником Елены Булгаковой, напишет ему в ответ: «Во многих людях я разочаровался… Но ты через все испытания в нашей, в своей, в моей жизни прошел как большой человек, большой, щедрый на чувства друг». Зато других, теперь это известно, легко предавал. Я мог бы перечислить преданных, того же поэта Павла Васильева, но зачем, если Луговской и сам в поэме «Алайский рынок» признается: «Я самолюбием, как черт, кичился… Разбрасывал и предавал друзей…»

А потом случилось непоправимое: отправившись на фронт, он вместе с эшелоном попал под бомежку и, в прошлом герой войны с басмачеством, сломался, струсил и, как скажет Сурков в одном собрании, навсегда «заболел медвежей болезнью». Его ученики в поэзии Симонов, Долматовский, Наровчатов, Луконин, гордившиеся им, все поняли: «он оказался слабаком…»

«Мы ждали, — напишет Симонов, — что это будет один из самых сильных и мужественных голосов нашей поэзии в эту тяжкую годину, ждали, что кто-кто, а уж „дядя Володя“, как мы звали тогда Луговского, пройдет всю войну с армией. Этого не случилось». Луговскому остались эвакуация, разрыв в Ташкенте с Булгаковой (кстати, она помогала Татьяне Луговской похоронить там же их мать и даже жила вместе с ней в одной комнате и, как пишет, «одной семьей») и вечная пьянка. «Другое царство, — напишет он. — Тополь. Романские окна. Пьянки, бляди, легкий ветерок безобразного хода судьбы. Перцовые пьяные радости… Мое безумие… души… и дрожащие руки…» Татьяна вспоминала, что Володя страшно пил и что она «испытывала ужасные муки стыда» за брата. Даже Мур, Георгий Эфрон, оказавшись после смерти матери, Марины Цветаевой, в Ташкенте, с полупрезрением занесет в дневник свое мнение об Антокольском и Луговском: «У этих двух в воспоминаниях явно перевешивает тоска по выпитому и съеденному. Все они ездили на съезды в республики, где их угощали; сколько выпито и сколько съедено! Мне смешно, А. и Л. рассказывают главным образом о Грузии, драках в ресторанах, выпивках, имитируя акцент грузин… Нашли, о чем вспоминать! О кафе и окороках! Источники вдохновения… сливки интеллигенции…» А ведь мог бы, пишут специалисты, стать большим поэтом.

Татьяна Луговская, театральная художница, может, одна из «всей компании» не только достойно проживет свою жизнь, но и переживет всех «действующих лиц». Похоронит Фадеева, через год, в 1957-м, — брата, потом, в 1970-м, — Елену Булгакову. Проезжая как-то в Ялте вниз к морю, покажет художнице Валентине Ходасевич «большой валун гранита, в котором замурована урна с сердцем ее брата. На стороне камня, выходящей на дорогу, была вделана бронзовая доска с барельефом головы поэта… Такова была воля поэта» (доску, правда, сорвали не так уж и давно украинские охотники за металлоломом).

История закончится не в этом доме (см. Черняховского ул., 3). Именно там умрет «счастье ее» — Сергей Ермолинский, про которого она успеет написать: «Человек абсолютно мужественный и решительный. Это был человек, который жил со шпагой в руках, бросая вызов собственной жизни». И (мистика, конечно), но я не удивился, что в 1994-м, через 10 лет и ровно день в день с мужем, умрет и сама Татьяна Луговская…

272. Староконюшенный пер., 5 (с.), — дом купца Коровина. Ж. — с 1920-х гг., в подвальной квартире — поэт, литератор, антропософ и мемуарист Петр Никанорович Зайцев.

Здесь, в подвальной квартире (окна чуть выше тротуара), жил беззаветно преданный литературе Петр Зайцев, и здесь «перебывала» едва ли не вся сохранившаяся тогда проза и поэзия. Андрей Белый, Волошин, Ахматова, Вересаев, Пастернак, Тихонов, Булгаков, Антокольский, Луговской, Сельвинский, Парнок и Звягинцева, Черубина де Габриак (Дмитриева-Васильева) и Лев Горнунг. И это далеко не все. Здесь в 1924-м Волошин, приехав из Коктебеля, читал свои стихи, Михаил Булгаков «Собачье сердце», а Пастернак «Воздушные пути». Здесь рушились и взрастали литературные репутации. И «виной» всему был хозяин квартиры, поэт и мемуарист Петр Зайцев.

Он уже успел основать в 1922-м газету «Московский понедельник», первую после революции литературную газету, а в 1922–1924 гг. поработать секретарем издательства «Недра» (то, кстати, издательство, которое не только печатало Брюсова, Волошина и Вячеслава Иванова, но и рискнуло напечатать «Дьяволиаду» и «Роковые яйца» Булгакова). «Нескладный, нелепый, чудаковатый человек» в быту, как отозвался о нем один из приходящих в этот дом, Зайцев, тем не менее оказался неутомимым и яростным защитником Андрея Белого, у которого с 1926 г. стал работать литсекретарем и из-за которого будет дважды арестован здесь и вернется в этот дом лишь в 1938-м, через четыре года после смерти Белого.

Здесь, пишут, на одной из стен подвала висел большой фотопортрет Белого, но из собиравшихся здесь членов литературного кружка, позже преобразованного в издательскую артель «Узел», выпустившую с десяток прекрасных книг, не все разделяли этого поклонения. Тот же Булгаков записал в дневнике в январе 1925 года: «Был… на чтении А. Белого… Набилась тьма народу… Белый в черной курточке. По-моему, нестерпимо ломается и паясничает». А когда Зайцев в другой раз упомянул в разговоре с ним Белого, Булгаков воскликнул: «Ах, какой он лгун, великий лгун. Возьмите его последнюю книжку. В ней на десять слов едва наберется два слова правды! И какой он актер!..»

Может, и «лгун», но Зайцев верил ему безоговорочно. Это ему Белый, вернувшись из Берлина уже при советской власти, признавался, как на родине ему нравится все: и новая форма на пограничниках, и крестьяне, и русские деревенские женщины, и молодежь, и рабочие. «Он как-то по-юношески влюбленно верил, что в Советской России теперь все по силам и все нипочем…» Зайцеву внушал, что строение атома оказалось подобно строению Солнечной системы. И, удивляясь и сам, предполагал, что «все видимые нами созвездия — только атомы, составляющие, скажем, пятку какого-нибудь исполинского Ивана Ивановича, который сидит на балконе и пьет чай. Вот и ищи, — добавлял, — после этого смысла вселенной…» И, наконец, Зайцева, но позже, в 1932-м, горько призывал: «Будем, где можно, горды нашей „нищетой“, даже „опустошенностью“; ибо опустошение и самое чувство уныния даны, как „испытание“, лучшим, а не худшим…»

Дружба, поклонение, восхищение поэта поэтом часто, если не всегда, бывает малодейственным: читаю вас, люблю, дорожу вниманием. Люблю до невозможности, но палец о палец не ударю ради вас. Это — не про Зайцева. Когда арестовали в Ленинграде жену Белого, антропософку и верного его друга Клавдию Васильеву, когда Белый написал ему: «О себе не пишу, ибо меня — нет… После того, как взяли ее, сутки лежал трупом; но для нее в будущем надо быть твердым… Письмо разорвите», именно Зайцев бросился из Москвы к Белому. А когда вернулся с письмом Белого к Горькому, то уже к нему в Староконюшенный нагрянули с обыском — искать бумаги друга и — с ордером на первый арест его самого. Ничего не нашли, но забрали пишущую машинку Белого.

Это было в 1931-м. А за три года до этого, в 1928-м, Белый уже упомянул Зайцева в своем завещании. «В случае моей смерти я, озабоченный тем, чтобы бумаги мои, рукописи и неоконченные произведения (труд всей жизни), попали в руки людей меня знающих, — завещаю весь инвентарь бумаг и все дело разборки их и хранения следующим друзьям и близким: 1) Клавдии Николаевне Васильевой, 2) Алексею Сергеевичу Петровскому, 3) Разумнику Васильевичу Иванову, 4) Дмитрию Михайловичу Пинесу и 5) Петру Никаноровичу Зайцеву… Если в минуту моей смерти вышеназванные лица не окажутся в состоянии исполнить моей просьбы, то я завещаю весь материал бумаг „Пушкинскому дому“ в Ленинграде…» Не зря тревожился Белый: все душеприказчики «попадут под косу репрессий», и всем им на следствии будет поставлена в вину «преступная связь» с Белым. И Зайцев — он в 1935 г. второй раз сядет за свою дружбу с гениальным писателем…

Белый умрет в больнице в январе 1934-го. Умрет на руках у жены и Петра Зайцева; они вдвоем, сменяя друг друга, дежурили у его постели. Но лишь Зайцев донесет до нас последнюю — и какую! — вменяемую фразу поэта. «Я пришел в три часа дня, чтобы сменить Клавдию Николаевну, и пробыл у постели больного до девяти с половиной вечера. Борис Николаевич был очень тих, приветлив, сиял своей светлейшей улыбкой. Я покормил его манной кашей с клюквенным киселем. Был он значительно слабее, чем раньше. Доев кашу, попросил покурить. Но сам уже не мог держать папиросу и сделал 2–3 затяжки из моих рук…» И, прощаясь в тот день с другом, за два дня до смерти, вопреки всем последним страданиям своим, вдруг тихо признался: «Удивительна красота мира!..»

Да — гений! В некрологе, который напечатали в «Изестиях» Пастернак, Пильняк и Санников, Андрея Белого сравнили с Марселем Прустом, а Джойса вообще назвали его учеником. И трижды в коротком тексте назвали гением. Этого, кажется, не удостаивался в нашей литературе никто. Только он.

273. Староконюшенный пер., 28 (с., мем. доска), — Ж. — с 1989 по 2015 г. — прозаик, публицист, Герой Социалистического Труда (1987), лауреат Госпремий (1977, 1987, 2012), Валентин Григорьевич Распутин.

Он вселился сюда в тот же год, когда на Съезде народных депутатов СССР, на «волне всеразрушающей критики», вдруг предложил России выйти из состава Союза. Это потом так и случится. Но с того времени он, крупнейший писатель, все больше стал отходить от литературы и все больше погружаться в политическую публицистику. Упрекать писателя в этом бессмысленно, так было уже и с Толстым, и с Достоевским, и с Солженицыным, и со многими другими. Но потери от этого и тогда, и ныне несло русское слово — художественное осмысление жизни.

В. Г. Распутин

Распутин родился в 1937 г., в один год с Андреем Битовым. Тот, кстати, подсчитал, что в 1937-м, когда в мир иной насильственно, через расстрелы и лагеря, ушло так много русских писателей, родились Высоцкий, Ахмадулина, Маканин, Вампилов, Юнна Мориц, Аверинцев. И — Распутин. Восполнение или все-таки какая-то черная символика?.. Но все из перечисленных Битовым от рождения обладали какой-то мощной жизненной силой, давшей им состояться. Это вообще — удивительно! Тот же Распутин вспоминал, что в общежитии Иркутского университета, где они жили коммуной и, не признавая тарелок, хлебали варево ложками из общего котла, все вскоре заметили, что он и еще один их товарищ ели быстрее, ловчее других. Так что вы думаете? «Ребята, — вспомнит он позже, — вынуждены были купить нам алюминиевые тарелки…» Уравняли исключением. А когда Распутин узнал, что учившийся там же, но на год позже Вампилов уже выпустил книгу рассказов, то подумал, но, главное, признался потом, что позавидовал ему: «Чем я хуже?» Так родился писатель, который будет выворачивать нам душу своими повестями и романами… Правда, в 2006-м иркутяне провели опрос: кто из их земляков самый великий писатель? И оказалось, 19,9 % голосов набрал Александр Вампилов, а Распутин лишь 3,9 %, заняв всего девятое место. Вот цена, пусть для кого-то и спорная, его ухода в публицистику, потери читательского внимания даже на минуту.

«Я за пятнадцать лет не написал ни одной книги, потому что постоянно за что-то боролся, — признавался он, считайте, перед смертью. — Боролся за культуру — ведь столько грязи было в 80-е годы, она же не в 91-м только пришла, она пришла раньше. Нужно было бороться за культуру, за нравственность, и мы готовили закон о нравственности… Я бросился в публицистику, мне казалось: надо немедленно сегодня показать источник зла. Не мы выбираем, что нам делать. Существует сила, которая выбирала нас… когда Россию с потрохами продавали и дурачили…»

Не мной, жаль, замечено, а моим коллегой и другом Игорем Свинаренко, что здесь, в этом доме, писатель, как, впрочем, и в Иркутске, собирал колокольчики. «Был вечевой колокол, — пишет Игорь, — был герценовский, а теперь — не колокола, а колокольчики». И ведь тоже символика эта его «коллекция», и тоже, увы, не светлая. «Иногда подхожу к ним, — признавался… — Поглажу их, чтоб откликнулись перезвоном… Это как детская забава. Люблю смотреть на них, прежде чем начинаю работу».

Большую работу он так и не начал. И конечно, страшным ударом — громом посильнее вечевого колокола! — стала для него здесь смерть его талантливой дочери Маши — консерваторки, органистки и музыковеда, кандидата наук, которая до 2006 г. жила в этом же доме. Когда-то он уже пережил смерть сына-ребенка. И вот самолет, на котором его дочь улетела отсюда в Иркутск, в отпуск, врезался при посадке в бетонное ограждение, и 125 пассажиров сгорели в пожаре… Жуткая смерть. Но вспомнил ли тогда, что свою последнюю из лучших повестей, за которую ему дали вторую Госпремию в 1987 г., он назвал как-то и страшно, и, опять же, символично, — «Пожар»?

Он проживет еще девять лет и умрет в этом доме, где ныне висит ему мемориальная доска. Будет сражаться с «ветряными мельницами» славянофильства и западничества, пытаться найти ту «правильную истину», которой, судя по всему, и нет. «У нас это какая-то национальная болезнь. Мы не можем жить дружно, мы не можем делать общее дело, а если делаем, то обязательно с какимим-то скандалами, с какими-то подозрениями, разоблачениями… Вот это тяжело испытывать и наблюдать… Потому что люди талантливые, люди достойные уважения…»

Это-то и убивало его физически, крупнейшего прозаика ХХ в., убивало медленно, но непреклонно. Он, конечно, останется в истории русской литературы, его место по самому высокому счету прочно, но сколько замечательных слов он унес с собой в могилу.

«Старость, она ведь не делает человека красивее… Ни внешне, ни внутренне. Старость, она многое огрубляет в человеке. Выстужает его», — скажет незадолго до смерти. И, кажется, поймет все про тот «читательский рейтинг», про 3,9 %. Разве не полны трагизма слова его, из последних: «Мы тужимся восстанавливать разрушенное, складываем распавшиеся части воедино, но они выскальзывают из наших рук и рассыпаются без того цементирующего состава, который есть читательское внимание. Мы пытаемся склеивать разрозненные концы, но сухая бумага, не пропитанная сочувствием, не пристает к полотну…»

«Сухая бумага» — это публицистика под пером писателя — не живая проза. А «полотно», что это за полотно? Рискну досказать за классика: а полотно — это жизнь, которую ткет из всего, наверное, сам Бог. Полотно, в которое нас заворачивают в колыбели и которым накрывают в гробу.

274. Староконюшенный пер., 33 (с.), — доходный дом (1901, арх. Е. И. Опуховский). Дом, конечно, уникальный, может, единственный в Москве, где стараниями его жильца и нашего современника, поэта и прозаика Юрия Александровича Паркаева, был открыт, представьте, общественный «Литературный музей».

Основания для возникновения его были весомыми. Здесь, в Коммуне пролетарских писателей, учрежденной в 1918 г., только официально жили полтора десятка писателей, а уж сколько останавливались — и не сосчитать. Образно говоря, здесь рождалась новая революционная литература: с новыми темами, новым языком и — новыми целями. И здесь, на этих этажах и за этими окнами, шло острое противоборство между двумя пролетарскими литературными объединениями — «Кузницей» и «Октябрем».

О каждом жильце этого дома не расскажешь, но перечислить живших здесь просто необходимо. Здесь в 1920–30-х гг. жили: прозаик, драматург, публицист, будущий гл. редактор журнала «Октябрь», ректор Литинститута (1944–1947), лауреат Сталинских премий (1950, 1951) Федор Васильевич Гладков; пролетарский поэт, первый председатель ВАПП (Всесоюзной ассоциации пролетарских писателей), председатель Московского отделения Всероссийского союза поэтов (с 1925 г.) Владимир Тимофеевич Кириллов; прозаик, будущий лауреат Сталинской премии (1941) Алексей Силыч Новиков-Прибой (Новиков) и — до 1924 г., до своего ареста по выдуманному делу «Ордена русских фашистов» и расстрела в 1925 г., — поэт, прозаик, близкий друг Есенина, Алексей Алексеевич Ганин.

Здесь же, в коммуне, жили: поэт, очеркист (автор книги «Дети улицы: Очерки московской жизни») Михаил Дмитриевич Артамонов, прозаик, редактор «Крестьянского журнала» (1926–1930), гл. редактор журнала «Октябрь» (1931–1954 и 1956–1960) и будущий лауреат Сталинских премий (1948, 1949) Федор Иванович Панферов; прозаик Николай Николаевич Ляшко (Лященко); прозаик и драматург Николай Александрович Степной (Афиногенов) и его сын — драматург Александр Николаевич Афиногенов; прозаик и драматург (повесть «Ташкент — город хлебный») Александр Сергеевич Неверов (Скобелев), поэт, переводчик, критик, ответредактор журналов «На посту» (1923–1925) и «Октябрь» (1924–1925) Семен Абрамович Родов, а также (в 1927–1942 гг.) литературовед, профессор, автор хрестоматий по литературе Мария Александровна Рыбникова.

Наконец, с 1922 по 1932 г. здесь, в квартире поэта и критика, редактора «Рабочего журнала» (1923–1925), автора книги «Литературные портреты» Георгия Васильевича Якубовского собирались по четвергам члены объединения пролетарских поэтов и прозаиков «Кузница» и бывали (помимо живших в этом доме): Г. А. Санников, С. И. Малашкин, В. В. Казин, М. П. Герасимов, Г. К. Никифоров и менее известные — С. А. Обрадович, В. Д. Александровский, Н. Г. Полетаев, И. Г. Филипченко, Ф. Г. Васюнин (Каманин), В. И. Бахметьев, И. Ф. Жига. А вообще «Кузницу», как группу и течение, поддерживали в те годы до 150 писателей и поэтов.

Увы, многих из живущих здесь впоследствии расстреляют. Одного из первых поэта, близкого друга Есенина, Алексея Ганина. Потом дойдет дело и до «Кузницы». Владимира Кириллова и Михаила Герасимова расстреляют 16 июля 1937 г. в Лефортове, в низеньком приземистом здании во дворе, в один день с Павлом Васильевым и Иваном Макаровым. И Герасимов, и Кириллов были не только друзья — это были самые известные пролетарские поэты, участники трех революций, прошедшие тюрьмы и ссылки. В тюрьме Герасимов напишет письмо-заявление Н. И. Ежову (его приводит поэт и историк литературы Виталий Шенталинский), которое, конечно, запредельно по унижению.

«Я искренне и чистосердечно признался во всем на следствии, — пишет он. — И толчком к этому было то, что я увидел вас, Николай Иванович. Однажды ночью вы заглянули в комнату, где я давал показания. Такая неизъяснимая отеческая доброта струилась из ваших глаз, такая сила света и правды излучалась от вас. Солнце взошло на полночном горизонте. Я был ослеплен, уничтожен, расплавлен до конца… Не уничтожайте меня. Я прошу о снисхождении. Разрешите суровым, но прилежным трудом искупить свои преступления, чтобы после вернуть почетное высокое звание старейшего пролетарского поэта и гражданина СССР… Я хочу положить обнаженное сердце поэта к ногам вождей и великой родины. Я хочу воспитать детей в духе беспредельной любви к… Сталину».

А Владимиру Кириллову, который писал в одном из стихотворений: «Мы во власти мятежного, страстного хмеля; // Пусть кричат нам: „Вы палачи красоты“, // Во имя нашего Завтра — сожжем Рафаэля, // Разрушим музеи, растопчем искусства цветы…», именно Маяковский подарит свою книгу с надписью: «т. Кириллову. Однополчанину по битвам с Рафаэлями. Маяковский».

Такая вот история дома. Музей то ли творчества, то ли «литературной войны», то ли «закручивания гаек» в искусстве. Сами «строили» себя и сами же — уничтожали друг друга.

275. Старопименовский пер., 11/6 (с. п.), — Ж. — с 1845 по 1870-е гг. в здании, расположенном во дворе, — поэт, драматург, журналист и мемуарист, друживший когда-то с Державиным и Карамзиным, а в недавнем прошлом — минский губернатор, Николай Васильевич Сушков (сын поэтессы и драматурга М. В. Сушковой-Храповицкой, племянник литературного секретаря Екатерины II, брат прозаика и переводчика Михаила Сушкова и поэта Петра Сушкова, отца поэтессы Е. П. Ростопчиной). Здесь же, помогая мужу держать «литературный салон», жила его жена — Дарья Ивановна Сушкова (урожд. Тютчева, сестра поэта). Словом, «литературный дом».

«Сушковы редко выезжали в свет, — вспомнит потом прозаик Загоскин, — но зато по вечерам ежедневно у них собиралось несколько человек из разных слоев общества… все приезжали к ним запросто, без церемонии, довольствуясь чашкой чая и одною лампою, освещавшею их скромную гостиную». Собирались, представьте, два десятилетия. А если я добавлю, что здесь, по-родственному, не раз останавливался с семьей и Федор Иванович Тютчев, и их с сестрой Дарьей родители, то можно представить, сколь ценен нам ныне этот перестроенный впоследствии дом.

«Надо сознаться, — напишет отсюда Тютчев в письме жене от 1858 г., — что салон Сушковых положительно приятен. В две недели больше развитых людей, чем в Петербурге за шесть месяцев…» Более того, здесь не только жила, но стала «душой» писательских сборищ дочь поэта, Екатерина Тютчева. Вяземский посвящал ей стихи, а один из посетителей напишет потом: «Достойная и редкая, отлично образованная, женщина выдающаяся. Она была душою салона своей тетки и притягательным к нему элементом, с которым все считались. У нее были ум и сердце».

Конечно, всех бывавших здесь не упомнит, наверное, никто, но если говорить о самых известных, то здесь сиживали за чашкой чая Вяземский, Гоголь, Тургенев, Погодин, тот же Загоскин, Григорович, Павлов, Ю. Н. Бартенев, Вигель, разумеется, поэтесса Ростопчина, а позднее — актер Малого театра Пров Садовский и, представьте, молодой еще Лев Толстой.

Именно здесь Толстой увивался за молодой Екатериной Тютчевой, размышляя: а не жениться ли на ней? Он, 22-летний («пустячный малый», по словам его старшего брата Сергея), звал себя тогда не Лев, а Лёв. Зимой 1850–1851 г. снял себе квартиру в одноэтажном домике в шесть окон, о которой я уже поминал (Сивцев Вражек, 34). Казанский университет покинут, новые хозяйственные дела в Ясной Поляне заброшены, он ведет светскую жизнь, играет в карты, беспутничает, но выставляет себе баллы по поведению, ведя штрафную книгу проступков — «франклиновский журнал». В журнале отмечает слабости — «лень, ложь, обжорство, нерешительность, желание себя выказать, сладострастие…» И размышляет, колеблется, чему себя посвятить. Но еще здесь задумывается о женитьбе.

17 января 1851 г. пишет в дневнике: «Чтобы поправить свои дела, из трех представившихся мне средств я почти все упустил, именно: 1) Попасть в круг игроков и, при деньгах, играть. 2) Попасть в высокий свет и, при известных условиях, жениться. 3) Найти место, выгодное для службы. Теперь представляется еще 4-е средство, именно — занять денег у Кириевского. Ни одно из всех 4 вещей не противоречит одно другому, и нужно действовать…» А на другой день, 18 января, словно спохватившись, добавляет: «Писать историю минувшего дня».

В доме у Сушковых он, судя по всему, появится в 1857–1858 гг., вернувшись с Кавказа и поселившись с сестрой в меблированных комнатах Варгина (Пятницкая, 12). Он все тот же отставной офицер Толстой, только стал грубияном, сквернословом, как все военные, увлекался цыганами и по-прежнему играл и проигрывал в карты порой целые имения. Правда, уже написаны «Севастопольские рассказы», и он, по его признанию, «сошелся с писателями», которые приняли его «как своего». А когда однажды проиграл в карты 1000 рублей серебром, то за помощью обратился к Каткову, к своему издателю. Тот деньги дал, но с условием, что вместо возвращения долга Толстой напишет роман о жизни Кавказа. Там, на Пятницкой, он и засел за «Казаков». Ну, а вечерами — женихался, ездил «на чаи» к Сушковым. Вот тогда в его записях и замелькали женские имена, и в том числе 22-летняя Китти Тютчева, дочь поэта. Кстати, они ведь были дальними, но родственниками, Тютчев ведь был, как установили недавно, шестиюродным братом Льва Толстого.

Толстой сначала отметил Китти Тютчеву в дневнике. 25 ноября 1857 г. записывает: «Был у Тютчев(ой). Ужасно неловко почему-то». 31 декабря: «Бал у Бобринских, Тютчева начинает спокойно нравиться мне». 1 января 1858 г.: «Визиты, дома, писал. Вечер у Сушковых. Катя очень мила». 7 января: «Бал маленький, грязный, уроды, и мне славно, грустно сделалось. Тютчева вздор!» 8 января: «Нет, не вздор. Потихоньку, но захватывает меня серьезно и всего». 15 сентября 1858 г.: «Виделся с Коршем и Тютчевой. Я почти был готов без любви спокойно жениться на ней; но она старательно холодно приняла меня». Потом, 19 января 1859 г., снова о ней: «Тютчева занимает меня неотступно. Досадно даже, что это не любовь, не имеет ее прелести». 26 января: «Холодна, мелка, аристократична». И тут же: «Чичерина мила». А уже через два года, 14 мая 1861-го, записывает, определившись: «Прекрасная девушка К. — слишком оранжерейное растение, слишком воспитана на „безобязательном наслаждении“, чтобы не только разделять, но и сочувствовать моим трудам. Она привыкла печь моральные конфетки, а я вожусь с землей, с навозом. Ей это грубо и чуждо…»

Все это было, и это не шутка. По Москве даже поползли слухи о скорой помолвке. Тургенев и тот из Италии запрашивал Фета еще в 1858-м: «Правда ли, что Толстой женится на дочери Тютчева? Если это правда, то я душевно за него радуюсь…» Но не срослось, как говорят ныне. Толстой женится на Соне Берс, а Китти так замуж и не выйдет. Возможно, косвенно виноват в этом как раз Толстой, ведь пишут, что она осталась девицей, потому что у нее были «слишком высокие запросы» к будущему мужу. Она станет в 1867-м фрейлиной императрицы Марии Александровны, довольно известной писательницей, но к 40 своим годам купит имение Варварино, где откроет народную школу, будет писать учебники для детей, построит ветлечебницу и пожертвует на ее содержание 10 тысяч рублей. Если помнить, что и Толстой на старости лет писал для крестьянских детей «Азбуку» и заботился о их образовании, то его запальчивые слова о невозможности «сочувствия» его трудам со стороны Китти были по меньшей мере несправедливы…

Сам Тютчев в преклонных годах старался не бывать в этом доме. Его допекала упреками его сестра Дарья (как помните, хозяйка этого дома), которую он «находил» уже даже сварливой. А вот самого Сушкова уважал и, когда тот скончался, признался: «Это была прекрасная натура, в которой под детской непосредственностью таилась незаурядная сила чувств и стремлений. Во всякую эпоху моей жизни он был одним из тех, чье отсутствие я более всего ощущал… Не могу представить себе, что он, такой добрый и жизнелюбивый… что он тоже ушел от нас, унося с собой целый мир традиций, который уже не вернуть…»

Кстати, здесь же, в Старопименовском, но в не сохранившемся доме № 14, поселился в 1860-х гг. родной брат Тютчева — полковник Генштаба Николай Иванович Тютчев. Вот у него поэт и предпочитал останавливаться, наезжая в Москву.

276. Старосадский пер., 4/5 (с.). Мимо этого дома и захочешь — не пройдешь. Еще бы, здесь в разное время жили три женщины, ставшие музами трех крупнейших поэтов ХХ в. — Маяковского, Брюсова и Арагона.

Начнем с того, что в этом доме в середине 1900-х гг. поселяются юрисконсульт, присяжный поверенный Урий Александрович Каган (кстати, собиратель предметов искусства, в будущем член Литературно-художественного кружка на Бол. Дмитровке и участник литературных дискуссий), его жена пианистка Елена Юльевна Каган (урожд. Берман) и две их дочери: тринадцатилетняя Лили и восьмилетняя Эльза. До этого семья жила в не сохранившихся сегодня домах: с 1890 г. — на Маросейке, 10/1, а позже — в Бол. Спасоглинищевском, 6.

Здесь старшие устраивали литературные и музыкальные вечера, дети говорили на русском и немецком, а с гувернанткой общались и на французском. Здесь ценили литературу, достаточно сказать, что отец назвал первую родившуюся девочку в честь возлюбленной Гёте Лили Шенеман. Впрочем, ее звали проще — Лиля.

Отсюда Лиля пошла в 5-й класс гимназии, которая располагалась в усадьбе Шуваловых-Голицыных (Покровка, 38а), где в 1905 г. познакомилась и влюбилась в Осипа Брика, он вел тогда кружок политэкономии. «Я любила, люблю и буду любить его больше, чем брата, больше, чем мужа, больше, чем сына, — признается позже. — Про такую любовь я не читала ни в каких стихах, нигде. Я люблю его с детства, он неотделим от меня. Эта любовь не мешала моей любви к Маяковскому». Но, несмотря на влюбленность в Осипа, который, как пишут, «мягко ухаживал» за ней семь лет, до 1912 г., чувства к нему не помешали юной девочке в эти семь лет крутить романы с другими. В нее с 14 лет влюблялись купцы, офицеры, владельцы санаториев, фабриканты. «У своих обожателей, — пишет один из ее биографов, — Лиля вызывала вовсе не платонические, не возвышенные, не романтические, а вполне земные, плотские чувства».

Дом № 4/5 по Старосадскому переулку

Скажем, еще в гимназии говорили о ее литературной одаренности, хотя на деле ее сочинения, которыми зачитывались, писал учитель словесности, влюбленный в нее. В нее влюбился родной дядя, потом учитель музыки, с которым она тогда же не только потеряла невинность (чуть ли не на рояле), но от которого сделала роковой аборт, навсегда лишивший ее материнства. Впрочем, романы продолжались и дальше, даже в 1911-м, за год до решительного объяснения с Осипом, она в Мюнхене, где училась лепке, ухитрилась крутить их сразу с двумя: с московским знакомцем художником Гарри Блюменфельдом, который рисовал ее «совсем голой», и с Алексеем Грановским, приехавшим учиться режиссуре. Гордилась, что они рядом с ней ни разу не столкнулись друг с другом. А Осип, ее любовь, все это время, начиная с новогодних елок, волочился за ней и только один раз, вспомнит Лиля, «как-то смешно и неловко поцеловал меня». Однажды, правда, когда их отношения «напряглись», она решила покончить с собой и приняла цианистый калий. Но ее, пардон, лишь… пронесло. «Мама, — запишет она в дневнике, — заподозрив неладное, обыскала мой стол, нашла яд, тщательно вымыла флакон и положила туда слабительное. Вместо трагедии получился фарс…» Фарс, мне думается, получится и из всех ее дальнейших «любовей», а вот трагедии — и реальные! — будут ждать в будущем едва ли не всех, кого она «выберет для себя».

В 1912 г. в феврале Лиля и Осип поженятся. «Лили, моя невеста, — писал накануне своим родителям Осип, — молода, красива, образованна, из хорошей семьи, еврейка, меня страшно любит — чего же еще? Ее прошлое? Но что было в прошлом — детские увлечения, игра пылкого темперамента. Но у какой современной барышни этого не было?» Тогда-то родители Лили и сняли им «скромную» квартирку из четырех комнат в Вознесенском переулке. Кстати, до знакомства с Маяковским, которого она легко отобьет у родной сестры Эльзы, влюбленной в поэта, оставалось меньше четырех лет. Эльза тем не менее догонит ее, «обложит со всех сторон» в Париже в конце 1920-х гг. поэта-модерниста Луи Арагона и, не без его помощи — так пишут! — станет знаменитой французской писательницей Эльзой Триоле. Этот фарс тоже закончится трагедией, Арагон накануне смерти признается: «Моя жизнь — страшная игра, в которой я проиграл. Я испортил ее с начала до конца…» А Маяковский, зная, что Лиля его стала секретной сотрудницей ОГПУ (ныне известен даже номер ее удостоверения), скажет в Америке своей подруге, что Лиля, кажется, о каждом его шаге «докладывает в ОГПУ».

Но здесь, в этом доме, запомним, «страшная игра» двух сестер только начиналась.

Наконец, тут же с 1930-х и по 1960-е гг. поселится «третья муза» поэта, и сама поэтесса и прозаик — Аделина Ефимовна Адалис (Ефрон, урожд. Висковатова). Это последний адрес ее, до этого жила на Поварской, 52, потом на ул. Дурова, 24, а в начале 1930-х гг. — в Столешниковом пер., 6. Здесь же поселилась уже с мужем, детским писателем Иваном Владимировичем Сергеевым, а также с сыном, поэтом-песенником Владимиром Сергеевым и дочерью, будущим драматургом, Юлией Сергеевой.

Вообще, все главные события жизни Адалис случились до 1927 г., когда она, еще одиноко, жила на ул. Дурова, тогда — Старой Божедомке. Именно там развивался ее роман со стареющим «мэтром» Серебряного века, поэтом, прозаиком и критиком Валерием Брюсовым. Она станет последней «музой» его, последней в его «донжуанском списке» и именно в том, ныне исчезнувшем, доме будет оплакивать его смерть.

В 20 лет она приехала в Москву из Одессы, где считалась ученицей поэта Багрицкого. Приехала в сопровождении какого-то матроса, который предъявлял на нее «супружеские права», смело расхаживала по поэтическим кафе, эпатируя публику, так пишут, отсутствием бюстгальтера под одеждой, что тогда было внове. Она вообще была смелой и самоуверенной. На каких-то «посиделках», заметив, что Брюсов сидит «мрачный и вялый», да еще жалуется на нездоровье, прямо дала ему, дотоле незнакомому и пожилому человеку, ряд советов по поводу его желудочно-кишечного тракта. «Брюсов, — пишут, — был удивлен, что молодая женщина так просто, по-домашнему, говорит с ним, знаменитым поэтом, о низших проявлениях организма». Но так началась их любовь. Говорят, Адалис сопротивлялась ему, но, по словам насмешников, «уступила под влиянием президиума». Ходила вслед за ней и такая поэтическая шутка: «„Адалис, Адалис, кому вы отдались?“ Бр-р-р… Брюсову…» Он сразу назвал ее глаза «мемфисскими», стал подкармливать ее в голод (привозил плитки шоколада) и немедленно принял в созданный им Высший литературно-художественный институт (Поварская, 52). Вот тогда она и стала налево и направо цинично-откровенно рассказывать, что он «пахнет фиалками и козьим молоком…».

Она не только окончит Брюсовский институт (а в нем, между прочим, учились Михаил Светлов, Василий Наседкин, Джек Алтаузен, Елена Благинина, Михаил Голодный), но и с подачи «мэтра» станет преподавать в нем теорию поэзии, вести семинар по футуризму и… превратится в профессора. В 23 года! Студенты, пишут, однажды взбунтовались, они не хотели, чтобы теорию стихосложения вела вместо Брюсова, она. Тот ее защищал: «Скажите конкретно, чем вы недовольны?» — но своего решения не изменил. К тому времени она была уже беременна от Брюсова, но ребенок родился мертвым. Винили наркотики, к которым она пристрастилась, разгульный образ жизни. «В институте, — вспоминала одна из поэтесс, — она организовала издевательское общество, которое провоцировало влюбленных, расстраивало дружеские отношения, оклеветывало… В полушутку говорила о себе: „Так Адалис повелела, председательница оргий“. Ей говорили: „Ты сделала подлость такому-то, ты больше не будешь?“ Она каялась, обещала… и делала подлость кому-нибудь другому».

На похоронах Брюсова в 1924-м, на гражданской панихиде, после слов Луначарского, Сакулина, Шенгели стала читать стихи Брюсова и на строке «Работа до жаркого пота» упала в обморок. Потом напишет поэтессе Шкапской: «На вторую ночь я осталась одна с ним в зале. Я читала ему Пушкина и целовала его. Говорят, слух функционирует 45 часов после смерти, значит, он слышал…» Кричала друзьям о самоубийстве, о некрофилии, о том, что Брюсову скучно в могиле и что она, Адалис, «разроет могилу, ляжет рядом и укроется шубой». Но уже через три дня «вовсю ораторствовала… и забыла думать о всяких самоубийствах», а через год, обзаведясь молодым любовником (им стал Отто Шмидт), писала подруге, что нашла «юношу», что «курит опиум и спать одна в комнате не может…».

Ольга Мочалова, поэтесса, встретившись с Цветаевой перед войной, говоря об Адалис, несколько романтично заметила: «Глаза у Адалис — аллеи, но куда?» На что Цветаева мгновенно ответила: «В дом отдыха!..» Хлестко замечено, но это, по счастью, не так. Адалис работала, трудно и тяжело работала всю жизнь. Ездила по стране в качестве корреспондента «Известий», «Правды», «Нашей газеты», выпускала сборники стихов (первый, «Власть», вышел в 1934-м), переводила среднеазиатских поэтов, написала едва ли не первый научно-фантастический роман и несколько повестей. Перевела даже поэму Тагора, строчки из которой положил на музыку уже в наше время Алексей Рыбников, и они прозвучали в фильме «Вам и не снилось». Наконец, увлекалась физикой, биологией, археологией и даже кибернетикой.

Стихи ее переиздаются до сих пор. Сборник «Бессонница» вышел, например, в 2002 г. Но первым оценил ее первую книгу Осип Мандельштам, который еще в 1922 г. написал, что стихи ее превосходят стихи Цветаевой. «Безвкусица и историческая фальшь стихов Марины Цветаевой о России — лженародных и лжемосковских, неизмеримо ниже стихов Адалис, чей голос подчас достигает мужской силы и правды». Это про ее ранние стихи. А про книжку «Власть» и в ссылке, через 15 почти лет, тот же Мандельштам, что невероятно, напишет восторженную рецензию — «одну из первых ласточек, — по его словам, — социалистической лирики». Это, кто не читал, — стихи Адалис про Сталина, «спокойного человека в простой шинели», да «родного луганского слесаря». Отнюдь не случайные стихи и не «к случаю». Потом напишет поэму о Сергее Кирове. «Она всюду умела занимать место, — подведет итог та же Ольга Мочалова. — Существовало мнение — Адалис пластмасса, которая может оборачиваться всем: железом, деревом, стеклом, даже золотом».

Впрочем, мнение Мандельштама объясняют ныне и тем, что поэт был в те годы слегка влюблен в Адалис. Возможно, они даже встречались, сталкиваясь на Старосадском. Ведь Мандельштам, и в эти 1930-е, тоже жил в этом переулке, но в последнем его доме. Куда мы прямо сейчас и отправимся…

277. Старосадский пер., 10 (с., мем. доска), — доходный дом (1878 г., арх. К. В. Терский).

Вот в этом доме, в 1920–1930-е гг., у первого подъезда слева, на 3-м этаже (если считать и полуподвальный), скромно жил в «коммуналке» литератор Александр Эмильевич Мандельштам (брат поэта), у которого в 1928 и 1931 гг. останавливались Осип Эмильевич Мандельштам и его жена — художница, журналистка, мемуаристка Надежда Яковлевна Мандельштам (урожд. Хазина). Забегая вперед, скажу, здесь не только висит ныне мемориальная доска поэту, но в 2008 г. поставлен и памятник ему (скульпторы Елена Мунц и Дмитрий Шаховской), в установке которого принял невольное участие и я — у меня спрашивали совета, у какого дома его точнее всего было бы поставить сей монумент.

Но первым делом — запомните: именно здесь, на площадке 3-го этажа, Мандельштам, провожая как-то какого-то человека, пожаловавшегося ему, что его «не печатают», прокричал вдогонку, перевесившись через перила, может, главные слова и про себя, и про судьбу всех, кому во все времена власти затыкали рот. Он даже не крикнул, он задал вопрос, на который не было и нет ответа по сей день. «А Будда печатался? — неслось в спину убегавшему. — А Христос печатался?..» Это своими ушами слышал поэт Семен Липкин, бывший в то время в гостях у Мандельштама…

О. Э. Мандельштам и Н. Я. Мандельштам

Фрагмент фотографии

Ныне в квартиру поэта не звоните, там давно живут посторонние люди. Не так давно там, в 17-метровой комнате, жила до своей кончины в 2017-м поэтесса, прозаик, драматург, телесценаристка, лауреат Госпремии СССР Галина Михайловна Шергова, в комнате которой, по ее уверению, и жили Мандельштамы и где мы, с ее разрешения, и снимали в 2007-м телефильм о поэте и об «арбузной пустоте России»… по его словам.

