Тигры

Необычайные рассказы из жизни диких и цирковых тигров

ЧИТАТЕЛЬ!

Просим сообщить Ваш отзыв об этой книге по адресу: Москва, Центр, Варварка, Псковский пер. 7. Информационный Отдел «З И Ф».

ТИГРЫ

Очерк (по Брэму)

Тигр — это хищное животное из семейства кошек. Ни одно из хищных млекопитающих не соединяет такой привлекательной красоты с такой страшной свирепостью, как тигр.

Шерсть тигра короткая и гладкая и удлиняется в виде бакенбардов только на щеках. Самка ростом меньше самца, и бакенбарды у нее короче. Рисунок меха тигра представляет замечательно красивое сочетание цветов и привлекает резким контрастом между светлым ржаво-желтым основным фоном и темными поперечными полосами, выступающими на нем.

Основной фон меха по спине темнее, на брюхе — почти белый. От спины по бокам и до брюха тянутся черные поперечные полосы, расположенные несколько косо — спереди назад.

Хвост опоясан желтыми кольцами. Усы — белые. Глаза у тигра большие, желтовато-бурого цвета, с круглыми зрачками.

Тигрята окрашены так же, как и взрослые, только шерсть их несколько более светлого оттенка.

Тигр водится в Азии, от 8° южной до 53° северной широты. Он распространен от Индии до северной Сибири и от Кавказа до нижнего Амура.

Тигр держится в тростниковых зарослях, в кустах и лесных чащах.

Нрав и привычки тигра те же, что и у простой кошки. Движения его грациозны, быстры, ловки. Как и кошка, он умеет неслышно подкрадываться к добыче и делать прыжки. Тигр умеет лазить по деревьям, но делает это только в случае необходимости.

Подобно кошке тигр не любит воды, хотя отлично плавает.

Голос тигра далеко не может равняться по силе с голосом льва. Тигр, когда доволен, мурлычет подобно кошке; при нападении на добычу — издает короткий, отрывистый крик, похожий на кашель; когда удивлен или испуган — вскрикивает: вау, вау.

Как и кошка, тигр рыщет в поисках добычи во всякое время, но предпочитает ночь.

Тигр нападает на крупных животных вроде буйвола, но когда голоден — ест без разбору и самую мелкую добычу: черепах, ящериц, кузнечиков, мышей.

Если тигру ничто не помешает, то он, завладев крупной добычей, утаскивает ее в кусты и наедается досыта. Он может съесть за один раз до тридцати килограммов мяса.

Во время еды тигр время от времени ходит к ближайшему водопою, чтобы утолить жажду.

После сытного обеда тигр засыпает и только через день возвращается к добыче, которую нередко до этого времени оканчивают другие, более мелкие хищники.

Только сильный голод заставляет тигра есть человеческое мясо, но если он хоть раз попробовал его, то становится «тигром-людоедом», как называют таких тигров в Индии.

У тигриц бывает от двух до пяти тигрят, которых они прячут в недоступных густых зарослях.

Молодые тигрята — необыкновенно добродушные, игривые и грациозные создания, и во всем сходны с котятами.

Если их отнять от матери раньше чем им исполнится месяц, они не боятся человека, делаются вполне ручными и привязываются к человеку. Но по мере роста тигры становятся более дикими, и их надо опасаться.

Тигры как индийские, так и уссурийские приносят большой вред населению, похищая домашний скот и нападая на людей. Иногда они держат в страхе целые деревни и округа. Поэтому их всячески стараются истреблять.

На тигра охотники ходят с ружьем, разбрасывают мясо, отравленное стрихнином, ставят ловушки, привязывая около них в виде приманки козленка, который привлекает хищника своим громким жалобным блеянием.

Шкуры тигра дубятся и в большом количестве отправляются в Европу.

Некоторые туземцы употребляют в пищу и мясо тигра и находят его очень вкусным. Кости и зубы тигра употребляются как украшение не только туземными, но и европейскими модницами.

ПОЛОСАТЫЙ ЛОРД ДЖУНГЛЕЙ

Рассказ из жизни индийских лесов. А. Хублон

Кэстон натянул повод и, склонив голову набок, стал прислушиваться. Он ехал шагом и задремал, но вкруг сквозь дрёму ухо его уловило знакомый звук — звук, покрывающий все неясные шорохи лесной жизни. Он насторожился. Звук повторился, и он его узнал. То был тревожный свисток: его звали. Пришпорив коня, он рысью поехал вперед. Через десять минут он уже остановил своего коня рядом с лошадью солдата-кавалериста — совара, как их зовут в Индии.