«Пустота» эта началась для Мандельштама как раз в 1928 г., когда вышел последний прижизненный сборник его стихов, когда он впервые остановился здесь. Именно тогда журнал «Книга и революция» скажет о нем: «Поэзия агрессивной буржуазии». Критики за 10 лет до его смерти (!) напишут: его стихи — это «сознание идейной и психологической смерти, ощущение краха своего». Тогда и случится у него первый сердечный приступ, и он до конца жизни будет хватать воздух («ворованный воздух») губами. Тогда, кстати, и напишет: «Здесь не люди, а рыбы страшные. Надо уйти. Но куда?..» Здесь у него пошли стихи, которые впоследствии назовут «волчьим циклом» («За гремучую доблесть грядущих веков», «Я пью за военные астры» и др.). Он записывал их по ночам на клочках бумаги, а утром их переписывала набело Надя. Ночи здесь попадут и в стихи: «После полуночи сердце ворует // Прямо из рук запрещенную тишь. // Тихо живет — хорошо озорует. // Любишь — не любишь — ни с чем не сравнишь…»

Видевший его в это время Вяч. Полонский запишет: «Постарел, лысеет, седеет, небрит. Нищ, голоден, оборван. Взвинчен, как всегда, как-то неврастенически взвихривается в разговоре, вскакивает, точно ужаленный, яростно жестикулирует, трагически подвывает. Самомнение — необычайное, говорит о себе как о единственном или, во всяком случае, исключительном явлении. То, что его не печатают, он не понимает как несоответствие его поэзии требованиям времени. Объясняет тысячью различных причин: господством бездарности, халтуры, гонением на него и т. п.». А Павел Лукницкий, будущий биограф Гумилева и Ахматовой, навестивший его здесь, запишет потом: он «в ужасном состоянии, ненавидит всех, озлоблен, голодает в буквальном смысле. Вспыльчив. Считает всех писателей врагами…»

А к не писателям был добр, с ними был по-прежнему смешлив. Скажем, в этой коммуналке, где в те дни жили 12 семей («на кухне гудело шестнадцать примусов»), обитал некий Александр Герцевич Беккерман, работавший урологом, и жил его брат Григорий — по профессии скрипач. Так вот в их комнате стоял рояль, на котором постоянно что-то наигрывали. Все это и попало в стихотворение поэта, помните? «Жил Александр Герцович, // Еврейский музыкант, — // Он Шуберта наверчивал, // Как чистый бриллиант. // И всласть, с утра до вечера, // Заученную вхруст, // Одну сонату вечную // Играл он наизусть…»

В этом доме у поэта, повторюсь, снова, как говорил Липкину, «пошли стихи». «Хотите прочту, — спросил, — и, не дожидаясь ответа, уверенный в ответе, начал читать: „Довольно кукситься, бумаги в стол засунем, //Я нынче славным бесом обуян…“» А когда Липкин сделал однажды замечание к стихам его, то получил в ответ, что называется, по полной. Он сказал поэту, что в его прославленном стихотворении «Золотистого меда струя…» есть неточность: «Пенелопа не вышивала, как у него написано, а ткала (именно в этом суть известного эпизода). К ней в отсутствие Одиссея приставали женихи, она, чтобы они отвязались, обещала, что выберет одного из них, когда кончит ткать, а сама ночью распутывала пряжу. С вышивкой так не поступишь». Мандельштам, пишет Липкин, рассердился, губы у него затряслись. «Он не только глух, он глуп», — крикнул он жене.

К слову, Липкин пишет, что Надя никогда не принимала участия в их разговорах, сидела над книгой в углу, «изредка вскидывая на нас свои ярко-синие, печально-насмешливые глаза». «Я, — пишет он, — каюсь, в ней тогда не видел личности, она казалась мне просто женой поэта, притом женой некрасивой. Хороши были только ее густые, рыжеватые волосы. И цвет лица у нее был всегда молодой свежематовый. Как-то Осип Эмильевич, говоря о чем-то возвышенном, вдруг тонко закричал: „Надюша! Надюша, клоп!“ Он засучил над локтем рукава пиджака и рубашки. Надежда Яковлевна молча приблизилась к нему на своих кривоватых ногах, уверенным щелчком смахнула клопа с руки мужа и также молча уселась в своем углу…»

«Мы были подвижны и много гуляли, — напишет потом о жизни здесь и Надя. — Все, что мы видели, попадало в стихи: китайская прачечная, куда мы сдавали белье, развал, где мы листали книги… уличный фотограф, щелкнувший меня, Мандельштама и жену Шуры, турецкий барабан и струя из бочки для поливки улиц». В то время, пишет, у него появилась трость с белым набалдашником, поскольку у него начались головокружения и одышка. А соседка его, Раиса Сегал, заметит: «Помню его с папиросой в руках, стоящим в нашем огромном коридоре, куда вечно выходили курить соседи, звонил телефон и играли дети». Курил, подтвердит и жена брата поэта, Элеонора Гурвич: «Непрерывно курил, кричал: „чаю! чаю!“, занимал подолгу общий телефон, вызывая протесты соседей».

Здесь бывала Ахматова, пишет Гурвич, сюда приходил Тарковский. Однажды зашел поэт Клюев, «как-то странно держа в оттопыренной руке бутербродик, насаженный на палочку: „Все, что у меня есть“». Прибегал Борис Лапин, который только что летал над Москвой и сделал мертвую петлю. И всем Мандельштам читал новые стихи: «За гремучую доблесть грядущих веков…», «Еще мне далеко до патриарха», «Канцону». Может, здесь (11 апреля 1931 г.) он написал стих, который Надя почему-то звала «стихом-дразнилкой»: «Я пью за военные астры…»

Он жил, пишет Рюрик Ивнев, как ребенок, «который ждет обещанного подарка». А про жилье свое говорил примирительно: «Мы многого недооцениваем: так привыкли, что государство предоставляет нам совершенно бесплатно жилище, за которое за границей платят большие деньги, что не замечаем этого и требуем все больше и больше благ».

А иногда был поразительно прозорлив. Задолго до становления гитлеризма он вдруг сказал Липкину: «Этот Гитлер, которого немцы на днях избрали рейхсканцлером, будет продолжателем дела наших вождей. Он пошел от них, он станет ими…» Правда, живя здесь, не смог предсказать своего ареста и гибели. А ведь арестуют его первый раз через три года. Правда, в другом уже доме, в единственной квартире, которую он мог считать своей (Нащокинский пер., 3—5). Но это уже другая история. О ней — у другого дома Москвы.

278. Столешников пер., 9 (с., мем. доска), — доходный дом Д. И. Никифорова (1874, арх. В. Н. Карнеев). Позже — доходный дом купца И. И. Карзинкина, а далее — купцов Титовых.

Хорошо, что этот дом не перестраивался до нашего времени. И хорошо, что жилица, историк театра Надежда Владимировна Лобанова, и ее муж, поэт и искусствовед Виктор Михайлович Лобанов, сохранили со всей обстановкой свою квартиру на 3-м этаже. Ведь в этих «интерьерах» многие часы проводили и Лев Толстой, и Антон Чехов, и Иван Бунин, и Александр Куприн, и позже — даже Есенин и Маяковский.

Вот как жить в такой квартире? Прикасаться к подоконникам, переклеивать обои, под которыми газеты полуторавековой давности, смотреть на дуб во дворе, который также видел кто-то из великих? Вот в этой, например, квартире? Как садиться на широкий диван в передней, где любил сидеть Толстой, часто заходивший сюда по пути к себе, в Хамовники, как ставить зонт в сохранившуюся чугуную подставку у дверей, куда Чехов совал свою трость. «Не забудешь, уходя, где оставил свою палку или зонт», — говорил при этом. Он ведь в прямом смысле лечил здесь всю семью и бывал регулярно до смертельного своего отъезда в Германию. Как притронуться к самовару, который любил разжигать здесь Куприн? Наконец, как реально не рухнуть, увидев висящую на печной заслонке завязанную узлом кочергу («в припадке удали»), как напоминание о чудовищной силе хозяина дома — поэта, прозаика, журналиста, более того, признанного «короля репортеров» и мемуариста Владимира Алексеевича Гиляровского. А ведь это только часть чудесного дома «дяди Гиляя», где он, с женой Марией Ивановной Мурзиной и дочерью Надеждой, прожил без малого полвека! Кстати, имя это, «дядя Гиляй», дал ему Чехов, и оно настолько прижилось, что он даже подписывал им свои заметки и репортажи в «Русском слове».

В квартире сохранился и другой диван, уже в гостиной, который звали «вагончиком», ибо на нем плотно усаживались на посиделках, прозванных «столешниками», гости дома: Г. Успенский, В. Короленко, М. Горький, Л. Андреев, А. Суворин, В. Дорошевич, Н. Телешов, А. Амфитеатров, А. Луначарский. Все равные друг перед другом и перед хозяином дома, который забавлял их детективными рассказами о своей жизни и работе. «Бросай ты свою московскую хронику! — призывал тут Гиляровского Чехов. — Займись рассказами». — «От моих опытов в этой области осталось немного, — отнекивался Гиляровский, — а остальное легким дымком взвилось во дворе московской полицейской части, когда сжигалась моя первая запрещенная книга „Трущобные люди“».

Это правда, но ныне в четырех томах опубликовано все написанное им. И сожженная книга («Такую правду писать нельзя», — сказали ему в цензуре), и знаменитые: «Москва и москвичи», «Мои скитания», «Москва газетная», «Люди театра», «Друзья и встречи», даже «Московские нищие», даже быль в стихах «Портной Ерошка и тараканы» и поэма «Стенька Разин». Все сохранила история литературы.

Сын запорожской казачки (с Гиляровского Репин писал в 1891 г. хохочущего казака в белой папахе и красной свитке для своей картины «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», а скульптор Николай Андреев изваял его в образе Тараса Бульбы на пьедестале памятника Гоголю), он многое повидал на своем веку. В 16 лет, сбежав из дома, был, вообразите, бурлаком на Волге (вот в точности как на картине все того же Репина), работал ключником, истопником, пожарным, табунщиком, наездником в цирке, учился в юнкерском училище, откуда был изгнан, но воевал еще в Крымскую войну, наконец, актерствовал на сценах Тамбова, Воронежа, Пензы и Саратова. Да и в Москве появился как актер. Но страсть к стихам (первый стих был опубликован еще в 1873 г.), к литературе и запаху газетных гранок победила. Дальше можно перечислять только издания, в которых сотрудничал, всегда оказываясь первым в самых опасных или знаковых местах.

Вообще, на месте этого дома до 1874 г. стояло здание, где жил с 1850-х гг. армянский поэт, прозаик и философ Михаил (Микаэл) Лазаревич Налбандян (наст. фамилия Налбандов). Но, купив этот участок, здесь построил нынешнее здание камер-юнкер, прозаик и москвовед Дмитрий Иванович Никифоров. И вот вопрос: когда они познакомились — Никифоров и Гиляровский? Ведь последний до переезда в этот дом, три года, с 1886 по 1889-й, жил в соседнем доме, в доме № 11, который также сохранился доныне? Общим в прошлом Никифорова и Гиляровского было лишь участие в Крымской кампании, где Никифоров оборонял Севастополь и даже был награжден золотой саблей «За храбрость». Может, это сыграло свою роль в переезде Гиляровского с семьей в никифоровский дом? Не знаю, но знакомы, судя по всему, были, ибо в будущем их интересы странным образом сошлись; ведь Никифоров, кто не знает, стал известным писателем, но главное в нашем случае — москвоведом. Славился своими воспоминаниями, знанием быта московских царей и за пять лет до смерти, в 1902 г., выпустил двухтомник «Старая Москва». Ну как двум этим людям было не дружить?

Впрочем, Никифоров был не единственным из полузабытых ныне литераторов конца ХIХ — начала ХХ в. Бывали здесь кроме уже названных и знаменитых актеров Шаляпина, Качалова, Южина, Немировича-Данченко, кроме Репина и Собинова писатели, чьи имена гремели тогда, — Андрей Белый, Серафимович, Скиталец — и менее известные ныне, но плодовитые и популярные в те дни: Иван Мясницкий, автор «толстенных романов из московской жизни», Алексей Пазухин, Александр Лазарев-Грузинский, Евгений Опочинин (близкий знакомый Достоевского), Александр Круглов, Иван Забелин, Вукол Лавров, редактор «Русской мысли», Александр Гольцев и многие другие.

Наконец, здесь бывали вдовы Толстого и Достоевского, а потом и дети этих писателей. И не «на чай» приходили, посидеть и поболтать — за помощью, за поддержкой, за «авторитетным голосом» среди читающей России хозяина дома.

Голос Гиляровского и в прямом, и в переносном смысле слова остался и при советской власти, он до последних дней печатался в газетах. А вот зрение к концу жизни, к 1930-м гг., он потерял полностью. Но, видимо, такова была сила духа этого человека, что он сумел, представьте, выучиться писать вслепую. Ну, разве это не признак высокой писательской миссии и озабоченного судьбами страны Гражданина?!

Остается добавить, что в этом же доме с 1891 г. жила поэтесса, прозаик, драматург и переводчица Татьяна Львовна Щепкина-Куперник. А уже в 1920–1930-х гг. здесь поселились и жили еще два поэта — Ипполит Васильевич Соколов и поэт-песенник (песни «Вася-Василек», «Хороши весной в саду цветочки» и др.) и прозаик Сергей Яковлевич Алымов.

279. Страстной бул., 4 (с.), — здание построено в 1901 г. (арх. И. Ф. Мейснер).

Дом знаменит, конечно же, именами писателей. До 1901 г., до возведения этого здания, здесь, в доме фабрикантов Кожевниковых (с 1778 по 1853 г.), у своего друга, гражданского губернатора Москвы Василия Степановича Перфильева, трижды (в 1878, 1879 и 1881 гг.) останавливался Лев Николаевич Толстой. Перфильев, утверждают, стал прототипом Стивы Облонского в романе «Анна Каренина».

Здесь же, в гостинице «Виктория», в 1891 г. жил и скончался прозаик (роман «Подлипки»), философ, критик и публицист Константин Николаевич Леонтьев, а позже, через пять лет, в 1896 г., здесь, в отеле, жил Федор Иванович Шаляпин. И в этом же доме жил (предположительно на рубеже 1890–1900-х гг.) журналист, публицист, «король фельетона» — Влас Михайлович Дорошевич (урожд. Соколов).

Наконец, в построенном на этом месте здании, в квартире врача Александра Петровича Давыдова и его жены Лидии Владимировны, где бывали и останавливались и Маяковский, и Давид Бурлюк, жил в 1918 г. поэт, прозаик, один из основателей русского футуризма, реформатор языка, «Председатель Земного Шара» Велимир (Виктор Владимирович) Хлебников. Именно Давыдову Хлебников оставил часть своего архива и в эту квартиру прислал потом свое предсмертное, последнее письмо из Санталова, где умер. Позже, в этом же доме по 1920-е гг. жили прозаик, переводчик, мемуарист Виктор Григорьевич Финк и поэт-сатирик Эмиль Кроткий (Эммануил Яковлевич Герман), который вернется в этот дом и будет жить в нем и в 1950-х гг.

Дом № 4 по Страстному бульвару

Здесь же с 1923 г., вернувшись из эмиграции, жил поэт, организатор петербургских кабаре «Би-ба-бо» и «Кривой Джимми» Николай Яковлевич Агнивцев. Наконец, с 1930 по 1933 г., сразу после самоубийства Маяковского, в этом доме жила актриса театра и кино, мемуаристка, последняя возлюбленная поэта Вероника Витольдовна Полонская, а в 1942–1943 гг. — будущий прозаик, киносценарист и лауреат Сталинской премии (1951) — Юрий Валентинович Трифонов.

280. Страстной бул., 6, стр. 1 (с. п.н.), — здесь два века назад стоял дом, построенный в 1799 г., от которого после бесконечных (1838, 1849, 1930-е гг.) перестроек и надстроек, почти ничего не осталось. Ну, может быть, часть углового фундамента и фрагменты 1-го этажа. А между тем это один из двух известных домов, где жил 36-летний баснописец Иван Андреевич Крылов. Подчеркну, известных, ибо были еще два дома в Москве, где «самая загадочная личность в русской литературе», как зовут его исследователи, родился и где он впервые, бежав из Северной столицы, останавливался в 1793-м у своего друга по Петербургу — такого же тогда драматурга, как и он, Николая Николаевича Сандунова (кстати, брата актера и предпринимателя, основателя Сандуновских бань Силы Сандунова). Я знаю четыре адреса Сандунова в Москве, но это дома, где он жил или раньше (Земляной Вал, 57), или значительно позже (Столешников пер., 14; Никитский, 5; и Моховая, 11).

Вторым известным не домом, адресом Крылова в Москве, ибо дом не сохранился, был дворец князя Сергея Федоровича Голицына и его жены Варвары Васильевны, «златовласой Плениры», как назвал ее Державин (Никитский бул., 8). Там Крылов, уже известный драматург, которого и привечала, и прогнала из Петербурга сама Екатерина II, поселился то ли в роли домашнего учителя, то ли секретаря, но из-за мятущейся натуры прожил недолго. Впрочем, там написал очередную пьеску, шуто-трагедию «Триумф», или «Подщипа». А вот в доме на Страстном, у которого мы остановились, и прожил дольше в 1805 г., и, образно говоря, второй раз родился. Стал баснописцем.

Здесь (тогда это был дом с мезонином) жили суворовский подполковник Иван Иванович Бенкендорф (дядя будущего шефа жандармов), его жена Елизавета Ивановна (урожд. Франц-Глебова), с которой были дружны Карамзин, поэты Дмитриев и Херасков, и их дети, в том числе Софья, которая будет писать потом рассказы и которую мы еще вспомним. Крылов был и раньше знаком с этой семьей; лет десять назад (как раз во времена своего бегства из Петербурга) гостил в их имении Виноградово (ныне район платформы Долгопрудная), а в одном из писем хозяйке льстиво признавался: «Всякого, кто Вас узнает, вводят точно в опасность сделаться идолопоклонником».

Баснописец И. А. Крылов

Увы, мы плохо знаем своих классиков. «Человек-загадка» Крылов был личностью феерической. Сын бедного офицера, он в 15 лет (!) написал пьесу в стихах «Кофейница», которую, представьте, поставили. А следом сатирические комедии «Бешеная семья», «Проказники», «Сочинитель в прихожей», «Пирог», «Модная лавка» и «Урок дочкам» — две последние ставил даже Большой театр. И в молодости, в 20 лет, основав типографию «Крылов со товарищами» (литераторами — Плавильщиковым и Клушиным), выпустил за шесть лет аж три журнала: «Почта духов», «Зритель» и «Санкт-Петербургский Меркурий». Первые два были закрыты «из-за критики нравов», а на третьем терпение Екатерины II лопнуло: последовал обыск и вызов во дворец. Императрица только что расправилась с Радищевым и Новиковым, и Крылов с Клушиным ничего хорошего для себя не ждали.

Храповицкий, царицын статс-секретарь, записал разговор. «Оба вы не отличаетесь благонамеренностью, — изрекла императрица. — От имени придуманных вами духов высказываете вредные и богопротивные мысли». — «Не по злому умыслу!» — якобы взвыли издатели. «Кабы по умыслу, вы бы сейчас не здесь пребывали… Молоды вы, господа, посему полагаю, вас можно простить. Но мне доложили, что ваш „Меркурий“ приносит одни убытки. А раз так, его надобно закрыть. А вы поезжайте-ка учиться в Германию! Объявляю вам свою волю. Выдать каждому из вас для учебы за границей по полторы тысячи золотых рублей…»

Клушин так и сделал, но не таков был Крылов. Он рванулся в бега, да так шустро, что обер-полицмейстер Шешковский отдал приказ найти Крылова живым или мертвым. А ведь он, к тому времени круглый сирота, ничего не умел, кроме писания пьес. Сначала добрался до Москвы, до друзей Сандуновых, где, возможно, надеялся встретить самую большую любовь свою, дочь помещика Анну Константинову (образ ее появляется и в его произведениях), которая не только любила его, но и до конца жизни хранила верность ему. Увы, родители запретили ей брак с ним. А после на два года пустился в бродяжничество. Прибился к каким-то карточным шулерам и сам стал таким, «обманывал дурачков». Тула, Саратов, Ярославль, жил в гостиницах, ел в трактирах, начал пить. Короче, попал в реестр игроков, подлежащих немедленному аресту. А в Калуге, в притоне, где играл, увидел, как какие-то люди окружают дом. Понял, что это облава, и через потайную калитку, бросив вещи, выбрался на московский тракт и кинулся в столицу. Только когда воцарился уже после Павла либеральный Александр I, вернулся в столицы. И в этот дом — на Страстном.

Он был уже другой. Раньше увлекался математикой, мог в уме производить сложные расчеты. Как-то, может, и здесь, на замечание друзей, что тяжелая картина над его диваном висит криво и может упасть, спокойно возразил, что уже рассчитал траекторию ее полета и уверен — картина пролетит мимо. Когда-то любил голубей, и в Петербурге они летали в его комнате, садились и на рукописи, и на него самого. А еще очень любил шашки и игру на скрипке — сам был когда-то «первой скрипкой» в оркестре и даже давал сольные концерты. «Человек-кот», кстати, все кошки легко шли к нему на руки, и это так злило собак, что одна из них скончалась от разрыва сердца, зайдясь лаем на руках одной дамы.

Впрочем, здесь, повторяю, он был уже другим: полнеющим, ленивым, обжористым и уже неряшливым. Скоро в Петербурге, когда он спросит у друзей, как ему одеться на придворный маскарад, услышит в ответ: «Да вы, Иван Андреевич, вымойтесь хорошенько да причешитесь, и вас никто не узнает!» Каково! Но, повторяю, здесь он родился как баснописец! Почти в шутку перевел для маленькой Сони две басни Лафонтена «Дуб и Трость» и «Разборчивая невеста». Поэт Дмитриев не только оценил их и помог опубликовать в «Московском зрителе» (с посвящением, кстати, именно Соне), но и сказал ему: «Это ваш настоящий род». Кстати, тогда же, в 1806-м, он впервые прочел их и публично. Здесь же, на Страстном, но в сохранившемся доме № 15/29, где до 1812 г. располагался Английский клуб. Это позже, когда Москву займут французы, там, во дворце князей Гагариных, будет жить интендант французской армии, будущий классик Стендаль (А. М. Бейль), а в 1883–1884 гг. проходить медицинскую практику студент Чехов.

Вот так родился в Москве знакомый нам с детства «дедушка Крылов». Но по злой иронии судьбы в этом же доме покончил с собой тоже имевший отношение к литературе человек, живший здесь уже в 1900–1910-е гг. Это знаменитый генерал-майор, бросивший службу ради актерства, ставший в 1907-м одним из директоров Московского художественного театра Алексей Александрович Стахович. Он повесился здесь в 1919-м. А через полвека, в 1965 г., прочитав впервые «Театральный роман» М. Булгакова, мы узнали: актер «Независимого театра» в романе, Комаровский-Эшапар де Бионкур, в точности списан со Стаховича. Вернее, с театральной легенды о нем, ибо сам Булгаков Стаховича уже не знал, возник в закулисье театрального мира лишь в конце 1920-х. Но в романе «герой» его будет теперь жить вечно, как «дедушка Крылов» и как третий жилец этого дома, более того, живший как раз в квартире Стаховича, — князь Сергей Михайлович Волконский. Режиссер и критик, в недавнем прошлом камергер, он именно здесь начнет писать свои воспоминания, которые в голодные годы Гражданской войны будет переписывать для него четким почерком Марина Цветаева, дружившая и даже любившая старого князя… И, разумеется, бывавшая в этом доме…

И еще: история и сама почище беллетриста умело «закольцовывает» свои сюжеты. Вы не поверите, но князь Волконский был не только внуком декабриста С. Г. Волконского, но, как я узнал недавно, — правнуком шефа жандармов Бенкендорфа, чьим дядей, помните, был первый хозяин этого дома — «дома с мезонином».

281. Страстной бул., 11 (с., мем. доска), — в этом доме с 1927 г. располагалось «Журнально-газетное объединение» («Жургаз»).

Здесь, в бывшем особняке почетного гражданина Москвы Сергея Ивановича Елагина, построенном по проекту арх. А. А. Драницына в 1890-х гг., располагались редакции многих газет и журналов объединения («Огонек», «За рулем», «Советское фото», «Чудак», «Женский журнал» и др.), большинство из которых подчинялись «правдисту» Михаилу Кольцову (Фридлянду), а позже — и Горькому. Здесь готовились к печати полные собрания сочинений Толстого, Тургенева, книжные серии «Жизнь замечательных людей», «Библиотека романов», «История молодого человека ХIХ столетия».

Дом № 11 по Страстному бульвару

Здесь же, в редакции журнала «Ревю де Моску», работала в конце 1930-х гг., до своего ареста, дочь Цветаевой — Ариадна Эфрон, вернувшаяся в Москву из Парижа, а гостями этого дома были и Лион Фейхтвангер, и Мартин Андерсен-Нексе.

В открытом ресторане, в саду при «Жургазе», ставшем почти клубом, собирались писатели, актеры, режиссеры. По одной из версий считается, что ресторан «Жургаза» был изображен в романе «Мастер и Маргарита» как «ресторан дома Грибоедова». Так это или нет, сказать трудно, но Булгаков сиживал здесь, как, равно и Маяковский, и Пастернак, а также Демьян Бедный, Эмиль Кроткий, Михалков, Фадеев, Катаев, Олеша, Эренбург, Инбер, драматурги Вишневский, Эрдман, Ермолинский, композиторы Прокофьев, Шостакович, режиссеры Мейерхольд, Довженко, Эйзенштейн и многие другие.

282. Строителей ул., 4, корп. 2 (с.), — Ж. — с 1954 по 1962 г. — сценарист, кинодраматург, журналист Алексей (Лазарь) Яковлевич Каплер и ставшая его женой поэтесса Юлия Владимировна Друнина.

Тогда, в начале 1950-х, это была почти окраина Москвы — выселки. Но именно сюда въехала семейная пара, в которой оба были литераторами «с легендой». Бесстрашный и интеллигентный (что само по себе уже редкость) драматург и журналист Алексей Каплер и такая же бесстрашная и талантливая поэтесса Юлия Друнина.

Каплер, когда-то в конце 1930-х лауреат Сталинской премии за сценарии фильмов «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году», только что, в 1953-м, вернувшийся из лагерей после второго ареста за «роман с дочерью Сталина», именно сюда привел фронтовичку-поэтессу, слушательницу сценарных курсов, где он уже преподавал, Юлию Друнину. Любовь была «трудная» (оба были связаны браком), но такая, что Каплер скажет потом и про любовь, и про себя: «Я, правда, никогда не думал, что могу так мучительно, до дна любить. Жил дурак дураком…»

Ю. В. Друнина

А. Я. Каплер

С. И. Аллилуева

А ведь живя уже здесь, в 1955-м, он встретился и с той, из-за которой и провел 10 лет в лагерях, — со Светланой Аллилуевой, дочерью Сталина. Она в письме Эренбургу напишет в 57-м году, что, когда ей было 17 и она училась в 10-м классе, она встретила Каплера «и мы полюбили друг друга». «Это был очень короткий роман, — напишет, — напугавший и возмутивший всех ханжей, это были чистейшие и прекраснейшие чувства тепла, уважения, привязанности, нежности друг к другу двух людей, разделенных возрастом, воспитанием, условиями жизни… Но прошло 12 лет, и вот, встретившись, мы посмотрели в глаза друг другу, и оказалось, что не забыто ни одно слово, сказанное друг другу тогда, что мы можем разговаривать, продолжая фразу, начатую 12 лет назад… Чудо осталось живо и не исчезло до сегодняшнего дня, хотя новые условности и новые барьеры снова нас разделили и, должно быть, навсегда…»

Светлана Аллилуева в 1957-м работала в Институте мировой литературы. Признавалась Эренбургу в том же письме: «Я, конечно, плохой литературовед; у меня нет статей, монографий. Но я очень люблю литературу, с детства… Мои друзья со школьной скамьи, мои однокурсники по университету, мои сегодняшние товарищи по работе — все мы любим литературу… Но вот беда: у каждого из нас, да и у других наших коллег, есть десятки интересных мыслей об искусстве, но мы никогда их не произносим вслух в те моменты, когда нам представляется трибуна… Там мы пережевываем жвачку известных всем высушенных догм. И это не от нашего лицемерия, это какая-то болезнь века, в этой двойственности даже никто не видит порока… В 1954 г. я защитила диссертацию на тему „Развитие передовых традиций русского реализма в советском романе“. Когда я ее сейчас перечитываю — мне смешно…» Вспоминает, кстати, в этом письме моего родственника, профессора Германа Недошивина, «умного и тонкого человека», которому дала прочитать работу перед защитой…

Про «барьеры, которые их разделили», она не пишет, но мы уже знаем — одним из них стала последняя любовь Каплера — Юлия Друнина, с которой они, до того «тайные влюбленные», распишутся в 1960-м. Каплер, живя здесь, вновь прославится и новыми сценариями (фильмы «Две жизни», «Полосатый рейс» совместно с В. Конецким и многие другие), и многолетней телепередачей «Кинопанорама», а Друнина станет секретарем Союза писателей СССР и, позже — депутатом Верховного Совета. Великолепная судьба! Но когда в 1979 г. Каплер умрет от рака, она, бесстрашная фронтовая санитарка, защитница Белого дома в 1991-м, разочаровавшись в переменах, которые происходили со страной, покончит с собой, намеренно задохнувшись в собственном автомобиле от угарного газа.

Я был на их общей могиле в Крыму, рядом с дорогой, ведущей в Коктебель. Да, гроб с телом поэтессы везли через всю страну, чтобы похоронить рядом с любимым… Такая вот любовь, тоже ставшая легендой!

Остается лишь добавить, что в этом же доме, пронизанном литературой, жили помимо также вернувшегося из лагерей журналиста, критика и мемуариста, когда-то редактора «Известий» и гл. редактора журналов «Красная нива» и «Новый мир» Ивана Михайловича Гронского (он жил здесь с 1954 по 1985 г.), музыковед, композитор, славист и критик Игорь Федорович Бэлза (Бэлза-Дорошук) и его сын — литературовед, критик, телеведущий, лауреат Госпремии РФ (2011) Святослав Игоревич Бэлза.

Позже, с 1973 по 1981 г., здесь жил также поэт, литературовед, гл. редактор все того же «Нового мира» (1974–1981), секретарь Союза писателей СССР и Герой Социалистического Труда (1979) — Сергей Сергеевич Наровчатов, и до 2017 г. (до кончины своей) — прозаик, мемуарист, ректор Литературного института (1992–2006), секретарь СП России (1999–2017) — Сергей Николаевич Есин.

Увы, мемориальная доска на этом доме висит одному С. С. Наровчатову.

283. Стромынский пер., 7/23 (с.), — Ж. — с 1956 г., в квартире родителей — экономиста Виктора Лазаревича Белинкова и педагога Мирры (Мариам) Наумовны Белинковой (в девичестве Гамбург) — их сын — критик, прозаик, литературовед, историк литературы и диссидент Аркадий Викторович Белинков. Поселился здесь сразу после освобождения из заключения за свой первый роман «Черновик чувств».

В 22 года, во время войны, он, выпускник Литинститута, недолго работавший в ТАСС, написал свой первый роман «Черновик чувств», который в рукописи читал своим знакомым, в том числе любимой девушке, ставшей одной из героинь произведения. По доносу в январе 1944 г. был арестован и за «антисоветскую деятельность» (а фактически за текст романа) был, в условиях военного времени, приговорен, вообразите, к расстрелу. Помогло ходатайтство Алексея Толстого и Шкловского, расстрел заменили на восемь лет лагерей.

В заключении, где руководил драмкружком, написал еще три романа: «Алепаульская элегия», «Антифашистский роман» и «Утопический роман», но вновь, и опять же по доносу, был арестован по 58-й статье и в очередной раз — за тексты. Увы, на этот раз, в 1951 г., его приговорили к 25 годам.

Освободили, как невиновного, в 1956-м. Вот тогда он и поселился в родительском доме. Здесь закончил образование, стал преподавать в Литинституте, женился на Наталье Дергачевой и продолжал писать все так же яростно и бескопромиссно, но уже литературоведческие книги. В частности, издал блестящую книгу «Юрий Тынянов» (1961) и опубликовал первые главы под названием «Поэт и толстяк» (журнал «Байкал», 1968, № 1–2) будущего литературного романа «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша». Книга о Тынянове, уже на моей памяти, была изъята из библиотек, а журнал «Байкал» лишился за публикацию гл. редактора и некоторых сотрудников. Сама же книга об Олеше была опубликована только в 1997 г., через 21 год.

К чему я все это? Просто когда мы вспоминаем Достоевского и его фразу «Литература — это страдание», мы особо не задумываемся над глубинным смыслом этих слов. В случае с Белинковым это, на мой взгляд, сошлось. Он реально выстрадал все, о чем так талантливо писал. И это давало ему право осуждать писателей-приспособленцев, в том числе и своего учителя в литературе Виктора Шкловского.

«Когда я упрекаю Сергея Эйзенштейна за „Ивана Грозного“ или поношу Виктора Шкловского за книги, в которых он оплевывает все хорошее, что делал в молодости, — скажет позже Белинков, — то не нужно укорять меня за фантастическую ограниченность, за то, что я такой же, как те, кто вызывает у меня отвращение… Меня просят простить Эйзенштейна за гений, Алексея Дикого, сыгравшего Сталина после возвращения из заключения, за то, что у него не было иного выхода, Виктора Шкловского за его прошлые заслуги и особенности характера, Илью Эренбурга за статьи в „Красной звезде“ во время войны, Алексея Толстого, написавшего „Хлеб“… и много других преступных произведений, за брызжущий соком истинно русский талант, простить Юрия Олешу за его метафоры и несчастья… Я внимательно прислушиваюсь к мнению своих друзей и готов послушаться доброго совета… Простим всех и не забудем самих себя… Только зачем все это?.. Вы хотите защитить этих прекрасных людей и себя тоже, а ведь это к науке отношения не имеет. Защищая и требуя от меня душевной щедрости и понимания, вы мешаете понять и объяснить, почему десятилетиями уничтожается русская интеллигенция… почему происходит невиданное, неслыханное растление двухсотмиллионного народа. Проливаемая кровь, растоптанная демократия, растление народа совершаются с помощью попустительства тех, кто все понимает, или… дал себя обмануть…»

Что ж, сильно и искренне! И ведь это — правда! Короче, писатель не выдержал преследований в «вегетарианские» уже времена, и в 1968 г., уже из последней своей квартиры (Мал. Грузинская ул., 31), бежал на Запад. Преподавал литературу в США, но скончался, когда понял, что, в сущности, ни от чего не убежал.

«Он попал в Америку, — вспомнит потом покойный ныне литературовед Омри Ронен, — во время университетских беспорядков. От него хотели лекций по истории и теории литературы. Он говорил о лагерях и о безобразиях в Союзе советских писателей. Студентам это не нравилось. 1 мая 1970 года он позвонил мне по телефону. В Нью-Хевене под его окнами кипела многотысячная демонстрация с красными флагами… Он был потрясен, что коммунизм нагнал его и там, где он надеялся найти от него убежище. Его больное сердце не выдержало. Через 12 дней он умер…»

Вот и вопрос: кто из современнных нам литературоведов и критиков мог бы умереть всего лишь от чувств — от любви или ненависти? Не от «черновика чувств», как назвал свой первый роман Белинков, — от «беловика» их? От первичного импульса!

284. Сухаревская пл., 14 (с.), — Ж. — с 1964 г. — поэтесса, прозаик, переводчица, основательница и гл. редактор журнала «Эстет» (1996) — Татьяна Георгиевна Щербина.

Это культовое место, культовая квартира! Здесь жила, пока в конце 1990-х гг. не переехала в новый дом (Бол. Никитская, 49), Татьяна Щербина, тогда Танечка, а ныне литератор, чьи книги стихов и прозы (только на русском языке более полутора десятков) изданы ныне во Франции, Канаде, Англии, США и Новой Зеландии. Работала на радио «Свобода», жила в Мюнхене и Париже, даже стихи писала и, главное, печатала в том числе и на французском языке. Редкое искусство для русских поэтов.

Т. Г. Щербина

А здесь, здесь училась в элитной школе с «французским уклоном», потом в МГУ. Но вот вам два эпизода ее юности, которые сделали ее защитницей справедливости и… поэтом.

«Университет был для меня не только образованием… но и школой сопротивления. У нас был инспектор курса, который заводил студенток в свой кабинет и там насиловал под угрозой лишения стипендии или исключения из университета (это, замечу, происходило в начале 1970-х. — В. Н.). Когда пришла моя очередь, — вспоминала она в одном из интервью, — я пошла в комитет Народного контроля и написала жалобу. До тех пор все считали, что инспектор непобедим, поскольку считалось, он из КГБ, а „народный контроль“ существует просто для галочки. Возглавляла его моя преподаватель языкознания Владилена Павловна Мурат. И мы с ней победили — супостата уволили…»

А вторая история, по словам Татьяны, просто мистика. «На первом же курсе в МГУ я столкнулась с парапсихологами… и сама владела (научили) некоторыми практиками. Очень хотелось разгадать феномен ясновидения. Мне рассказали, что в Сухуми живет ясновидящая. Звали ее Иза Шавладзе… Она сказала мне, что тем, зачем я приехала, изучением „паранормального“, я заниматься не буду. И родительской стезей (полагали, что, как и родители, я стану театроведом) не пойду. Сказала, твоя судьба еще не началась, она начнется в 23 года. А мне был 21, я поступила в театроведческую аспирантуру и… будущее мое было для меня ясно как день… Короче, я была оскорблена до глубины души. Однако предсказания Изы оказались верными… В самом конце 1977 года, когда я уже работала в журнале, писала статьи, во мне внезапно открылся фонтан: я стала писать стихи…»

Именно стихи и характер превратят ее квартиру здесь в «культовое место» 1980–1990-х гг. Именно здесь она стала собирать на «квартирники» неформальных поэтов, прозаиков, художников, лидеров «андеграунда», авторов и изготовителей «самиздата». Здесь готовился к выпуску альманах «Ноль Ноль». Здесь в 1980-е гг. останавливался, приезжая из Ленинграда, поэт и бард Александр Николаевич Башлачев. А тех, кто бывал здесь у Татьяны Щербины, даже перечислить трудно. Сапгир, Пригов, Парщиков, Вл. Сорокин, Венедикт и Виктор Ерофеевы, Евг. Попов, Еременко, Рыженко, Градский, Рената Литвинова, Юханов и многие другие. Я уж не говорю об американском прозаике Доктороу и французских поэтах Бержере и Мишеле Деги. Разве без всех этих имен можно представить современную карту литературной Москвы?

285. Сытинский тупик, 3 (с.) — Ж. — с 1939 по 1946 г. — пианистка, композитор, мемуаристка Мария Вениаминовна Юдина (кстати, прототип Марьи Петровны Далматовой в повести Константина Вагинова «Козлиная песнь»).

Без этой воистину великой женщины Серебряный век нашей культуры был бы явно неполон. Талантливая пианистка, редкая бессребреница, она не только дружила с великими людьми эпохи, но и всегда приходила на помощь.

Пианистка, композитор, мемуаристка М. В. Юдина

С детства дочь врача и судмедэксперта отличалась «неукротимым темпераментом». В юности, став «страстной почитательницей Франциска Ассизского», стала, наплевав на мнение окружающих, носить рясу из черного бархата и посещать в Невеле, где родилась, философский кружок Михаила Бахтина и Льва Пумпянского. Именно за религиозные взгляды ее сначала уволят в 1930 г. из Ленинградской консерватории, где она, после окончания ее, работала, а затем, через 30 лет, в 1960-м, точно так же выгонят из-за православных убеждений из Гнесинского института. Наконец, после того, как в Ленинграде прочла со сцены стихи своего друга Пастернака, ей было запрещено даже концертирование на пять лет. Хотя, по словам одной ее ученицы, она «не была диссиденткой, ничего не провозглашала, не писала писем протеста и не звала на демонстрации…». Сопротивлялась ее душа.

«Ее скромность была необыкновенной, — напишет о ней Ольга Фрейденберг, двоюродная сестра Пастернака, — простота почти чрезмерной». И это при том, что в друзьях у нее были, помимо композиторов Шостаковича, Прокофьева и многих других: Анна Ахматова, Марина Цветаева, Осип Мандельштам, Максим Горький, Корней Чуковский, Паустовский, Заболоцкий и — философы Павел Флоренский, Лев Карсавин, Алексей Лосев. Обо всех почти названных Юдина оставила, кстати, интереснейшие воспоминания.

Но «она совершенно равнодушно относилась к материальному благополучию, раздавала страждущим свои гонорары, — пишет один из ее биографов. — О пренебрежении Юдиной к одежде и быту ходили легенды. Зимой и летом Мария Вениаминовна носила кеды, что приводило в ужас окружающих… Нормальная же сезонная обувь немедленно дарилась. Купленная для нее митрополитом Ленинградским Антонием шуба принадлежала ей всего три часа…» И была, как вы уже догадались, передарена. А однажды явилась на ответственный концерт в домашних, представьте, меховых тапочках.

Замужем не была и личной жизни как таковой у нее не было. Она говорила близкой подруге, что в юности была влюблена в одного дьякона (безответно), а позже повстречала талантливого авиаконструктора, с которым дело дошло до помолвки. «Но жених уехал в горы, — пишет биограф, — и не вернулся…» Та же Ольга Фрейденберг пишет, что мать его была против этого брака, но после его исчезновения Юдина так пеклась о ней, что та, оставшись в одиночестве, приобрела в ее лице почти родную дочь…

Наконец, пишут, что она до глубокой старости «не имела своего жилья» — либо снимала комнаты, в которых «с трудом» уживалась с соседями, либо жила у друзей. Это не совсем так. По моим данным, она жила с 1933 г. на Лужниковской ул., 29, потом, с 1934 г., в доме Герцена (Тверской бул., 25) и до 1939 г., до переезда в Сытинский, на Бол. Дмитровке, 5/6. После войны восемь лет прожила на Хорошевском ш., 2/1, потом, до 1963 г. — на Тимирязевской, 33. А вот в конце жизни приобрела небольшую квартирку в кооперативном «Доме ученых» на Ростовской наб., 3, где и скончалась в 1970 г.

Говорят, отважным людям везет. Это, наверное, так. Своей исполнительской манерой она, например, восхитила, а может, и растрогала «вождя народов» Сталина. Он любил ее игру и, как пишут, прослушав в ее исполнении радийную запись 23-го концерта Моцарта, распорядился послать ей деньги. И что вы думаете? Она в ответ послала ему, считайте, самоубийственную записку: «Благодарю Вас, Иосиф Виссарионович, за Вашу поддержку. Я буду молиться за Вас день и ночь и просить Господа простить Ваши огромные грехи перед народом и страной. Господь милостив, Он простит Вас. Деньги я отдала в церковь, прихожанкой которой являюсь».