Посреди дороги стояли две телеги, запряженные буйволами; погонщики с угрюмым, испуганным видом сидели на краю дороги, и никакие угрозы и крики совара, — тоже туземца, как и они, — не могли вывести их из состояния полного бездействия и апатии.

— Джафир-Хан, в чем дело? Разве они не знают, что буйволы впряжены не для того, чтобы стоять на дороге, а чтобы тащить телеги?!.

Кэстон получил отпуск на два месяца и ехал к своему приятелю лесничему. Весь свой багаж он на двух телегах выслал заранее вперед и думал, что в данное время багаж уже на месте, как вдруг он настигает его на полпути.

Совар выпрямился и отдал честь Кэстону.

— Саиб, — ответил он, — саиб, хорошо, если бы саиб лесничий лишил на год этих бездельников права на лесные пастбища. Они не желают двинуться с места, потому что какой-то дурак из джунглей сказал им, будто там, впереди огромный тигр-людоед. И эти трусы боятся, хотя с ними я, и у меня ружье.

— Ну, и пусть бы съел их тигр! Да (и то, по-моему, сильно должен проголодаться тигр, чтобы приняться за такое блюдо, — рассердился Кэстон. — Эй, вы, слушайте! Марш вперед! И чтобы к закату солнца были у дома саиба лесничего. Но ради ваших жен и детей я сам поеду с вами и буду защищать вас в пути.

— О… — жалобно застонал один из погонщиков. — Если у саиба нет ружья, даже саиб не остановит тигра.

— Безумцы! У Джафир-Хана есть ружье, и он, как хороший солдат, умеет стрелять. Да и у меня есть вот это маленькое ружье, — и Кэстон показал им свой револьвер. — Этого больше чем достаточно для старой драной кошки джунглей. Ну, вперед!

С причитаниями и стонами люди двинулись с места, и через час езды показался впереди домик лесничего, расположенный на пригорке, милях в двух от них.

Кэстон был страстный охотник. Встретив однажды Хэпберна, помощника лесного инспектора, к которому он теперь направлялся, Кэстон с ним разговорился и очень подружился. Поэтому, когда тот его пригласил к себе в лес, он охотно принял предложение..

Дом Хэпберна стоял среди холмов Центральной Индии, в двух днях верховой езды от конечной почтовой станции, лежавшей в сорока милях от железной дороги. Глушь была здесь страшная, никто кроме лесничих так далеко в лес не забирался, и дичи, по словам Хэпберна, было очень много.

— Ну, а теперь я поеду вперед, — сказал Кэстон. — Теперь вы можете дотащиться и без меня. Вы сами понимаете, что обратно вам теперь ехать невыгодно, ибо назад дальше, чем до дома саиба лесничего, и тигру больше времени вас подстеречь. С вами останется Джафир-Хан.

Доводы Кэстона оказались столь очевидными, что были сразу поняты погонщиками. Они кричали, дергали за хвост своих несчастных буйволов, погоняя их, и вообще приложили все старания к тому, чтобы поскорее добраться до цели путешествия.

Минут через пятнадцать Кэстон подъехал к воротам изгороди, окружавшей усадьбу и контору Хэпберна. Его поразили тишина и полное безлюдье, царившее во дворе. Окна дома были закрыты наглухо ставнями, хотя уже вечерело и жар спал; да и никогда здесь, в лесу не бывает так жарко, даже в самое теплое время года, чтобы нужно было прятаться за ставни.

Кастой подумал, что Хэпберн был куда-нибудь вызван по делам службы, а в его отсутствии слуги его, очевидно, лентяйничали. Он решил захватить их врасплох. Но его ждал большой сюрприз. Дорога вела вокруг дома, и когда он обогнул его угол, то сразу понял, почему вся усадьба как бы вымерла.

На веранде, прислонившись к стене дома, сидел огромный великолепный тигр.

Лошадь Кэстона остановилась, как вкопанная, а рука его инстинктивно сжала рукоятку револьвера. И человек и лошадь не спускали глаз, с полосатого хищника, спокойно сидевшего в каких-нибудь пяти шагах от них.

Тигр повернул голову, оскалил зубы, зарычал, но не двинулся с места и, казалось, глядел мимо всадника, куда-то в глушь леса. Но едва уловимая игра мускулов под его гладкой шерстью показывала, что незаметно он тоже приготовился к действию на случай нужды. Кастой видел, что в любой момент тигр может прыгнуть на него, и тут он возблагодарил судьбу за то, что в свое время настолько натренировался в стрельбе из револьвера, что мог соперничать в быстроте и верности стрельбы с настоящими ковбоями. Он не шевелился, боясь рассердить зверя, и только думал о том, будет ли он в состоянии так быстро выхватить из кобуры револьвер, чтобы выстрелить в тигра в момент прыжка.

Но ему не пришлось испытать свою ловкость.

Зверь, видимо, колебался. Перед ним были сытая лошадка и человек, главное — человек, которого ему так хотелось, потому что он был людоедом. Но человек этот был саиб, а из опыта своего он уже знал, что с белыми саибами шутки плохи. И вот он вскочил, как может вскочить, только большая кошка, чуящая за собой погоню, но так же быстро выхватил и человек свое оружие. Когда револьвер был уже вынут из кобуры, Кэстон увидел, что тигр не нападал, а убегал от него. Тигр стрелою пролетел над изгородью и скрылся в чаще леса. Кэстон поглядел вслед, но стрелять не стал.

«Мы еще с тобою встретимся, старый бродяга. Нельзя так безнаказанно поедать людей. Жаль, что сейчас не было у меня ружья», — подумал он.

Кэстон стал звать людей, но никто не показывался, пока он не крикнул, что тигр убежал. Тогда осторожно приоткрылись ставни одного окна, и из-за них выглянуло круглое, полное лицо в больших золотых очках; на голове красовалась вышитая золотом шапочка набекрень.

Кэстон несколько удивился, когда увидел выражение лица этого человека, — он был скорее рассержен, чем испуган.

— Скажите, саиб, неужели вы убили Полосатого Лорда? — спросил он.

— Нет, можете успокоиться, он сам поспешно удалился, — ответил Кэстон. — Но где же саиб Хэпберн, и кто вы такой?

Круглый человек облегченно вздохнул и поправил у себя на голове золотую шапочку. Он открыл ставни, и Кэстон увидел перед собой жирного, толстого бенгальца в разорванной одежде. Низко кланяясь, бенгалец сообщил Кэстону, что саиб Хэпберн должен был уехать, по делам службы, а что он сам — Бишен-Дасс, писарь саиба помощника инспектора.

— Саиб Хэпберн оставил письмо для Кэстон-саиба, лейтенанта 50-го Деканского полка. Не вы ли это?

Кэстон взял письмо. Оно гласило:

«Дорогой Кэстон, очень досадно, что мне приходится ехать в Мелдана. Меня вызывает наш старичок. Вернусь домой дней через десять. Устраивайтесь у меня пожалуйста, как у себя дома. Если что-нибудь будет нужно, спросите у Бишен-Дасс, — для бенгальца он не так уж плох. Кстати, мы для вас приберегли тигра, настоящего королевского тигра, а не пантеру! За много лет это первый экземпляр в нашей стороне. Позабавьтесь с ним до моего приезда».

Прочтя письмо, Кэстон обратился к Бишен-Дассу:

— Хэпберн-саиб пишет, что вы мне будете служить, как ему.

Бишен-Дасс так низко поклонился, что очки его съехали на кончик носа.

— Первым делом расскажите мне о тигре.

— Саиб, я был занят делами, когда к нам прибежал рабочий и сказал, что видел у нашего колодца тигра. Мне уже о нем говорили, и я знал, что он обычно поджидает свои жертвы у дверей хижины и потом утаскивает в лес, где на свободе поедает их. Я созвал всех слуг в дом и запер окна и двери.

— И что же, зверь не пытался ворваться в дом?

— Нет, саиб, он просто уселся на веранде и время от времени вставал и обходил вокруг дома. А мы сидели и ждали, по приказу Хэпберн-саиба, вашего приезда. Но, с вашего разрешения, саиб, я отомщу этому Полосатому Лорду! — с неожиданной злобой, вдруг нахлынувшей на него, воскликнул Бишен-Дасс. — Из-за него надо мною смеялись мои же подчиненные, я этого ему никогда не прощу! Я его поймаю и тогда уже сам вволю посмеюсь над ним.

— Дело нелегкое — поймать тигра. Лучше предоставьте мне застрелить его. Но почему же над вами смеялись, Дасс? — спросил Кэстон.

Вместо него ответила женщина-туземка, державшая на руках ребенка и стоявшая в стороне.

— О, если бы не он, я не держала бы уже своего малютку на руках!