Этот случай в ее жизни послужил поводом уже в наши дни для создания британо-французского фильма-комикса «Смерть Сталина» (2017, создатели Фабьен Нури и Тьерри Робен), в котором роль Юдиной исполнила русская актриса Ольга Куриленко. Не буду перессказывать сюжет, но фильм начинается с этой сцены: Мария Юдина, после исполнения адажио Моцарта, вкладывает в конверт с грампластинкой записку с пожеланием смерти Сталину. Вождь на Ближней даче читает ее записку и в судорожном смехе падает в параличе и — умирает. Фильм собрал на Западе множество наград, но после просмотра в Москве, за два дня до выхода в прокат, Минкульт отобрал у картины прокатное удостоверение «за клевету на советскую действительность». Претензии наших деятелей искусств во многом были справедливы — фильм и искажал, и высмеивал историю России. Но вот ведь штука. Эпизод с Юдиной, как мы уже знаем, имел место. Более того, Дмитрий Шостакович в своих воспоминаниях не только воспроизводит его, но, рассказав о спешной записи пластинки с понравившимся вождю исполнением пианистки, сообщает, возможно, главный факт — он утверждает, что пластинка эта стояла на проигрывателе «лучшего друга всех музыкантов», Иосифа Сталина, в день его смерти именно там, на Ближней даче под Москвой.

Так бывает в жизни легендарных людей, когда правда становится сначала легендой, а потом легенда — последней и уже главной правдой!

Т

От Тверской улицы до Трубниковского переулка

286. Тверская ул., 5/6 (с. п.), — дом князей Долгоруковых (1802), неоднократно перестраивался, с 1835 г. доходный дом М. Т. Гонцова. До Долгоруковых на этом месте стоял, с 1793 г., дом тайного советника А. С. Мусина-Пушкина.

В 1829 г. здесь, в дворовом флигеле этого здания, жил при поступлении в университет Виссарион Григорьевич Белинский. Позднее здесь, в перестроенном под магазины и конторы доме (1886–1889, арх. С. В. Воскресенский), расположился «Пассаж Постниковой», а после очередной перестройки (1913, арх. И. П. Злобин), с 1918 г. был открыт Дом Центропечати, где разместились редакции «Рабочей газеты», «Вечерней Москвы», «Московского комсомольца», журнала «Пятидневка» и некоторых других изданий. Кроме того, с 1929 по 1936 г. при «Рабочей газете» здесь существовал сатирический «Театр обозрений».

Дом № 5/6 по Тверской улице

Помню, большим удивлением для меня было открытие, что в 1929–1930 гг. здесь, в «Московском комсомольце», стал штатно (!) работать поэт Осип Мандельштам. Пишут, что в штате находился четыре месяца. Жена поэта, Надежда Мандельштам, напишет потом, что здесь «все вместе называлось „комбинатом“, а управлял им „лихач-хозяйственник“ Гибер…». В комбинат входили редакции, театрик, ресторан и распределитель. Рядом с раздачей продуктов в распределителе, говорят, висело объявление: «Народовольцам без очереди». Публика это иначе как шутку и не воспринимала.

«В ресторане сотрудников охотно кормили в долг, а потом вычитали долг из зарплаты, — пишет Надя. — Вечером шли развлекаться в театрик». Театр, вообще-то клуб при «Рабочей газете» на 800 мест, ставящий «политические штучки», возглавлял режиссер, драматург, юморист Виктор Типот (В. Я. Гинзбург, получивший английское прозвище-псевдоним tea pot «за длинный нос-чайник», а вообще-то — родной брат литературоведа Лидии Гинзбург и родственник, кстати, Льва Троцкого и Веры Инбер). Одно из обозрений называлось, например, «Приготовьте билеты» и было посвящено чистке партии. Конферировали два актера — один в гриме «под Троцкого», другой — «под Бухарина». А играли в театре и Рина Зеленая, и Борис Тенин, и Лев Миров.

«Мы однажды видели забавный спектакль про мясника, страшного кавказца с усами, который рубил мясо и отпускал шутки в стиле эпохи, — напишет Надя. — В мяснике нам почудился некто, чье имя уже стало всеобщим достоянием». Да и Мандельштам буквально накануне написал уже про сталинскую Москву: «И казнями там имениты дни…»

Эх, эх, этот дом — место единственной службы поэта в Москве («трамвайной вишенки страшной поры», как назовет себя в это время в стихах) — он скоро назовет «желтой больницей комсомольского пассажа». Хотя именно здесь, будучи в растерзанном состоянии из-за постоянных нападок на него, напротив, очень доброжелательно относился к авторам. «У него просили, чтобы он снабжал редакцию и ее сотрудников „культурой“», — запишет Надежда Мандельштам. И поэт завел в «МК» еженедельную «Литературную страницу», писал рецензии, консультировал молодых поэтов. Лентяев не терпел. Иногда спрашивал, что они читали: «Панферова „Бруски“ прочитали? А Кочина „Девки“?.. Как же так — не успели?.. Непременно прочтите…»

«Никакого величия, позы, тихий ровный голос, — вспоминал как раз Николай Кочин, — ординарная внешность провинциального учителя, умное лицо без улыбки, скорбные глаза». А требовал от учеников того же, о чем и опубликовал в газете личное обращение: «Товарищи начинающие писатели! Не становитесь на ходули, избегайте гениальничания, вычурности, внешней красивости…» Но гораздо больше меня поразило, что он, кому платили здесь копейки (жена вспоминала, что заработка его хватало на несколько дней), кто и сам не ел досыта (и, как помним, «в долг»), финансово помогал поэтам юным. Некий Иван Пулькин, сотрудник «МК», вспоминал, как цеплялся к молодым, вечно толпящимся у его рабочего стола: «У вас на трамвай есть? Вы обедали сегодня? Вот возьмите — осталась мелочь…» — и, протягивая горсть серебряных монет, отворачивался, чтобы не видеть смущения берущих. «Одним… раздавал… мелочь, другим устраивал ночлег, третьим выпадало угощение в буфете: чай с пирожным или полный завтрак. Осип Эмильевич никогда не ходил завтракать в одиночку. Будто ненароком, невзначай, всегда прихватывал с собой… в буфет двух-трех „начинающих“»…

Уйдя из «МК» (он закрылся в начале 1930 г.), Мандельштам стал сотрудничать в журнале «Пятидневка», где уже правил статьи, заметки, отвечал на письма читателей. Одновременно вел рабкоровский кружок в «Вечерней Москве». Там некий Щуринский признался ему как-то: «Хочу писать стихи». Поэт, пишет он, всплеснул руками: «Мало ли чего хочется кому? Я вот, кажется, поэт, а вынужден сидеть и черкать — редактировать всякие статейки. А мне бы сейчас хотелось верхом на верблюде путешествовать по пустыне». Потом хитро спросил: «Каким же по счету ты хотел бы стать поэтом?» И, загибая пальцы, начал называть уже известных: «Антокольский, Асеев, Багрицкий, Маяковский, Безыменский, Жаров, Светлов, Сельвинский, Маршак, Луговской…» Пальцев на обеих руках не хватило, а Мандельштам все продолжал считать: «Вот уже семнадцать насчитал… Так каким же?» — «Первым!» — выпалил неофит…

Уж и не знаю, застыдился ли он своего выкрика, когда писал эти свои воспоминания? Ведь к тому времени уже наверняка знал, что ни эти перечисленные 17 поэтов, ни кто другой, кроме Мандельштама, так и не занял этот пьедестал — место «первого поэта России». То, что ныне кажется бесспорным. А ведь именно в те четыре месяца Мандельштам, возращаясь вечерами домой, диктовал жене свою знаменитую «Четвертую прозу», где выкрикнет воистину пророческие слова, помните? «Все произведения мировой литературы я делю на разрешенные и написанные без разрешения. Первые — это мразь, вторые — ворованный воздух…» Пророческие, потому что именно такие и писал. Им, «ворованным» у времени воздухом, его стихами, мы и дышим сегодня.

287. Тверская ул., 6 и 8. Два этих дома, построенные в 1939 и в 1940 гг., обступившие ныне памятник Долгорукому, были возведены в прямом смысле на «намоленном» месте великой русской литературы. Ведь здесь, в не сохранившейся гостинице И. И. Коппа (дом № 6), жил в 1830-х гг. Александр Сергеевич Пушкин, а позже полковник, путешественник, авантюрист, прототип героев Пушкина, Грибоедова, Толстого, граф Федор Иванович Толстой (Толстой-Американец), которого в 1836 г. навестил тут тот же Пушкин.

Здесь же, но на противоположном углу нынешнего дома (у Столешникова переулка), в гостинице «Дрезден» (часть не сохр. здания, примыкавшая к нынешнему памятнику Долгорукому) останавливались Николай Васильевич Гоголь (1848), Иван Сергеевич Тургенев (1850–1860-е гг.), Лев Николаевич Толстой, Иван Иванович Панаев, драматург Александр Николаевич Островский (май 1886 г., незадолго до смерти), поэт Николай Алексеевич Некрасов, Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин, Антон Павлович Чехов с будущей женой — актрисой Ольгой Леонардовной Книппер (1900–1901) и даже, но много раньше — приехавший в Москву композитор Роберт Шуман.

А на месте дома № 8, новодела 1940 г., в снесенном здании купца В. В. Варгина, в меблированных комнатах жил в 1834 г. (май — август) Виссарион Григорьевич Белинский, а в 1845-м — Федор Иванович Тютчев. Увы, некому листать ныне страницы этой каменной летописи в самом центре Москвы.

Впрочем, и в возведенных здесь домах жила Литература. Но уже — другая. Советская. Как с прославленными, так и с постыдными ее «страницами». Рассказывать о домочадцах их можно было бы долго, но я ограничусь лишь перечислением тех, кто обитал здесь.

Памятник Ю. В. Долгорукова. Справа — дом № 6 по Тверской ул., слева — писательский дом № 8

В занимающем целый квартал доме № 6 (1939, арх. А. Г. Мордвинов) жили: Корней Иванович Чуковский (с 1939 по 1969 г., мем. доска), Лидия Корнеевна Чуковская (здесь у Л. К. Чуковской останавливались и жили два нобелевских лауреата по литературе — Александр Исаевич Солженицын и Иосиф Александрович Бродский), детский поэт Сергей Владимирович Михалков, журналист и сценарист Габриэль Аршакович Эль-Регистан (наст. фамилия Уреклян), писательница, переводчица, мемуаристка Татьяна Ивановна Лещенко-Сухомлина, прозаик и киносценарист Овидий Александрович Горчаков, драматург Петр Львович Тур (Рыжей), поэты Петр Викторович Вегин, Владимир Гаврилович Харитонов, литератор-полярник Константин Сергеевич Бадигин, литературовед, переводчик Лев Зиновьевич Копелёв и его жена — прозаик, литературовед Раиса Давыдовна Орлова-Копелёва (урожд. Либерзон), в доме которых останавливался немецкий прозаик Генрих Бёлль (февраль 1972 г.) и — некоторые другие.

А в доме № 8 (1940, арх. А. Г. Мордвинов) с 1940 по 1954 г. жил секретарь правления Союза писателей (1944–1946; 1955), зав. отделом культуры ЦК КПСС Дмитрий Алексеевич Поликарпов. С 1944 г. здесь же жили поэт, драматург и сценарист, лауреат Сталинских (1941, 1942, 1950), Ленинской (1970) и Государственной (1978) премий, Герой Социалистического Труда (1973) Сергей Владимирович Михалков и — прозаик Вячеслав Яковлевич Шишков (мем. доски). Чуть позже, с 1947 г., здесь жили (мем. доски) Илья Григорьевич Эренбург и поэт Демьян Бедный (Е. А. Придворов), а также литератор, публицист, в 1920-е гг. редактор журнала «Звезда» и дипломат, академик Иван Михайлович Майский, прозаик и сценарист, лауреат Сталинских премий (1946, 1952) Борис Леонтьевич Горбатов и его жена, актриса, мемуаристка Татьяна Кирилловна Окуневская.

Позднее, с 1960-х гг., здесь поселился критик, литературовед, гл. редактор журнала «Вопросы литературы» (1959–1979) и секретарь правления Союза писателей СССР — Виталий Михайлович Озеров, кинорежиссер и сценарист, народный артист СССР (1950), лауреат Сталинских премий (1941, 1946, 1948, 1949, 1951) Михаил Ильич Ромм, а с 1969 до 1994 г. — прозаик, публицист, гл. редактор журнала «Иностранная литература» (1955–1962), гл. редактор «Литературной газеты» (1962–1988), лауреат Сталинской (1950), Ленинской (1978) и Государственной (1983) премий, Герой Социалистического Труда (1973) — Александр Борисович Чаковский (мем. доска).

У каждого из этих имен есть ныне свои поклонники и ненавистники. Но меня примиряет со всеми открытый здесь 50 лет назад один из лучших книжных столицы — магазин «Москва» (в котором мы найдем книги всех перечисленных мной) и его бессменная хозяйка с 1991 г., которая, уверен, останется в истории литературы — президент Международной ассоциации книгораспространителей и вице-президент Российского книжного союза — Марина Ниловна Каменева.

288. Тверская ул., 10 (с. п.), — дом «булочника» Д. И. Филиппова (1892, арх. М. А. Арсеньев, позже — Н. А. Эйхенвальд), с 1911 г. — гостиница Филиппова «Франция», позже «Флоренция», с 1917 г. — «Люкс», с 1953 г. — гостиница «Центральная».

Когда-то на этом месте стоял дом фельдмаршала П. С. Салтыкова, в котором во время оккупации Москвы французами в 1812 г., останавливался 29-летний интендант французской армии, будущий классик французской литературы Стендаль (настоящее имя Мари Анри Бейль). Это четвертый адрес писателя в Москве. Он останавливался в это трагическое время на две недели во дворце Ф. В. Ростопчина (Бол. Лубянка, 14), в доме графа И. Л. Воронцова (Рождественка, 11), наконец, в доме князя Гагарина (Страстной бул., 15/29). В Париж своей знакомой писал через два месяца в горящей Москве: «За пять дней пожар выгнал нас из пяти дворцов». И, возможно, про этот дом заметил: здесь «жил богатый человек, любящий искусство. Комнаты были расположены удобно и полны небольших статуй и картин. И там были прекрасные книги, как, например, Бюфон, Вольтер…» Вольтера, «очаровательный томик», будущий классик даже присвоит в Москве.

Еще в молодости, лет за десять до русского похода, Анри Бейль мечтал стать драматургом, «новым Мольером», но пока лишь таскал за собой пачку толстых тетрадей, в которые записывал свои впечатления (часть из которых, кстати, погибла при переправе через Березину). По первым его дневникам, еще в 1801 г., известно, он страстно желал побывать в России и Польше, но явно не так, как довелось. Теперь, в занятой Москве, записывает: «В этом океане варварства моя душа не находит отклика ни в чем! Все грубо, грязно, зловонно и в физическом, и в нравственном отношении… Честолюбия у меня совсем не осталось; самая завидная лента через плечо не могла бы, кажется, вознаградить меня за ту грязь, в которой я увяз». Это, кстати, относилось к поведению его соотечественников: он чуть не заколол шпагой французского солдата, когда увидел, что тот «дважды ткнул штыком какого-то человека, который пил пиво». А когда французы покидали город, отметил, что его «боевые товарищи» погрязли в грабежах, брани и пьянстве. «Мы выехали из города, озаренного прекраснейшим в мире пламенем пожара, имевшим очертания огромной пирамиды, которая… возносилась к небу. Над пеленой огня и дыма всходила луна. Это было великолепное зрелище, но, чтобы насладиться им, следовало быть одному или в обществе умных людей». Но кто читал Стендаля, тот знает: «Москва» и «Россия» уже не исчезнут с его страниц. «Россию, — напишет один из исследователей, — он вспомнит во всем, что напишет… Он будто не в силах будет с нею расстаться…»

Ныне неизвестно, сгорел ли этот дом в войне 1812 г. Но в 1837 г. здесь был построен крепкий дом знаменитой семьи пекарей Филипповых («Торговый дом И. М. Филиппова»). Здесь, в булочной Ивана Филиппова, стали продавать впервые булки с изюмом. Гиляровский писал в одном из очерков, что генерал-губернатор Москвы граф Закревский вдруг обнаружил в выпечке Филиппова… таракана. Призвал пекаря к себе: это, дескать, что? Филиппов булочку немедленно съел и, на голубом глазу, соврал — это его «новая идея»: булочки с изюмом. А вернувшись к себе, немедленно приказал испечь первую партию булочек с изюмом, которые сразу полюбились москвичам.

Что же касается дома на Тверской, то в дальнейшем, к перестроенному его сыном Д. И. Филипповым зданию (1897, арх. М. А. Арсеньев), был возведен рядом дом, в котором Филипповы открыли знаменитую кофейню и гостиницу «Люкс» на 550 мест. Здесь уже приемный сын Дмитрия Филиппова, поэт и издатель журнала «Вега» (который, замечу, так и не вышел) Николай Филиппов, устраивал в 1900-е гг. свои журфиксы, на которые приглашались поэты Брюсов, Бурлюки и многие другие (сам он выпустил лишь один сборник в 1918 г. — «Мой дар»).

Гостиницу при советской власти национализировали и переименовали в «Центральную». Здесь жили деятели Коминтерна: Эрнст Тельман, Вильгельм Пик, Вальтер Ульбрихт, Климент Готвальд, Морис Торез, Чжоу Эньлай, Хо Ши Мин и многие другие. В этой же гостинице жил одно время и советский разведчик Рихард Зорге.

Наконец, здесь в 1917 г. жил поэт, прозаик, один из основателей русского футуризма, реформатор языка и с 1916 г. «Председатель Земного Шара» (придуманной им же организации) Велимир (Виктор Владимирович) Хлебников.

Поэт-будетлянин Велимир Хлебников

Хлебников, этот «гениальный кретин», по словам поэта Ходасевича, в программе придуманного им общества «Председателей Земного Шара» призывал: закончить мировую войну полетом на Луну, создать общий письменный язык, превратить озера России натурально в котлы пусть еще сырых, но «озерных щей» и… ввести обезьян в семью человека, дать им некоторые гражданские права. Но, главное, еще в 1916 г. пророчески предсказал: «Не стоит ли ждать в 1917 г. падения государства?..» Тогда же, в 1916-м, напишет: «Дети! Ведите себя смирно и спокойно до конца войны. Это только 1,5 года, пока внешняя война не перейдет в мертвую зыбь внутренней войны». Все, как мы знаем, так и случилось, но кто хотел слушать и услышать этого «сумасшедшего»?

Я уже рассказывал об этом гениальном поэте (см. Рождественка ул., 11), но не могу не досказать «историй», связанных с ним. Так вот, про обезьян с их «человеческими правами» «Король Времени Велимир 1-й», как подписал обращение к «Председателям Земного Шара», не ошибся. В 2008 г. газета «Известия» вдруг сообщила: в Испании подготовлен закон о предоставлении 315 человекообразным обезьянам, находящимся в зоопарках страны, прав, сопоставимых с правами человека. «Признание за обезьянами права на жизнь и свободу — это исторический шаг. Обычные законы о гуманном обращении с животными не решают проблему», — напишут в преамбуле закона, запрещающего «использование животных в цирковых преставлениях, пытки, содержание в неволе, медицинские опыты над ними и насильственную смерть». Так что идеям Хлебникова даже столетней давности еще предстоит жить и жить… Хуже другое — мы сами, увы, все больше превращаемся в обезьян…

В Москве Хлебников будет жить в 1916 г. по адресу: Нов. Башиловка, 24, позже у друга Р. О. Якобсона (Лубянский пр., 3/6), у Бриков и В. В. Маяковского (Водопьяный пер., 3), наконец — у художника Е. Д. Спасского (Мясницкая, 21) — в последнем своем московском «углу», откуда художник Митурич увезет Председателя Земного Шара в деревню Санталово — увезет умирать…

А в гостинице «Люкс-Центральной» позже, в разное время, будут жить: Сергей Александрович Есенин, Сергей Иванович Гусев-Оренбургский (наст. фамилия Гусев, жил до 1921 г., до эмиграции), Федор Федорович Раскольников (Ильин), Сергей Яковлевич Эфрон, муж Цветаевой (второе после «Метрополя» жилье его, после бегства из Парижа), а также партдеятель, кадровик Коминтерна Геворк (Георг) Саркисович Алиханов, в семье которого здесь же жила его падчерица, будущая мемуаристка и жена академика Сахарова — Елена Георгиевна Боннэр. Здесь Алиханов будет арестован и расстрелян в 1938 г.

289. Тверская ул., 12/2, стр. 8 (с.), — Ж. — с 1970 по 1974 г. и с 1994 по 2002 г., на 1-м этаже — прозаик, публицист и мемуарист, академик АН РФ (1997), лауреат Нобелевской премии по литературе (1970) и Госпремии РФ (2006) — Александр Исаевич Солженицын и его вторая жена, мемуаристка Наталия Дмитриевна Солженицына (урожд. Светлова). Здесь начал работу над эпопеей «Красное колесо», в этом доме родились три его сына: Ермолай (1970), Игнат (1972) и Степан (1973). И здесь 12 февраля 1974 г. писатель, по решению Политбюро ЦК КПСС (7.1.1974), был арестован и выслан из СССР.

Крылечко цело, квартира цела, дом этот цел. Но никогда, ни при какой погоде, здесь бы не жил, да и в Москве бы не жил, скромный учитель из Рязани Александр Солженицын, если бы не его сосед по Тверской, живший почти напротив, в доме № 17, поэт и главный редактор «Нового мира» Александр Трифонович Твардовский. И, конечно, никакого лауреата Нобелевской премии Солженицына не было бы, если бы не еще один московский адрес — ул. Дыбенко, 32, корп. 3, — где жила тихая, скромная редакторша журнала Анна Самойловна Берзер. Теперь три этих имени в истории литературы неразрывны.

А. И. Солженицын (обыск в заключении)

Не забыть бы, как это было! Не без странностей. Учитель, например, послал рукопись в «Новый мир», прослушав смелое выступление Твардовского на ХХII съезде КПСС, когда тот был выбран кандидатом в члены ЦК КПСС. Послал без надежды. Рукопись, кстати, тоже называлась странно: «Щ-854».

Первой прочла рукопись Анна Берзер, редактор отдела прозы, и поняла, как пишет, что надо как-то «исхитриться» и «перебросить» рукопись прямо Твардовскому, минуя членов редколлегии. Тут надо сказать, что Твардовский вообще-то недолюбливал Берзер. Но она нашла нужные слова: «Лагерь глазами мужика, очень народная вещь». Пишут, что «нельзя было попасть точнее в сердце Твардовского!..». Солженицын скажет потом, что и сам надеялся на это: «Догадка-предчувствие у меня в том и была, что к этому мужику Ивану Денисовичу не могут остаться равнодушны верхний мужик Александр Твардовский и верховой мужик Никита Хрущев. Так и сбылось…»

Твардовский вспомнит потом, что вечером лег в кровать и взял рукопись. Однако почти сразу понял: лежа не почитаешь. Встал, оделся. Домашние его уже спали, а он всю ночь, перемежая с чаем на кухне, читал повесть — первый раз, потом и второй. Короче, в ту ночь он так и не лег. Так для Твардовского «начались счастливые дни открытия: он бросился с рукописью по своим друзьям и требовал выставлять бутылку на стол в честь появления нового писателя…». Будущий нобелиат напишет потом: его поразило в журнале прежде всего лицо Твардовского: «Детское выражение его лица, — откровенно детское, беззащитно детское, ничуть, кажется, не испорченное долголетним пребыванием в высоких слоях и даже обласканностью троном». А сам он, вызванный из Рязани, сидел в журнале мрачнее тучи: «Да не сошел ли я с ума? — думал про себя. — Неужели редакция серьезно верит, что это можно напечатать?» Но предложили лишь новое название. Не «Щ-854», а «Один день Ивана Денисовича». Да еще коллективно ахнули, узнав, что учитель зарабатывал в Рязани «60 р. в месяц». «Властно и радостно распорядился Твардовский заключить со мной договор по высшей принятой у них ставке (один аванс — моя двухлетняя зарплата). Я сидел как в дурмане…»

Лишь через 11 месяцев напечатали его повесть. И не напечатали бы, если бы 6 августа 1962 г. Твардовский не написал письмо самому Хрущеву: «Речь идет о поразительно талантливой повести А. Солженицына. Имя этого автора до сих пор никому не было известно, но завтра может стать одним из замечательных имен нашей литературы…» Солженицын спрашивал потом себя: «Кто из вельмож советской литературы до Твардовского или кроме него захотел бы и одерзел бы такую разрушительную повестушку предложить наверх?» И сам же отвечал — никто. Потом была встреча Твардовского с Хрущевым «голова к голове»: «Если я не обращусь к вам, эту талантливую вещь зарежут…» — «Зарежут», — тупо кивнул в ответ Хрущев… А уж когда Кремль разрешил печатать повесть, не автор, представьте, — редактор буквально разревелся в журнале. «Мог бы и удержаться, — напишет, — но мне и эта способность расплакаться в трезвом виде в данном случае была приятна самому».

Впрочем, по правде, и Солженицын расплакался, но позже, когда вычитывал в гостинице последнюю верстку журнала. Ведь все ему казалось мифом. А тут представил вдруг, «как всплывет на свет к миллионам несведущих крокодилье чудище нашей лагерной жизни», как важно это тем, кто «не доцарапал, не дошептал, не дохрипел своей тюремной судьбы», и — разрыдался.

Но был потом еще один эпизод, рассоривший соседей по Тверской. Речь шла о публикации в «Новом мире» романа Солженицына «Раковый корпус». Твардовский не то что печатать, заключить договор на его публикацию не хотел без «разрешения инстанций». «В этих опаданиях и приподыманиях, между его биографией и душой, в этих затемнениях и просветлениях, — вспомнит Солженицын, — его истерзанная жизнь. Он — и не с теми, кто всего боится, и не с теми, кто идет напролом. Тяжелее всех ему». На беду, КГБ переслал роман в журнал «Грани», и те телеграфировали из Франкфурта, что хотят печатать, но как? И вот тут Твардовский сказал писателю: он должен дать «отпор». «Вот наступает момент доказать, что вы — советский человек. Что тот, кого мы открыли, — наш человек… А иначе, Александр Исаевич, мы вам больше не товарищи!» И Солженицын был уже готов написать «отпор», но в кабинете, куда его отвели, на обороте той телеграммы из Франкфурта вдруг заметил черновик телеграммы Демичеву, тогда куратору всей советской культуры: «Многоуважаемый Петр Нилович! Я считаю, что Солженицын должен послать этому нэоэмигрантскому — откровенно враждебному нашей стране журналу свой отказ… Я пытался срочно вызвать Солженицына… Жду ваших указаний. Твардовский». И… не смог писатель написать «отпор». Все ему стало ясно, КГБ торгует его рукописью. Вот это и есть советское воспитание: «верноподданное баранство, гибрид угодливости и трусости».

Так родился в 1970 г. «литературный власовец» и — нобелевский лауреат. Он вернется в этот дом победителем. Но через 20 лет, в 1994 г. А тогда, 12 февраля 1974 г., сюда, к крылечку, подъехали две черные «Волги» и сотрудник 3-го отдела КГБ Николай Балашов, под видом «прокурорского работника» приказал писателю собираться. Солженицын надел заранее приготовленный ватник, черную шапку-ушанку (облачение зэка он сохранил с давних времен), взял собранный заранее рюкзак со всем необходимым в тюрьме и в сопровождении работников КГБ вышел… Вышел — войдя в историю!

290. Тверская ул., 14 (с. п.), — дом Екатерины Ивановны Козицкой (урожд. Мясниковой), жены литератора, переводчика Григория Васильевича Козицкого, позднее — их дочери Анны Григорьевны Козицкой (в замуж. кн. Белосельской-Белозерской). В честь семьи Козицких был назван и соседний переулок. Ныне — Елисеевский магазин (перестроен в 1898 г., арх. М. Ф. Казаков).

Ж. — с 1824 по 1829 г. — внучка Г. В. Козицкого, падчерица А. Г. Козицкой — поэтесса, прозаик, композитор и певица, «царица муз и красоты» (Пушкин), княгиня Зинаида Александровна Волконская (урожд. Белосельская-Белозерская), державшая здесь знаменитый «литературный салон».

С 1901 г. здесь, уже в перестроенном здании (арх. Г. В. Барановский), находился Литературно-художественный кружок, учрежденный в октябре 1899 г. Чеховым, Станиславским, Ермоловой, Южиным, в котором устраивались диспуты, доклады, концерты, выставки. Б. — Н. Д. Телешов, В. Я. Брюсов, К. Д. Бальмонт и многие другие.

С 1935 до 1936 г. в этом доме (мем. доска) жил прозаик, автор романа «Как закалялась сталь» Николай Алексеевич Островский. Б. — писатели Серафимович, Фадеев, Михалков, Михаил Кольцов, актриса Рина Зеленая и многие другие. Наконец, с 1959 г. здесь жил, разойдясь с женой — Беллой Ахмадулиной, — поэт, прозаик, сценарист, актер и режиссер, лауреат Госпремий СССР (1984) и РФ (2010) — Евгений Александрович Евтушенко. Б. — поэты Межиров, Луконин, Винокуров, Рождественский и др.

Это лишь сухая справка об этом доме. Кто из поэтов и прозаиков и когда жил в этом здании. Но сам дом еще и великолепная иллюстрация того, что на что меняет история городов, и Москвы в том числе. Был храм искусства, «приют муз и красоты», стал — заурядной по нынешним временам «торговой точкой». Барыши, прилавок вытесняют из памятных московских зданий искусство, и процесс этот начался, увы, даже не вчера.

Два века назад здесь, «среди рассеянной Москвы», стоял великолепный дворец, построенный статс-секретарем Екатерины II и литератором Григорием Козицким для своей жены-красавицы, дочери золотопромышленника из Сибири Анны Козицкой. Дворец был едва ли не лучшим в городе, с гербом на фронтоне, с двумя балконами и какой-то умопомрачительной беломраморной лестницей, спускавшейся к Тверской. И таким же умопомрачительным был здесь салон, устроенный внучкой Козицких — красавицей и талантом — Зинаидой Волконской. Всех бывавших здесь не перечислишь, но не назвать «первые имена» литературы — Пушкина, Чаадаева, Жуковского, Вяземского, Дельвига, Боратынского и Веневитинова, Вл. Одоевского и Мицкевича — просто невозможно. Здесь юный поэт Веневитинов влюбился в хозяйку дома, и она подарила ему тот знаменитый перстень (см. Кривоколенный пер., 4, стр. 1), который он поклялся надеть «в день свадьбы или перед смертью». Здесь Пушкин не только посвятил ей знаменитые стихи: «И над задумчивым челом, двойным увенчанным венком, и вьется, и пылает гений…» но и когда один из гостей салона, поэт А. Муравьев, повредил нечаянно статую Аполлона, мгновенно сочинил экспромпт из восьми строк. Наконец, здесь провожали две кибитки, стоявшие перед домом, в которых должна была ехать в Сибирь, к мужу-декабристу, 22-летняя невестка Зинаиды, Мария Волконская, дочь генерала Раевского и, не забудем, правнучка Ломоносова. Еще в Петербурге она в письме арестованному мужу поклялась не оставить его: «Какова бы ни была твоя судьба, я ее разделю с тобой, я последую за тобой в Сибирь, на край света, если это понадобится, — не сомневайся в этом ни минуты, мой любимый Серж. Я разделю с тобой и тюрьму, если по приговору ты останешься в ней…» И вот, проездом, два дня прожила на Тверской, и родные всех сосланных декабристов нанесли ей сюда столько посылок, что для них и пришлось нанять вторую кибитку. А провожали ее здесь, если верить Некрасову и его поэме «Русские женщины», Одоевский, Вяземский, Веневитинов и — «Пушкин тут был…».

И такой дом снести?! Через много лет, в 1878 г., дом был продан миллионеру Малкиелю, поставщику обуви в русскую армию. Вместе с ним в перестроенном доме (он уже не был похож на дворец) появился в 1-м этаже первый магазин некоего портного Корпуса, пишет Гиляровский, а затем дом пошел «по рукам»; им владели купцы Носовы, Ланины, Морозовы, а в конце 1890-х его купил миллионер Елисеев, «колониальщик и виноторговец». Вот он-то и отстроил дом заново, превратив его, за огромными зеркальными стеклами, то ли в «индийскую пагоду», то ли в «мавританский замок».

«Елисеев, — пишет Гиляровский, — слил нижний этаж с бельэтажем, совершенно уничтожив зал и гостиные бывшего салона Волконской, и сломал историческую лестницу, чтобы очистить место елисеевским винам. Здоровенный, с лицом в полнолуние, швейцар в ливрее в сопровождении помощников выносил корзины за дамами в соболях с кавалерами в бобрах или в шикарных военных „николаевских“ шинелях с капюшонами… более скромная публика стеснялась заходить в раззолоченный магазин Елисеева…»

Узнаете? И разве ныне — не так? Где уж тут между окороками и кокосовыми ядрами уместить пищу духовную? Впрочем, и литература тут, в Елисеевском, разделилась между богатыми и бедными. В 1928-м здесь столкнулись Маяковский и Мандельштам. Мандельштам зашел за бутылкой каберне и 400 граммами ветчины. А Маяковский шиковал с Валентином Катаевым. «Тэк-с, — сказал он Катаеву. — Ну, чего возьмем, Катаич?.. Копченой колбасы? Правильно. Заверните 2 кило. Затем: 6 бутылок „Абрау-Дюрсо“, кило икры, 2 коробки шоколадного набора, 8 плиток „Золотого ярлыка“, 2 кило осетрового балыка, сыра швейцарского куском, затем сардинок». Вот тут он и заметил Мандельштама. «Они смотрели друг на друга, — пишет Катаев, — Маяковский ядовито сверху вниз, Мандельштам заносчиво снизу, — и я понимал: Маяковскому хочется получше сострить, а Мандельштаму в ответ отбрить его». Но, пожав руки, — разошлись молча. Трибун революции долго глядел вслед «внутреннему эмигранту», как публично уже заклеймил его, а затем, пишет Катаев, выкинул руку как на эстраде и рявкнул на весь магазин: «Россия, Лета, Лорелея!» Это была строка Мандельштама. Знал, знал «трибун» цену поэту, но это не помешает ему в 1929-м рявкнуть уже на весь свет, что Мандельштам — «наиболее печальное явление в поэзии…».

«Мы не будем увенчаны, — напишет потом в стихах о декабристках, о той же Марии Волконской, Наум Коржавин, — И в кибитках снегами Настоящие женщины Не поедут за нами…» Стихи эти вспомнились лишь потому, что именно Надежда Мандельштам, когда ее мужа приговорили к ссылке, отправилась вслед за поэтом.

291. Тверская ул., 19. А этот дом примечательный; я его зову домом «Трех Героев». Реальных Героев Социалистического Труда, причем труда — поэтического: Константина Симонова, Алексея Суркова и Михаила Исаковского. Все трое въехали в этот дом в 1949-м, когда его и возвел архитектор М. П. Парусников. Да и где жить Героям, как не на главной улице?

Тут, на Тверской, к 1950-м гг. поселились все «генералы» советской литературы: Фадеев и Леонов (дом № 27), Павленко и Софронов (дом № 9), Демьян Бедный и Чаковский (дом № 8). Я уж не говорю про «полковников» и пр. Это ведь Гумилев придумал звания в литературе. Помните, его «чин чина почитай», когда он назвал себя «капитаном», а Немировича уже «полковником». Чтил, как военный, субординацию…

Поэт, прозаик и мемуарист Константин Симонов

Нет, и в этом «геройском» доме обитали и «полковники», и даже «лейтенанты». Здесь жили Ираклий Андроников, Георгий Бердников, Николай Томашевский, режиссер и сценарист Андрей Смирнов, здесь и ныне живет Александр Проханов. Но мне бы хотелось поговорить об одном, о писателе, поэте и драматурге, который совместил в себе и очаровательную романтичность, и тупое служение власти. Я говорю о Симонове.

Здесь он, дворянин по матери, княжне Оболенской, и не Константин, а Кирилл, поселился с третьей женой — актрисой Валентиной Серовой. Кстати, Константином он стал, ибо не выговаривал несколько букв. По преданию, в детстве, играя опасной бритвой, нечаянно порезал язык и имя Кирилл стал выговаривать как «Кийиль». Мать его даже написала стихи: «Константина не рожала, Константина не желала, Константина не люблю — И в семье не потерплю».

В нем (на мой взгляд) так и будет все двойственно. Родившаяся здесь их дочь Мария признается в 2000-х, что отец ее — это «два разных человека». До 1940-х — и после 1950-х. «Тогда был свой парень, поэт, смельчак, — скажет. — А потом — все-таки карьера. Человеком стал лукавым…» Я бы вывернул его «перерождение» наизнанку. До 60-х лукавил и изворачивался, а вот после стал уже Человеком. Но в любом случае слом, это перерождение происходило как раз в этом доме. Здесь он стал во второй раз гл. редактором «Литгазеты» (1950–1954) и во второй раз возглавил «Новый мир» (1954–1958), здесь получил последнюю, шестую Сталинскую премию (1950), стал секретарем правления Союза писателей и кандидатом в члены ЦК КПСС (1952–1956). Героя Труда и уже новую, Ленинскую премию получит чуть ли не через четверть века, в 1974-м, и — другим человеком. Можно сказать — кающимся.

Тут, за спиной его, токаря в 1931-м и студента Литинститута, была блистательная карьера. Поездка, еще студентом, на Беломорканал от Гослитиздата (сами понимаете зачем), аспирантура ИФЛИ, которую бросил ради войны на Халхин-Голе, первые сборники стихов и первые пьесы в «Ленкоме», героическая война (первые ордена и звание полковника) и первая всесоюзная известность после стихотворения «Жди меня». И всего ведь добился сам, без «мохнатой руки». Он ведь и женщины, которая поселится здесь с ним, знаменитой актрисы и тоже уже лауреата Сталинской премии, добивался годами. Он был уже дважды женат, когда в 1939-м они увиделись впервые. Первой женой его была писательница Наталья Соколова (Ата Типот), потом тоже литератор — Евгения Ласкина, которая родила ему сына Алексея. Но влюбился он во вдову знаменитого летчика, Героя Советского Союза, и знаменитую к тому времени актрису, Валю Серову. Помните его фильм «Случай с Полыниным», там ведь изображена она, подглядывающая в дырочку театрального занавеса — сидит ли в первом ряду влюбленный в нее Симонов?.. Вот ей он и посвятит и пьесу «Парень из нашего города», и, в 1941-м, стихотворение «Жди меня». А она, во фронтовом госпитале, где была с концертом, влюбится в генерала Рокоссовского. «Она была человеком искренним, — скажет потом их дочь Маша, — и, конечно, жить двойной жизнью не могла». Короче, при встрече врубила ему: «Извини меня, я полюбила другого человека». «Девушка с характером», совсем как в одноименном фильме, где снималась.

Год не встречалась с Симоновым. Но, когда Рокоссовский не ответил ни на одно ее письмо, она сама написала поэту, что согласна стать его женой. Так весной 1943-го они и поженились. Может, из-за этой «коллизии» она и стала пить, что в конце концов и разведет их через 14 лет.

Но главное, до 1949 г. он, пока не отсюда, а из первого их дома (Ленинградский просп., 27) съездил в две в прямом смысле позорные командировки. Первый раз, в 1946-м, его «послали» в Париж уговаривать Бунина вернуться в Россию. Сталин послал «переманить» лауреата Нобелевской премии. И денег дал немерено. Во всяком случае, он первым делом позвал Бунина и наших «посольских» (приглядывавших за ним) в ресторан. Я был в «Лаперузе» на набережной Сены, этот ресторан и ныне шикарен, а тогда это был лучший ресторан Парижа. Возможно, там была и Надежда Тэффи, которую Симонов тоже «охаживал» и которая сказала ему саркастически: «Боюсь, что при въезде в СССР я увижу плакат с надписью „Добро пожаловать, товарищ Тэффи“, а на столбах, его поддерживающих, будут висеть Зощенко и Ахматова». А Бунин заметит, что многое понял по рожам «советских товарищей». Увы, ресторан не помог. Вот тогда Симонов и заказал самолет из Москвы с «яствами» из Елисеевского. С этим рейсом, думаю, и прилетела к нему «на подмогу» Валентина Серова.

Теперь стол в доме Бунина ломился: колбасы, севрюга, свежая осетрина, семга, анчоусы, кетовая и паюсная икра, маринованные грибы, пышная кулебяка… Жена Бунина запишет: «Третьего дня был у нас московский ужин… все прислано на авионе по просьбе Симонова… Когда он рассказывал, что он имеет, какие возможности в смысле секретарей, стенографисток, то я думала о наших писателях и старших, и младших. У Зайцева нет машинки, у Яна (Бунина. — В. Н.) — возможности… полечить бронхит. Симонов ничем не интересуется… Ему нет времени думать о тех, кого гонят. Ему слишком хорошо». А Серова, обольщая классика, и пела тут, и стихи читала. Впрочем, как пишет Георгий Адамович, несмотря на выпитое, Бунин был непреклонен. «А вот был у вас такой писатель Бабель, гремел на всю страну, — спрашивал „под простачка“ Симонова. — Где он теперь?.. А еще был Пильняк? А Мейерхольд где?» «Симонов сидел бледный, опустив голову, и отвечал коротко, отрывисто, по-военному: „Не могу знать“». Но знал, конечно, знал. Родные его и ныне утверждают, что якобы Серова, когда муж куда-то вышел, шепнула нобелиату: «Не возвращайтесь ни в коем случае». Думаю, это апокриф, тому не надо было подсказок. Ведь когда в СССР начнут травить космополитов, Бунин скажет жене: «И в этот зверинец хотели нас заманить?!»

Симонов же, и это была его вторая позорная командировка, потом, в 1949-м, поедет в Ленинград на собрание писателей и будет там громить Ахматову и Зощенко. Когда-то он просил дать ее стихи в альманах и был у нее в Фонтанном доме, правда, позвонив в квартиру, как пишет Лидия Гинзбург, торопливо снял с пиджака и сунул в карман орден «Знак Почета», полученный за стихи. Теперь же уже не стеснялся: «Ахматовщину, — грассировал с трибуны, — надо выжечь каленым железом!» Ну, а что касается «космополитов», то здесь он был просто у «истоков». Через год после Парижа, 13 мая 1947 г., Сталин вызвал его, Фадеева и Горбатова к себе и, как пишет Симонов, лукаво улыбаясь, сказал: «А вот есть такая тема, которой нужно, чтобы заинтересовались писатели. Это тема нашего советского патриотизма». Сказал, что у интеллигенции «неоправданное преклонение перед заграничной культурой… перед иностранцами, — и, улыбнувшись, срифмовал: — Засранцами…»

С этих слов, пишет литературовед Наталья Громова, начался следующий трагический этап существования общества. «Собрания, проклятия, аресты, снова и снова расстрелы — вот что скрывалось за вкрадчивыми речами вождя…» И Симонов не остался в стороне. Тут же написал пьесу «Чужая тень» про «безродных ученых-космополитов в услужении разведки США», которую послал вождю «для указаний». Получил за нее Сталинскую премию. Ну и получал, конечно, сумасшедшие гонорары. В справке Суслова и товарища Симонова Александра Фадеева о «непомерных гонорарах» будет написано и про него: «Получил проценты отчислений за четыре последних года около 2500 тыс. рублей». Но сначала получил их, считайте, от Сталина, а потом пострадал за него. Ведь Хрущев, после смерти вождя, снял Симонова с поста редактора «Литгазеты» знаете за что? За большую статью в ней, где главной задачей писателей Симонов посчитал обязанность «отразить великую историческую роль Сталина». Да и стихи написал: «Нет слов таких, чтоб ими рассказать, // Как мы скорбим по Вас, товарищ Сталин…»

Когда умрет Серова, Симонов не только не приедет на ее похороны, но снимет все посвящения ей со своих произведений, кроме стихотворения «Жди меня», и уничтожит, сожжет ее архив. И будет на старости лет каяться и за травлю Пастернака, и за письмо против Солженицына и Сахарова. Делами будет каяться. Тысячи писем, ходатайств, просьб напишет он в защиту фронтовиков, молодых писателей, запрещенных книг, фильмов, спектаклей. И разве забудешь, что именно он, «второй Симонов», пробил возвращение романов Ильфа и Петрова, романа «Мастер и Маргарита», Хемингуэя «По ком звонит колокол». Разве забудешь последние книги: «Солдатами не рождаются», «Двадцать дней без войны», воспоминания его? Но это будет уже в других домах (Черняховского, 4 и 2), в последних квартирах героя. Да, все-таки Героя нашей литературы.

292. Тверская ул., 23/12 (с.), — Ж. — с 1930-х гг. до ареста в 1937-м — прозаик, драматург Артем Веселый (Николай Иванович Кочкуров), автор знаменитого романа «Россия, кровью умытая» (1932), его третья жена Гитя Григорьевна Лукацкая и их дети. И здесь же жили в 1920–1930-е гг. поэт-пародист, сатирик Александр Григорьевич Архангельский, с 1922 по 1931 г. — поэтесса, прозаик, переводчик, лауреат Сталинской премии (1946) Вера Михайловна (Моисеевна) Инбер (урожд. Шпенцер), а также до 1939 г., до своего ареста, — ответсекретарь «Комсомольской правды» и позже — редактор журнала «Огонек» Александр Ефимович Никитин.

Писатель Артём Весёлый (Николай Иванович Кочкуров)

Это странный и… страшноватый дом. Один из живущих здесь, знаменитый пародист Архангельский, напишет аж две пародии на жившую здесь же поэтессу Веру Инбер: «Я пишу без фальши, // Правду сочиняю. // Что случилось дальше, // Я сама не знаю». Смешно. Но не смешно — жутковато, что другой, живущий здесь же, ответсек «Комсомольской правды» Александр Никитин, обитая в этом же доме, опубликовал в газете донос на еще одного общего соседа, на писателя Артема Веселого (статья «Клеветническая книга»: о романе Артема Веселого «Россия, кровью умытая»). Обоих в этом доме арестуют и расстреляют, и все, кроме Архангельского, прямо или косвенно пострадают от Троцкого.

Излишне говорить, что Вера Инбер была двоюродной племянницей Льва Троцкого, что тот воспитывался в доме ее отца и не только мечтал стать писателем, но переводил на украинский басни Крылова и выпускал рукописный журнал. И здесь, в этом доме, она, «маленькая, рыженькая, кокетливая», по выражению Варлама Шаламова, еще недавно писавшая под игривым псевдонимом Вера Литти, выпустившая в Париже книгу стихов «Печальное вино» (1914), которую заметил сам Блок, автор шальных песен «В Кейптаунском порту» и «Девушка из Нагасаки», сначала буквально купалась в «отсветах» великого дяди Троцкого, а затем — страдала и «искупала» перед властью это свое родство. В годы, когда Троцкий был в фаворе, на вопрос о том, не родная ли она его сестра, Инбер отвечала: «К сожалению, двоюродная». Потом открещивалась от него, выпустила сборник «Апрель. Стихи о Ленине», а когда, уже после смерти Сталина, писатели исключали из своих рядов Пастернака, единственная потребовала не только исключить, но и выдворить его из страны. Здесь же жила уже в богатой квартире второго мужа, знаменитого химика, академика Фрумкина, растила дочь Жанну, которая тоже станет писательницей, держала домработницу «в кружевной наколке и белом фартучке», собирала у себя друзей-писателей, в том числе, кстати, и Пастернака, и, на зависть их женам, демонстрировала коллекцию фарфора в секретере (статуэтки, пастушки) и «флаконы, флакончики» с остатками парижских духов. Ахматова на старости лет признается: «Ненавижу Инбер и Шагинян». О ней говорила даже не с ненавистью, с презрением. Да и эпиграммы на нее писал уже не только Архангельский: «Ох, у Инбер, ох, у Инбер — что за лоб, что за лоб! // Все глядел бы да глядел бы… На нее б, на нее б!» Не знаю, доносила ли она сама на писателей (Лев Колодный уверенно пишет, что она была агентом Лубянки), но на нее доносили точно.

Некая Войтинская из «Литгазеты» сообщала в письме Сталину, что как редактор газеты «обязана была выступать против Инбер, организовавшей антисоветский литературный салон». Ну и Троцкий, конечно, фигурировал в доносах. Руководитель Союза писателей Ставский прямо писал наверх: «Я установил, что литературная группа конструктивистов создана по прямому указанию Троцкого через свою племянницу Веру Инбер…»

Да, Троцкий, давно высланный из СССР, сыграет «зловещую роль» и в судьбе ее соседа, крупнейшего писателя Артема Веселого, которого, как я уже сказал, арестуют здесь в 38 лет и расстреляют. Не думаю, что он бывал в «надушенном салоне» Инбер. Сын волжского грузчика, единственный грамотный в семье, боец Красной гвардии, ходивший и здесь в вечной тельняшке, сапогах и красных галифе (которые, кстати, выдавались не как одежда, а как «воинская награда»), он был писателем из народа и жил, как на фронте. Его биограф М. Чарный как раз про эту квартиру писал, что она «намеренно содержалась в таком виде, чтобы ему легче было воспроизводить обстановку вокзалов времен Гражданской войны, о которых он так выразительно писал. Махорочный дым передвигался облаком; где-то в углу низкая походная койка; в другом углу, развешанные на стульях, сушатся портянки; обшарпанный, залитый чернилами стол завален бумагами…»

«Артем — клокочущая огненная река, у него полновесна каждая строчка», — говорил о нем Алексей Крученых и ставил его много выше «по мастерству» Бабеля, Сейфуллиной, Вс. Иванова. Но он и в творчестве «чудил». «Я пришел к мысли, — сказал писателю Лебединскому, — что запятая — излишний знак». Потом добавит: «И точки не нужны… Заглавные буквы… Разве они не заменяют точки? Понимаешь, чего я хочу? Я хочу, чтобы сами слова говорили, чтобы они голосом пели и сверкали живыми красками, чтобы не было никакой этой книжности, а лилась живая речь!» Хотел даже, чтобы разные главы в его книге печатались на бумаге разного цвета. Семь глав — семь цветов, по цветам радуги. А однажды горько признался, что бросает писать — прочел «Мадам Бовари». «Там все вперед написано. Лучше ведь не напишешь?..»

Наконец, когда сам Горький мелко украл у него вынянченную им идею о «суперкниге», о сборнике очерков лучших писателей мира про «Один день человечества», то написал самому Сталину. И не жалобу, а просьбу послал: просил дать ему двух секретарей, консультантов и мандаты на посещение заводов и фабрик, заседаний наркоматов и вход — «везде и всюду». Может, и успел бы поднять это «дело», если бы его не убили, если бы не приснопамятный Троцкий.

Ныне мало кто помнит, что в 1929-м гнев Сталина вызвал не только рассказ близкого друга Веселого, Андрея Платонова, «Усомнившийся Макар», но и его рассказ «Босая правда». А в 1931-м Веселый напечатал в «Новом мире» фрагмент из романа «Россия, кровью умытая», где один из редакторов журнала, правя его рукопись, в выкрике героя-анархиста «Всех бы этих Керенских, Корниловых, Лениных и Троцких — всех бы на одну виселицу…» имя Ленина оставил, а Троцкого вычеркнул. Но получилось еще хуже. На заседании, представьте, аж Оргбюро ЦК партии кричали до хрипоты: «Он-де не хотел, чтобы Троцкий стоял рядом с Лениным». — «А Ленина рядом с Керенским можно?» Короче, сняли редактора Вяч. Полонского, а за Веселым учредили негласную слежку. Веселый тогда же напишет в стихах: «Подрублены крылья жизни моей, Живой завидую мертвым». Думаете, по поводу Оргбюро? Нет, просто в сентябре того года в его семье, как дурной знак, случилась беда, его пятилетний сын Артем, катаясь на Тверской с мальчишками на трамвайном буфере, погиб под колесами. Вот было настоящее горе бойца.

За ним пришли 29 августа 1937 г. Сюда в четыре утра ввалился арестовывать его целый отряд чекистов, боялись, что начнет отстреливаться. Шестилетняя дочь его, Волга (а у него было пятеро детей), проснувшись, по привычке радуясь гостям, закричала: «Заходите, заходите!» Забрали рукописи, пишущую машинку. А он, уходя отсюда, взял и рукопись незаконченного романа «Запорожцы», надеясь поработать в камере. Но в подвалах Лубянки пропало все. А самого писателя, как расскажет дочерям сидевший с ним старый большевик Емельянов, с ночных допросов приносили на носилках, он даже есть не мог сам. Ведь накануне ареста сам Ежов, испрашивая разрешения на арест, писал Сталину: «Веселый в 1927–1928 гг. был связан с московским троцкистским центром» и вел троцкистскую пропаганду. И добавлял, что арестованный ранее поэт Павел Васильев «показал»: Веселый якобы говорил ему: «Я бы поставил пушку на Кремлевской площади и стрелял бы в упор по Кремлю!..»

Расстреляли писателя 8 апреля 1938 г. Нам остались его книги, воспоминания о нем его дочерей, сохранившиеся письма. В одном из них он написал другу: «Теперь веду свирепую войну со своими пороками. Победа останется за мной. Все грязное, вонючее, липкое — позади. Впереди — солнечный, сверкающий путь осмысленной жизни. Мои глаза блестят молодо и задорно, в них (вижу в зеркале) дым весеннего счастья… Душа, как неразвернувшаяся стальная пружина…»

Семью Веселого, простите за грустный каламбур, ничего веселого не ждало. Семья переехала в коммуналку (Кривоарбатский пер., 12), где сначала арестовали жену писателя и младших детей (их отправили в детдом), а потом, в 1949-м, пришли с ордерами на арест и за старшими дочерьми, будущими мемуаристками и литераторами, Гайрой и Заярой (в семье их звали Гаркой и Зайкой). Но это уже — другая история.

293. Тверская-Ямская 1-я ул., 13, стр. 1 (c., мем. доска), — Ж. — с 1956 по 1960 г. — поэт, киносценарист (фильмы «Застава Ильича», «Я шагаю по Москве» и др.), режиссер Геннадий Федорович Шпаликов и его первая жена — драматург, сценаристка (фильмы «Долгие проводы», «Чужие письма» и др.), будущий профессор ВГИКа — Наталья Борисовна Рязанцева (второй муж Н. Б. Рязанцевой — в 1966–1986 гг. — кинорежиссер и сценарист И. А. Авербах).

Здесь Шпаликов начал работу над сценарием фильма «Застава Ильича», а по вечерам в этом доме сходились друзья семьи: Виктор Некрасов, Василий Шукшин, Андрей Тарковский, Марлен Хуциев и многие другие.

Поэт, киносценарист Геннадий Шпаликов

И в этом же доме с 1950-х гг. и до 1972 г., до эмиграции, в двух комнатах коммунальной квартиры жили художник андеграунда и поэт Юрий Васильевич Титов и его жена — журналистка Елена Васильевна Стрелкова. Оба держали здесь нечто вроде литературного салона. Здесь же подолгу жил друг дома, поэт, прозаик, публицист, ученый-нейрофизиолог, правозащитник и мемуарист Владимир Константинович Буковский. А бывали у Титовых не менее знаменитые ныне писатели Александр Солженицын, Владимир Максимов, Юрий Мамлеев, Александр Мень и многие другие.

Отсюда семья Титовых выехала в 1972 г. в эмиграцию, в Париж. Позже, получив отказ в возвращении в СССР, Е. В. Стрелкова покончила с собой — повесилась в своем доме на ул. Раймонд Лоссеранд, а ее муж оказался в парижской психиатрической лечебнице.

294. Тверская-Ямская 1-я ул., 36/2 (с., мем. доска), — доска здесь висит легенде 1930-х гг., поэту-песеннику, одному из организаторов Союза писателей, лауреату Сталинской премии (1941) Василию Ивановичу Лебедеву-Кумачу. Он жил здесь в зените своей славы и скончался (сегодня можно так сказать!) в бесславии. Так бывает порой и с «легендами».

Сын московского сапожника, с золотой медалью окончивший 10-ю гимназию в 1917 г., корреспондент газет «Беднота», «Гудок», «Рабочая газета», журнала «Крокодил», писавший, заметьте, сатирические стихи, он как никто вписался в романтичную атмосферу построения социализма в нашей стране. Кто ныне не знает его «духоподъемных» песен «Утро красит нежным цветом…», «Широка страна моя родная», «Марш веселых ребят», песен к кинофильмам «Веселые ребята», «Цирк», «Дети капитана Гранта», «Волга-Волга» и многих других, среди которых были, прямо скажем, шедевры («Сердце, тебе не хочется покоя…», «А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер», «Жил отважный капитан»)?

Кадр из к/ф «Я шагаю по Москве»

Он, родившийся на Пятницкой (Пятницкая, 6/1), как раз эти счастливые годы прожил в Бол. Левшинском пер., 1/11. Именно там, в страшные годы для литературы, в 1937–1938-м, написал «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек». А когда Сталин сказал: «Жить стало лучше, жить стало веселей», тут же откликнулся одноименной песней: «Звонки как птицы, одна за другой, // Песни летят над Советской страной. // Весел напев городов и полей — // Жить стало лучше, жить стало веселей…» Вот после этих стихов, после «Гимна НКВД» и «Гимна партии большевиков» (1939), он и въехал в шикарную квартиру этого только что возведенного дома. Но уже тогда за ним потянулся дымок «нечистоплотности в творчестве». Первый звоночек.

Впрочем, «звоночек» ли? Ведь зал в Клубе писателей в ноябре 1940 г., как писал Юрий Олеша, буквально скандировал одно слово: «Позор, позор!» Кричали после доклада Фадеева о 12 случаях прямого плагиата Лебедева-Кумача. Тексты были заимствованы у поэтов Палея, Тан-Богораза и некоторых других. Фадеев и на пленуме Союза писателей выступил с этими обвинениями, но дело «сверху» замяли. Более того, к ордену Трудового Красного Знамени поэта именно в 1940-м прибавился «Знак Почета». А потом случилось 22 июня 1941 г., и в квартиру Лебедева-Кумача позвонил редактор «Красной звезды» Давид Ортенберг: «Нужны стихи!» — «Когда?» — «Не позже завтрашнего утра». Так родилась воистину великая песня Великой войны: «Вставай, страна огромная…»

Не знаю, удалось ли ему потом убедить прежде всего себя, что это его песня? Ведь через полвека, в конце 1990-х, как и тогда на собрании писателей, вдруг выяснилось: текст «Священной войны» — классический плагиат. Эти стихи ему, как «авторитету песенного творчества», прислал из Рыбинска в 1941-м учитель латыни и поэт Александр Боде. Песню эту он написал еще в 1916 г. (он жил в то время в Москве, см. Карманицкий пер., 3), посвятив воюющей русской армии. И Кумач, возможно, не присвоил бы ее, если бы не узнал, что в те же дни А. Боде скоропостижно скончался. Ныне, после двух судов с родственниками «авторитета», все до буквы сверено и проверено. Лебедев-Кумач, конечно, «поработал» над текстом «самоучки», заменил, осовременивая, несколько слов, убрал две строфы и лично принес его Ортенбергу. Тоже ведь — «история» литературы…

Но судьба мстительна! Через четыре месяца он, пишут, схватил первый инсульт. Не из-за раскаяния. Просто в октябре, когда немцы рвались к Москве, он пытался впихнуть в вагон эвакуированных писателей все, вплоть до мебели. Тот же Фадеев, провожавший поезда, вспомнит потом: «Привез на вокзал два пикапа вещей, не мог их погрузить в течение двух суток и психически помешался» и — припечатает его: «Трусливый приспособленец»…

«Болею от бездарности, от серости жизни своей, — запишет Кумач в дневнике в 1946-м. — Все мелко, все потускнело. Ну, еще 12 костюмов, три автомобиля, 10 сервизов… и глупо, и пошло, и недостойно». Позже, не без опасения, допишет: «Рабство, подхалимаж, подсиживание, нечистые методы работы, неправда — все рано или поздно вскроется…»

Ему повесят доску на этом доме, его в 1949-м с почетом похоронят на Новодевичьем. А вот могила его соседа по дому, прекрасного поэта, прозаика и драматурга Переца Давидовича Маркиша, в том же году арестованного и расстрелянного, до сих пор не найдена. Тоже — история литературы. Но — каков дом?!

Кстати, настоящая, больше того — «официальная легенда» в этом доме жила. Я имею в виду свою коллегу по «Комсомольской правде», великолепную газетчицу, очеркистку и публицистку Инну Павловну Руденко. Она жила здесь с 1960-х гг. до своей кончины в 2016 г. И здесь, еще при жизни ее, Союз журналистов своим решением назвал ее (впервые, кстати, все в той же истории) — «легендой российской журналистики».

Все вместил, все эпохи попробовал «на вкус», все пережил этот дом!

295. Тверская-Ямская 4-я ул., 26/8 (с., мем. доска), — дом кооперативного общества «Домохозяин». А доска на доме сообщает: здесь с 1936 по 1937 г. жил до своего последнего ареста и расстрела — поэт, прозаик, переводчик Павел Николаевич Васильев.

Сергей Клычков, сам недюжинный поэт, назвал его поэтом «с серебряной трубой, возвещающей приход будущего». И это не красивые слова. Вы не поверите, но в середине 1930-х уже Пастернак на каком-то поэтическом вечере отказался читать стихи после него. На эстраду вышел, но публике признался: он считает «неуместным и бестактным что-либо читать после „блестящих стихов“ Васильева». А Мандельштам скажет как-то: «В России пишут четверо: я, Пастернак, Ахматова и Павел Васильев». Ну, что тут добавишь? Васильев вообще, появившись в Москве, мгновенно стал «ослепительной фигурой» на фоне воцарившейся в литературе «диктатуры посредственности». А появился 20-летним.

«Неудобный поэт». На снимке — Павел Васильев

О нем «много болтали в ту пору, — вспомнит Галина Серебрякова. — Слыхала я, что рос он в Омске, в семье педагога, скитался, был матросом, хулиганом, пил, участвовал в какой-то сече, не все понял в нашей революции. Знала, что недавно вышел из-под следствия, в заключении, как Орфей под землей, пел стихи, пленив судей…» Здесь все — правда, кроме того, что арестовывали его за семь лет жизни в столице три раза. За эпатаж, хулиганство, драки, если в жизни, и за «кулацкие настроения» и открытую оппозиционность власти — в творчестве. Словом — за непохожесть!

Последний раз его арестовали вьюжным вечером 6 февраля 1937 г. Не в этом доме, нет, — на Арбате, он шел в парикмахерскую. Остановили двое, усадили в машину и увезли в Лефортово так и не успевшего подстричься. Там его кудлатая шевелюра, курчавая, как нимб над высоким лбом, станет, по словам сокамерника, седой, там ему сломают позвоночник и выбьют глаз, а подпись его под протоколами скоро превратится просто в линию… Так пишет видевший ее Виталий Шеталинский, он знакомился с архивами НКВД. А ведь поэту в год расстрела исполнилось всего 27. Как Лермонтову…

Вообще литературная Москва с его появлением ходила буквально ходуном. То он в «Праге», в ресторане, увидев за соседним столиком своего однофамильца, поэта Сергея Васильева, которого недолюбивал и даже предлагал ему взять псевдоним (чтобы «не позорил фамилию»), опрокидывает ему на голову заказанную яичницу «на девять желтков». Драка начинается такая, что не посуда со столов летит, столы летят по залу. В милиции, когда их посадят в одну камеру с поэтом Смеляковым (тот сидел уже за свои «художества»), Васильевы не только помирятся, но всю ночь втроем будут читать стихи. То он вступается за женщину и в кровь избивает «комсомольского поэта» Джека Алтаузена, да еще «сопровождая дебош гнусными антисемитскими и антисоветскими выкриками и угрозами расправы по адресу других советских поэтов» (в результате в «Правде» появляется письмо, где говорится, что «в течение трех последних лет в литературной жизни Москвы почти все случаи проявления аморальных, богемских или политически-реакционных выступлений и поступков были связаны с именем Павла Васильева… этот человек совершенно безнаказанно делает все для того, чтобы своим поведением бросить вызов писательской общественности», письмо, подписанное поэтами Прокофьевым, Асеевым, Безыменским, Сурковым, Голодным, Кирсановым, Саяновым, Уткиным и Луговским и др.). То, напротив, оскорбляет на вечеринке известную женщину в бальном платье, написав у нее на спине запредельное ругательство. Или, как вспоминал Сергей Малашкин, писатель, купит в магазине коровье вымя, засунет его в штаны, а увидев красивых девчушек, вытащит из ширинки сосок, картинно отрежет его ножом и кинет им под ноги. А однажды вообще в особняке самого Горького, да на его глазах, подошел к жене его сына, писаной красавице, к которой и «буревестник» был неравнодушен, и со словами «Почему платье застегнуто? Где декольте?» разорвал его до пояса. Но как такое можно было терпеть? И Горький пишет в «Правде», в статье «Литературные забавы», что «Васильев хулиганит больше, чем… Есенин, что мы не можем этого терпеть и должны помнить, что от хулиганства до фашизма один шаг», расстояние «короче воробьиного носа». А если учесть, что за спиной поэта уже был первый арест за «антисоветчину», то тучи над ними спустились черные. Ведь он, мальчик когда-то писавший стихи о Ленине и Октябре еще в 1932-м, зайдя как-то в редакцию журнала «Красная новь», в ответ на подначку его приятеля, сотрудника издания и прозаика Николая Анова, зарифмовать «Шесть условий товарища Сталина», ухмыльнулся и выдал: «Ныне, о муза, воспой Джугашвили, сукина сына. // Упорство осла и хитрость лисы совместил он умело. // Нарезавши тысячи тысяч петель, насильем к власти пробрался. // Ну, что ж ты наделал, куда ты залез, расскажи мне, семинарист неразумный! // В уборной вывешивать бы эти скрижали… // Клянемся, о вождь наш, мы путь твой усыплем цветами / И в жопу лавровый венок воткнем»… Ведь сочинил это раньше известного стихотворного обвинения Сталина Мандельштамом.

Тогда Васильев отделался тремя годами ссылки, вместе, кстати, с молодыми поэтами Леонидом Мартыновым и Сергеем Марковым, да и срок ему скостили. Теперь же все попахивало серьезным сроком. Уже из тюрьмы каялся в письме к Горькому. Написал, что «позорная кличка „политический враг“» является для него «литературной смертью». Позже, уже из колонии, пожалуется классику: «В Ваших глазах я, вероятно, похож сейчас на того скверного мальчика, который кричит „не буду, дядя“, когда его секут, но немедленно возобновляет свои пакости… Выпил несколько раз. Из-за ерунды поскандалил с Эфросом… Вот уже три месяца… я работаю в ночной смене… Мы по двое таскаем восмьмипудовые бетонные плахи из леса… Я не хныкаю… но зверская здешняя работа и грязь ест меня заживо, а главное, самое главное, лишает меня возможности заниматься любимым — литературой… Может ли быть заменена тюрьма высылкой в какие угодно края, на какой угодно срок?» Каялся и другу своему: «Ей… богу… ну право же, честное-честнейшее слово, тот дебошир Васильев — не я. Тот страшный тип присосался ко мне… Я делал глупости, а подхалимы ржут и визжат от восторга: „Браво, Пашка!“ Если бы я совершил какое-нибудь страшное преступление, ну, скажем, убил человека, — они взревели бы: „Гениально!“… Так вот, запомни: с ним будет покончено раз и навсегда. Это я говорю тебе, прежний „парень в ковбойке“…»

Увы, и Горький, и Ежов, и все прочие оставляли его письма без ответа. Но помог, на удивление, Молотов. Он на каком-то банкете в Кремле подошел к Ивану Гронскому, большому «литначальнику» и шурину Васильева (они были женаты на сестрах), и спросил, почему не видно стихов Васильева? «Он в тюрьме сидит». — «Как в тюрьме?» — «Вот так, — отвечаю, — как у нас люди сидят…» И поэта «через два-три дня освободили из-под стражи».

А между тем стихами его зачитывались. Из тюрьмы он писал жене Елене Вяловой, «Елке», той самой родственнице Гронского: «Не добраться к тебе! На чужом берегу // Я останусь один, чтобы песня окрепла. // Все равно в этом гиблом, пропащем снегу // Я тебя дорисую хоть дымом, хоть пеплом…» А девицы, влюбленные в него, ревниво переписывали его стихи про красавицу, которая «Так идет, что ветви зеленеют, // Так идет, что соловьи чумеют, // Так идет, что облака стоят. // Так идет, пшеничная от света, // Больше всех любовью разогрета, // В солнце вся от макушки до пят…» Но все кончится все равно плохо. Жене пророчески напишет: «Снегири взлетают красногруды… // Скоро ль, скоро ль на беду мою // Я увижу волчьи изумруды // В нелюдимом северном краю».

Через полгода после вьюжного февраля, после жутких пыток, напишет из камеры уже Ежову: «Начиная с 1929 г., встав на литературный путь, с самого начала оказался в среде врагов Советской власти. Меня взяли под опеку… изуродовали мою мне жизнь, сделали меня политически черной фигурой, пользуясь моим бескультурьем, моральной и политической неустойчивостью и пьянством. В 1934 г. ряд литературных критиков во главе с И. Гронским прививали мне взгляды, что я единственный замечательный национальный поэт… Я дожил до такого последнего позора, что шайка террористов наметила меня как орудие для выполнения своей террористической преступной деятельности. Однажды летом 1936 г. мы с Макаровым сидели за столиком в ресторане. Он прямо спросил меня: „Пашка, а ты бы не струсил пойти на совершение террористического акта против Сталина?“ Я был пьян и ухарски ответил: „Я вообще никогда ничего не трушу, у меня духу хватит“. Мне сейчас так больно и тяжело за загубленное политическими подлецами прошлое и все хорошее, что во мне было…»

Расстреляли его в дворовом домике, там же в Лефортове. Убили и тех поэтов, кого он назвал под пытками: Клычкова, Клюева, Наседкина, Карпова, Макарова. А ныне вот — доску повесили! Стихи ведь не расстреляешь… Тем более такие, из последних: «Неужель правители не знают, // Принимая гордость за вражду, // Что пенькой поэта пеленают, // Руки ему крутят на беду?.. // Песнь моя! Ты кровью покормила // Всех врагов. В присутствии твоем // Принимаю звание громилы, // Если рокот гуслей — это гром…»

296. Тверской бул., 9 (с.), — доходный дом И. М. Коровина (1906, арх. И. Г. Кондратенко).

Здесь с 1914 г. жили «музы футуризма» — сестры Синяковы: певица Зинаида Михайловна (возлюбленная Маяковского), пианистка Надежда Михайловна (возлюбленная Пастернака), художница Мария Михайловна (в замуж. Уречина, возлюбленная и адресат стихов Велимира Хлебникова), а также — Ксения Михайловна (в замуж. за поэтом Асеевым) и младшая Вера Михайловна (в замуж. за литератором Гехтом).

Разумеется, все эти поэты бывали в этом доме. А спустя семь лет здесь, но в другой квартире, кажется, останавливался и Николай Гумилев, о чем я еще расскажу.

Синяковы жили в дворовом флигеле, от центральных ворот — влево. Солидный подъезд, куда ныне не попадешь — домофон. А в 1914-м, когда сюда въехали пять провинциальных, но свободных нравов девиц, вход здесь был свободен. Сестры приехали из Харькова: распущенные волосы, романсы под гитару, какие-то хитоны на плечах, грим и косметика на столиках. И что ни ночь-заполночь — немыслимо вкусные, скворчавшие отбивные на кухне для беспутных и вечно голодных гостей. Но главное — сестры любили рассказывать всем «страшные истории», в духе Гоголя. Молодые еще Асеев, Пастернак, Каменский и особо доверчивый Хлебников слушали их, буквально, пишут, развесив уши. Лишь Маяковский, приходя прямо «к отбивным» (то есть к трем часам ночи), делал вид, что интересуется только игрой в карты.

Поэт, путешественник, воин Николай Гумилёв

Вот тогда здесь трещали уже распечатанные колоды, густел папиросный дым, забивающий запах пудры, и все покрывал бас «первого футуриста». Даже «всеобщую любовь» заглушал — настоящую «царицу» здесь. Все здесь были влюблены во всех. Пастернак, скажем, без ума влюбился здесь в Надю Синякову. Отец устраивал ему скандалы, звал этот дом «клоакой», мать из-за ночных походов сына сюда натурально лишилась сна, а он не только писал стихи Наде — три года переписывался с ней потом.

Давид Бурлюк влюбился в Машу, Жора Петников, поэт, — в Веру, а Асеев даже немедленно женился на Оксане Синяковой. Эта Оксана признавалась позже, что именно они, сестры, положили начало обществу «Долой стыд!». Было такое, помните; тот же Булгаков даже в 1924-м запишет в дневнике: «Новость: на днях в Москве появились совершенно голые люди (мужчины и женщины) с повязками через плечо „Долой стыд“. Влезали в трамвай. Трамвай останавливали…»

Не знаю уж, бегали ли сестры нагишом по городу, но стыд Оксана потеряет точно! Дважды откажет в помощи Цветаевой в 1941-м, за полгода до ее смерти. Потом буквально «вытолкнет» из дома осиротевшего сына ее и, купаясь в роскоши (Асеев — орденоносец, лауреат Сталинской премии), всю жизнь будет кривить рот о ней: «Разве нормальный человек стал бы вешаться!..» Это о Цветаевой-то?!

Это, впрочем, будет еще. А пока Хлебников, самый влюбчивый, «ошалев от дикой биографии» сестер, влюбится сперва в Машу, потом сделает предложение Оксане («Как же так, Витя, — скажет она ему, — ведь я же замужем!»), а позже, под Харьковом, полюбит уже Веру. Именно с ней и будет целоваться в черемухе — за «занавеской» цветов (любое шевеление обрушивало им на головы целый водопад их). И хотя дева первой спрыгнет с дерева и убежит, событие это станет, может, самым счастливым в его жизни. Кстати, другая Синякова, Надя, когда его позже арестуют «белые» за найденный у него документ с подписью Луначарского, пойдет хлопотать за «шпиона» и освободит его. Недаром он посвятит сестрам тьму стихов и даже поэмы. Но такого счастья в его жизни, кажется, больше и не будет.

Обложка сборника Н. С. Гумилёва «Шатер»

Как, впрочем, не сулило здесь уже ничего хорошего в будущем и авантюрному петербуржцу Николаю Гумилеву, который, вероятно, в этом доме коротко останавливался в 1921 г. За месяц до своего ареста в Петрограде и неминуемого расстрела.

Здесь в тот год жил (видимо, у родственников) поэт, морской офицер, потом — ученый секретарь театрального отдела Наркомпроса и будущий скульптор Владимир Александрович Павлов. Вот у него-то, «брюнета в пенсне», и «встал на постой» Николай Степанович Гумилев. Отсюда оба в первых числах июня 1921 г. отправились в поезде командующего морскими силами республики, контр-адмирала А. В. Немитца в Севастополь.

Пишут, что Гумилева и 32-летнего Павлова познакомили поэты Мандельштам и Оцуп. Павлов «занимал ответственный пост» при командующем морскими силами республики (комарси), контр-адмирале Немитце. Еще в апреле Павлов, приехав в Северную столицу, жил в адмиральском вагоне, имел, как пишут, возможность доставать спирт и вообще был «полезным человеком». Вот тогда он и пригласил поэта съездить на Черное море. В этом вагоне добирались до Москвы, а потом и до Севастополя. В Москве, возможно, побывали и на квартире адмирала, уже год как назначенного Лениным командующим всеми морскими силами (Брюсовский пер., 10/1). «Весь месяц прошел в поездке», — пишет первый биограф Гумилева Павел Лукницкий. Молодой Коля Чуковский, со слов знакомого, скажет, что вагон был роскошным, обедали на «какой-то необычайной посуде» с «бесчисленными бутылками вина». В Крыму Гумилев носился по морю на миноносце, познакомился с красавцем-поэтом Сергеем Колбасьевым, служившим на флоте, там же в последний раз виделся с Максом Волошиным, навестил мать Ахматовой, жившую в Крыму, и, наконец, там, во флотской типографии, Колбасьев издал «кустарным способом» его последний прижизненный сборник «Шатер». Тиражом, правда, в 50 экз., как пишет Мандельштам. Оттуда вез и продукты (для голодающих литераторов Петрограда), ибо сохранилась записка Павлова председателю какого-то губсоюза, где он просит выдать Гумилеву «просимое как подарок с юга республики питерским писателям».

А уже здесь, в Москве, прожив четыре дня, со 2 по 6 июля, встретил случайно Ирину Одоевцеву и сказал ей: «Ах, как я чудесно плавал… Во мне заговорила морская кровь». Загорелый, помолодевший, улыбающийся, вспомнит она, в белой парусиновой шляпе, «лихо сдвинутой набок», он позвал ее на свой вечер в Дом искусств (Поварская, 52): «Задам пир на весь мир. Быстрота и натиск… Как же без вас?» И отсюда, раздарив по Москве все полсотни отпечатанного «Шатра», отправится в Петроград, на свою погибель.

Да, запомните, это один из последних московских домов поэта. До его ареста, 3 августа 1921 г., оставалось меньше месяца, а до расстрела — месяц и 21 день.

297. Тверской бул., 14, стр. 5 (с. п.), — жилой дом (1886, арх. В. И. Мясников). Здесь, с разницей в полвека, жили два драматурга. Познавательно с точки зрения параллелей, ибо один был, что называется, не совсем драматург, а второй, хоть и написавший знаменитую для своего времени пьесу, совсем не драматург.

Одного звали Николай Ильич Стороженко, он был крупнейшим литературоведом, профессором, прославившимся работами о Шекспире, Гёте, Боратынском, Лермонтове и Шевченко (он жил в этом доме в 1880-х гг.), а второго, жившего здесь же, но с 1920-х до 1933 г., крупнейшего прозаика, публициста и журналиста, звали Всеволод Вячеславович Иванов. И если Стороженко написал всего одну пьесу «Троеженец» (которую, правда, поставил в 1896 г. сам Малый театр), то Всеволод Иванов как раз и поселился здесь уже троеженцем, въехал сюда с третьей женой, «очень литературной дамой», бывшей до того женой Исаака Бабеля и имевшей сына от него, гранд-дамой, написавшей потом воспоминания, — Тамарой Владимировной Ивановой (урожд. Кашириной).

Все знают ныне и впрямь лишь одну его пьесу, «Бронепоезд 14–69», да и то переделанную в 1927 г. из одноименной повести. Все остальное было прозой, но прозой, сразу пришедшейся «ко двору» советской власти. И почти никто не помнит ныне, что он был клоуном Бен-Али Беем, что кувыркался в цирке на ковре, глотал шпаги, прыгал через ножи и факелы, показывал фокусы и вообще-то мечтал стать «факиром Сивопотом» и даже побывать в Индии. Он ведь и почти мемуарную книгу назовет «Похождения факира». Но это стремление к легкому, почти шутовскому обману публики сохранится в нем едва ли не на всю жизнь. Что называется, «знаю прикуп», но никому не скажу. Ведь он был единственным, кого не только ценил и ласкал Сталин, но даже приглашал — и Иванов соглашался! — пожить у него на даче. Небывалый случай! Ведь с 1917 г. он был сибирским меньшевиком-эсером и даже выдвигался в этом качестве в Думу.

Хитрый был мужик, чтобы не сказать «темный», ведь скрывал, и успешно, что дачу в Переделкине, шикарный дом, ему строил НКВД. А писатель, на мой взгляд, был средний, хотя, в отличие от почти всех в литературе, ухитрился получить аж два ордена Трудового Красного Знамени, последний в 1939-м, — по тем временам высшая награда страны. А в огромном доме в Лаврушинском, построенном государством для писателей, было всего пять квартир пятикомнатных (их распределили между «выдающимися» Фединым, Сельвинским, Эренбургом, Погодиным и Вишневским) и лишь единственная щестикомнатная, которую «по праву» отдали Всеволоду Иванову. Кстати, Михаилу Булгакову, который подал заявление на квартиру в этом доме, вообще отказали. Что он — тоже писатель, что ли?

Прозаик, публицист и журналист В. В. Иванов

Сталин якобы заметит потом об Иванове, что он «себе на уме». Так расскажет в 2006-м его сын, знаменитый лингвист, ныне покойный Всеволод Иванов. Поведает, что вождь еще в 1922-м отметил его рассказы и «постарался подружиться» с ним. «Они несколько лет встречались и, по предложению Сталина, пили грузинское вино». Вождь даже хотел написать — великая честь! — предисловие к книге Иванова, да последний якобы отказался, после чего, как утверждает сын, в 1925 г. их «отношения прекратились».

Что уж здесь правда, и не знаю. Не говорю про будущие ордена, дачу, квартиру. Знаю, что в 1927-м лично Политбюро включило Иванова в состав редакции первого по крупности журнала «Красная новь», а когда сняли его редактора Воронского, то, как пишут, «по строгой бюрократической схеме получалось, что Вс. Иванов заменял в редакции самого Воронского». И Политбюро разбирало письмо Иванова к Сталину с просьбой выпустить его в конце 1920-х гг. в Сорренто к Горькому «на полгода с семьей (3 штуки ребят и жена)» и выдать под это «дело» тысячу долларов. «Полагаю, — писал, — что трудами своими в пользу Республики я заслужил некоего доверия», и просил не равнять его с Пильняком и Замятиным, он в себе «упадочника», «мистика» и даже «правого попутчика» — выжил. Выпустили, конечно. А Полонский, крупнейший критик и редактор, видя его «политическую мимикрию», уже в 1931 г. запишет в дневнике: он был человеком «с двойным дном», человеком «хитрости большой и лукавства». В цирке, добавлю от себя, таких называли «ковровыми». Но особо меня поразили напечатанные сравнительно недавно дневники драматурга Афиногенова.

«Сегодня, — записывает он 10 октября 1937 г., — пережил одно из самых горьких разочарований за последние месяцы. Я узнал, что Всеволод Иванов не только голосовал за мое исключение из союза… но даже подписал письмо партгруппы с требованием исключения. Моя первая мысль, когда я узнал это, была — пойти тут же в комендатуру НКВД и заявить, чтобы меня арестовали, чтобы меня увезли куда-нибудь очень далеко от этих людей, от этой удушающей подлости человеческой… Он же, Всеволод, которого я любил глубоко и которому верил, он же сам утешал меня за неделю до этого, говорил, что он советовал Ставскому не исключать меня, что все еще может уладиться. Он хвалил мои пьесы, а там, на собрании, заявил, что они не представляют ценности… Как жить среди таких двурушников, трусов и слабодушных! Зачем ему понадобилось быть со мной в хороших отношениях, считать и называть меня своим другом, а потом ударить в спину? Или, может быть, он боялся, что я „разоблачу“, что дачу ему построило НКВД и истратило 50 000! Или он боится, что станут через меня известны его теснейшие связи с Погребинским, Аграновым и прочими (виднейшие чекисты и в тот год — крупнейшие начальники в НКВД. — В. Н.)?.. Если так, он этого добился. Уже приезжают к нему с почетом и уважением, он назначен на время отъезда Ставского ответственным секретарем, его включают в разные там комиссии, он вот будет читать в зале Политехнического музея о Бородине — в том самом зале, где я осмелился выступить в его защиту тогда, когда Ставский и прочие травили его несправедливо…»

Что говорить, даже сосед Иванова по даче в Переделкине (их дома стоят рядом), и тот в 1939-м, в приватном разговоре с одним критиком, прямо сказал: «Делал в эти годы подлости, делал черт знает что, подписывал всякие гнусности, чтобы сохранить в неприкосновенности свою берлогу — искусство. Его, как медведя, выводили за губу, продев в нее железное кольцо, его, как дятла, заставляли… повторять сказки о заговорах…»

Литература, то самое «искусство», тоже ничего не прощает. Да, сын его стал крупным ученым, лингвистом, академиком и, представьте, поэтом (выпустил книгу стихов, чего лучше бы не делал), да внук его, Антон Давидович Иванов, тоже писатель. А вот книги отца и деда, которые он писал в «берлоге», увы, умирают. Когда-то с помпой выходили его восьмитомники (1960), а ныне, кроме последнего издания его произведений, сборника «Возвращение Будды. Чудесные похождения портного Фокина», датированного 1991 г., я уже ничего не нашел. Поделом ли? Не знаю. Востребованность в литературе — великая тайна.