— Все это пустяки, саиб, — перебил ее Бишен-Дасс. — Но люди смеялись надо мною, когда я бежал со всех ног, а платье мое зацепилось за дверь и порвалось. Малыш отстал от матери, и мне пришлось бежать с ним, а Полосатый Лорд гнался за нами по пятам. Я успел захлопнуть за собою дверь прежде, чем он схватил нас. Но застрявший в двери кусок моего платья он изорвал на мелкие клочки. Я еле отдышался, а люди смеялись надо мною.

Мнение Кэстона о душевных качествах Дасса сразу изменилось к лучшему.

— Когда они смеялись над вами, вы их не спросили, почему они вам не помогли спасти ребенка? Небось, побоялись. А вы, Бишен-Дасс, храбрец. Я расскажу об этом саибу Хэпберну. А теперь дайте-ка мне горячего чаю.

И с этими словами Кэстон вошел в дом. Каково же было его изумление, когда первое, что он увидел, были ружье и ящик с патронами. Он вопросительно посмотрел на Дасса, но при виде ружья бенгалец задрожал и побледнел.

— О, саиб, это ужасная штука — ружье! Я ее очень боюсь… Я раз попробовал выстрелить, и она так меня ударила…

И он ушел в кухню. А Кэстон стал размышлять о странном характере этих бенгальцев. С риском для жизни спасти ребенка — и дрожать при одном взгляде на ружье; иметь в руках охотничье ружье — и не выстрелить в спокойно сидящего в двух шагах от вас тигра из-за пустого страха прикоснуться к «огнедышащей палке».

На рассвете следующего дня Джафир-Хан разбудил Кэстона, говоря, что только что прибежал из джунглей туземец и сообщил, что ночью тигр разорвал лесного сторожа. Сторожка, по его словам, была милях в трех-четырех от усадьбы. Вид белого саиба, казалось, больше пугал туземца, чем сам Полосатый Лорд, и он путался в словах. Еще больше смутился и затрепетал он, когда вышедший из своей хижины очень легко одетый толстяк Бишен-Дасс что-то сказал ему на местном наречии.

— Полосатый Лорд совершил свое новое убийство в местечке Бориа, — сообщил Дасс. — Это совсем близко от нас.

— Тем лучше, — отозвался Кэстон. — Как только взойдет солнце, мы будем на месте. Пусть приготовятся к охоте.

Он отдал кое-какие приказания, но вид туземца не внушал ему доверия.

— А не перепутает он, не забудет, что надо? — спросил он Дасса.

Дасс уверил его, что хотя бенгальцы — народ и недалекий, но что этот как будто понял, что от него требуют.

Все пошли одеваться и готовиться к охоте. Никто не медлил, но раньше всех был готов Бишен-Дасс, и когда Кэстон; вышел на веранду, тот уже в полном одеянии стоял у своей хижинки и отдавал приказания какому-то человеку — очевидно, леснику. Получив, распоряжения, последний повернулся и быстро скрылся в лесу. Вслед за ним Дасс позвал другого и дал ему какую-то записку и кошелек с деньгами. Второй туземец с той же поспешностью исчез за деревьями.

Кэстон окликнул Бишен-Дасса. Тот испуганно, как пойманный, обернулся и, кланяясь и приседая, стал извиняться.

— Все служебные дела, саиб.

— Да времени вы не теряйте, Дасс.

— Нельзя упускать и минуты, — улыбаясь сказал Дасс и скрылся в хижине.

Уже через полчаса Кэстон и Джафир-Хан доскакали до Бориа, но оказалось, что никаких приготовлений к охоте не было сделано..

— Я так и знал, что этот глупец все дело испортит, — недовольно пробурчал Кэстон. — Джафир-Хан, приведи сюда сельского старосту.

Через несколько минут солдат привел седого, ветхого старикашку — потэля села Бориа.

— Ну что же, где загонщики для охоты? — спросил Кэстон.

Старик поклонился до земли.

— Все люди моего села к вашим услугам. На кого хочет охотиться ваша милость? Дичи у нас в лесу не перечесть. Много кабанов, они столько беды натворили у нас на полях… А недавно к нам забрел и медведь…

— Нет, потэль Джи, — смеясь остановил его красноречие Кэстон, — и дичь, и медведь подождут еще меня. Сегодня я хочу поискать кое-что покрупнее — тигра, который сегодня унес у вас лесного сторожа.

Крайнее изумление выразилось на лице старика.

— Какого сторожа, саиб? Какой тигр? Вот уже тридцать дней как у нас не слышно ничего о тигре. После буйвола Рамсарама тигр никого не уносил. Зачем нам лгать вашей милости?