298. Тверской бул., 25 (с.), — дом И. Н. Римского-Корсакова, позже (с 1909 г.) — купчихи А. Г. Найденовой, ныне — Литературный институт.

Об этом доме пишут ныне книги, читайте, кому интересно. Но именно поэтому я ограничусь просто справкой о нем. Здесь, в 1810-х гг. жил обер-прокурор Святейшего синода (1803), тайный советник, генерал Александр Алексеевич Яковлев и его брат — гвардии капитан Иван Алексеевич Яковлев. Тут, 25 марта 1812 г., у Ивана Яковлева и Луизы Гааг родился внебрачный сын — будущий прозаик, драматург, философ, публицист и мемуарист Александр Иванович Герцен (псевдоним, означающий «сын сердца»). Через пять лет здесь же, но у Александра Яковлева, также родился внебрачный ребенок — Наталья Александровна Захарьина, кузина Герцена, которая в 1838-м станет его женой.

Позднее, с 1849 г. здесь жил историк, дипломат, мемуарист — Дмитрий Николаевич Свербеев, державший в доме «литературный салон». Б. — Гоголь, Белинский, Чаадаев, С. Т. и К. С. Аксаковы, Боратынский, Языков, Иван Тургенев, Хомяков, Погодин, Грановский, Островский и др.

В начале ХХ в. здесь располагалась мебельная фабрика Р. Б. Левинсона (до 1909 г.), в первые годы советской власти — артель «Фанера». Одно время, в начале века, в главном здании усадьбы располагалось издательство Энциклопедического словаря «Гранат». А с 1922 и до 1930-х гг. — здесь разместились Всероссийские союз писателей и союз поэтов, Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП), объединение «Кузница», редакции журналов «Литературный критик», «На литературном посту», литобъединения «Литературный особняк», «Литературный круг», «Литературное звено».

Литературный институт имени А. М. Горького

Здесь выступали Блок (1921), Андрей Белый, Хлебников, Чуковский, Гумилев (1920), Ходасевич (1922), Есенин (1924), Маяковский, Мандельштам, Булгаков, поэт Р. Тагор (1930) и многие другие.

Наконец, в этом доме, в правом и левом флигелях его, жили в 1920–1930-х гг. поэты и писатели: О. Э. Мандельштам (мем. доска), А. П. Платонов (мем. доска, семья А. П. Платонова жила здесь до 1975 г.) и далее по алфавиту: И. А. Аксенов, А. А. Афиногенов, Н. Ф. Бернер, К. А. Большаков, М. П. Герасимов, А. Гидаш, И. В. Евдокимов, И. Жига (Смирнов), Вс. В. Иванов, А. А. Исбах (Бахрах), И. И. Катаев, В. П. Кин (Суровикин), С. А. Клычков, В. А. Луговской, А. С. Неверов, П. В. Орешин, С. Г. Островой, Л. И. Ошанин, П. А. Павленко, В. Я. Парнах (Парнох), Б. Л. Пастернак, Е. Н. Пермитин, И. Н. Потапенко, М. М. Пришвин, М. И. Рудерман, А. Саргиджан (С. П. Бородин), А. И. Свирский (комендант Дома им. Герцена), С. Н. Сергеев-Ценский (Сергеев), В. С. Сидорин, П. Г. Скосырев, П. В. Слетов, Л. С. Соболев, И. П. Уткин, А. А. Фадеев, А. В. Ширяевец (Абрамов) и др., а также — литературоведы Д. Д. Благой и Л. И. Тимофеев.

299. Трехгорный Бол. пер., 5 (с.), — Ж. — с 1902 по 1904 и с 1915 по 1930 г., в дворовом флигеле — прозаик, драматург, главный редактор журнала «Октябрь» (1926–1929), лауреат Сталинской премии (1943) и мемуарист — Александр Серафимович Серафимович (Попов). Здесь в 1924 г. был написан его роман «Железный поток».

Вообще, в Москве есть улица Серафимовича, где он жил в последние годы. Кстати, давно задумывался: по какому принципу дают писательские названия нашим улицам, площадям и переулкам? Имена дореволюционных классиков, начиная от Ломоносова, понятны, а вот избирательность литераторов «советской эпохи», чьи имена смотрят на нас с уличных указателей, по меньшей мере необъяснима. Есть улица Демьяна Бедного, но нет улицы Андрея Платонова, есть улица Корнейчука, но нет в названиях Михаила Булгакова. Панферова есть улица, а Цветаевой нет, Багрицкого есть, а Мандельштам — отсутствует, Симонова Константина улица есть, но не ищите на карте улицы Ахматовой. Почему? И ведь избирательность, не находите, какая-то «избирательная»? Помимо названных есть еще 16 «писательских» улиц: Асеева, Бажова, Вишневского, Джалиля, Есенина, Исаковского, Макаренко, Маяковского, Новикова-Прибоя, Паустовского, Пришвина, Солженицына, Твардовского, Фадеева, Федина и Шолохова. Ну и, как я сказал уже, — улица Серафимовича. Все! Среди тысяч улиц — это, конечно, единицы. Хотя в Москве, это же факт, и ныне 16 улиц носят имя «Парковая», которые различаются лишь порядковыми номерами.

Писатель Александр Серафимович

Улица Серафимовича, на мой взгляд, справедливо названа этим именем, хотя место ей по большому счету здесь, на Пресне, где «заваривалась» первая русская революция и где одним из «поваров» ее был именно он, лысоватый человек с самой простой фамилией — Попов, сын такого же простого казачьего офицера. Ведь и первой революцией еще не пахло, когда он, 25-летний, еще в 1887-м был арестован и выслан как раз за «революционную деятельность». Таким вот — верю! Именно там, в глухой архангельской ссылке, он начал писать рассказы, которые приветили настоящие — Глеб Успенский и Короленко. Да и потом в друзьях и «однодельцах» у него были не стыдные имена в русской словесности: Бунин, Телешов, Леонид Андреев, Борис Зайцев.

Сам он, правда, всегда скромничал и даже в 1902-м робел перед авторитетами: «Я был с маленьким именем — журналист, писатель, — вспоминал про тот год, — жил в глухих местах донской земли. Андреев — мы с ним были знакомы — письмом пригласил меня переехать в Москву, работать в газете „Курьер“». Вот тогда он и снял себе угол в этом флигелечке. И писать стал в газете о жизни соседей — о пресненских пролетариях, о «людях дна», о проститутках в 13 лет и желтушных детях трущоб. Ну не мог он пройти мимо!

Революционными настроениями тогда «болела» вся писательская интеллигенция. Блок в 1905-м нес на демонстрации красное знамя, Федор Сологуб давал деньги на «большевистские сходки», Андрей Белый с друзьями-химиками по университету изготавливал бомбы для восставших. Но все они сначала разочаровались в революции после 1917-го, а после и прямо пострадали от нее. А — Серафимович?! Вопрос, если хотите, — открытый. Вопрос головы и совести. Но цельности его впору позавидовать.

Смотрите: в 1906-м он публикует рассказ «Похоронный марш» — про тот грозный, безмолвный марш тысяч рабочих через всю Москву, когда хоронили Баумана. «Они шли среди огромного города густыми чернеющими рядами, и красные знамена тяжело взмывали над ними, красные от крови борцов, щедро смочивших их до самого древка. Они шли между фасадами гигантских домов… равнодушно и холодно глядевших на них блеском зеркальных окон… Среди каменных громад, среди равнодушно торопящейся по тротуарам публики — над их бесчисленными рядами, как тысячеголосое эхо, неслось:

— Да здравствует свобода… Да здравствует рабочий народ!..»

Но ведь это — поток, железный поток?! Начало той взбаламученной реки гнева и страсти, которая через много лет выльется в главном романе его «Железный поток»? Если помните, он тоже про реальное событие, про героический поход (марш!) Таманской армии летом 1918 г. Ну разве неудивительно?

Не знаю, да и никто не знает, что думал этот лобастый писатель в год смерти, в 1949-м? Что думал о перерождении революции, о подмене ценностей юности, о предателях и преданных? О рабочей доле, принесшей на плаху революции все, что у нее было? Но, думаю, не забыл, что Лев Толстой за два года до смерти публично восхитился его пронзительным рассказом «Пески», который назвал «настоящим художественным произведением» и оценил его на «пять с плюсом». И, конечно, редчайший случай в жизни писателей и — в московской топонимике — 16 лет прожить в доме на улице, которую уже назвали твоим именем (ул. Серафимовича, 2). Кто бы тут ни загордился? Но мне попался в книгах случай, все объясняющий в его характере. И любовь к людям, и просто жалость сердца.

«Он, — написал Юрий Либединский, — скрывал свои добрые поступки». И поведал историю, которую ему рассказал один писатель, попавший в «трудное положение», когда за деньгами не мог обратиться уже никуда. «И вот, — рассказывал он, — однажды утром я услышал из своей комнаты, что кто-то, как мне показалось, скребется во входную дверь нашей квартиры. Я ждал звонка, звонка не последовало. Я встал, открыл дверь — никого. Вышел в длинный коридор, в который выходили двери других квартир, и увидел быстро удалявшуюся характерную фигуру Серафимовича. Он насколько мог быстро шел, словно за ним кто-то гнался. Какое-то чувство не дало мне окликнуть его. Я быстро вернулся и заглянул в почтовый ящик, висевший на дверях моей квартиры. Там лежал конверт. Адрес на конверте надписан не был. В конверте лежала сумма денег, которая по тем временам меня вполне устраивала. Когда обстоятельства мои поправились и я захотел вернуть Александру Серафимовичу свой долг, он сказал: „Ничего этого не было!“ — и попытался взглянуть мне в глаза, но, смутившись, отвел их в сторону…»

Ну разве не весь Человек тут? И разве это не ответы на мои вопросы?

300. Трехпрудный пер., 10/2 (с.), — Ж. — в начале 1920-х гг. — поэт, прозаик, переводчик, мемуарист, председатель Всероссийского союза поэтов (1921) Рюрик Ивнев (Михаил Александрович Ковалев). Это один из 16 известных мне его адресов в Москве.

Увы, у него уже не спросишь: видел ли он развалины дома № 8 по Трехпрудному, который еще недавно, в революцию, пустили на дрова? О том, что в нем, в одноэтажном домике с мезонином в семь окон по фасаду, родилась и прожила 20 лет Марина Цветаева, он, думаю, точно не знал. Но ведь что-то оставалось на месте, ведь не сразу возник здесь нынешний многоэтажный кирпичный «комод»? В котором, кстати, живут ныне профессор-булгаковед Всеволод Иванович Сахаров, прозаик, киносценарист Валерий Александрович Залотуха, а также актриса, драматург и киносценаристка Рената Муратовна Литвинова.

Трехпрудный помнит многие имена. В нем, только в самом начале его, в доме № 2/7, в родительском особняке жили до 1915 г., до отъезда за границу, художница-авангардистка, скульптор и сценограф Наталья Сергеевна Гончарова и ее гражданский муж — живописец, создатель в искусстве направления «лучизм», Михаил Федорович Ларионов. В доме № 5/15 жил в начале 1910-х гг. близкий друг Есенина, издатель и библиофил Александр Мелентьевич Кожебаткин, а в другом конце переулка, в доме № 18/4, позднее, с 1948 по 1963 г., — прозаики и киносценаристы, братья Аркадий и Георгий Вайнеры. Здесь же жила не только знаменитая актриса, но и автор трех мемуарных книг Людмила Гурченко (дом № 11/13) и совсем уж неожиданно — легендарный советский разведчик, британский журналист и впоследствии мемуарист Ким Филби (Рассел Гарольд Адриан), ставший в СССР Андреем Федоровичем Мартинсемом (дом № 6). Но если говорить о поэтах, оставивших след в русской литературе, то в Трехпрудном только и жили, что Цветаева да Рюрик Ивнев. Правда, у обоих здесь бывали многие другие и даже самые знаменитые ныне поэты: у юной Цветаевой Макс Волошин, а у Ивнева — Есенин, Мандельштам, Пастернак, Клюев и сам Хлебников в свой последний приезд в Москву.

Да, однажды в этот дом пришли вместе Мандельштам, Пастернак и Хлебников, а позже к их компании присоединился и Клюев. В книге мемуаров «Богема» Ивнев пишет, что «под самовар», который им поставила хозяйка Нюра, они говорили только о поэзии. Мандельштам, согласно воспоминаниям Ивнева, именно здесь сказал: «Стихи должны убивать или возрождать… Быть бальзамом или плетью. А если они не то и не другое — значит, это манная каша». И добавил: поэзия «будет существовать вечно, но жить в потемках, в подземелье, никому не ведомая и не нужная». Призвал не путать поэтов со стихотворцами. «Эти всегда будут наполнять здания редакций, конференц-залы академий и дворцы владык, и среди этих толп раз в несколько веков вы найдете Гёте, Державина, Пушкина».

Я верю сказанному, ибо Ивнев всю жизнь вел дневники и, видимо, записал разговор тогда же. И возражение Хлебникова записал: «Есть люди, которые сами себя называют поэтами, и есть люди, которые дают это звание другим. Такие звания похожи на табель о рангах. В царской армии были чины генерала от инфантерии, генерала от артиллерии. Цари не додумались установить чин генерала от поэзии. Ниже рангом — стихотворцы, ну а самый низший чин — рифмоплет. Мне кажется, что вы, — обратился он к Мандельштаму, — сами того не желая, попали в сети старых образов и мыслей…»

Мандельштам, пишет Ивнев, расхохотался. «Дорогой Велимир, с вами невозможно говорить серьезно. Вы ребенок, пусть талантливый, но все же ребенок… Я говорю о реальных фактах и обстоятельствах. А вы взлетаете к небу и парите в облаках… Поэты для вас не живые люди, а мертвые схемы. Может быть, небо, звезды, облака — это и есть сама поэзия, но все же эта поэзия не может существовать без людей». — «Мы, — тихо откликнулся на это Хлебников, — говорим на разных языках…»

Спорящих попытался примирить Пастернак: «Все это не то, что нам надо сегодня. Мы не можем переделать мир в один день. Революция не английский парламент, мы сейчас на вулкане и должны стремиться к тому, чтобы этот вулкан был спасительным, а не гибельным для поэзии. Дело не в рангах и вкусах, а в самой сущности поэзии. Она всегда будет неровной, она всегда будет спорной… Она сама вулкан… в вулкане революции…»

На этих словах, пишет Ивнев, и вошел в комнату Николай Клюев. «Я пришел поговорить, — сказал, — а у тебя здесь целый сход» — «Мои друзья должны быть и твоими друзьями», — парировал Ивнев. «Чем больше друзей, тем страшнее», — ответил Клюев.

Такой вот разговор. Но если говорить о сущности, смысле поэзии, то, думаю, важный для русской литературы. Уже за одно это — спасибо хозяину дома.

О самом Ивневе я мог бы долго рассказывать, он, с вечно «бледным птичьим личиком», по словам Георгия Иванова, многих знал за свои девяносто прожитых лет. Умрет в 1981-м, и на могиле его высекут его строчки: «Я шел, как все, с невыносимой ношею, // Не ожидая милостей судьбы, // Творил, как все, плохое и хорошее, // Как все был грешен и безгрешен был. // И все-таки, счастливый и несчастный, // Влюбленный в жизнь во всей ее красе, // Себя я осуждаю ежечасно // За то, что я такой же, как и все».

Псевдоним «Рюрик Ивнев» ему приснился накануне выхода первого сборника «Самосожжение». До этого сокрушался своей простецкой фамилией: «Еще смеяться будут, не родственник ли я тому гоголевскому майору Ковалеву». Но жизнь и впрямь прожил «как все»: до революции служил секретарем у родного дяди, государственного контролера, а после 1917 г. — опять же секретарем, но уже у Луначарского. И там, и здесь — доклады, папочки, поручения и куверты за обеденными столами, прислуга, ложи в театрах. И уже признался ведь в дневнике от 1916 г.: «Все выгод, выгод ищу, высчитываю, выискиваю, жалкая, продажная душа, вот уж правда „старая кокотка“, как сказал обо мне М… Я мог бы брать взятки, мог бы „продать“ человека… И как могу я себя уважать?.. Я для денег готов сделать все. Я как дикий, пьянеющий от запаха крови, пьянею от запаха денег… Другие люди для меня (внутренно) только стружки, бумажки, перхотинки…»

А за три года до того, как поселился в Трехпрудном, встретив Георгия Иванова, уговаривал его перейти на службу «Советам». «Не хотите? — спрашивал. — Но почему? Советская власть — Христова власть. Я ведь не революционную службу предлагаю вам, не в Чека, — тут он задергался, — хотя у нас всякая служба чистая, даже в Чека, да, даже в Чека. Но я вам не это предлагаю: нам всюду нужны люди — вот места директора императорских театров, директора Публичной библиотеки свободны. А?..» Но при этом все, конечно, понимал. «Почему среди „большевиков“, — делился с дневником, — так много „подонков“?.. Царское самодержавие — это была держава „белой“ кости, а большевизм — это держава „хама“». И тогда же вдруг признался Есенину: «Если бы я мог за кого-нибудь умереть, то я бы умер за Ленина». Понятно, почему его, уже в конце 1920-го, избрали председателем Союза поэтов.

До конца дней писал стихи, помогал молодым, давал им «путевки в жизнь», опекал. Когда спрашивали, почему он выглядит так свежо, забыв мизантропию молодости, бодро отвечал: «Старят не годы, старят злоба и зависть, а во мне этого нет…»

Похоронят его как раз как «всех» — на Ваганьковском. А его великих гостей здесь смерть разбросает не «по рангам». Пастернак упокоится в Переделкине, расстрелянный Клюев в безымянной могиле в Омске, Мандельштам в не найденной лагерной могиле под Владивостоком. И только Хлебников сначала ляжет в могилу в Богом забытом Санталове, и лишь потом мы сподобимся и перенесем его прах на Новодевичье. Но разве невидимые нити настоящей поэзии не соединяют их ныне — столь разных и непохожих?

301. Трубниковский пер., 19 (с.), — доходный дом (1912, арх. П. П. Малиновский). После октябрьского переворота здесь размещался Народный комиссариат по делам национальностей, которым руководил И. В. Сталин. Наркомату, напомню, принадлежала и часть помещений по другим адресам, в частности комната (или зал), где полгода служила Цветаева (см. Поварская ул., 52). А в этом доме впоследствии, в 1920–1950-е гг., жил литератор, член литгрупп «Кузница» и «Перевал», правозащитник и мемуарист Александр Евграфович Костерин, автор воспоминаний о Хлебникове, Артеме Веселом и др.

Позднее, в 1950-е гг., здесь поселился поэт-фронтовик, майор Борис Абрамович Слуцкий. Я знаю пять адресов Бориса Слуцкого. До войны с 1937 по 1941 г. он жил по адресу: Козицкий пер., 5, а после этого дома, с 1956 г., официально сменил три адреса: Ломоносовский просп., 15; Университетский просп., 4, и до 1977 г. — 3-й Балтийский пер., 6, корп. 1. Но друзья и биографы поэта утверждают: после войны он так часто снимал комнаты, иногда чуть ли не углы у своих товарищей, что мест, где он обитал, в Москве насчитается не меньше 20. Здесь, на Трубниковском, тоже была комната в коммуналке, но это уже было, считайте, постоянное жилье. Здесь он, холостой еще, снимал комнату за 400 рублей, и все личное имущество его, пишет, умещалось тогда в одном чемодане. Работал нештатно на радио, что давало ему «на круг» 1500 рублей в месяц. И здесь, в начале 1950-х, к нему, как пишет, «вернулись стихи». Возможно, тут и написал стихотворение, которым гордился и которое посвятил своему другу молодости по Харькову, Михаилу Кульчицкому, погибшему на фронте. Стихи назывались «Давайте после драки помашем кулаками…».

Поэт-фронтовик Борис Слуцкий

На войне он, как человек, знавший немецкий, командовал группой контрпропаганды. У него была белая большая машина с громкоговорителем-раструбом, в которой он и его товарищи, в основном перешедшие на нашу сторону немецкие коммунисты, выезжали на передовую и вещали на немецком антифашистские тексты. Разнообразили «вещания» музыкальными вставками, пластинками, после которых умолкали, как правило, выстрелы с обеих сторон. Так вот, самый запомнивщийся мне эпизод из его тощих мемуаров — это приказ, который поступил ему 8 мая 1945 г.: выехать на передовую и оповестить фашистскую сторону из громкоговорителя, что война окончена. 8 мая — за день до победы!

«Это была верная смерть, — пишет он, — чрезвычайно обидная — смерть в последний день войны…» За все годы его машина «вещала» в сторону немцев в основном ночью, под покровом темноты. Ведь надо было выезжать на нейтральную полосу и максимально приближаться к окопам противника. А тут приказ был смертельным: начать «вещать» в 16.00. Он только раз за годы «вещал» днем, и то против румын, когда война была уже похожа на «карнавал». И вот — в последний день войны. Читать его «мемуар» жутковато. Пройти всю войну и погибнуть, объявляя: «Война окончена, сдавайтесь!» На его беду, на командный пункт по случаю победы приехал комкор Кравцов и прочие начальники. Вот под их бинокли его машина, «тупорылая, с белым бивнем рупора», и выкатилась к передовой немцев. Единственным выходом для себя он видел «свалить машину под откос, сломать оси и ноги». Но гордость и смелость не позволили. Чтение занимало 9 минут, надо было повторить текст три раза. То есть почти полчаса. Они прочли и собрались ехать в другую дивизию, на другие позиции. Но тут прибежал адъютант Кравцова и приказал выдвинуться еще на 500 метров вперед и «вещать» еще два раза. А 500 метров вперед означало — 400 метров до немецких рубежей. Оттуда их можно было достать даже из пистолета. И это при свете и на открытой местности. Кроме того, с нашей стороны кто-то дал пулеметную очередь — чистая провокация. Словом, поэт выжил тогда чудом. Но как глупо, какая глупая рулетка эта война! И какова сила приказа над тобой!

А второй эпизод, поразивший меня в его жизни, это как раз случай начала 1950-х гг., когда он жил именно в этом доме… Стояла осень 1952 г., до «дела врачей» была пара месяцев. В отличие от осени 1941 г., «на этот раз надвигалось нечто такое, что никакого твоего участия не требовало, — пишет он. — Делать же должны были со мной и надо мной… Надежд не было». И в это время он пишет свое невероятное стихотворение; то самое — «Давайте после драки помашем кулаками…». Ныне вполне безобидный текст, а тогда, оказывается, непредставимый. Посчитав его лучшим из написанного, он пришел с ним к Эренбургу, на Тверскую.

Так вот его, да и меня ныне, поразил ответ последнего: «Ну, — протянул ему патриарх, — это будет напечатано через двести лет». «Именно так и сказал, — пишет Слуцкий, — через двести лет, а не лет через двести. А ведь Эренбург был человеком точного ума, в политике разбирался… прогнозист… Я ему, — пишет, — не возражал…» Вот как это?

Потом — это поразительно! — те же слова скажет Суслов, «серый кардинал» ЦК КПСС, по поводу романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». Это, скажет он, напечатают «лет через двести»… Какая, казалось бы, близорукость. Но как похожи в оценке времени либерал Эренбург и «черносотенец» Михаил Суслов…

Такая вот история послевоенной литературы. Ну, а в заключение — вот вам тот стих Слуцкого, который, думаю, останется в истории:

«Давайте после драки // Помашем кулаками, // Не только пиво-раки // Мы ели и лакали, // Нет, назначались сроки, // Готовились бои, // Готовились в пророки // Товарищи мои. // Сейчас все это странно, // Звучит все это глупо. // В пяти соседних странах // Зарыты наши трупы. // И мрамор лейтенантов — // Фанерный монумент — // Венчанье тех талантов, // Развязка тех легенд. // За наши судьбы (личные), // За нашу славу (общую), // за ту строку отличную, // Что мы искали ощупью, // За то, что не испортили // Ни песню мы, ни стих, // Давайте выпьем, мертвые, // За здравие живых!»

302. Трубниковский пер., 26 (с.), — доходный дом (с., 1912, арх. И. С. Кузнецов).

Надо сказать, что на месте нынешнего дома когда-то, в 1824–1825 гг., жил с семьей поэт-партизан, прозаик, мемуарист, генерал-лейтенант уже, Денис Васильевич Давыдов, у которого бывали тут Вяземский, Одоевский, Бестужев-Марлинский, Боратынский и многие другие. А вот в доме, который возвели здесь в 1912-м, с 1913 г. на последнем 7-м этаже жила с родителями тогда гимназистка Елена Ивановна (Дмитриевна) Дьяконова, ученическая подруга сестер Цветаевых и будущая жена (1917) сначала французского поэта Поля Элюара, а затем, с 1929 г. и до конца жизни, — художника Сальвадора Дали.

О ней, о знаменитой Гала, я уже рассказывал у предыдущего дома семьи Дьяконовых (см. Плотников пер., 4/5). Здесь лишь добавлю, что в 1921 г., в коммунальной квартире, рядом с родителями Дьяконовой, будет недолго жить поэтесса, прозаик Анастасия Ивановна Цветаева. Один из ее ранних адресов. А вот позже здесь, до 1930 г., жил литературовед, палеограф, фольклорист, академик (1921) Александр Сергеевич Орлов, а в 1920–1960-е гг. обитал поэт, литературовед, критик, профессор Николай Николаевич Апостолов (Арденс).

Тут же жили также: прозаик, культуролог, переводчик Яков Эммануилович Голосовкер, литературовед, филолог, критик Николай Каллиникович Гудзий, библиограф Николай Васильевич Здобнов, языковед-русист, лингвист Николай Николаевич Дурново (в этом доме он был вторично арестован в 1937-м и впоследствии расстрелян), а также литературовед Николай Николаевич Фатов.

Но дом этот знаменит и тем, что невольно «вошел» в роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго». Дело в том, что здесь, с 1929 по 1935 г., жили пианист, композитор, педагог Генрих Густавович Нейгауз и его жена Зинаида Николаевна Нейгауз (урожд. Еремеева). Жили как раз тогда, когда Пастернак, подружившийся с Нейгаузами, «без памяти» влюбился в красавицу Зиночку Нейгауз, будущую жену его и — Лару из его знаменитого романа. И ту зиму, когда он бывал здесь, назовет потом «страшной».

Полуитальянка, дочь русского генерала Зиночка Еремеева была влюблена в музыку и только потому — в мужа, профессора консерватории Генриха Нейгауза. Семья дружила с Асмусами, семьей философа, и через них познакомилась с Пастернаком. Все вместе ходили на концерты, собирались то у одних, то у других, вместе снимали на лето дачи под Киевом. Вот там-то, в Ирпене, поэт, женатый уже, и влюбился в Зину, которая, как он напишет потом, сразила его тем, как «босая, неприбранная, сверкая локтями и коленками, упорно мыла по утрам и так сверкавшие полы своей дачи, как ловко ловила утонувшее в колодце ведро, а вечером так же ловко, в четыре руки, играла с мужем Шумана». Вот это не укладывалось у него в голове: ведро и Шуман! Ничего этого в своей семье он не видел годами. Его жена, художница Женя Лурье, «тоненькая, умненькая», с утра уходила на этюды, в доме всюду валялись пыльные холсты и раздавленные тюбики с красками, а с компотами и борщами и вовсе «было нерегулярно». Он устал от этого, ему было сорок, он был уже известным поэтом, а жил, как подкидыш: неустроенно, безбытно. А кроме этого ему стало вдруг понятно, что восемь лет его брака с Женей были, как признается, «обманом». Словом, он влюбился в Зину Нейгауз и через шесть дней после Ирпени пришел сюда, в Трубниковский, и при муже ее признался ей в любви. А через год, в ту самую «страшную зиму», здесь же решится и на самоубийство. Да-да!

«Ах, — напишет, — страшная была зима!» Он метался. Уходил от жены и возвращался, жил то у брата (Гоголевский бул., 8), то у приятелей, у друга Вильмонта (Вспольный пер., 18), жалел сына, писал письма Нейгаузам и рвал их. А потом, за полчаса до полночи, в «дикой тоске», как пишет, выскочил из дома на мороз, в темные улицы. «Я вдруг увидел, — вспомнит, — банкротство всей моей жизни. Я бежал по улице. Бежал к ней. Боялся, не доживу до утра, шептал ее имя и думал: я кончаюсь…»

Дверь тут ему открыл Нейгауз. Не раздеваясь, не сказав ни слова, он прямо прошел к Зине. Та спокойно глянула: что нового, с чем пришел? Он молчал. «Что же ты молчишь?» — сказала она и вышла запереть дверь за мужем; тот спешил на какой-то поздний концерт. Но, как только она вышла, Пастернак, найдя на аптечной полке увесистый флакон с йодом, залпом выпил его. Обожгло глотку, вспоминал, начались какие-то машинальные жевательные движения. «Что ты жуешь? — воротясь, спросила Зина. — И почему пахнет йодом?» Потом крикнула: «Где йод?» — и из глаз ее брызнули слезы.

Его спасло то, что Зина училась когда-то на сестру милосердия. И еще — молоко, что держали для детей. Вызвали врача, началась беготня: шприцы, полотенца, камфара, тазы. А он лежал и, пишет, хотел смерти. Когда вернулся Нейгауз, то, вбежав к нему, все повторял: «Ты это сделал? Борис, ты? Я б никогда не поверил…» Потом сел, посмотрел на Зину: «Ну, что, довольна? Он доказал тебе свою любовь?..» Под утро Зина постелила себе на полу рядом с его диваном, и поэт, как пишет, «отключился». Это все было в этом доме!

Так вот, представьте, через годы он опишет эту ночь в романе «Доктор Живаго»:

«Он понял, что не грезит, что раздет и умыт, и лежит в чистой рубашке на свежепостланной постели, и что, мешая свои волосы с его волосами и его слезы со своими, с ним плачет Лара. Он, — сказано в книге, — потерял сознание от счастья…»

В 1932-м напишет ей в письме: «Жизнь моя, любимая, ликованье и грусть моя, наконец-то я с тобою…» Но мало кто помнит ныне, что тогда же, в 1932-м, он начал писать и свой знаменитый роман. Конечно, еще набросок, в нем все было иначе, но героиню уже звали Лара! Вот ею и была его жена, вторая жена — Зинаида Нейгауз-Пастернак.

У

От улицы Усачёва до улицы Усиевича

303. Усачева ул., 62 (с.), — Ж. — в 1950-е гг. — прозаик, лауреат Госпремии СССР (1988) — Владимир Дмитриевич (Семенович) Дудинцев (Байков). Здесь им был написан роман «Не хлебом единым» (1956 г., журнал «Новый мир»).

34 года было писателю, когда он поселился здесь с женой Натальей Гордеевой. Две комнаты в «коммуналке» — вот их первая «своя квартира». Тогда он не был еще писателем, был корреспондентом «Комсомолки». За спиной его был расстрел его отца, девятнадцатилетнего штабс-капитана русской армии Семена Байкова и его бабушки, дворянки, владелицы имения на юге России, потом юридический институт в Москве, первые полгода на фронте, до декабря 1941 г., когда он, лейтенант, успел, получив четыре ранения, побывать и командиром артвзвода, и командиром пехотной роты на Ленинградском фронте, и, наконец, служба в военной прокуратуре в Сибири после последнего, самого тяжелого ранения.

Обложка первого издания романа «Не хлебом единым»

Впрочем, сам он считал себя писателем давно. «Шептал» прозой с детства. «Шептал» — так его жена звала его работу над прозой: Дудинцев каждую написанную строку еле слышно проговаривал себе вслух. К писательству его с младых ногтей приучил его отчим, землемер Дмитрий Иванович Дудинцев. Это удивительно, но в 12 лет мальчик впервые напечатал в «Пионерской правде» свое стихотворение. «С этого момента, — вспоминал писатель, — я и начал писать стихи и рассказы и носить их по редакциям: в „Пионерскую правду“, в „Молодой большевик“, в „Рабочую Москву“». И даже привык получать гонорары. А когда, в 15 лет, учеником 22-й московской школы получил премию за рассказ на Всесоюзном конкурсе (об этом сообщила стране сама «Правда»), то окончательно уверовал: он — писатель. Тогда, кстати, познакомился с самим Бабелем, лет семь навещал его, «обедал, чай пил» у него на кухне, разгуливал с ним, со взрослыми Багрицким и Михоэлсом «по пивным». Школьником еще, заметьте. Да и в «Комсомолке» появился, победив в конкурсе на лучший рассказ в 1945-м, поделив победу в нем, вообразите, с Константином Паустовским.

Там, в газете, сразу стал не просто корреспондентом, а «разъездным очеркистом при редколлегии». Особо интересовался письмами изобретателей и молодых ученых, которые сталкивались с тем же, с чем и он: с «подавлением творческого начала в обществе». «Они, изобретатели, — вспоминал, — несли мне свои документы, дневники, рассказывали массу интереснейших эпизодов из своей жизни. Это все я записывал, а документы складывал в большущий короб из-под папирос… А потом… увидел, что тут скрыто некое новое произведение — все как-то одно к другому подобралось. И тут я понял: надо писать…» Только вот писать ему было негде.

До 1950 г., вспомнит его жена, «мы жили в нашей с мамой девятиметровой комнате на Таганке впятером. Трое взрослых и двое деток. Один-единственный маленький ломберный столик стоял у окна. Он и обеденный, он же и письменный. По вечерам друг против друга рассаживались: моя мама и мой муж. Мама со стопкой ученических тетрадей: она преподавала в школе русский язык и литературу, Володя со своей „Эрикой“. Я же, учительница географии, на уголке стола писала план завтрашнего урока…»

И вдруг, пишет она, через три дня после рождения их дочки в 1950-м, им дают две комнаты, как раз здесь, на Усачевке. «Володя оккупировал изолированную 14-метровую комнату. Тут же привез из Сокольников, где жили его родители, письменный стол, купленный 15-летним писателем на ту самую премию… А остальные пятеро были совершенно счастливы, поселившись в 20-метровой продолговатой комнате, и о лучшем не помышляли». Вот тут-то за шесть месяцев он и написал свой «прорывной» роман «Не хлебом единым». Правда, «заработав» при этом два инфаркта и инсульт. Но иначе, наверное, великие вещи и не пишутся.

Но написать — это еще полдела. Как напечатать? Ведь жил еще Сталин, да и после его кончины, как вспоминал Дудинцев, он продолжал писать роман «с опаской, никому не говоря об этом». Боялся, что его посадят: «слишком неординарные высказывались мысли, крамольные даже». Позже, когда роман был написан, начались и отказы в журналах. Отказал даже Симонов, редактор «Нового мира», который и просил его поначалу дать ему «что-нибудь поострее». Прочел, ухватился, но печатать его отговорили. И тогда Дудинцев пустился на хитрость. Страшная тайна когда-то. Отнес роман к Казакевичу в альманах «Москва». Знал, что и он откажет, но уже придумал «хитрый ход».

«Эммануил Генрихович, — сказал Казакевичу, — не спешите громко говорить, что вы не печатаете роман… Давайте сделаем так. Вы выходите в редакционную комнату, где сидят ваши редактора, и говорите: „Я уезжаю с Дудинцевым к себе домой на два дня. Мы будем редактировать его роман для печатания в нашем альманахе“. Вот и все. И уедем на два дня, — говорю я ему, — коньяк мой, — говорю. — А потом вы мне отдадите роман и печатать не будете. Но сделайте, пожалуйста, вот такой скачок…»

Так и случилось. Слух о том, что роман печатает альманах Казакевича, подстегнул редакторскую ревность Константина Симонова. «Немедленно засылайте в набор!» — дал он команду в «Новом мире». Более того, тут же написал в секретариат Союза писателей жалобу на Казакевича, который переманивает у него авторов. Вот так этот переломный роман нашей литературы и был напечатан.

Остается лишь добавить: «платой» за отвагу стал запрет Дудинцеву на публикации на много лет. Только в перестройку, в 1988 г., явится на свет его закатный роман «Белые одежды», написанный, кстати, за 20 лет до этого и почти сразу получивший Госпремию. Но, повторяю, иначе большая Литература и не делается.

Как тут не вспомнить под занавес, что заголовки обоих романов его — это прямые цитаты из Библии. И впрямь подумаешь — здесь без помощи высших сил не обошлось. «Он смирял тебя, — говорится в Священном Писании, — томил тебя голодом и питал тебя манною, которой не знал ты и не знали отцы твои, дабы показать тебе, что не одним хлебом живет человек, но всяким (словом), исходящим из уст Господа, живет человек…»

Дудинцев и жил «не хлебом единым».

304. Усиевича ул., 8 (с.), — писательский дом. Ж. — в разные годы, с 1960-х гг. — Г. А. Вайнер, Л. Н. Васильева, А. А. Жаров, В. В. Липатов, С. И. Липкин и его жена И. Л. Лиснянская, В. И. Мережко, А. А. Миндадзе, П. Ф. Нилин (Данилин), В. М. Озеров, Д. К. Орлов, Г. М. Поженян, А. И. Приставкин, Б. И. Пуришев, Э. С. Радзинский, Э. Н. Успенский и некоторые другие.

Ф

От Флотской улицы до Фрунзенской набережной

305. Флотская ул., 17, корп. 1 (с.), — Ж. — с 1976 по 1990 г. — поэт, прозаик, драматург, автор поэмы «Москва — Петушки» (1970) — Венедикт Васильевич Ерофеев и его вторая жена — Галина Павловна Носова. Здесь писал пьесу «Вальпургиева ночь, или Шаги командора», и «Мою маленькую лениниану». Из этого дома писателя увезли на Каширку, где он скончался от рака горла.

Это случилось 11 мая 1990 г. А через три года с балкона этой квартиры на 13-м этаже выбросилась, покончила самоубийством его жена. Не смогла жить без него, такого.

«Он любил, — говорила поэтесса Ольга Седакова, — людей странных и смиренных, задумчивых и растерянных. Чтобы человека любили таким, каков он есть, и в самом неприглядном виде тоже. В этой своей этике он — очень традиционно русский писатель».

Он и сам был странным. В пять лет, например, начал записывать свои мысли, которые тогда же, под влиянием Гоголя, назвал «Записки сумасшедшего». А первое серьезное произведение, пишут, начатое им в 17 лет, озаглавил «Записки психопата» (оно потом считалось утерянным, но после смерти писателя было найдено и опубликовано в 1995-м). В 1946-м, в восемь лет, Вена, как звали его в семье, вдруг выучил наизусть весь настенный отрывной календарь (были такие когда-то) и помнил все события, даты и биографии известных людей, напечатанные на каждой странице его. Зачем? Просто так. А в МГУ, куда поступит потом, удивлял друзей, легко перечисляя по памяти все сорок библейских колен Израилевых.

Поэт, прозаик, драматург В. В. Ерофеев

Впрочем, с высшим образованием у него не сложилось. Несмотря на то что юность он провел в детском доме на Кольском полуострове и окончил школу с золотой медалью, институтского образования он не получил. Два года учился на филфаке в МГУ, по году в Орехово-Зуевском, Владимирском и Коломенском педвузах, но отовсюду его исключали. За пьянство. Первый раз напился, как раз поступив в университет: вышел, побрел по улице, вспоминал, увидел витрину винного магазина, безотчетно купил четвертинку водки и пачку «Беломора» и больше, как говорил, «этого не кончал». А вылетая из вузов, работал корректором, грузчиком, бурильщиком с геологами, каменщиком, библиотекарем, сторожем в вытрезвителе, рабочим на кирпичном заводе и каком-то мясокомбинате, монтажником, истопником-кочегаром, лаборантом, приемщиком винной посуды и даже стрелком военизированной охраны. Стрелком был уже снова в Москве, где еще в 1976-м женился.

Но вот — странность этого «странного человека». Несмотря на его вечное желание «занять позицию под общественной лестницей, спуститься в самые низы общества», он не только хотел быть (и был, кстати) красивым, блестящим и остроумным, но и всегда был окружен последователями, которые «вслед за ним бросали все — семью, учебу, приличную работу — и уходили в его образ жизни». Ему было важно увлекать людей за собой — тоже ведь миссия писателя. Но вот — куда «увлекать», если уже провозгласил: «Мы будем гибнуть откровенно»? Тотальный конформизм тогдашнего общества был ему отвратителен, и сознательным выбором его стал отказ «от включения в общественную структуру со всеми вытекающими отсюда последствиями», то есть нищетой и бездомностью. Он, по его словам, глядя на ту «социальную лестницу», предпочитал «плевать снизу на каждую ее ступеньку». Ведь и в поэме «Москва — Петушки» есть эта проповедническая нота, помните: «Все ваши звезды ничего не стоят, только звезда Вифлеема…»? Разве это не было родом протеста, в том числе и духовного?

Но при этом у истопника-кочегара были две страсти: латынь и музыка. Любил Данте, слушал Малера и Стравинского, написал и несколько статей о норвегах — о Гамсуне, Ибсене, Бьёрсоне, которые отвергли в издательствах, и — безумно любил стихи: Цветаеву и особо Северянина. Белла Ахмадулина, бывавшая на Флотской, даже скажет про него: «Это новый Северянин». Он же о литераторах отзывался почти равнодушно. Смешно, но измерял их творчество «в граммах спиртного». Говорил, что Василю Быкову он бы «200 грамм налил», а больше всех налил бы Набокову…

Ольга Седакова, назвавшая себя его ученицей, познакомилась с ним, когда он как раз писал главную вещь «Москва — Петушки», она даже попала в поэму как «полоумная поэтесса». «Он успел к тому времени написать только первые страницы, и тетрадка лежала на столе, — вспомнит потом она. — У меня было ощущение, что это просто дневник. Ведь в жизни он говорил таким же слогом, а все упомянутые там люди, реалии, происшествия были и мне знакомы». Но когда ее спросили, чему же он мог научить ее, ответила: «Тому, что свобода возможна в большей мере, чем мы это себе представляем… И обстоятельства не фатальны, и политический строй, и общепринятые мнения — все это не фатально для твоей свободы… Его темой была гуманность: сострадание, жалость к человеку. Чтобы человека любили таким, каков он есть… Чтобы его не воспитывали, а пожалели».

Поэма в прозе «Москва — Петушки» впервые была напечатала тиражом в 300 экземпляров. Ныне — переведена на 30 языков. Но и в ней, и в пьесе «Вальпургиева ночь» маньячно повторяется тема смерти, безумия и загадок. Говорят, что об этом был и биографический роман «Дмитрий Шостакович», который он писал в этом доме. Романа до сих пор никто не видел. Сам Ерофеев говорил, что рукопись его была у него украдена в электричке вместе с авоськой, «в которой также лежали две бутылки бормотухи». Но исследователи считают эту книгу ныне всего лишь очередной мистификацией писателя.

Он, пишут, всю жизнь ненавидел «героизм», все эти «гвозди бы делать из этих людей». Но сам скончался вполне героически, до конца сопротивляясь роковой болезни.

Редкое противоречие у этого самого «странного человека». Как неповторима и странная литература его, так сверхточно отразившая его и время. Нас — его современников.

306. Фрунзенская наб., 38/1 (с.), — Ж. — с 1958 г., после эмиграции, — актриса, мемуаристка Ксения Александровна Куприна, дочь писателя.

Куприн звал любимую дочь Киса. Но именно такой псевдоним — Kissa Kouprine — выбрала она, манекенщица Дома моды в Париже, когда ее, восемнадцатилетнюю красавицу, вдруг пригласил в кино французский кинорежиссер Марсель Лербье.

Пять фильмов, в которых она снялась у него («Дьявол в сердце», «Тайна желтой комнаты», «Духи дамы в черном» и др.), да еще с такими партнерами, как Жан Маре и Габен, и она, девчонка, стала в русской эмиграции гораздо знаменитей своего знаменитого отца. Там, в Париже, за ней что ни вечер заезжали веселые компании на дорогих машинах, ей платили высокие гонорары, которые она спускала на престижные туалеты, а в доме Куприна в это время отключали за неуплату газ и свет. В это трудно поверить, но это так. Дело дошло до того, что один из русских эмигрантов, таксист, услышав в машине обращение к Куприну, восторженно обернулся: «Вы не отец ли знаменитой Кисы Куприной?» Дома Куприн пожаловался жене: «До чего дожил? Стал лишь отцом „знаменитой дочери“».

Актриса Ксения Куприна, дочь писателя

Но грустно не это. Грустно — и это, увы, тоже факт! — что однажды, ожидая авто с очередным любовником, она вдруг увидела беспомощного, худенького, почти слепого отца, который, обращаясь в пустоту, на жалком французском просил хоть кого-нибудь помочь ему перейти дорогу. Какие-то девушки, рассказывала Киса, смеялись: «Смотри, какой-то старичок боится перейти дорогу!» «Папа плохо видел, — вспоминала она. — И, кроме того, был подшофе. Мне было неловко подойти к нему сразу, и я подождала, пока девушки уйдут». Так написала в книге об отце, которую сочиняла в этом уже доме. Но Олегу Михайлову, литературоведу и биографу писателя, призналась, что на деле и не подошла.

«Русской Золушкой» самовлюбленно звала себя. И ей ничего не было жаль, даже отца. Он-то, когда она свалилась с тяжелой простудой, пошел продавать дорогой подарок своего друга — эскиз Репина «Леший». Продал ради лучших врачей для дочери и курорта в Швейцарии. Но если его сравнили писатели русской эмиграции (тот же Марк Алданов) с Гамсуном и Джеком Лондоном, то Киса, родной человек, крикнула ему однажды: «Ты писатель для консьержек!» А когда родители ее собрались в 1937 г. вернуться в Россию, Киса поддержала их в этом стремлении, но сама ехать отказалась.

Обложка книги воспоминаний К. А. Куприной «Куприн — мой отец»

Через много лет признается Олегу Михайлову, что не поехала в СССР потому, что именно в те дни подписала сумасшедший контракт с «Холливудом». По другим сведениям, у нее как раз был роман с каким-то французским летчиком. Правда, уже в Москве повинится: «Только теперь я понимаю, какой я была эгоисткой». Здесь, уже в этом доме, много сделает, каясь, для увековечивания памяти отца, для создания музея его. И сама в СССР будет жить бедно — приторговывать памятью отца, как иные дети писателей, откажется, все передаст стране безвозмездно. Играть будет в московских театрах, но на «вторых ролях». Поначалу будет оправдывать себя. «Учтите, — будет говорить, — мне не было еще и тридцати. Будущее казалось мне лучезарным!» — но в конце концов признается: «Теперь я вижу, что все те годы прожила бесплодно…» Отец ее, думается, принял бы эти слова — он-то знал цену и состраданию, и раскаянию.

Умерла от рака, в забвении и одиночестве. На календаре был декабрь 1981 г.

307. Фрунзенская наб., 50 (с.), — Ж. — с 1950 по 1988 г. — поэт, прозаик и мемуарист Сергей Иванович Малашкин. Здесь ему не хватило трех недель до 100-летнего юбилея. Старейший писатель Советского Союза. Удивительно!

Жизнь его была довольно причудливой. Родом из батраков, он с 16 лет мыл в Москве молочные бутылки в магазинах Чичкина. Разумеется, «пошел в революцию», в 1905-м вступил в партию. А уже в 1914-м, учась в Народном университете Шанявского, познакомился с Есениным и выпустил первую книгу стихов «Мускулы». Потом перейдет на прозу и напишет, может, самый знаменитый роман свой «Луна с правой стороны» (1926), который переиздадут восемь раз. Книгу о «моральном разложении комсомольцев» и «отчуждении руководящего партийного слоя от народа и идеалов революции». Такое тогда не прощали, и он наверняка сгинул бы в лагерях, если бы не его давняя и на всю жизнь дружба с 1919 г. с Вячеславом Молотовым, ставшим вторым, после Сталина, человеком в государстве. Признаюсь, со жгучим интересом читал их разговоры, записанные когда-то поэтом Феликсом Чуевым.

Вот они вспоминают Твардовского. Малашкин: «Твардовского избаловали, что он выдающийся». Молотов: «Все-таки поэт он, конечно, не рядовой. Но гнилой». Малашкин: «А первые стихи его прямо кулацкие… Можно ли читать семь тысяч строк „Василия Теркина“, написанных хореем? Я его встретил в больнице и сказал: „Я б на вашем месте оставил одну тысячу двести строк. Вот у вас Теркин чинит часы — прекрасно, а второй раз чинит — скучно“. А он мне говорит: „Я все-таки хочу гонорар получать“».

Фрунзенская набережная

Но интересней всего воспоминания Малашкина о поэтах начала века: «Вот поехали мы с Есениным искать славы… Поехали в Питер к Блоку, остановились у Клюева. Я спал на диване, а они вместе с Клюевым на кровати. Потом к Мережковскому отправились. Мы с Клюевым через парадный ход, а Есенин надел на себя коробок — там мыло, гребешки, — пошел через черный ход… Это 1915 год. Есенин прочитал ему „Русь“, Мережковский вскакивает с кресла, поднимает палец: „Боги сами сходят к нам с небес!“… А что Есенин вытворял с Дункан! Помню, выгнал ее на мороз и заставил, голую, плясать на снегу!.. Конечно, Есенин — это не Степан Щипачев…»

Или вот — про Маяковского: «Он был трус и холуй, — рассказывал Малашкин Молотову. — Пришел в редакцию и стал требовать, чтоб ему платили не по рублю за строчку, а по рублю с полтинником, как Демьяну Бедному. Сел в кресло перед редактором и положил ему ногу на стол. А тот не растерялся: „Вон отсюда!“ Вы б видели, как драпанул Маяковский! А еще помню, как в Дом журналиста приехал Луначарский, во франтоватом костюме, в белых туфлях… Маяковский бросился к нему, извивался мелким бесом, смотреть противно…»

— А помнишь, как я защищал Павла Васильева? — спрашивает там же Малашкин Молотова. — Его поэму «Соляной бунт»?

— Я читал, — соглашается Молотов.

— А на другой или на третий день меня вызвали. Я поехал за Павлом. Его на три года осудили кирпичи класть… Книгу его рассыпали… Конечно, Павел сделал гнусность: в писательском клубе взял Эфроса за бороду и провел через зал… Уткин, Жаров и Алтаузен вытащили Павла на улицу, избили и сдали в милицию. Я тогда на даче тебе сказал: «Пушкин Инзова в Кишиневе головкой сапога ударил по лысине, ему же ничего не сделали!» Я с Павлом близко знаком не был, но ведь талантливый человек, зачем же его так?.. А когда его второй раз арестовали, я пошел к Сталину. Попросил опять за Павла. Сталин сказал: «Хулиган ваш Павел». Снял трубку и велел отпустить… А вот в последний раз я не смог его выручить.

Вспоминали Пильняка и его роман о Фрунзе. «Способный, но враждебен нам, — заметит Молотов. — У него был роман о Фрунзе, за который ему досталось. Там был намек, что Фрунзе умер не своей смертью, а по воле Сталина… Это не соответствует действительности. У них со Сталиным были очень хорошие отношения». А когда однажды к Молотову пришел Федор Абрамов, то обсудили «за глаза» и его. «Я удивился, — рассказывал Молотов, — мы незнакомы. Он меня вдруг спрашивает: „Вы верите в коммунизм?“ Я говорю: „Я верю“… Он осекся сразу, думал, что я какие-то сомнения выскажу… Он дубоватый, да, дубоватый. Но он понемногу прояснится… У него еще представления народнические. Вот жалко ему. И из-за этой жалости он готов забыть, что все это делается для того, чтобы выйти из такого положения… И шли. И вышло».

Вспоминали Пантелеймона Романова, как Горький назвал его «красным Бальзаком» (Молотов: «Посредственный. Беспартийный… Мне рассказывали, что Сталин дал указание его не издавать»). Припомнили, как Горький хотел в партию вступить, а Сталин сказал ему: «Вы нам нужны беспартийный». Прошлись по «Доктору Живаго» Пастернака (Молотов: «Книга плохая, враждебная… Автор все надеется, что какая-то свечка горит, огонек еще есть… Свеча контрреволюции…»). Осудили даже Шукшина с его «Калиной красной» (Молотов: «Картина нехорошая. Нельзя сказать, что антисоветская. Но и ничего советского. Человек талантливый. Но советского мало…»), но закончили оба тем, что признались: «Устарели мы с тобой. Мозги уже зарастают плесенью. Не знаем мы настоящую жизнь и не понимаем». И посмеялись, что вот, дескать, Хрущев на встрече с писателями сказал: «Что-то среди вас не видно Льва Толстого», а Шолохов — вот смельчак, так смельчак — бросил в ответ: «Да и среди вас что-то Ленина не видать…»

А однажды беседа закончилась и совсем грустно. «Умру я скоро, — сказал Малашкин, — что-то плохо себя чувствую, мне уж восемьдесят четвертый год, я все-таки почти на два года старше тебя, Вячеслав…» Сказал это в 1972 г. Так вот до смерти ему в том году было еще долгих семнадцать лет. И умрет он на полтора года раньше своего младшего друга и собеседника — Вячеслава Молотова.

Умрет писатель в этом доме. Уж не спросишь: знал ли он, что здесь же, по соседству с ним, была и последняя квартира сына «героя» их разговоров с Молотовым — военного летчика, когда-то командующего ВВС Московского округа и, кстати, тоже мемуариста — Василия Иосифовича Сталина. Он ведь тоже мог бы многое рассказать о прошлом и Малашкину, и особенно Молотову. Может, и рассказывал, кто знает.

Х

От Хамовнического Вала до Хохловского переулка

308. Хамовнический Вал ул., 38/1 (с.), — Ж. — с 1962 по 1991 г. — поэт, прозаик, драматург, переводчик, историк литературы и мемуарист Сергей Васильевич Шервинский.

Он скончался в этом доме на 99-м году жизни. Поэт, но и спутник великих поэтов, тот, кого можно назвать «добрым ангелом» нашей литературы. Защита других, помощь и «подставленное плечо» в трудную минуту, вечное желание сохранить для потомков не столько свое, сколько чужое творчество — разве это не редкость в истории нашей словесности?

Поэт, прозаик и драматург С. В. Шервинский

Себя в стихах скромно назвал «мгновеннейшей тенью» в толпе людей. А между тем он, считавший себя учеником Брюсова, один из лучших переводчиков и исследователей «Слова о полку Игореве», блестящий переводчик Софокла, Еврипида, Вергилия, Овидия и Катулла, глубокий знаток изобразительного искусства и архитектуры, педагог сценической речи, еще в 1920-х гг. учивший «говорить» мхатовских актеров-гигантов и, наконец, друг Пастернака, Ахматовой, Шершеневича, Лозинского, Кочеткова, даже мужа Цветаевой — Сергея Эфрона, с которым учился когда-то в одной гимназии. Ну и, конечно, хозяин доброй «коломенской аномалии» — усадьбы Старки. Какая уж там тень?

«Сама не зная, торжествует // Над всем — молчит иль говорит; // Вблизи как тайна существует // И чудо некое творит…» Это строфа из стихотворения Шервинского, которое он назвал «Анна Ахматова». Она не раз была гостьей в его отцовском имении в Старках, до которого от Москвы надо было ехать больше трех часов. С чего бы, казалось, ей тащиться в такую даль? Да и ради чего? Так вот ответ я нашел в рассказе о деревенской бане Шервинского, в его же воспоминаниях. Его вторая жена, Лена, которая была на 20 лет моложе Анны Ахматовой, только на банной полке решилась признаться ей, что «не может быть интересной для такой собеседницы». Это ее всегда и тяготило во время приездов Ахматовой. И вдруг, пишет Шервинский, Ахматова «резко повернула голову в сторону своей добровольной банщицы, своим мокрым лицом прижалась к ее лицу, крепко поцеловала и сказала: „Милая, что вы? То, что вы даете мне, — это самое лучшее. Мне так тягостны нарочитые разговоры, какие обычно ведут вокруг меня“».

Вот и весь секрет. Чувствовать себя — собой. Себя самими чувствовали у Шервинского в Старках и Брюсов, и Пастернак, и Марина Цветаева (в 1941-м она жила по соседству и ходила за водой к колодцу Шервинских), и Лозинский, и поэтесса Меркурьева, и поэты Александр Кочетков и Лев Горнунг. Я бы назвал это качество хозяина этого дома — гостеприимством души. И ведь удивительно — к нему приезжали тогда, когда у той же Ахматовой, да и других, наступали самые тяжелые периоды в жизни.

1936-й. У Ахматовой в ссылке сын, ее уже десять лет как не печатают, сама она как сплошной «комок нервов», да и будущее не сулит ничего хорошего, а тут, у Шервинских, неторопливая и уютная жизнь: домашнее варенье за столом, гамак в парке, вечерние чтения «Фауста» в переводе хозяина дома, поездки в Коломну, к «Маринкиной башне», где, по преданию, была заточена Марина Мнишек. И розовая косынка, по-деревенски завязанная на ее голове, и холстинковое платье, которое захватила из Москвы, и оторвавшаяся подошва у туфли, и пиво на какой-то коломенской площади, которое закусывали вареными яйцами, и мятные лепешки, купленные на вокзале, и романсы под старинную фисгармонию. Три недели «терапии покоем», как мог бы сказать тогда еще живой отец Шервинского, известный в стране эндокринолог (кстати, лечивший в свое время и Горького, и Станиславского, и Маяковского). «И такое чувство, — вспоминал Лев Горнунг, гостивший у Шервинских вместе с Ахматовой, — будто около тебя какое-то незаурядное явленье, то, что бывает раз в сто лет, и как-то странно видеть А. А. за самыми обыкновенными событиями».

Вот говорят, что Бог «рано забирает» на тот свет молодых и лучших. Жизнь Сергея Шервинского, «терапевта душ», пережившего всех своих великих друзей, мне думается, опровергает эту расхожую мысль. Ведь так?

309. Харитоньевский Бол. пер., 21, стр. 4 (с. п.), — дом подпоручика А. Волкова, а затем — князей Юсуповых (начиная от генерал-аншефа Григория Юсупова и заканчивая Николаем Борисовичем Юсуповым). Ж. — с 1801 по 1803 г. — поэт Василий Львович Пушкин и его брат — 30-летний Сергей Львович Пушкин с семьей и сыном Александром.

Отец нашего великого поэта, уже пять лет как женатый на Надежде Осиповне Ганнибал, своей, кстати, внучатой племяннице, жил здесь уже вышедшим в отставку майором. Вел почти праздную жизнь (не считать же какую-то необременительную службу «по комиссариатской части»), легко писал легкие стихи (по-русски и по-французски), был прекрасный актер и декламатор (мастерски читал, например, Мольера), без проблем, благодаря остроумию, побеждал в «салонных играх» и славился «нужным человеком» при устройстве праздников, собраний и домашних театров.

Любил рассказывать, как на одном из балов в Петербурге ему отдал свои перчатки сам император Павел I. Сергей Львович был забывчив и вечно забывал дома перчатки. И когда царь спросил его, отчего он не танцует, он и признался: забыл перчатки. Вот тогда Павел I снял свои и, со словами «Вот вам мои», взял молодого офицера под руку, подвел к какой-то даме и добавил: «А вот вам и дама».

Б. Харитоньевский пер., 21, стр. 4

Здесь, в этом доме, все будущие проблемы с его детьми — Александром, Львом и Ольгой — были еще впереди, хотя их, наверное, можно было и предвидеть. Пишут, что из-за непомерного эгоизма он был почти равнодушен к детям, заботился лишь о собственных удовольствиях, был скуп, ленив и заносчив. Был по обычным меркам довольно состоятелен, семь тысяч десятин земли и более тысячи душ в Нижегородской губернии, да «за женой» получил более тысячи десятин в Псковской губернии, но за всем этим надо было следить, а он, пишут, ни разу не посетил свои поместья, передоверяя их мошенникам-управляющим. Неудивительно, что его нещадно грабили и обманывали, да так, что в доме порой ничего, кроме «прогорклого масла», и не было. Известно, например, письмо его дочери, Ольги Павлищевой, своему мужу: «Вообрази, — пишет она, — что в прошлом году имение Болдино описывали пять раз… Можешь себе представить, в каком состоянии находится отец… Он хуже женщины: вместо того чтобы прийти в движение, действовать, он довольствуется тем, что плачет. Не знаю, право, что делать, — я отдала все, что могла, но это все равно что ничего, из-за общих порядков дома, из-за мошенничества людей… Когда у него просят денег на дрова и сахар, он ударяет себя по лбу и восклицает: „Что вы ко мне приступаете? Я несчастный человек!“» Да и поэт жаловался брату на жадность отца: «Когда больной, в осеннюю пору или в трескучие морозы, я брал извозчика от Аничкина моста, он вечно бранился за восемьдесят копеек, которых, верно бы, ни ты, ни я не пожалели и для слуги».

Отец и сын часто ссорились, отказывались жить «одним домом», что в Петербурге, что в Михайловском, иногда годами не разговаривали, даже когда поэт был уже во всероссийской славе. Отец поэта и в 1826 г. писал в негодовании брату, Василию Львовичу: «Нет, добрый друг, не думай, что Александр Сергеевич почувствует когда-нибудь свою неправоту передо мною. Если он мог в минуту своего благополучия, и когда он не мог не знать, что я делал шаги к тому, чтобы получить для него милость, отрекаться от меня и клеветать на меня, то как возможно предполагать, что он когда-нибудь снова вернется ко мне? Не забудь, что в течение двух лет он питает свою ненависть, которую ни мое молчание, ни то, что я предпринимал для смягчения его участи изгнания, не могли уменьшить… Я люблю в нем моего врага и прощаю его…»

Куда, казалось бы, дальше, если отец и сын, гуляя в одно и то же время по Невскому проспекту, никогда не ходили вместе и еще вопрос: кланялись ли друг другу?.. Но, когда Пушкина убили на дуэли, отец «был безутешен», но в силу характера и здесь, утверждают, «актерствовал». Известен, например, случай, когда он, увидев у знакомых бюст Пушкина, обнял вдруг его и в голос разрыдался. «Невозможно было определить, — напишут, — где у этого изактерившегося человека кончалось настоящее чувство и начиналось разыгрывание роли».

На старости лет останется один: сын Лев будет служить офицером на Кавказе, дочь Ольга жить с мужем в Варшаве. Но он, толстый, глухой, почти лысый и уже беззубый, будет по-прежнему влюбляться в молодых девиц и объясняться в своих чувствах стихами: «пламенел надеждами и лил слезы отчаяния». И — поразительно! — это мало кто помнит, одно время принялся ухаживать за… Анной Петровной Керн, которую когда-то воспел в стихах его сын. Да-да, писал ей страстные любовные письма, а потом всерьез влюбился в ее дочь Екатерину Ермолаевну. Нельзя было без смеха наблюдать, пишут, как он, «изысканно одетый, расточал перед ней фразы старинных маркизов, не слушал ответов, рассказывал анекдоты, путая и время, и лица. День ото дня глухота его усиливалась, одышка дошла до такой степени, что в другой комнате слышно было его тяжелое дыхание. Но, представьте, даже за несколько дней до смерти он умолял ее выйти за него замуж…»

Он умрет в 1848 г. В Москве, но не в этом доме. А нам остается лишь помнить, что здесь бывал когда-то не только Карамзин (у отца поэта), но (по одной из версий) и выросший сын Сергея Львовича — сам Александр Пушкин. Это якобы случится в 1830 г., Пушкин навестит здесь хозяина дома, князя Николая Юсупова. Того, о ком поэт напишет стихотворение «К вельможе». А кроме того, будем помнить также, что с 1929 г. здесь располагался президиум ВАСХНИЛ и работали Н. И. Вавилов и А. В. Чаянов.

310. Хлебный пер., 9 (с.), — Ж. — с 1919 по 1930-е гг. — литературовед, историк литературы, переводчик Алексей Евгеньевич Грузинский. В этом же доме жили в 1920–1930-е гг. поэтесса, переводчица и мемуаристка Надежда Давыдовна Вольпин (возлюбленная и адресат стихов С. А. Есенина) и ее подрастающий сын от С. А. Есенина, будущий поэт, математик и диссидент Александр Есенин-Вольпин.

Вообще, я знаю семь адресов Надежды Вольпин: Ниж. Кисловский пер., 5 (1900-е гг.); Бол. Грузинская ул., 32 (1910-е гг.); Глазовский пер., 7 (начало 1920-х гг.); Скатертный пер., 22 (1930–40-е гг.); 1-й Волконский пер., 11 (1940-е — 1957 г.); и ул. Черняховского, 4 (до1998 г.). Но именно здесь, в Хлебном, где жила до 1924 г. молодая Надя Вольпин, ее знакомство с С. А. Есениным переросло в роман, давший ей сына.

Ей, дочери юриста, было 19, когда Есенин проводил ее сюда в первый раз. Она только что окончила гимназию и, чтобы не умереть с голоду, стала работать библиотекаршей в госпитале, устроенном в бывшей гостинице Шевалье (Камергерский пер., 4, стр. 1). И однажды рядом, в поэтическом кафе «Домино» (н. с., Тверская ул., 4), где стены были расписаны забористыми шутками, а под потолком висел рыжий дырявый сапог Василия Каменского, стыдливо упросила Есенина прочитать стихи. Себя считала «безлюбым уродом», но в поэта тогда же и «влюбилась всерьез».

Здесь Надя жила с сестрой на 4-м этаже, но с поэтом оба усаживались на лестничном подоконнике 3-го этажа и — целовались. Она пишет, что вели «нескончаемый разговор», и она по ходу беседы «отбивала его очередные атаки». Она окажется девушкой, что поразит поэта. «Девушка… — произнесет он удивленно после „победы“. И, на одном дыхании, спросит: — Как же вы стихи писали?..»

Много позже скажет ей с тоской: «Полюбить бы по-настоящему!.. — И неожиданно добавит: — Или тифом, что ли, заболеть?..» Тогда среди врачей ходила «теория», что тиф (сыпной) несет обновление не только тканям тела, но и всему строю души. А однажды у памятника Пушкину на Тверском бульваре Анатолий Мариенгоф, кивнув на Есенина, вдруг спросит ее: «Ну как, теперь вы его раскусили? Поняли, что такое Сергей Есенин?» — «Этого никогда до конца ни вы не поймете… ни я, — ответила поэтесса. — Он много нас сложнее. Вот вы для меня весь как на ладони… Мы… двумерны. А Сергей… Думаете, он старше вас на два года?… Нет, он старше нас на много веков». — «Как это?» — ухмыльнулся Мариенгоф. «Нашей с вами почве — культурной почве — от силы полтораста лет, наши корни в девятнадцатом веке. А его вскормила Русь, и древняя, и новая. Мы с вами россияне, он — русский…»

Надя родит сына поэту и, несмотря на последующее замужество, будет любить его всю оставшуюся жизнь, о чем напишет в воспоминаниях.

Наконец, позже, в 1950–1960-е гг., в этом доме в коммунальной квартире 2-го этажа (бельэтаж) жили прозаик, литературовед, публицист, в дальнейшем — редактор-издатель журнала «Синтаксис» — Андрей Донатович Синявский (псевдоним Абрам Терц) и его жена — Мария Васильевна Розанова. Сюда, например, приходила дочь Сталина, Светлана, уже литературовед, влюбившаяся в Андрея Синявского, и прямо требовала от жены его «уступить» ей ее мужа. Наконец, здесь родился сын Синявских — Егор.

Здесь же, в полуподвале этого дома, Синявский «оборудует» свой кабинет и библиотеку, где будет написана и публицистика его, и его «секретная», под псевдонимом, проза. За нее его и арестуют в 1965 г. И здесь, и в подвале, и в бельэтаже, в разные годы бывали друзья семьи: И. А. Бродский, Ю. М. Даниэль и его жена Л. И. Богораз, актер и поэт В. С. Высоцкий, искусствовед и мемуарист И. М. Голомшток, литературоведы и переводчики Андрей и Людмила Сергеевы и многие другие.

Остается лишь добавить, что последним московским адресом Синявских, куда Андрей Синявский вернется после заключения и откуда оба уедут во Францию, в эмиграцию, станет дом 2/18 на ул. Гашека, увы, не сохранившийся. Там они проживут с 1971 по 1973 г.

311. Хохловский пер., 7—9 (с.), — здесь, в здании ХVII в., принадлежащем думскому дьяку, дипломату и главе Посольского приказа Емельяну Игнатьевичу Украинцеву (скончавшемуся в Венгрии в 1708 г.), располагался позже архив Коллегии иностранных дел, где с 1780 г. служил, а с 1814-го возглавлял его и жил при нем — поэт, драматург, переводчик, историк, москвовед Алексей Федорович Малиновский (друг семьи А. С. Пушкина, родной брат директора Царскосельского лицея В. Ф. Малиновского).

В то же примерно время, точнее с 1812 по 1814 г., здесь жил поэт, историк, архивист Николай Николаевич Бантыш-Каменский (внук Д. К. Кантемира и сын А. Д. Кантемира).

Поэт, драматург и историк А. Ф. Малиновский

А вообще здесь трудились в должностях юнкеров архива, а также переводчиков и актуариусов, юные отпрыски богатых и знатных родов Москвы, которых отдавали сюда в надежде на дальнейшую дипломатическую карьеру. Основным занятием их было переписывание древних грамот и договоров в едином формате для их дальнейшей публикации. Здесь же формировали и рукописные тома документов. Но работа, как утверждают, была не обременительной, и, как запишет в мемуарах Ф. Ф. Вигель, для разновозрастных юношей служба в архиве порой заменяла «и университет, и гимназию, и приходское училище», архив был «и канцелярией, и кунсткамерой», а «самая ранняя заря жизни встречалась в нем с поздним ее вечером; семидесятилетний надворный советник Иванов сидел близко от одиннадцатилетнего переводчика Васильцовского». Когда же работы на всех не хватало, то покровитель сотрудников, их начальник и, не забудем, драматург, Малиновский предлагал сотрудникам перевести пьесы Коцебу, которые один из «толмачей» шутливо прозвал «коцебятиной». Словом, это была и работа, и известное развлечение, которое впоследствии даже перерастет в своеобразный клуб по интересам. А работников архива с «легкой руки» поэта и друга Пушкина Сергея Соболевского назовут «архивными юношами» (прямая цитата из пушкинского «Евгения Онегина»).

Не буду перечислять всех прошедших здесь школу Малиновского, но особо выделялись в разные годы и тот же Ф. Ф. Вигель, и А. С. Пушкин, а кроме них, будущие литераторы И. И. Лажечников, П. П. Каверин, Д. Н. Блудов, Н. И. и А. И. Тургеневы, И. П. Мятлев, которого записали сюда шестилетним, Н. В. Всеволожский, А. К. Толстой, Н. П. Огарев и многие другие. Позже, в 1820-е гг., к ним присоединились даже выпускники университета и Благородного пансиона, уже известные литераторы Алексей и Дмитрий Веневитиновы, Н. А. Мельгунов, А. И. Кошелев, И. В. Киреевский, В. П. Титов, В. Ф. Одоевский и С. П. Шевырев. Вот к ним-то и относились слова «архивны юноши», хотя служба их, по обычаю здесь, по-прежнему оставалась необременительной и занимала обычно два дня — понедельник да четверг.

Постоянно здесь жил, как уже было сказано, только Малиновский с семьей, и его, пишут, навещали здесь друзья: Карамзин, Жуковский, Вяземский, Жихарев, ну и, разумеется, Пушкин. Пушкин и позже, в 1836 г., будет работать здесь над «Историей Пугачева». Здесь же, так считается, зародилось основанное литератором и педагогом Семеном Раичем Общество друзей литературы и философии, известное также как «Кружок Раича». И помимо многих названных в него входили уже и поэт Тютчев, и историк Погодин, и драматург Александр Писарев, и поэт, филолог Михаил Максимович. Словом, труднее перечислить, кто не бывал из знаменитостей в этом здании, чем тех, кто бывал.

Позднее, уже при новом директоре — князе М. А. Оболенском — здесь, в штате архива, будет трудиться (по приглашению историка С. М. Соловьева) историк, литератор, пушкинист и мемуарист П. И. Бартенев. Именно он, кстати, напишет, что только верх этого дома даже летом был относительно теплым, а в подвал, в хранилище, приходилось спускаться в шубах и валенках.

Ну и, наконец, в этом же доме, в гнезде блестящей московской литературной и философской молодежи, будет жить с 1849 по 1862 г. главный делопроизводитель архива и собиратель русских сказок, фольклорист, литературовед, автор «Поэтических воззрений славян на природу» — Александр Николаевич Афанасьев.

Кстати, «архивными юношами» и много позже стали называть начитанных молодых людей и — особенно — осведомленных в области истории.

Ц

Цветной бульвар

312. Цветной бул., 22 (с. п.), — собственный дом купца 2-й гильдии Якова Кузьмича Брюсова. Здесь с 1878 по 1910 г., с пяти и до 32 лет, жил с родителями, Яковом Брюсовым и мещанкой Матреной Бакулиной, их сын — поэт, прозаик, критик и педагог Валерий Яковлевич Брюсов.

Редкий для меня случай, но Валерий Брюсов — человек, который оставил след не только в литературе, но и на карте современной Москвы. Ибо дома, где он родился, жил, влюблялся и распутничал, создавал издательства и журналы, останавливался вдруг в отелях или навещал близких по духу литераторов, почти все сохранились, а в последнем из них (просп. Мира, 30) организован ныне даже его музей. Ну, а о сохранности «творческого наследия», вплоть до записочек, до дневников, до переписки, которую, случалось, его корреспонденты просили «не сохранять», до различных квитанций, афиш и даже мелких расписок, педантично позаботился он сам. Вероятно, потому, что с пяти лет (!) мечтал о реальном памятнике себе, хотя бы «о двух строчках» о нем в истории литературы.

Сразу признаюсь, мне не близок Брюсов ни как художник, ни как человек. Но дома, где он жил, я добросовестно обошел (с 1873 г., со дня рождения, — Милютинский пер., 14; с 1876 г. — Яузский бул., 10; а после этого дома на Цветном — просп. Мира, 30, где он жил с 1910 по 1924 г., по год кончины). В некоторых бывал с телегруппой, снимая фильм о нем для своего телецикла «Безымянные дома. Москва Серебряного века», а в музее его, так, случалось, и выступал. Но главным считаю все-таки этот дом, где он состоялся как поэт и прозаик.

С молочного возраста Брюсова воспитывали «по-современному». Родители не пеленали его в младенчестве, сказок, исповедуя модную в те годы «теорию пользы», не рассказывали, вместо обычных игрушек покупали модели электроскопа и даже лейденской банки, учили читать, вообразите, с трех лет (в восемь Брюсов прочтет, например, всего Добролюбова), высмеивали религию и внушали, что человек произошел от обезьяны. Отец, которому по наследству перешла торговля пробкой, семейным этим делом почти не занимался, вешал на стены вместо икон портреты Писарева и Чернышевского и писал на досуге повести и даже какой-то большой роман. Немудрено, что в 10 лет Валерий (в семье его звали Валей) послал в журнал «Задушевное слово» свою заметку, про лисиц и зайцев, которую напечатали. А про юность свою в этом доме он вообще скоро напишет в дневнике: «Юность моя — юность гения!»…

Дом этот многие вспоминают. «С высокими и запертыми на замок воротами, с собакой на цепи», — напишет Бунин, бывавший здесь. «В калитку стучат кольцом, — допишет Зинаида Гиппиус, также навещавшая здесь поэта. — Внутри — маленькие комнатки, жарко натоплено, но с полу дует… Какие-то салфеточки вязаные, кисейные занавесочки…» Кафельная печь, венские стулья, на стенах почерневшие картины в рамах. А школьного товарища его поразят и простые железные кровати, и особо «необыкновенный и острый запах», вероятно, от москательных товаров, которые хранились в подполе.

Известно, любил эпатаж, культивировал в себе какую-то запредельную откровенность, легко признавался, что занимается онанизмом, что в третий раз переболел гонореей, подхваченной от гулящих девиц на бульваре, гордился, заметьте, чудовищными поступками, когда издевался, причиняя реальную боль умиравшему младшему брату, охотно мучил и насмехался над гувернантками, одна из которых станет здесь его женой, и писал (конструировал, конечно!) «непонятные стихи», вроде «Фиолетовые руки на эмалевой стене…». Ну и, конечно, мечтал с юности о славе. «Талант, — написал в дневнике, — даже гений, честно дадут только медленный успех, если дадут его. Этого мало! Мне мало… Надо… найти путеводную звезду в тумане. И я вижу ее: это декадентство и спиритизм… Особенно если они найдут достойного вождя. А этим вождем буду я! Да, Я!»

Он и станет вождем! Но ступенями к славе ему будут служить и женщины. Здесь жил, когда «кружил голову» великой Комиссаржевской, которую бросит. Из-за него застрелится и тоже брошенная им одна юная поэтесса, а другая, которую он семь лет водил «на любовном поводке», покончит с собой уже в Париже, открыв газ в убогом отеле. Поэт Ходасевич, бывавший здесь, напишет: «По Брюсову, жизнь состояла из „мигов“… Дело поэта — „брать“ эти миги и „губить“ их, переживать с предельной остротой…» А та же Гиппиус заклеймит его позже словами: «Любил ли он женщин? Нет, конечно. Чем он мог любить? Всесъедающая страсть делала из женщин, из вина, из карт, из работы, из стихов, даже собственных, — только ряд средств, средств, средств». Она пишет — «к честолюбию». Но я бы сказал — к тому самому памятнику себе.

Его звали «маг», «чародей», «мастер», «звездочет», «инквизитор», «демон». Но те из братьев-писателей, кто бывал здесь на его «средах» (а посещали его в этом доме, кроме уже названных, Бальмонт, Леонид Андреев, Макс Волошин, Андрей Белый, Городецкий, Балтрушайтис, из Петербурга наезжали Вяч. Иванов, Мережковский, Ремизов и молодой Гумилев), отзывались порой уничижительно. «Преодоленной бездарностью» назовет его критик Айхенвальд. «Его боялись… и ненавидели, — напишет Борис Зайцев. — Нелюбовь окружала его стеной… Тяжкий, нерадостный человек». «И не маг, и не чародей, — подчеркнет Георгий Чулков. — Разве что маньяк».

Грубовато, но в чем-то верно отзовется о нем и Андрей Белый: «Есть люди, у которых провалился нос. У Брюсова провалилась душа». Цветаева окрестит его «блудодеем», Бальмонт «подлецом», а Николай Асеев, на глазах которого Брюсов запишется в партию коммунистов, усмехнется: все в нем подавляло «„грандиозной мелочностью“ великолепно ведущейся душевной бухгалтерии…»

Умрет он в доме на проспекте Мира, где ныне музей его. И памятник ему поставят, правда, надгробный, на Новодевичьем. Но уходя отсюда, с Цветного, я почему-то вспомнил всего лишь металлическую спичечницу, в которую вставляли обычный коробок спичек. Смешно, но «маг» и «чародей», тогда еще не куривший, держал ее для именитых друзей, посещавших его. Но не веря им, да, впрочем, и из экономии купеческой, привязывал ее за веревочку. Ну, чтоб не сперли. Стихи, конечно, стихами, но спички счет любят…

313. Цветной бул., 30 (с.). Ну, а этот дом, выстроенный в конструктивистском стиле (1931, арх. М. А. Модоров и Н. В. Лукин), известен, думаю, всем «советским писателям», коих официально в Союзе писателей было однажды почти девять тысяч человек. Здесь с 1931 г. располагались редакция «Литературной газеты» и типография ее.

Вообще «ЛГ» была учреждена в 1929 г. по инициативе Горького. Ныне почти никто не помнит, что это было одним из условий возвращения Горького в СССР из Италии. Сохранилась «шифровка» Сталина от 6 июня 1928 г., адресованная Рыкову, Молотову, Петровскому и Микояну. В ней говорилось: Горький «предлагает разрешить федерации писателей издание еженедельной общественно-литературной непартийной газеты, при условии, что фактически руководство будет находиться в наших руках, а официальным редактором будет непартийный. Горький не прочь связать с такой газетой свое имя. Цель газеты — подцепить новые молодые писательские силы и привести их к нам (курсив мой. — В. Н.) …Лично я возражений не имею. Ваше мнение».

По сути, это была сделка! С помощью газеты «подцепить» молодых писателей и «привести» их в стан коммунистов. В этой же записке было и второе предложение Горького — об издании «журнала наших достижений». И это было принято Политбюро без вопросов.

Тогда же газету писателей постарались исторически «связать» с пушкинской «Литературной газетой» и даже объявить «последовательницей» и наследницей ее идейно. Но прямо скажем, это плохо удавалось главным редакторам ее, которые сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой. Их за все годы существования «ЛГ», включая нынешний, было почти 30 человек.

«Литературная газета» от 1929 года

Полная история этой газеты еще не написана, да ее, из-за объема, не перескажешь вкратце и здесь. Ограничусь лишь перечислением всех главных редакторов ее и адресов, по которым она располагалась в разные годы. Итак, главные редакторы «ЛГ»:

1929–1930 гг. — С. И. Канатчиков; 1930 г. — Б. С. Ольховый; 1930–1931 гг. — С. С. Динамов; 1931–1932 гг. — А. П. Селивановский; 1932–1933 гг. — С. С. Динамов; 1933–1935 гг. — А. А. Болотников; 1935–1937 гг. — Л. М. Субоцкий; 1937–1939 гг. — редколлегия: В. П. Ставский, Е. П. Петров, В. И. Лебедев-Кумач, Н. Ф. Погодин, О. С. Войтинская; 1939–1941 гг. — А. Кулагин; 1942–1944 гг. — А. А. Фадеев; 1944–1946 гг. — А. А. Сурков; 1946–1950 гг. — В. В. Ермилов; 1950–1953 гг. — К. М. Симонов; 1953–1955 гг. — Б. С. Рюриков; 1955–1958 гг. — В. А. Кочетов; 1958 г. — В. П. Друзин (и. о.); 1958–1959 гг. — В. А. Кочетов; 1959–1960 гг. — С. С. Смирнов; 1960–1962 гг. — В. А. Косолапов; 1962–1988 гг. — А. Б. Чаковский; 1988–1990 гг. — Ю. П. Воронов; 1990–1991 гг. — Ф. М. Бурлацкий; 1991–1998 гг. — А. П. Удальцов; 1998 г. — Н. Д. Боднарук; 1999–2001 гг. — Л. Н. Гущин; 2001–2017 гг. — Ю. М. Поляков; с 2017 г. — М. А. Замшев.

Наконец, за почти столетнюю историю газеты она сменила 9 адресов:

Тверской бул., 25; Последний пер., 26; Никольская ул., 19 (с мая 1941 г.); Леонтьевский пер., 24 (с 1945 г.); Спиридоновка, 2; Цветной бул., 30 (до 1958 г.); Костянский пер., 13; Хохловский пер., 10; Стар. Басманная, 18, стр. 1.

Ну и остается лишь добавить, что до 1993 г. в этом же здании располагалась редакция газеты «День» (гл. редактор А. А. Проханов), а во флигеле соседнего дома (№ 32) — газеты «Литературная Россия» и с 1964 г. — журнала «Наш современник».

Ч

От улицы Чаплыгина до Чистого переулка

314. Чаплыгина ул., 1а, кв. 16 (с., мем. доска), — доходный дом (1911, арх. Г. А. Гельрих). Ж. — с 1914 по 1965 г. в квартире из четырех комнат на 4-м этаже — Екатерина Павловна Пешкова (урожд. Волжина, первая и единственная официальная жена Максима Горького — Алексея Максимовича Пешкова и мать сына писателя, Максима).

До этого, в том же 1914-м, вернувшись из-за границы, она временно снимала комнату на Зубовском (Зубовский бул., 15). А уже тут, у Пешковой, жил с 1917 г. и останавливался в разные годы и сам Горький. Здесь же, у Пешковой, с 1926 по 1931 г. жил прозаик-деревенщик, мемуарист Иван Егорович Вольнов (наст. фамилия Владимиров). Наконец, в этом доме в середине 1920-х гг. жили близкие друзья Горького, издатель Иван Павлович Ладыжников, а позже, до 1932 г., — издатель и меценат Сергей Аполлонович Скирмунт.

У этого дома, где Пешкова прожила полвека, я всегда, словно наяву, вижу, как в 1920-м к нему подкатили грузовики и соскочившие с них несколько десятков вооруженных красногвардейцев мигом окружили дом. И только потом подъехал автомобиль с щеголеватым Львом Троцким. Он приехал последним, после Ленина и Дзержинского. Ленин приехал сюда вообще без охраны, Дзержинский с одним вооруженным чекистом, а Зиновьев, из-за кого взбешенный Горький и позвал сюда вождей, не явился вовсе. Я еще расскажу об этом.

А вообще в 1914 г. здесь поселилась тогда эсерка, в прошлом корректор провинциальной газеты и с 1896 г. жена Горького Екатерина Пешкова. В газете той он и влюбился в нее, дворянку и, как признавался, «не ровню» ему, босяку. «Мне не стыдно сказать тебе, — писал ей когда-то, — что я честью моей готов пожертвовать — украсть, убить — для того, чтобы скорее видеть тебя». Она родит ему сына и дочь Катю, которая умрет во младенчестве. И не без его «принципов» станет с 1902 г. и работать в нелегальном еще Политическом Красном Кресте, и вступит в партию эсеров, где в 1917-м войдет даже в ЦК. Здесь, например, за ней будет установлена слежка и в полиции ей дадут кличку Доска (Горького в этих донесениях будут звать почему-то «Миндаль»). И хотя брак их еще в 1904 г. как-то «расползется», он не раз будет останавливаться здесь.

В этом доме в мировую войну Катя вступит в общество «Помощь жертвам войны» (Бол. Козихинский пер., 75), в котором будет работать, вообразите, с дедом академика Андрея Сахарова — адвокатом И. Н. Сахаровым, а после 1917-го пойдет трудиться в «Помполит» — «Общество помощи освобожденным политическим заключенным», которое позже станет Политическим Красным Крестом. Ей советская власть даст даже специальный вагон, в котором она будет разъезжать по стране, развозя арестованным письма и одежду, защищая их и собирая жалобы. У нее «есть добрая воля и большие возможности», — напишет о ней поэт Волошин. Она, будучи близкой с Дзержинским, могла «вытащить» узника из тюрьмы, легализовать эмигранта в новой России и, напротив, — достать кому-то загранпаспорт и помочь выехать за границу. Кстати, когда позже Горький подружится с Генрихом Ягодой, главой ОГПУ-НКВД, то однажды шутливо спросит, «почему он не сажает Екатерину», его жену? На что Ягода (уж не знаю, шутливо ли?) ответит: «Она завещана нам Дзержинским». Хотя сама Пешкова, рассказывая о Лубянке, куда у нее был постоянный пропуск, о встречах с Дзержинским, Менжинским, Ежовым, Ягодой и Берией, всегда уходила от них, не зная: вернут ли ей пропуск «или ей уже отсюда не выйти и она навсегда останется здесь». Арестованной!

Горького знала как никто, и все его «перевертыши» за границей и в СССР (от его слов про советское првительство, которое он иначе не называл, как «этой сволочью», до «нежной дружбы» потом со Сталиным), наблюдала, что называется, «из партера». И про встречи с «почетными караулами» знала, и мешки писем видела, в которых «подстроенные трудящиеся» СССР просили классика навсегда вернуться на родину, и его удостоверения члена ЦИК СССР, фактически парламента (Сталин подарил) и действительного члена Академии наук (Сталин приказал) держала в руках, и на праздновании 60-летия его была и, конечно, не раз наблюдала «слезы умиления» его после «катаний по Москве в открытом автомобиле» и путешествий в спецвагоне по городам…

Здесь он разыгрывал «вернувшегося главу семьи», журил, сдвигая брови, взрослого сына за опоздание к обеду и грозил домашним: «Вот погодите, наведу я порядок в доме. И поставлю дело на вполне научных основах». Но уже тогда было видно: все будет не так безобидно и шутливо. Кто ж не знает, что, вернувшись, он, на потребу дня, затеет писать пьесу «о вредителях», вбросит свою знаменитую фразу «Если враг не сдается — его уничтожают!», будет восхвалять колхозы и оправдывать ГУЛАГ, «подтолкнет» своей статьей в газете к аресту и расстрелу поэта Павла Васильева, а Алексея Лосева, философа и эстетика, назовет «гниленьким человеком» и призовет его… повеситься! Того, разумеется, упекут в тюрьму, а вот вытащит его оттуда как раз Пешкова, хозяйка этого дома.

«Человеком сурового склада души, — назовет ее после смерти Сталина один из гостей этого дома и добавит: — Я таких людей не встречал, она всю свою жизнь посвятила добрым делам…»

Здесь за огромным, «ресторанно-банкетного» типа, столом при Горьком засиживались Герман Лопатин, Сейфуллина, Пильняк, Андрей Платонов и многие другие, а при Пешковой: Раневская, вдова Бабеля Пирожкова, писатели Касаткин, Шторм и другие.

Про Ленина, Троцкого и Дзержинского я уже сказал. Начал с них. Дело в том, что в Петрограде, где Зиновьев был полным хозяином, он позволил себе «провести обыск» в квартире Горького (по свидетельству Ходасевича, искали собранные Горьким документы о бессудных расстрелах «кронштадтских мятежников»). Вот тогда Горький и примчался в Москву, ища защиты у Ленина, Троцкого и Дзержинского. Увы, Зиновьев не явился, сослался на сердечный приступ (по мнению Горького, симулированный) … Но классик будет отомщен, когда вернется на родину в 1930-е гг. Не знаю, как бы он отнесся к расстрелу Зиновьева, если бы дожил до него, но снятие того со всех постов приветствовал и, когда Зиновьева сослали ректором Казанского университета, удовлетворенно отметил: «Зиновьев кончен…» Такие вот дела вершились когда-то в этом доме.

315. Чаплыгина ул., 13/2 (с. н.), — Ж. — с 1932 г. — прозаик, драматург, сценарист и переводчик Исаак Эммануилович Бабель (наст. фамилия Бобель). Это предпоследний адрес его. До этого в Москве жил: в 1920-х гг. про адресу: Чистый пер., 6, и Варварка, 8; с 1930 по 1932 гг. — по адресу: Карманицкий пер., 3, а после этого дома — до дня ареста в 1938 г. — в Бол. Николоворобинском пер., 4. Вот три сохранившихся дома да безымянная могила на Донском и остались нам от знаменитого прозаика.

О нем трудно говорить, как о любом безумно талантливом человеке. Но в немалой степени еще и потому, что по характеру он принадлежал к тем затаенно изобретательным людям, которые про себя убеждены: они ловчее, умнее, хитрее других и всех обойдут на «стометровке жизни». Бабель не лгал только в литературе, талант, чувство слова не позволяли. А в жизни, остроумный, смешливый, любитель розыгрышей, любознательный до неприличия и по-еврейски — мудрый, он многое строил как раз на обмане.

Исаак Бабель (фото из следственного дела)

В литературе появился в 1916-м, когда показал свои рассказы Горькому. Тот и послал его «в люди», набираться жизненного опыта. За семь лет скитаний успел послужить солдатом на румынском фронте, потом в Наркомпросе, в продовольственных экспедициях 1918 г., в Северной армии, где воевал против Юденича, и в Первой конной, в Одесском губкоме и выпускающим в 7-й советской типографии в Одессе. А еще работал в Чека, в организации, которая будет интересовать его всю жизнь.

«Его жадность к крови, к смерти, к убийствам, ко всему страшному, его почти садистская страсть к страданиям, — писал его современник, — ограничивала его материал. Он присутствовал при смертных казнях, он наблюдал расстрелы, он собрал огромный материал о жестокости революции… Он не может работать на обычном материале. Ему нужен особенный, острый, пряный, смертельный…» До недавнего времени писали, что служил в Чека в первые годы революции. Но уже в 2010 г. один из литературоведов (И. Н. Толстой) вдруг сказал, что он «давний сотрудник ОГПУ-НКВД», как «с молодости начал работать там, так на всю жизнь и остался…». Похоже на правду, хотя в застенках «родного» ему НКВД его и расстреляют как австрийского и французского шпиона.

«Маленький, кругленький, в рубашечке какой-то сатиновой, серо-синеватого цвета: гимназистик с остреньким носиком, с лукавыми блестящими глазами, в круглых очках. Улыбающийся, веселый, с виду простоватый, — запишет про него как раз в 1931-м критик Полонский. — Только изредка, когда он перестает прикидываться весельчаком, — его взгляд становится глубоким и темным, меняется лицо: появляется другой человек, с какими-то темными тайнами в душе…» Не простой был человек, «старая еврейская культура», подчеркнет критик. Заваривает крепчайший чай (3–4 ложки «с верхом» на чашку), напивается им «до бисера пота на животе», ходит по комнате в мягких тапочках и, вертя веревочку или бумажку в руках, так и пишет наизусть свои вещи. Потом заносит фразы на специально разрезанные узкие полоски бумаги. Но не печатает — «живет на „проценты“ с напечатанных».

«Искусство его вымогать „авансы“ — изумительно… В „Звезде“ даже был напечатан отрывок из рукописи, „уже имеющейся в портфеле редакции“, как объявлялось в проспекте. Получив с журнала деньги, Бабель забежал в редакцию на минутку, попросил рукопись „вставить слово“, повертел в руках и, сказав, что пришлет завтра, — унес домой, и вот четвертый год рукописи „Звезда“ не видит в глаза… Неуловим и неуязвим, как дух…»

Он и в жизни считал себя неуловимым. Пишет секретарю ЦК ВКП(б) Кагановичу просьбу разрешить ему выехать в Париж к первой жене, которой должны сделать операцию на щитовидной железе «Мой долг присутствовать при ее операции и затем увезти ее и ребенка (трехлетняя дочь, которую я еще не видел) в Москву…» Едет, долго живет там, но ни жену, ни ребенка и не думает привозить. Ненавидит Сталина, в чем шепотом признается друзьям, но, выступая на Первом съезде писателей, призывает других: «Посмотрите, как Сталин кует свою речь, как кованы его немногочисленные слова, какой полны мускулатуры. Я не говорю, что всем нужно писать, как Сталин, но работать, как Сталин, над словом нам надо». Любит Горького, как человека, давшего ему «путевку в жизнь» как человека, который и познакомил его со Сталиным, подолгу живет у него, но всем при этом говорит: «Старик изолгался…» Помогает семьям репрессированных, но сам же, осуждая Радека, Сокольникова, Пятакова, а «также Авербаха со товарищи», пишет в «Литературке»: «Скоро двадцать лет, как Союз Советов, страну справедливого и созидательного труда, ведет гений Ленина и Сталина, гений, олицетворяющий ясность, простоту, беспредельное мужество и трудолюбие… Этой работе люди, сидящие на скамье подсудимых, противопоставляют свою „программу“. Мы узнаем из этой „программы“, что надо убивать рабочих, топить в шахтах, рвать на части при крушениях…» Наконец, спит, пардон, с женой наркома НКВД Ежова и пропадает в их доме, но всем намекает, что собирает «материал» о романе про Чека.

Актриса Грановская говорила, например, про жену Ежова: «Она… помогла Бабелю увидеть чекистские кабинеты, где допрашивали арестованных. „Она дала мне такую возможность“, — это он мне сам сказал». А Мандельштам, когда пришел с женой после воронежской ссылки к Бабелю, после рассказов того о совместных пьянках с чекистами прямо спросил его: почему его так тянет к ним: «Распределитель, где выдают смерть? Вложить персты?» — «Нет, — ответил Бабель, — пальцами трогать не буду, а так потяну носом: чем пахнет?..» После ареста Бабеля Катаев и Шкловский ахали, что Бабель, мол, так трусил, что даже к Ежову ходил… Им возразила в мемуарах жена Мандельштама, Надежда: «Я уверена, что Бабель ходил к нему не из трусости, а из любопытства — чтобы потянуть носом: чем пахнет?» А пахло там всегда только смертью… В том числе и его, Бабеля…

«А вас не могут арестовать?» — спросила его молоденькая проектировщица Метростроя, комсомолка Антонина Пирожкова, которая стала его второй женой. «При жизни старика (Горького) это было невозможно, — ответит он. — А теперь это все же затруднительно»… Увы, именно к Пирожковой в пять утра придут чекисты и, узнав, что Бабель ночует на даче в Переделкине, повезут ее будить его. «Это я», — скажет она на вопрос встревоженного писателя из-за двери. Но ее оттолкнут вооруженные палачи, ворвавшись в комнату.

Это было 16 мая 1939 г. В тюрьму он явится с ключами от квартиры, зубной пастой, кремом для бритья, помочами, мыльницей и в старых сандалиях. Но увезут на Лубянку и девять папок с рукописями писателя. Был ли там роман «о колхозах», который, по его признанию, он писал последние годы, или роман о Чека, как думали и думают многие и ныне, — неизвестно.

В «Обвинительном заключении» говорилось: «Установлено, что еще в 1928–1929 гг. Бабель вел активную контрреволюционную работу по линии Союза писателей… знал о контрреволюционном заговоре, подготовленном Ежовым Н.И… вошел в заговорщицкую организацию, созданную женой Ежова-Гладун (Хаютина) и по заданию Ежовой готовил террористические акты против руководителей партии и правительства…» Ну и, как я уже говорил, с 1934 г. «являлся французским и австрийским шпионом…».

Так вот все трое окажутся рядом на Донском кладбище. Бабель и глава НКВД Ежов после их расстрела в безымянной могиле, а рядом, в колумбарии — жена Ежова и многолетняя любовница писателя — Евгения Хаютина-Ежова, покончившая самоубийством накануне ареста.

316. Чистопрудный бул., 21/2 (с., мем. доска), — доходный дом М. Н. Терентьева (1897, арх. А. Э. Эрихсон). Ж. — с 1898 по 1904 г. — прозаик, мемуарист Николай Дмитриевич Телешов и его жена — художница Елена Андреевна Телешова (урожд. Карзинкина).

Есть люди в русской истории, чье служение культуре является безупречным. Один из них как раз и жил в этом доме. Мне было лет 13–14, когда я впервые прочел его «Записки писателя» и с тех пор… пропал. И, разумеется, сердце ухает по сей день, когда я прохожу мимо этого дома. Ведь все великие, о ком я читал у Телешова, реально заходили в этот подъезд: Чехов, Куприн, Горький, Леонид Андреев, Бунин, Короленко, Шмелев, Боборыкин, Чириков, Вересаев, Зайцев, Сологуб, Златовратский, Гарин-Михайловский, Мамин-Сибиряк, Найденов, Серафимович и Скиталец, Бальмонт и Брюсов, Белый и Сергей Глаголь, а также Шаляпин, Рахманинов, Сытин, Левитан и Бахрушин. Легче сказать, кого здесь не было. Ведь благодаря хозяину дома его «писательские посиделки» по средам превратились тут, в 1899 г., в знаменитый кружок «Телешовские среды». Своеобразное продолжение его «Парнаса», посиделок, начатых ранее (Валовая ул., 24).

Прозаик и мемуарист Н. Д. Телешов

«Митрич (Телешов) … Хлебосол. Мягкий человек. Деликатный, — вспомнит о нем в эмиграции Борис Зайцев. — Я о нем тепло вспоминаю. Кто я был, когда меня к нему привезли? Никто. Мальчишка. Но сразу почувствовал себя на равных. Это он так сумел — создавал атмосферу. Хороший человек. Правда…»

Выделим два слова: «хлебосол» и «атмосфера». Богатую еду позволяло хозяину и его жене купеческое богатство: Телешов был совладельцем торогового дома «Телешов Дмитрий Егорович», учрежденного его отцом — купцом, членом правления торгово-промышленного товарищества «Ярославской Большой мануфактуры», а с 1894 г. и гильдейским старостой купеческой управы Московского купеческого общества. А вот атмосферу дома мог создать только талант общения, соприродный таланту литературному. Ну кто бы из великих пошел бы к богатею просто поесть да пропустить рюмку-другую?

Вообще, три имени решили судьбу и молодого писателя Телешова, и устроителя его «сред»: Сытин, Чехов и Горький. Первый приобщил его к книге, когда он, десятилетним мальчиком, побывал в его знаменитой типографии. Второй, назвав его «писателем образцовым», посоветовал «искать темы» для рассказов «за Уралом», и Телешов в 1894-м отправился в путешествие по России. А третий, познакомившись с Телешовым в 1899 г., узнав о писательских сборищах у него на квартире, привел в «среды» Андреева, Куприна, Скитальца, Вересаева, Чирикова и Серафимовича. Более того, не только сам стал посетителем кружка, но свою пьесу «На дне» впервые прочел именно в этом доме. Кстати, и Бунин именно тут впервые прочел своего «Господина из Сан-Франциско». А «культурную широту» собраниям придала жена Телешова, художница, ученица Поленова, выпускница училища живописи и ваяния, по приглашению которой здесь, наравне с другими, стали бывать Левитан, Васнецов, Головин и сколько еще. Я уж не говорю про благотворительную деятельность супругов: про бесплатную гимназию для детей рабочих, про госпиталь в Малаховке, открытый во время Первой мировой, про лечебницы, про директорство Телешова в музее МХАТа, который он и организовал, спонсирование театральных постановок и выпуск различных альманахов.

Жаль, не услышать ныне шуток и острот посетителей «сред», ибо смеялись здесь часто и до упаду. Была даже странная, вернее, своеобразная «игра» в прозвища посетителям, которые давались по названиям московских улиц. Ну то, что совпало как-то с внешним видом гостей или местом их обитания. Того же Горького, благодаря его героям-босякам, звали здесь «Хитровкой», в честь площади, знаменитой своими ночлежками и притонами, Бунина «Живодеркой» за худобу и острословие, Куприна за пристрастие к лошадям и цирку — «Конной площадью», Вересаева за постоянство во взглядах — «Каменным мостом», а Серафимовича за лысину — «Кудрино». Смешно, но Леониду Андрееву не понравилось прозвище «Новопроектированный переулок», и по его просьбе его стали называть «Ваганьковское кладбище». «Мало ли я вам про покойников писал?» — смеялся тут этот вообще-то хмуроватый в жизни человек.

Знаете ли вы, каким годом заканчивается мемуарная книга Телешова «Записки писателя»? Вы удивитесь, он, заставший уже в юности Тургенева, Толстого, Достоевского, Салтыкова-Щедрина, книгу заканчивает описанием празднования 85-летия Бунина в 1955 г. «Телешов, — напишет о нем писатель Лидин, — был весь, целиком, в традициях русской передовой литературы, и притом самых лучших ее образцов. Это означало прежде всего глубокую любовь и преданность трудному делу писателя и уважение к слову». И подчеркнет: сам облик его «говорил о благородстве его писательской жизни…»

Отсюда, из этого дома, скажу в заключение, он переедет на Земляной Вал, в дом 41/2 (н. с.), где проживет до 1909 г. Ну а потом вновь вернется на Чистопрудный бульвар, но уже в соседний дом, дом № 23, где также продолжатся его «среды». А в последнем его пристанице, где он проживет с 1913 по 1957 г. (Покровский бул., 18/15), ныне открыта его квартира-музей. Загляните туда, если любите Литературу.

Мне же остается добавить, что во дворе этого дома, в 1980–2020-е гг. в двухэтажном флигеле находится второй дом Юрия Михайловича Роста, прозаика, журналиста, публициста и телеведущего, — дом, который получил название «Конюшня Роста». Здесь в разные годы бывали А. Сахаров, Ф. Раневская, М. Плисецкая, О. Иоселиани, Р. Габриадзе, М. Неелова, А. Битов, Б. Ахмадулина, Б. Окуджава и многие, многие другие.

317. Чистый пер., 8 (с., мем. доска), — Ж. — с 1924 г. — в квартире знакомой В. В. Маяковского, Розы Львовны Гинзбург, прозаик, драматург, переводчик Исаак Эммануилович Бабель (Бобель). Здесь, видимо, расстался с первой женой — художницей Евгенией Борисовной Гронфайн, уехавшей в 1925-м в эмиграцию, и вступил в гражданский брак с актрисой Тамарой Владимировной Кашириной (впоследствии женой прозаика Вс. Иванова), родившей Бабелю в 1926 г. сына Эммануила.

В этом же доме после 1924 г. жил поэт, прозаик, переводчик и мемуарист Михаил Александрович Зенкевич. Наконец, с 1970-х гг. до 1996 г. в этом доме жил драматург, прозаик, издатель (совм. с А. Н. Казанцевым) журнала «Драматург» (1993–1998) Михаил Михайлович Рощин (наст. фамилия Гибельман).

Но мемориальная доска висит здесь не им, а удивительному поэту и прозаику, бескомпромиссно сумевшему выразить несчастную долю советской России, человеку редкого мужества и чести — поэту, прозаику и очеркисту Варламу Тихоновичу Шаламову. Доску скульптора Г. Франгуляна здесь повесили сравнительно недавно, в 2013 г.

Шаламов жил здесь в семье отца своей первой жены, «старого большевика», когда-то редактора газеты «Тверская жизнь», а в 1930-х крупного сотрудника Наркомпроса РСФСР Игнатия Корнильевича Гудзя. Жил после первого своего заключения с 1932 по 1937 г., до нового ареста и тюрьмы, а затем и с 1953 по 1956 г. И именно в этой пятикомнатной квартире в 1935 г. его жена, Галина Игнатьевна Гудзь, родила ему дочь Елену и здесь же в 1956-м скончалась.

Они познакомились в первом еще лагере Шаламова, куда Галина приехала к своему мужу, а будущий писатель-заключенный не только ухитрился «отбить» ее у мужа, но и заручился ее обещанием ждать его. Галина ждала его из всех лагерей 15 лет, писала ему «по 100 писем в год» и встретила на вокзале, когда в 1953-м писатель вернулся сюда.

Но, главное, за год до возвращения мужа она, по его просьбе, отвезла в Переделкино, к Пастернаку, ту синюю тетрадь со стихами мужа. Позже, перечитав их, Пастернак уже Шаламову скажет: это «настоящие стихи сильного, самобытного поэта… Я никогда не верну вам синей тетрадки… Пусть лежит у меня рядом со старым томиком алконостовского Блока».

В 22 года, в 1929-м, Шаламов был арестован впервые. За «леваческие», троцкистские взгляды в студенческом кружке, за печатание «Завещания Ленина» в подпольной типографии (Сретенка, 26). В 1937-м — за «антисоветскую пропаганду» (пять лет Колымы), где был осужден еще раз и в конечном итоге провел в лагерях долгие 16 лет. А по возращении именно здесь начал работу над «Колымскими рассказами» (шесть сборников), которые опубликуют в конце 1980-х, после смерти, представьте, автора в 1982-м.

Ужасную, наверное, выскажу мысль, но тюрьмы, лагеря, страшно сказать — многолетнее репрессивное издевательство над своим же народом не только выковывали необычно сильные характеры, но и становились для тех, кто побывал там, за «чертой бытия», метром-эталоном в оценке смысла и цели жизни, вообще — человеческого бытия. Что чего стоит на земле, каков вес подлинных чувств, искреннего дела, почти первобытного смысла выпущенного на волю твоего слова? Это в полной мере познал Шаламов, и именно этим объясняется «эволюция», если можно так сказать, его дружбы с Пастернаком. От почти богослужения ему, «переделкинскому небожителю», до непонимания и отторжения, да что там — до обвинения в трусости. Он ведь не только ощущал некое «соперничество» с «небожителем» в творчестве, но и реально соперничал с ним в любви к Ольге Ивинской, последней музе Пастернака. Причем влюбился лет за пятнадцать до знакомства с ней Пастернака.

Впервые Пастернака он увидел в 1932-м, в клубе МГУ, где тот читал свое «Второе рождение». Ревностно записал тогда: «И как бы ни была грандиозна сила другого поэта, она не заставит меня замолчать…» И тогда же влюбился в юную красавицу Ольгу — она работала литературным стажером в журнале «За овладение техникой», куда он носил свои заметки. Гуляли, читали стихи. Он не только «надеялся на взаимность», он думал о ней на Колыме и через 20 лет, это мало кто знает, «со своим вещевым мешком» явится первым делом к ней домой. Тогда и узнает, что она любит его «кумира» и, как и он, только что вернулась из лагеря, где сидела как раз за любовь к Пастернаку.

К самому Пастернаку Шаламов явится 13 ноября 1953 г. Богатый двухэтажный дом и двухэтажная квартира в Лаврушинском, шикарная машина с личным шофером, бесконечные застолья, когда обеды переходили в ужины, — не трудно представить впечатления «лагерника» от всего этого. Бескомпромиссный Шаламов «судил» уже писательскую братию «по гамбургскому счету». Не литература, считал, Сельвинский, Алексей Толстой, отрицательно оценивал и Горького, иронизировал по поводу Солженицына. И если в первую встречу «небожитель» разругал стихи Шаламова, то в следующие визиты не только оценил их, но и застеснялся, застыдился вдруг своих ранних вещей. Стихи 30-х гг. Пастернак назвал Шаламову «несостоятельными», а про поэмы «1905 год» и «Лейтенант Шмидт» сказал гостю, что «хотел бы забыть» о них. Если хотите, самопредательство «небожителя» перед реальной «правдой жизни».

Через три года прямой «лагерник» даже спросит Пастернака: почему он, любя Ольгу, не женится на ней? Сама Ольга вспомнит: «Шаламов рассказывал, что в апреле 1956-го Пастернак со слезами на глазах говорил ему в Переделкине: „Ольга — мое солнце, только она дает мне силы жить и писать. Но я не могу на ней жениться, я не должен отягощать ее жизнь своей болезнью и близкой смертью“». И разве эта «отговорка» не была также родом предательства? А про последнюю встречу в Переделкине Ольга сказала Шаламову: «Больше тебе Пастернака не видать!..»

Его позвали тогда на встречу с друзьями Пастернака. В этой «сытой и благополучной компании» Шаламов прочел: «Я много лет дробил каменья // Не гневным ямбом, а кайлом. // Я жил позором преступленья // И вечной правды торжеством. // Пусть не душой в заветной лире — // Я телом тленья убегу // В моей нетопленой квартире, // На обжигающем снегу. // Где над моим бессмертным телом, // Что на руках несла зима, // Металась вьюга в платье белом, // Уже сошедшая с ума… // Моя давнишняя подруга // Меня не чтит за мертвеца. // Она поет и пляшет — вьюга, // Поет и пляшет без конца».

Шаламов потом скажет про этот вечер, что «ощущение какой-то фальши» не покидало его. Запомнил и «опасливое поглядывание» хозяина дома на гостей, и равнодушие всех, и эгоизм каждого — и Рубена Симонова, и Луговского, и Нейгауза-старшего. Вот тогда родится его мысль, помните — о трусости писательской. И право же, не знаю: про «небожителя» или все-таки про себя напишет Шаламов поэту в последнем письме? Но — строки честные и приговор окончательный: «Несмотря на низость и трусость писательского мира, на забвение всего, что составляет гордое и великое имя русского писателя, на измельчание, на духовную нищету всех этих людей, которые по удивительному и страшному капризу судеб продолжают называться русскими писателями… жизнь в глубинах своих, в своих подземных течениях осталась и всегда будет прежней — с жаждой настоящей правды, тоскующей о правде; жизнь, которая, несмотря ни на что, — имеет же право на настоящее и настоящих писателей…»

«Доктора Живаго» Шаламов не примет, отзываться будет уничижительно. Но на похороны поэта придет. Говорят, даже стихи его прочтет у свежего холма на кладбище… И холодно усмехнется потом признанию Пастернака ему: «У меня почти на границе слез печаль по поводу того, что я не могу, как все, что мне нельзя, что я не вправе…» Потому что знал: за «могу» и «можно» в литературе надо платить не просто страданием — жизнью!

Ш

Шубинский переулок

318. Шубинский пер., 2/3 (с., мем. доска), — Ж. — с 1921 по 1945 г., по год своей смерти, — прозаик, пушкиновед, поэт-переводчик, председатель Всероссийского союза писателей (1926–1927), лауреат Сталинской премии (1943) Викентий Викентьевич Вересаев (наст. фамилия Смидович).

Но вообще-то он — врач. Не иносказательный (все писатели как бы врачи душ человеческих), а самый натуральный, дипломированный. И кровь для него и на японской войне, и в Первую мировую была реальной, не книжной, как в его будущих рассказах. Не случайно всесветная известность пришла к нему, когда вышли в свет его «Записки врача» (14 переизданий и переводы на все европейские языки). Правда, сам он называл себя то «обыкновеннейшим средним врачом, со средним умом и средними знаниями», а то, когда как раз бросил медицинскую практику, — «царь-врачом», ну, как Царь-колокол, который не звонит, и — не стреляющая Царь-пушка.

Я лишь нигде не нашел причины, по которой он с первых публикаций взял себе псевдоним. В жилах тульского дворянина Смидовича текла русская, украинская, польская, немецкая и греческая кровь, но он, пишет, почему-то долго придумывал себе псевдоним, пока в каком-то рассказе популярного тогда писателя Петра Гнедича не натолкнулся на фамилию Вересаев. Попытаться понять можно: врач и писатель — это как бы два человека, с одной стороны, добрый человек, с другой — беспощадный медик, фигура общественная (писатель) и интимная, если для пациентов. И врачей — Даль, Чехов, Василий Аксенов, Григорий Горин. Наконец, Булгаков Михаил Афанасьевич, ближе которого к Вересаеву (во всяком случае, в этом доме), кажется, и не было.

1-ый том четырехтомного собр. соч. В. В. Вересаева

В их судьбах многое было схоже. Скажем, до вселения в этот дом Вересаев, как и Булгаков на Кавказе, три зимы, с 1918 г., провел в страшном тогда Крыму. «Шесть раз был ограблен; больной испанкою, с температурою в 40 градусов, полчаса лежал под револьвером пьяного красноармейца, через два дня расстрелянного; арестовывался белыми; болел цингою». Но, может, тогда и закалилось соприродное ему сочувствие к людям, особо — к людям таланта. Не буду говорить, что, выбранный еще в 1911 г. главным редактором и председателем правления общественного «Книгоиздательства писателей», он за шесть лет выпустил около 400 книг прозаиков и поэтов, он и позже, уже в этом доме, бился за них с новой властью. Главный цензор страны, Лебедев-Полянский, доносил в Оргбюро ЦК ВКП(б) в 1927-м (это стало известно недавно) слова Вересаева: «Нашу художественную совесть все время насилуют, наше творчество все больше становится двухэтажным; одно пишем для себя, другое — для печати. В этом — огромнейшая беда литературы, и она может стать непоправимой… Молчат такие крупные художники слова, как Ф. Сологуб, Макс Волошин, А. Ахматова. Жутко сказать, но если бы сейчас у нас явился Достоевский, такой чуждый современным устремлениям и в то же время такой необходимый в своей испепеляющей огненности, то и ему пришлось бы складывать в свой письменный стол одну за другой рукописи своих романов с запретительным штемпелем Главлита». И впрямь — «царь-врач», бьющий во все колокола гласности.

Когда-то в «Записках врача», еще в 1901-м, он написал: «Иногда хватает мгновения, чтобы забыть жизнь, а иногда не хватает жизни, чтобы забыть мгновение». Вот вся жизнь его и была соткана из таких мгновений, которые уже мы обязаны не забывать. Ведь сестра Марины Цветаевой, Ася, как раз в 1921 г., когда он вернулся из Крыма разбитый, больной и несчастный, буквально расплакалась из-за него. Просто случайно узнав, что она и ее маленький сын «буквально голодают», он притащился к ней на 4-й этаж и отдал, как она пишет, «львиную долю своего академического пайка: кусок бараньей кости с мясом…» И, кстати, нигде потом об этом не обмолвился. Ну разве не тихий подвиг? В моих записях и выписках о нем много такого. Ведь и Булгаков на всю жизнь запомнит, как в 1931 г. к нему, выгнанному отовсюду и оставшемуся «без копейки», вдруг явился Вересаев и выложил перед ним 5000 рублей. «Писатель обязан помогать писателю», — сказал.

Их отношения страшно интересны. Вересаев еще в 1924-м отметил появление нового крупного таланта. Они стали настолько близки, что лишь ему Булгаков сообщал о вызовах на Лубянку. «Направляюсь в ГПУ, — сообщал, — (опять вызывали)». Именно тогда, с середины 1920-х гг., за обоими и была установлена слежка. Осведомитель сообщал 13 ноября 1927 г.: «Булгаков… на днях рассказывал известному писателю Смидовичу-Вересаеву (об этом говорят в московских литературных кругах), что его вызывали в ОГПУ на Лубянку и, расспросив его о социальном положении, спросили, почему он не пишет о рабочих. Булгаков ответил, что он интеллигент и не знает их жизни…»

Долг Булгаков Вересаеву вернул. И единственным расхождением их стало разное понимание Пушкина. Точнее, разное понимание творческого процесса. Они вдвоем условились писать пьесу о великом поэте, но Вересаев, уже написавший к тому времени свои книги «Пушкин в жизни» и «Спутники Пушкина», иначе трактовал биографию классика. Но визиты друг к другу и переписка их сохранились до кончины Булгакова. «Улиц боюсь, писать не могу, люди утомляют или пугают, газет видеть не могу», — жаловался Булгаков в середине 1930-х. «Недавно подсчитал: за 7 последних лет я сделал 16 вещей, и все они погибли, кроме одной, и та была инсценировка Гоголя!» — сообщал как раз когда Вересаев работал над книгой «Гоголь в жизни». И наконец, когда бросил МХАТ, написал: «Тесно мне стало в проезде Художественного театра, довольно фокусничали со мной…»

Вересаев переживет Булгакова на четыре года. Но похоронят их почти рядом — на Новодевичьем. Два врача, два целителя душ человеческих, два писателя, успевших сделать так много.

Я

Улица Большая Якиманка

319. Якиманка Бол. ул., 17/2 (с.). В начале ХХ в. на этом месте стоял дом, в котором с 1914 по 1919 г. жил литературовед, фольклорист, этнограф Борис Матвеевич Соколов. Здесь в 1919-м он был арестован, а после ареста, в 1924 г., вернулся жить на Якиманку, но уже в дом № 42. А уже в доме, построенном на этом месте, в нынешнем, жили с начала 1940-х гг. Алексей Васильевич Сеземан, будущий мемуарист, и его жена, биохимик Ирина Павловна Горошевская (семья, близкая М. И. Цветаевой и С. Я. Эфрону по жизни в Париже и в подмосковном Болшеве).

Алексей Сеземан вместе с матерью Антониной Насоновой, отчимом Николаем Клепининым, младшим сводным братом (по матери) Дмитрием Сеземаном и сестрой Софьей вернулся в СССР из Парижа вместе с мужем Марины Цветаевой, Сергеем Эфроном. Не «вернулись», конечно, — тайно бежали из Франции как сотрудники НКВД, провалившие одно из заданий. И Клепининых-Насоновых, и Эфрон-Цветаевых Лубянка поселила на одной из «спецдач» в Болшеве, где сначала арестовали дочь Цветаевой, Ариадну Эфрон, а потом, в 1939-м, мужа Марины Цветаевой, Сергея, и соседей по даче Клепинина, Насонову и их старшего сына — Алексея. Младших детей: сына Цветаевой Георгия (Мура, как его звали в семье) и его ближайшего друга Дмитрия Сеземана — «карательная машина» НКВД на первых порах не тронула.

Вот в этот дом, на Якиманку, и вернулся весной 1943 г. двадцатисемилетний Алексей Сеземан, вернулся к жене, отбыв четыре года в тюрьмах и лагерях. Он не знал еще, что его мать (кстати, двоюродная правнучка вице-адмирала, героя Севастопольской обороны Корнилова и дочь ученого-биолога Николая Насонова), по не подтвержденным доныне сведениям, умерла в тюрьме от объявленной голодовки, а отчим Николай Клепинин и муж Цветаевой, Сергей Эфрон, были в 1941 г., как «французские шпионы», расстреляны. Не знал этого и сын Марины Цветаевой и Сергея Эфрона, Мур, восемнадцатилетний юноша с «маленьким сердцем», который после смерти Марины Цветаевой в Елабуге не только рвался в Москву, найти Сеземанов и особо своего давнего, еще с Парижа, друга Диму Сеземана, но и твердо решил стать писателем, переводчиком и, как писал, главным специалистом по французской литературе, в частности «по Малларме», поэту-символисту.

Дмитрию Сеземану еще из Чистополя написал: «Митя, дружище! Я пишу тебе, чтобы сообщить, что моя мать покончила с собой — повесилась… У меня нет желания распространяться об этом: что сделано — то сделано. Все, что я могу тебе сказать по этому поводу, — это то, что она правильно поступила: у нее было достаточно поводов и это было лучшим выходом из положения, и я полностью одобряю ее поступок…»

Человек «с маленьким сердцем» — это, читатель, не метафора, что легко можно было бы предположить, прочитав не столь давно изданный двухтомник его злоязычных, мизантропических и эгоистических дневников, где он даже гениальную мать свою не раз называет «дурой». Нет, маленькое сердце — это его натуральный физиологический недостаток. Просто через две недели после смерти Марины Цветаевой на медосмотре в чистопольской школе выяснилось, как он сам занесет в дневнике, что у него «слишком маленькое сердце… к общим пропорциям; примерно раза в два меньше, чем следует». Он радостно пишет, что благодаря этому на общие работы его не направят. «И то хлеб», — подводит итог обследования. Но ведь символично — «человек маленького сердца»…

Мур вернется в полуголодную и полутемную Москву как раз в 1943-м. И именно в этом доме, да еще у своей тетки Елизаветы Яковлевны Эфрон (Мерзляковский, 16) и в семье архитектора Андрея Константиновича Бурова (Тверская, 25), он и останавливался тогда, поступив-таки в Литинститут и до поры до времени оттягивая призыв в армию.

Новое имя здесь — Буров. Он, находясь в 1935-м в поездке по Европе, познакомился как-то в Париже с Мариной Цветаевой. И вдруг в его «старомосковский дом» на Тверской жена его, Ирина Валентиновна, как раз в 1943-м приводит сына Цветаевой — Мура. Оказывается, на вечере в Литинституте она услышала, как рядом два молодых человека рассказывали друг другу по-французски довольно фривольные анекдоты. Она, пишут, не выдержала, засмеялась и предупредила, что все понимает. Так Мур и его друг (а это был как раз Дмитрий Сеземан) оказались в доме на Тверской. Здесь, пишет биограф Цветаевой, Мария Белкина, Мур даже встретит свой последний Новый год, 1944-й, для него — вообще последний. И последний раз будет здесь счастлив. Здесь читал стихи, болтал по-французски, здесь его кормили и привечали. И сюда, когда через два месяца его призвали в армию, напишет молящее о спасении письмо: «Дорогие Буровы, помогите мне выбраться отсюда. Здесь кругом воры, убийцы. Это все уголовники, только что выпущенные из тюрем и лагерей. Разговоры они ведут только о пайках и о том, кто сколько отсидел. Стоит беспросветный мат. Воруют все. Спекулируют, меняют, отнимают. Ко мне относятся плохо, издеваются над тем, что я интеллигент. Основная работа тяжелая, физическая: разгрузка дров, чистка снега…»

Он все-таки вырвется на фронт и в июне 1944-го окажется в маршевой роте 154-й стрелковой дивизии. В последнем письме сестре Ариадне от 17 июня 1944 г. напишет: «Боев еще не было, царит предгрозовое затишье в ожидании огромных сражений и битв. Кормят несколько лучше, чем в запасном полку… Завтра пойду в бой автоматчиком или пулеметчиком. Я абсолютно уверен в том, что моя звезда меня вынесет невредимым из этой войны и успех придет обязательно».

Писал, что урывками пишет книгу о Малларме, что задумал антологию 25 французских авторов, что все равно станет первым специалистом по французскому символизму. Но — 7 июля под деревней Друйка, в первом же бою был смертельно ранен. И, как и у матери, могилу его не найдут…

Правда, в доме на Якиманке, куда он забежит попрощаться перед уходом в армию, он оставит Сеземану «на сохранение» четыре серебряные ложки с семейными вензелями Эфронов, подстаканник и деревянную шкатулку Марины Цветаевой. И Алексей, и Дмитрий Сеземан выживут. Оба будут работать после войны переводчиками на Всесоюзном радио, преподавать, а потом вырвутся во Францию, где и скончаются в разные годы. От Дмитрия, который умрет в 2010 г., останется его переписка с Муром и две книги («В Москве все спокойно» и «Исповедь чужака»). А от Алексея, которого привезут хоронить в Москву, — воспоминания с посвящением Марине Цветаевой, изданные в 1991-м. Ну и те реликвии, оставленные сыном поэта.

Сестра Сеземанов — Софья, чьей крестной матерью была в Париже Зинаида Гиппиус, долгое время будет работать в музее Цветаевой, в Болшеве. И именно ей, в музей дома, где еще не разоренная семья Цветаевой-Эфронов единственный раз жила вместе, и передаст живущая в доме на Якиманке дочь Алексея Сеземана, Марина Алексеевна Мошанская, и ложки, и подстаканник, и шкатулку Марины Цветаевой.

Последняя память поэту от человека «с маленьким сердцем».

320. Якиманка Бол. ул., 43 (с.), — дом купца Николая Игумнова (1895, арх. Н. И. Поздеев). Ж. — с 1926 по 1928 г. — писатель-фантаст, член ЦК РСДРП, идеолог Пролеткульта, с 1925 г. — организатор и директор располагавшегося в этом доме Института переливания крови — Александр Александрович Богданов (Малиновский). В этом доме Богданов погиб от неудачно поставленного на себе научного опыта. Ныне — посольство Франции.

Перед этим последним в моем повествовании домом невозможно не остановиться. С ним связано много тайн, но ведь и внешне он завораживает нездешней, древней красотой. Фантастика, но более 100 лет назад, в 1904 г., перед этим домом, ровно как и вы, стоял великий Хлебников и любовался им. На юг, родителям, написал: «С Москвой я теперь так освоился, что я себя не представляю иначе как в Москве… Сегодня я опять ходил и второй раз осмотрел московский Исторический музей и дом Игумнова. Дом Игумнова построен в стиле боярского терема и очень художественен: с пузатыми колонками, изразцовыми плитками, чешуйчатой крышей. Я спросил извозчика, где этот дом, он ответил и добавил: „очень хороший дом“. Так как простые люди обыкновенно не ценят архитектуры, то, очевидно, этот стиль наиболее близок и понятен русскому человеку…»

Для меня же этот дом ценен тем, что здесь жил писатель-мечтатель, или — лучше сказать! — мечтатель-писатель. «Художник мысли» — как назвал его член Политбюро Бухарин. Или — «великий визирь большевистской державы», революционер с 1896 г., который был изгнан из партии самим Лениным. Вроде бы, пишут, из-за «идейных разногласий», но на деле — из-за боязни конкурента на пути к личной власти. Ведь, по слухам, в этом доме он не умер — убили его. И тайна, конечно, что стало с мозгом «художника мысли», который и после смерти его долго еще хранился в доме Игумнова.

Я говорю, конечно, об Александре Малиновском, известном в политике и науке, да и в русской литературе по псевдониму Богданов. Псевдонимов у него было много: Вернер, Максимов, даже Рядовой. Но как раз «рядовым» он ни в чем и никогда не был. Возможно, нынче здесь, в посольстве Франции, и поминают на приемах великих французских энциклопедистов, но помнят ли, что здесь два года жил и работал наш отечественный энциклопедист. Я не преувеличиваю. Он, прошедший в молодости царские ссылки и тюрьмы, был одним из крупнейших теоретиков общественной мысли (в 24 года написал «Краткий курс экономической науки», в 26 — «Основные элементы исторического взгляда на природу», а в 33 года — знаменитый труд «Эмпириомонизм», из-за которого Ленин «озлился и взбесился необычайно»). Он был дипломированным врачом, лечившим когда-то философа Бердяева, ученым, занимавшимся не только наукой о социализме и общественном сознании (вспомните его тектологию), но и основами кибернетики наравне с американцем Джоном фон Нейманом, Он станет первым идеологом Пролеткульта, профессором МГУ и одним из руководителей Комакадемии. Наконец, он, будучи близким другом Циолковского, стал писателем, открывшим жанр в русской литературе — коммунистическую утопию и поставившим вопрос о бессмертии человека и человечества. Но во всех его ипостасях — это-то и поразительно при его разносторонности! — он был удивительно цельным человеком, ибо им всегда двигала любовь к человеку. И, конечно, Кровь. Именно так — с большой буквы.

Слышали ли вы что-либо о «пластинах крови» Рудольфа Штейнера, философа-мистика? Он утверждал (а Богданов бывал на его лекциях в Цюрихе), что ему доподлинно известно: на пластины крови человека «идет непрерывная запись информации о малейших изменениях во внешнем мире». А значит, считал Богданов, надо научиться понимать «язык крови», чтобы избавить человека от сбоев в получении этой информации, чтобы продлить жизнь человека, а в будущем достичь и бессмертия. И он еще в 1907-м, заглядывая в будущее, пишет фантастический роман-утопию «Красная звезда», про цивилизацию, созданную на Марсе, которая знает способ сохранения молодости. «Лучшие условия жизни? Да… Но не только, — говорит в романе нашему космонавту марсианин Нэтти. — Мы… устраиваем обмен крови между двумя человеческими существами… Кровь одного человека продолжает жить в организме другого, смешиваясь там с его кровью и внося глубокое обновление во все его ткани». Такой как бы «обмен жизни не только в идейном, но и в физиологическом существовании»… Идее «физиологического коллективизма» и «кровному родству» был посвящен и следующий фантастический роман этого упрямого человека — «Инженер Мэнни» (1911). Но не утопией и не фантастикой стало ныне претворение в жизнь его идей. Уже в 1923-м он начал опыты с переливанием крови на себе (11 экспериментов) и единственном сыне своем. Леонид Красин, комиссар и покровитель науки, писал жене: «Богданов, кажется, помолодел на семь, нет, на десять лет после процедуры». Поддержала ученого и сестра Ленина, Мария Ульянова, также пошедшая на эксперимент. От переливания крови улучшалось зрение, пропадало выпадение волос, росла работоспособность. «Обмен крови должен приводить к глубокому очищению и освежению организма, к освобождению от специфических вредных для него внутренних ядов», — писал Богданов. Его болезненный от рождения сын после двух переливаний крови от известного спортсмена стал неузнаваем (спустя десятилетия он, став ученым-генетиком и геронтологом, утверждал, что именно переливание сделало его крепким и работоспособным). Сын ученого проживет до 86 лет. Продлят жизнь по методике Богданова уже в наши дни Брежнев, Андропов и Суслов, у которых были такие возможности. А вот сам ученый скончается на 12-м переливании. Его партнер, сосед по операционному столу, студент Кодомасов, после обмена литром крови выжил, а вот Богданов из-за «несовместимости» крови через две недели скончался. Шутил, смеялся, вел записи «по самонаблюдению», но не выдержали почки.

Смерть «художника мысли» в 54 года породила множество тайн. Думали, самоубийство. Роберт Пейн в своей биографии Ленина прямо писал: «В один из дней 1928 года он (Богданов) совершил самоубийство, перелив себе инфицированную кровь». Сын Богданова считал, что отца убили, подозревал сотрудницу института Комисарук. Она могла «помочь» ему не выжить после побочной реакции. Кроме того, у кровати ученого нашли пузырек калия хлората. Коллеги Богданова даже обратились к наркому здравоохранения Семашко с просьбой провести расследование. Но его результаты остались неизвестны, и доказательств версии нет и доныне.

Богданова кремировали, а мозг оставили в доме Игумнова, в Институте мозга, который также располагался одно время здесь. Но памятью ему стало не только широкое донорское движение в России, не только последователи в литературе: А. Толстой с его «Аэлитой» и Ефремов с «Туманностью Андромеды», но и открытие в 1999 г. в Екатеринбурге Международного института имени А. Богданова. «Для объединения, координации и развития фундаментальных и прикладных исследований российских и зарубежных ученых, — как записано в его программе, — творчески применяющих идеи, заложенные в научном наследии великого русского мыслителя Александра Александровича Богданова».

Поклонитесь напоследок и этому дому! И думайте, как говорили в годы жизни ученого, «по Богданову», то есть оригинально и не шаблонно. Только это приносит успех и славу.

Приложение № 1

Адреса литературных музеев Москвы

Государственный литературный музей — Петровка ул., 28.

Музей литературы ХХ века — Трубниковский пер., 17.

Музей истории российской литературы им. В. И. Даля — Зубовский бул., 15, стр. 1.

Общественный «Литературный музей» — Староконюшенный пер., 33.

Музей самиздата — Садовая-Кудринская ул., 25.

Аксаков С. Т. — Сивцев Вражек пер., 30а,— Музей писателя.

Белый Андрей (Бугаев Б. Н.) — Арбат, 55,— Мемориальная квартира Андрея Белого.

Брюсов В. Я. — Мира пр., 30,— Дом-музей В. Я. Брюсова. Музей Серебряного века русской литературы.

Гоголь Н. В. — Никитский бул., 7(квартира-экспозиция).

Герцен А. И. — Сивцев Вражек пер., 27,— Дом-музей А. И. Герцена.

Горький Максим (Пешков А. М.) — Поварская ул., 25а,— Музей А. М. Горького в Институте мировой литературы. Филиал музея А. М. Горького — Мал. Никитская ул., 6/2.

Даль В. И. — Бол. Грузинская ул., 4/6, корп. 9,— Музей-квартира В. И. Даля.

Достоевский Ф. М. — Достоевского ул., 2,— Музей-квартира Ф. М. Достоевского.

Есенин С. А. — Бол. Строченовский пер., 24, стр. 2,— Московский государственный музей С. А Есенина.Сивцев Вражек пер., 44/28, —Филиал музея Есенинский культурный центр.

Лермонтов М. Ю. — Мал. Молчановка ул., 2,— Мемориальный дом-музей М. Ю. Лермонтова.

Маяковский В. В. — Лубянский пр., 3/6,— Государственный музей В. В. Маяковского.Красная Пресня ул., 36,— Филиал музея поэта.

Немирович-Данченко В. И. — Глинищевский пер., 5/7,— Музей-квартира.

Островский А. Н. — Мал. Ордынка ул., 9/12,— Дом-музей А. Н. Островского.

Паустовский К. Г. — Кузьминская ул., 8,— Квартира-музей К. Г. Паустовского.

Пушкин А. С. — Пречистенка ул., 12/2,— Государственный музей А. С. Пушкина.Арбат, 53,— Мемориальная квартира А. С. Пушкина на Арбате.

Пушкин В. Л. — Стар. Басманная ул., 36,— Дом-музей В. Л. Пушкина.

Телешов Н. Д. — Покровский бул., 18/15,— Музей-квартира писателя.

Толстой А. Н. — Спиридоновка ул., 2/6,— Музей-квартира А. Н. Толстого.

Толстой Л. Н. — Пречистенка ул., 11/8,— Государственный музей Л. Н. Толстого иЛьва Толстого ул., 21,— Музей усадьба Л. Н. Толстого «Хамовники».Пятницкая ул., 12,— филиал Выставочный зал музея Л. Н. Толстого.

Тургенев И. С. — Остоженка ул., 37,— Дом-музей писателя.

Тютчев Ф. И. — Армянский пер., 11, 2-й этаж,— квартира-экспозиция.

Флоренский П. А. — Бурденко ул., 16/12,— Музей-квартира П. А. Флоренского.

Цветаева М. И. — Борисоглебский пер., 6,— Культурный центр. Дом-музей Марины Цветаевой.

Чехов А. П. — Садовая-Кудринская ул., 6,— Дом-музей А. П. Чехова.

Южин (Сумбатов) А. И. — Бол. Палашевский пер., 5/1,— Музей-квартира драматурга и актера.

Приложение № 2

Адреса классиков русской литературы

(по годам жизни писателей)

Андреев Л. Н.

— 1895 г. — Гоголевский бул., 21 (дом н. с.);

— 1896 г. — Мал. Никитская ул., 2 (с.);

— 1896 г. — Мал. Никитская ул., 20 (с. п.);

— 1896 г. — Спиридоновка ул., 2 (н. с.);

— 1897 г. — Гранатный пер., 18 (н. с.);

— 1897–1898 гг. — Садовая-Кудринская ул., 2 (с.);

— 1898 г. — Прямой пер., 10 (н. с.);

— 1899–1900 гг. — Новый Арбат ул., 36/9 (н. с.);

— 1890–1901 гг. — Зоологический пер., 9 (н. с.);

— 1901 г. — Красина ул., 9 (с.);

— 1901–1902 гг. — Бол. Грузинская ул., 25 (н. с.);

— 1902–1903 гг. — Заморенова ул., 34 (н. с.);

— 1905 г. — Сред. Тишинский пер., 5–7 (с. п.);

— 1907 г. — Тверская ул., 3–5 (н. с.).

Ахматова А. А.

— 1911 г., август — Театральная пл., 1 (с.);

— 1918 г., август — ноябрь — Зачатьевский, 3-й пер., 3 (с.);

— 1924 г.,апрель — Неглинная ул., 29/14 (с.);

— 1926 г., март — Пречистенка ул., 19–21 (с.);

— 1928 г., октябрь — ноябрь — Пречистенская наб., 5 (н. с.);

— 1930 г., январь — Мясницкая ул., 24., стр. 1 (с.);

— 1932 г., июль, 1937 г., май-июнь 1938 г., октябрь — Померанцев пер., 3 (с.);

— 1933 г., октябрь-декабрь — Нащокинский пер., 3–5 (н. с.);

— 1934 г., май-июнь 1935 г., октябрь — ноябрь — Правды ул., 1а (н. с.);

— 1935 г., май 1936 г., июль — август — Бол. Серпуховская ул., 27 (с.);

— 1939 г., март — Октябрьский пер., 43 (н. с.);

— 1940 г., апрель — Померанцев пер., 8 (с.);

— 1940 г., август, — 1966 г.(с перерывами) — Бол. Ордынка, 17 (с.);

— 1941 г., октябрь — Земляной Вал ул., 14–16 (с.);

— 1941 г., октябрь — Сивцев Вражек пер., 6 (с.);

— 1953 г., октябрь — Волхонка ул., 17 (с.);

— 1954 г., октябрь-ноябрь — Короленко ул., 7 (с.);

— 1957 г., май — Бол. Никитская ул., 6/3 (с.);

— 1962 г., май — Хорошевское ш., 2/1 (н. с.);

— 1962–1963 гг., сентябрь-январь — Садовая-Каретная ул., 8 (с.);

— 1963 г., февраль 1964 г., март — Лаврушинский пер., 17 (с.);

— 1963 г., ноябрь-декабрь 1964 г., январь— Тараса Шевченко наб., 7/1 (с.);

— 1964 г., февраль-март — Мира пр., 51 (с.);

— 1965 г., февраль — Революции пл., 1 (с. п.);

— 1965–1966 гг., декабрь-январь —2-й Боткинский проезд, 5 (с.);

— 1966 г., февраль-март — Бол. Ордынка ул., 17 (с.).

Белый Андрей (Б. Н. Бугаев)

— 1880–1906 гг. — Арбат ул., 55 (с.);

— 1906–1910 гг. — Плотников пер., 21(с.);

— 1911 г. — Ростовский, 6-й пер., 11 (н. с.);

— 1912–1914 гг. — Гоголевский бул., 31 (с. п.);

— 1918 г. — Поварская ул., 52 (с.);

— 1919 г. — Бол. Конюшковский пер., 25 (н. с.);

— 1919 г., август — Неопалимовский, 1-й пер., 12 (с.);

— 1919–1920 гг. — Садовая-Кудринская ул., 6 (с.);

— 1932–1934 гг. — Плющиха ул., 53 (с.).

Блок А. А.

— 1900-е гг. — Тверская ул., 3–5 (н. с.);

— 1903 г. — Тверская ул., 16 (с. п. н.);

— 1903–1904 гг. — Спиридоновка ул., 6 (с. п.);

— 1916 г., март — Тверская ул., 15 (н. с.);

— 1919–1920-е гг. — Трубниковский пер., 30 (н. с.);

— 1920, 1921 гг., май — Арбат ул., 51 (с.).

Бродский И. А.

— 1960-е гг. — Тверская ул., 6 (с.);

— 1964–1969 гг.(с перерывами) — Мал. Филевская ул., 16 (с.);

— 1970-е гг. (с перерывами) — Мещанская ул., 14 (с.).

Булгаков М. А.

— 1916–1917 гг.(с перерывами) — Чистый пер., 1/24 (с.);

— 1921 г. — Мал. Пироговская ул., 18 (с.);

— 1922 г. — Воротниковский пер., 1 (с.);

— 1922–1924 гг. — Бол. Садовая ул., 10 (с.);

— 1924 г. — Бол. Никитская ул., 46, стр. 1 (н. с.);

— 1924–1926 гг. — Чистый пер., 9 (с.);

— 1926 г. — Мал. Лёвшинский пер., 12 (н. с.);

— 1926–1927 гг. — Мал. Лёвшинский пер., 4 (н. с.);

— 1927–1934 гг. — Бол. Пироговская ул., 35–б (с. п.);

— 1934–1936 гг. — Нащокинский пер., 3–5 (н. с.).

Бунин И. А.

— 1891 г. — Неглинная ул., 20 (с.);

— 1890-е гг.(с перерывами) — Арбат ул., 4 (с.);

— 1890-е гг.(с перерывами) — Столовый пер., 2 (н. с.);

— 1903, 1905, 1906 гг. — Хрущевский пер., 5 (с. п.);

— 1904 г. — Волхонка ул., 14 (с.);

— 1905 г. — Воздвиженка ул., 4/7 (с.);

— 1905 г. — Тверская ул., 1 (с. п.);

— 1906 г. — Трубниковский пер., 4 (с.);

— 1909, 1910, 1913 гг. — Староконюшенный пер., 32 (н. с.);

— 1912 г. — Скатертный пер., 22 (н. с.);

— 1914 г. — Бурденко ул., 14 (с.);

— 1916–1918 гг. — Поварская ул., 26 (с.).

Волошин М. А.

— 1870–1880-е гг., 1901 г. — Проточный пер., 3 (н. с.);

— 1900 г., январь — июнь — Гранатный пер., 8 (н. с.);

— 1910 г. — Неглинная ул., 23 (н. с.);

— 1910 г. — Кривоколенный пер., 4, стр. 1 (с.);

— 1910–1911 гг. — Бол. Бронная ул., 15 (с.);

— 1912 г. — Кривоарбатский пер., 13 (н. с.);

— 1912 г. — Сивцев Вражек пер., 12 (с.);

— 1912 г. — Сивцев Вражек пер., 19 (с.);

— 1913 г. — Кривоарбатский пер., 17 (н. с.);

— 1913–1917 гг. — Мал. Молчановка ул., 8 (с.);

— 1910-е гг. — Мал. Ржевский пер., 7 (с.);

— 1924 г. — Померанцев пер., 8 (с.);

— 1924, 1926 гг. — Комсомольская пл., 5 (с.).

Герцен А. И.

— 1812 г. — Бол. Патриарший пер., 2/12 (н. с.);

— 1812 г. — Тверская ул., 13 (с. п.);

— 1812 г. — Тверской бул., 25 (с.);

— 1817 г. — Бол. Знаменский пер., 1 (н. с.);

— 1817–1818 гг. — Волхонка ул., 18/1 (с. п.);

— 1819–1821 гг. — Покровка ул., 1/13 (с. п.);

— 1821–1823 гг. — Денежный пер., 17 (н. с.);

— 1824 г. — Бол. Власьевский пер., 14 (н. с.);

— 1833–1834, 1839, 1842–1843, 1846–1847 гг. — Сивцев Вражек пер., 25/9 (с.);

— 1834–1835 гг. — Крутицкий 1-й пер., 4а (с. п.);

— 1842 г. — Мал. Власьевский пер., 8–10 (н. с.);

— 1843–1846 гг. — Сивцев Вражек пер., 27 (с.).

Гоголь Н. В.

— 1832 г. — Бол. Каретный пер., 16 (с.);

— 1839–1840, 1841–1842, 1848 гг. — Погодинская ул., 10–12а (с. п.);

— 1848 г. — Тверская ул., 6 (н. с.);

— 1848 г., октябрь — Дегтярный пер., 4, стр. 2 (с. п.);

— 1848, 1852 гг. — Никитский бул., 7 (с. п.).

Горький М. (А. М. Пешков)

— 1901, 1902 гг. — Гранатный пер., 20–22 (н. с.);

— 1904 г. — Волхонка ул., 14 (с.);

— 1904 г. — Старая пл., 8 (с.);

— 1904–1905 гг. — Спиридоновка ул., 17 (с.);

— 1905 г. — Вспольный пер., 16 (н. с.);

— 1905 г., декабрь — Воздвиженка ул., 4 (с.);

— 1917, 1928 гг. — Чаплыгина ул., 1а (с.);

— 1933–1936 гг. — Мал. Никитская ул., 6/2 (с.).

Грибоедов А. С.

— 1795 г. — Остоженка ул., 34/1 (н. с.);

— 1790-е гг. — Хилков пер., 2, стр. 3 (с. п.);

— 1801, 1818, 1823 гг. — Новинский бул., 17 (с.);

— 1811 г. — Комсомольский просп., 16 (н. с.);

— 1823–1824 гг. — Мясницкая ул., 42/2 (с.);

— 1826 г. — Староконюшенный пер., 4 (с.);

— 1828 г. — Бол. Дмитровка ул., 15/3 (н. с.).

Давыдов Д. В.

— 1780-е гг. — Неопалимовский 1-й пер., 5 (н. с.);

— 1780–90е гг. — Пречистенка ул., 13/7 (н. с.);

— 1819 г. — Мал. Левшинский пер., 7 (н. с.);

— 1826 г. — Арбат ул., 25/36 (н. с.);

— 1826 г. — Гагаринский пер., 33 (н. с.);

— 1826–1830 гг. — Бол. Знаменский пер., 17 (с.);

— 1830 г. — Староконюшенный пер., 25 (н. с.).

— 1830–1831 гг. — Карманицкий пер., 5/2 (н. с.);

— 1831 г. — Композиторская ул., 16 (н. с.);

— 1832–1834 гг. — Смоленский бул., 3 (н. с.);

— 1830-е гг. — Пречистенка ул., 17/9 (с.).

Достоевский Ф. М.

— 1831 г. — Достоевского ул., 2 (с.);

— 1863 г. — Гороховский пер., 4/21 (с.);

— 1866 г. — Летняя ул., 8 (н. с.);

— 1866, 1877 гг. — Стар. Басманная ул., 21 (н. с.);

— 1872, 1873, 1877 гг. — Знаменка ул., 9/12, стр. 2 (с.).

Есенин С. А.

— 1912–1913 гг. — Бол. Строченовский пер., 24, стр. 2 (с. п.);

— 1913 г. — Мал. Дмитровка ул., 1/7 (с.);

— 1913–1914 гг. — Тимура Фрунзе ул., 20/2 (с.);

— 1914–1915 гг. — Павловский 2-й пер., 3 (с.);

— 1914–1915 гг. — Фадеева ул., 4 (н. с.);

— 1915 г. — Сокольническая 3-я ул., 20 (н. с.);

— 1915 г. — Бол. Афанасьевский пер., 10, стр. 2 (с.);

— 1918 г. — Воздвиженка ул., 16 (с.);

— 1918 г. — Тверская ул., 10 (с. п.);

— 1919 г. — Козицкий пер., 3 (с.);

— 1919 г. — Петровка ул., 19, стр. 5 (н. с.);

— 1919–1920 гг. — Скатертный пер., 20 (с. п.);

— 1919–1920 гг. — Петровский пер., 5 (с.);

— 1920, 1921 гг. — Вспольный пер., 15 (с.);

— 1921 г. — Сивцев Вражек пер., 44/28 (с.);

— 1921, 1922 гг. — Бол. Гнездниковский пер., 10 (с.);

— 1922–1924 гг. — Пречистенка ул., 20 (с.);

— 1923–1924 гг. — Брюсов пер., 2/14, стр. 1, корп. 2/4 (с.);

— 1924 г., март — апрель — Лубянский пр., 23 (с.);

— 1924 г. — Тверская ул., 29 (с.);

— 1924, 1925 гг. — Мал. Бронная ул., 2/7 (с.);

— 1925 г. — Бурденко ул., 18 (н. с.);

— 1925 г. — Померанцев пер., 3 (с.).

Зайцев Б. К.

— 1898–1900 г. — Золоторожский Вал ул., 11 (с.);

— 1900-е гг. — Арбат ул., 38/1 (с.);

— 1906г. — Столовый пер., 4(с.);

— 1900 г. — Гранатный пер., 2/9 (с.);

— 1912 г. — Благовещенский пер., 4 (с.);

— 1912–1913 гг. — Сивцев Вражек пер., 29 (н. с.);

— 1920–1921 гг. — Кривоарбатский пер., 4 (н. с.);

— 1921–1922 гг. — Бурденко ул., 10 (н. с.).

Карамзин Н М.

— 1780-е гг. — Кривоколенный пер., 12 (н. с.);

— 1790-е гг. — Брюсов пер., 10 (н. с.);

— 1795–1800 гг. — Брюсов пер., 14 (н. с.);

— 1800–1802 гг. — Никольская ул., 23–25 (н. с.);

— 1802 г. — Мал. Дмитровка ул., 17 (н. с.);

— 1802–1804 гг. — Мал. Дмитровка ул., 7 (н. с.);

— 1804–1810 гг. — Мал. Знаменский пер., 5 (с. п.);

— 1810–1812 гг. — Нов. Басманная ул., 27 (н. с.);

— 1812 г. — Бол. Лубянка ул., 14 (с.);

— 1813–1816 гг. — Воздвиженка ул., 11–13 (н. с.).

Куприн А. И.

— 1874–1877 гг. — Баррикадная ул., 2 (с.);

— 1877–1880 гг. — Казакова ул., 18–20 (с.);

— 1880–1885 гг. — Краснокурсантский 1-й пр., 3–5 (с. п.);

— 1888–1890 гг. — Знаменка ул., 19 (с. п.);

— 1918 г. — Воздвиженка ул., 6 (н. с.);

— 1937 г. — Театральная пл., 1 (с.).

Лермонтов М. Ю.

— 1814 г. — Садовая-Спасская ул., 21 (н. с.);

— 1827 г. — Мал. Сергиевский пер., 11 (н. с.);

— 1827–1829 гг. — Поварская ул., 24, 26 (н. с.);

— 1829–1832 гг. — Мал. Молчановка ул., 2 (с.);

— 1841 г., апрель — Гагаринский пер., 19/3 (с.);

Мандельштам О. Э.

— 1917 г. — Вспольный пер., 7 (н. с.);

— 1918 г. — Театральная пл., 1 (с.);

— 1918–1919 гг. — Пречистенка ул., 24/1 (с.);

— 1919 г. — Бол. Лубянка ул., 21 (с.);

— 1920 г. — Даев пер., 9 (н. с.);

— 1922 г., апрель — Борисоглебский пер., 6 (с. п.);

— 1922–1923 гг.и1932–1933 гг. — Тверской бул., 25 (с.);

— 1923 г. — Пожарский пер., 9 (с. п.);

— 1923–1924 гг. — Бол. Якиманка ул., 45 (н. с.);

— 1928, 1931 гг. — Старосадский пер., 10 (с.);

— 1929 г. — Пречистенская наб., 5 (н. с.);

— 1929 г. — Щипок ул., 6/8 (с.);

— 1929–1930 гг. — Мал. Бронная ул., 18/13 (с.);

— 1930 г. — Страстной бул., 6, стр. 1 (с. п.);

— 1930 г. — Октябрьский пер., 43 (н. с.);

— 1931 г. — Покровка ул., 29 (с.);

— 1931 г. — Бол. Полянка ул., 10 (н. с.);

— 1934–1938 гг. — Нащокинский пер., 3–5 (н. с.);

— 1938 г. — Бол. Полянка ул., 44 (с.);

— 1938 г. — Камергерский пер., 2 (с.);

— 1938 г. — Лаврушинский пер., 17 (с.);

— 1938 г. — Варсонофьевский пер., 9 (с.);

— 1938 г. — Петровка ул., 19 (н. с.).

Маяковский В. В.

— 1906 г. — Бол. Козихинский пер., 18/12 (с. п. н.);

— 1906–1908 гг. — Спиридоньевский пер., 12/9 (н. с.);

— 1908 г. — Долгоруковская ул., 33 (н. с.);

— 1908–1909 гг. — Тверская-Ямская 3-я ул., 28 (с.);

— 1910–1911 гг. — Достоевского ул., 3 (н. с.);

— 1911–1912 гг. — Достоевского ул., 12 (н. с.);

— 1912 г. — Рыбный пер., 28 (с.);

— 1912 г. — Красина ул., 12 (н. с.);

— 1913–1915 гг. — Красная Пресня ул., 36 (с.);

— 1914 г. — Пресненский Вал ул., 36 (с.);

— 1915 г. — Бол. Гнездниковский пер., 10 (с.);

— 1917–1918 гг. — Дмитровский пер., 9 (с.);

— 1918–1921 гг. — Сеченовский пер., 5 (с.);

— 1919–1930 гг. — Лубянский пр., 3/6 (с.);

— 1924–1925 гг. — Бол. Оленья ул., 27 (н. с.);

— 1926–1930 гг. — Маяковского пер., 15/13 (с.).

Некрасов Н. А.

— 1855 г. — Камергерский пер., 4, стр. 1 (с.);

— 1860-е гг. — Петроверигский пер., 4 (н. с.);

— 1860-е гг. — Петровка ул., 5/5 (н. с.);

— 1870-е гг. — Тверская ул., 3–5 (н. с.).

Островский А. Н.

— 1823–1826 гг. — Мал. Ордынка ул., 9/12, стр. 6 (с.);

— 1820–1830-е гг. — Пятницкая ул., 71 (н. с.);

— 1834–1849 гг. — Житная ул., 10 (н. с.);

— 1840-е гг. — Бол. Николоворобинский пер., 3–9 (н. с.);

— 1877–1886 гг. — Волхонка ул., 14/1 (с.);

— 1886 г., май — Тверская ул., 6 (н. с.).

Пастернак Б. Л.

— 1890 г. — Тверская-Ямская 2-я ул., 2/3 (с.);

— 1891–1894 гг. — Оружейный пер., 42/33 (н. с.);

— 1894–1911 гг. — Мясницкая ул., 21 (с.);

— 1905 г. — Мясницкая ул., 22 (с.);

— 1911–1937 гг. — Волхонка ул., 14, стр. 1 (н. с.);

— 1913–1914, 1917 гг. — Лебяжий пер., 1 (с.);

— 1914 г., осень — Пречистенка ул., 10/2 (с.);

— 1915 г. — Романов пер., 3 (с.);

— 1915 г. — Крестовоздвиженский пер., 1/14 (н. с.);

— 1917 г. — Нащокинский пер., 6 (с.);

— 1917–1918 гг. — Сивцев Вражек пер., 12 (с.);

— 1921 г. — Гранатный пер., 24 (н. с.);

— 1931 г. — Правды ул., 1 а, уч. 21 (н. с.);

— 1931 г. — Зубовский бул., 16 (с.);

— 1931–1932 гг.(с перерывами) — Гоголевский бул., 8 (с.);

— 1931–1932 гг.(с перерывами) — Тверской бул., 25 (с.);

— 1937–1960 гг. — Лаврушинский пер., 17/19 (с.).

Платонов А. П.

— 1926–1927 гг. — Бол. Златоустинский пер., 6/6 (с.);

— 1928 г. — Щукинская ул., 13 (н. с.);

— 1929 г. — Щукинская ул., 14 (н. с.);

— 1930 г. — Авиационная ул., 40 (н. с.);

— 1930–1931 гг. — Правды ул., 1а, уч. 21 (н. с.);

— 1931 г. — Камергерский пер., 2 (с.);

— 1930–1950 гг. — Тверской бул., 25 (с.).

Пушкин А. С.

— 1799 г. — Бауманская ул., 10 (версия — д. 40) (н. с.);

— 1799 г. — Госпитальный пер., 1–3 (н. с.);

— 1800–1801 гг. — Бол. Харитоньевский пер., 2 (н. с.);

— 1801–1803 гг. — Бол. Харитоньевский пер., 21 (с. п.);

— 1803–1807 гг. — Бол. Харитоньевский пер., 8 (н. с.);

— 1808–1809 гг. — Мал. Бронная ул., 8–16 (н. с.);— 1809 г. — Мясницкая ул., 41 (н. с.);

— 1810-е гг. — Милютинский пер., 1 (н. с.);

— 1810–1811 гг. — Бол. Молчановка ул., 26–28/4 (н. с.);

— 1811–1812 гг. — Радио ул., 12 (с.);

— 1813–1826 гг.(с перерывами) — Стар. Басманная ул., 36 (с.);

— 1828–1832 гг.(с перерывами) — Глинищевский пер., 6 (с.);

— 1830 г., август — Вознесенский пер., 9, стр. 4 (с. п.);

— 1831 г., февраль — май — Арбат ул., 53 (с.);

— 1831 г., декабрь — Гагаринский пер, 4/2 (с.);

— 1833 г. — Остоженка ул., 18 (н. с.);

— 1833–1834 гг. — Бол. Никитская ул., 48–50 (н. с.);

— 1836 г.,май — Воротниковский пер., 10 (с.);

— 1836 г. — Тверская ул., 6 (н. с.).

Ремизов А. М.

— 1877 г. — Мал. Толмачевский пер., 8/11 (с.);

— 1879–1896 гг. — Земляной Вал ул., 57 (с.).

Солженицын А. И.

— 1945–1946 гг. — Ленинский просп., 30 (с.);

— 1947–1950 гг. — Акад. Королева ул., 2, стр. 1 (с.);

— 1960-е гг. — Тверская ул., 6 (с.);

— 1963 г.(с перерывами) — Чапаевский пер., 8 (с.);

— 1963 г. — Петровские Линии ул., 2/18 (с.);

— 1960–1970-е гг. — Тверская ул., 12/2, стр. 8 (с.);

— 1994–2008 гг. — Тружеников 1-й пер., 17 (с.)

Толстой Л. Н.

— 1837–1838 гг.(с перерывами) — Плющиха ул., 11а (с. п.);

— 1838–1841 гг. — Бол. Каковинский пер., 4 (н. с.);

— 1848–1849 гг.(с перерывами) — Мал. Николопесковский пер., 12–14 (н. с.);

— 1850, 1858, 1862 гг. — Камергерский пер., 4, стр. 1 (с. п.);

— 1850, декабрь — 1851 гг. — Сивцев Вражек пер., 34 (с.);

— 1856 г. — Тверская ул., 12/2 (н. с.);

— 1857 г. — Театральная пл., 2/4 (н. с.);

— 1857 г. — Пятницкая ул., 16 (с.);

— 1857 г., октябрь —1858 г., апрель — Пятницкая ул., 12 (с.);

— 1858 г.,декабрь — Бол. Дмитровка ул., 10 (с. п.);

— 1860-е гг. — Неглинная ул., 2 (н. с.);

— 1866 г. — Бол. Дмитровка ул., 7/5 (с. п.);

— 1868 г., февраль — май — Нижн. Кисловский пер., 6, стр. 2 (с.);

— 1869, 1872 гг. — Кузнецкий Мост ул., 7 (с.);

— 1871–1872 гг. — Мал. Никитская ул., 20 (с.);

— 1874 г. — Бол. Грузинская ул., 12 (н. с.);

— 1874 г. — Бол. Конюшковский пер., 22 (н. с.);

— 1878, 1879и1881 гг. — Страстной бул., 4 (н. с.);

— 1880 г. — Тверская ул., 20/1 (с. п.);

— 1880 г. — Тверская ул., 19, стр. 1(н. с.);

— 1881 г. — Денежный пер., 3 (с.);

— 1882 г. — Мал. Левшинский пер., 3 (н. с.);

— 1882–1901 гг. — Льва Толстого ул., 21 (с.).

Тургенев И. С.

— 1824 г. — Бол. Никитская ул., 57 (н. с.);

— 1824–1827 гг. — Садовая-Самотечная ул., 12 (н. с.);

— 1820–1830-е гг. — Гагаринский пер., 15/7 (с.);

— 1831 г. — Калошин пер., 2/24 (с.);

— 1832 г. — Мал. Бронная ул., 18/13 (с.);

— 1839–1850 гг. — Остоженка ул., 37 (с.);

— 1832–1833 гг. — Мал. Кисловский пер., 3 (н. с.);

— 1850-е гг. — Пречистенка ул., 26 (н. с.);

— 1850-е гг. — Мал. Полянка ул., 3 (н. с.);

— 1850–1860-е гг. — Тверская ул., 6 (н. с.);

— 1860-е гг. — Петровка ул., 5/5 (н. с.);

— 1860–1870-е гг. — Гоголевский бул., 10–12а, стр. 1 (с.).

Тютчев Ф. И.

— 1804–1809 гг. — Хитровский пер., 2/8, стр. 6 (с.);

— 1809–1810 гг. — Мал. Трехсвятительский пер., 8 (н. с.);

— 1810 г. — Староконюшенный пер., 23 (н. с.);

— 1810–1829 гг. — Армянский пер., 11 (с.);

— 1843 г. — Садовая-Триумфальная ул., 25 (н. с.);

— 1845 г. — Тверская ул., 8 (н. с.);

— 1850-е гг. — Бол. Дмитровка ул., 26 (н. с.);

— 1860-е гг. — Старопименовский пер., 14 (н. с.);

— 1860-е гг. — Тверская ул., 12/2 (н. с.);

— 1863 г. — Бол. Гнездниковский пер., 5 (н. с.);

— 1868 г. — Воротниковский пер., 5/9 (н. с.).

Фет А. А. (Шеншин)

— 1837–1838 гг. — Погодинская ул., 10–12а (с. п.);

— 1834, 1856, 1860-е гг. — Тверская ул., 12/2 (н. с.);

— 1839–1844 гг. — Мал. Полянка ул., 12 (н. с.);

— 1857 г. — Мал. Полянка ул., 3 (н. с.);

— 1861–1863 гг. — Петроверигский пер., 4 (с.);

— 1881–1892 гг. — Плющиха ул., 42 (н. с.).

Хлебников В. В.

— 1912 г. — Юлиуса Фучика ул., 11 (н. с.);

— 1912 г. — Мал. Бронная ул., 2/7 (с.);

— 1915–1916 гг. — Бол. Гнездниковский пер., 10 (с.);

— 1916 г. — Нов. Башиловка ул., 24 (н. с.);

— 1917 г. — Тверская ул., 10 (с.);

— 1920 г. — Мясницкая ул., 21б (с.);

— 1921 г. — Рождественка ул., 11 (с.).

Ходасевич В. Ф.

— 1886 г., весна — осень — Камергерский пер., 6/5, стр. 3 (с. п.);

— 1880–1890 гг. — Бол. Дмитровка ул., 14 (н. с.);

— 1890-е гг. — Бол. Дмитровка ул., 12/1 (н. с.);

— 1901–1903 гг. — Тверская ул., 26/1 (н. с.);

— 1907, 1911 гг. — Балчуг ул., 1 (с. п.);

— 1912–1913 гг. — Знаменка ул., 15 (с.);

— 1913 г. — Бахрушина ул., 4 (н. с.);

— 1914–1915 гг. — Пятницкая ул., 49 (с.);

— 1915 г. — Ленинградский просп., 34 (н. с.);

— 1915–1920 гг. — Ростовский 7-й пер., 11 (н. с.);

— 1920 г. — Колобовский 1-й пер., 18 (н. с.);

— 1920 г. — Неопалимовский 3-й пер., 5–7 (с. п.).

Цветаева М. И.

— 1892–1911 гг. — Трехпрудный пер., 8 (н. с.);

— 1906–1907 гг. — Гороховский пер., 10 (с.);

— 1911 г. — Кривоарбатский пер., 13 (н. с.);

— 1911–1912 гг. — Сивцев Вражек пер., 19 (с.);

— 1914 г., июль — Староконюшенный пер., 25 (с.);

— 1914–1922 гг. — Борисоглебский пер., 6 (с.);

— 1916 г., январь — Хлебный пер., 8 (с.);

— 1917 г., ноябрь — Кривоарбатский пер., 17 (н. с.);

— 1939 г. — Мерзляковский пер., 16 (с.);

— 1940 г., лето — Бол. Никитская ул., 6/3 (с.);

— 1940 г., сентябрь — 1941 г., июль — Покровский бул., 14/5 (с.).

Чехов А. П.

— 1877 г. — Даев пер., 29 (н. с.);

— 1879 г., август — Трубная ул., 36 (н. с.);

— 1879–1880 гг. — Трубная ул., 23 (н. с.);

— 1880 г. — Трубная ул., 26–28 (н. с.);

— 1881–1885 гг. — Мал. Головин пер., 3 (с. п. н.);

— 1885 г., октябрь — Бол. Якиманка ул., 50 (н. с.);

— 1885 г., декабрь — Бол. Якиманка ул., 45 (н. с.);

— 1886–1890 гг. — Садовая-Кудринская ул., 6 (с.);

— 1890 г. — Никольская ул., 17 (с.);

— 1890–1891 гг. — Мал. Дмитровка ул., 29, стр. 4 (с.);

— 1891 г. — Спиридоновка ул., 14–16 (н. с.);

— 1894 г. — Бол. Власьевский пер., 9 (н. с.);

— 1899 г., апрель — Мал. Дмитровка ул., 12/1 (с.);

— 1899–1900 гг. — Мал. Дмитровка ул., 11/10, стр. 2 (с. н.);

— 1900 г. — Никольская ул., 17 (с.);

— 1900 г. — Тверская ул., 6 (н. с.);

— 1902 г. — Звонарский пер., 2/14 (с.);

— 1902 г. — Звонарский пер., 21 (н. с.);

— 1903–1904 гг. — Петровка ул., 19, стр. 5 (н. с.);

— 1904 г., май-июнь — Леонтьевский пер., 24 (с.).

Шолохов М. А.

— 1914–1915 гг. — Бурденко ул., 20 (н. с.);

— 1922 г. — Георгиевский пер., 2 (н. с.);

— 1925–1927 гг. — Мира просп., 60 (н. с.);

— 1920–1930-е гг. — Бол. Дмитровка ул., 7/5 (с. п.);

— 1946 г. — Староконюшенный пер., 19 (с.);

— 1953–1975 гг. — Сивцев Вражек пер., 33 (с.).

Content

Вячеслав Недошивин
Литературная Москва. Дома и судьбы, события и тайны

А От Ананьевского переулка до Большого Афанасьевского

Б От Баррикадной улицы до улицы Бурденко

В От Варсонофьевского до Выставочного переулка

Г От Гагаринского до Гусятникова переулка

Д От Дегтярного переулка до Долгоруковской улицы

Е От Ермолаевского до Еропкинского переулка

Ж Улица Жуковского

З От улицы Заморёнова до Зубовского бульвара

И Малый Ивановский переулок

К От Каланчёвской улицы до Курсового переулка

Л От Лаврушинского до Лялина переулка

М От Мажорова переулка до Мясницкой улицы

Н От Нащокинского переулка до Новослободской улицы

О От Оболенского переулка до Остоженки

П От Павловского переулка до Пятницкой улицы

Р От Большого Ржевского до 7-го Ростовского переулка

С От Садовой-Кудринской до Сытинского тупика

Т От Тверской улицы до Трубниковского переулка

У От улицы Усачёва до улицы Усиевича

Ф От Флотской улицы до Фрунзенской набережной

Х От Хамовнического Вала до Хохловского переулка

Ц Цветной бульвар

Ч От улицы Чаплыгина до Чистого переулка

Ш Шубинский переулок

Я Улица Большая Якиманка

Приложение № 1 Адреса литературных музеев Москвы

Приложение № 2 Адреса классиков русской литературы (по годам жизни писателей)