Все окружавшие их туземцы утвердительно закивали головами. Кэстон понял, что бесполезно настаивать и продолжать вопросы. Было ясно: или ему рассказал басню прибежавший ночью человек или же сейчас по непонятным для него причинам от него скрывают истину.

— Пусть здесь у вас тигра и нет, но я все равно буду охотиться, и мне нужны загонщики. Созывай, старик, своих людей. А мы с Джафиром пока покатаемся по полям и лесам.

Обогнув деревню, они увидели перед собою большое поле и посреди этого поля полуразрушенную сторожку. На земле следов тигра найти не было никакой возможности, так как, очевидно, незадолго до их приезда по полю не раз прогнали взад и вперед все стадо деревни. Разгадку могла дать только сама сторожевая будка.

Хитрость туземцев развеселила Кэстона.

— Что ты на это скажешь, Джафир-Хан?

Джафир тоже улыбнулся.

— Вы сами видите, саиб, что будка только что сломана, на дереве видны следы крови, да и на земле около нее — тоже, там, куда копыта скота не могли ступить. Дело совершенно ясное, а они лгут нам. Надо заставить их говорить.

Но все попытки в этом направлении оказались напрасными. Потэль Джи лгал, не запинаясь: сторожку сломал сегодня сам сторож Рамиа и поранил себя при этом, поэтому на досках кровь. Старик даже просил Кэстона посмотреть рану Рамиа и сказать, что надо с ней делать. Но Кэстон отказался. Он приказал начинать охоту.

Действительно, лес изобиловал дичью, но ни вепрь, ни медведь не могли утешить Кэстона. Убив их, Кэстон прекратил охоту, к великому огорчению всей деревни, надеявшейся получить обильный запас мяса… Но охотник не был милостив к потэлю Джи и его родичам, и уже в двенадцать часов все поехали домой.

Как только они выехали из деревни, Кэстон сказал Джафир-Хану:

— Знаешь что, Джафир? Если мы хотим убить тигра, нам, мне кажется, придется его самим выследить. Они охраняют его, как божество.

— Да, но вам, саиб, придется посидеть дома, пока я, переодевшись туземцем, буду разведывать в соседних деревнях. Если туземцы узнают вас, — белого всякий узнает, как бы он ни оделся, — весь труд пропадет, и мы ничего не выпытаем у них.

Кэстон не мог не согласиться с Джафиром и остался в усадьбе. От Хэпберна пришло письмо. «Старичок», то-есть инспектор, задерживал его еще на несколько дней, и Кэстону предстояло, таким образом, развлекаться самому, как ему только было угодно. В течение нескольких дней он охотился на мелкую дичь у самой усадьбы. Бишен-Дасс был незаменим: если он сам боялся дотронуться до ружья, то Кэстону он старался предоставить возможно больше случаев для стрельбы. В отсутствие Хэпберна Бишен-Дасс был всемогущим господином усадьбы. Он всем снабжал саиба, но особенно зорко следил за тем, чтобы жители джунглей не попадались на глаза Кэстону.

Наконец на шестой день утром туземец принес Кэстону записку от Джафир-Хана, написанную по-индустански. После обычного ряда приветствий он писал следующее:

«Да будет известно вашей милости, что я нашел тигра и слежу за ним. После случая в Борна он людей не уносил, но сегодня ночью он зарезал прекрасного самбура и съел только немного. Он, наверное, вернется, и, если ваша милость поспешит, мы его захватим. Посланный вас проведет. Это в десяти милях от усадьбы».

Не медля ни минуты, Кэстон отправился к указанному месту, Джафир-Хан встретил его словами:

— В тот самый час, когда саиб вышел из дому, чтобы итти сюда, этот хищник убил маленькую девочку. Он вытащил ее из хижины на краю села и унес в лес. Я знаю, где он должен быть. Но я не созывал загонщиков, ибо они не знают, кто я и зачем я здесь, а я не хотел давать им времени для раздумий и лишней болтовни. Если саиб неожиданно спросит их о случившемся, они не успеют придумать новых басен и скажут правду.

Но тут Джафир ошибался. К величайшему негодованию Кэстона, жители деревни отвечали, что ничего не знают о тигре, что они всегда готовы служить саибу, что слуга саиба Хэпберна Бишен-Дасс велел им исполнять желания саиба.

— Но ведь я же сам видел следы крови, видел хижину, из которой тигр унес девочку! — воскликнул Джафир-Хан.

Но старшина деревни отрицательно покачал головой и вызвал вперед родителей девочки. Они смотрели на Кэстона и солдата исподлобья и, казалось, даже не понимали, что такое вообще тигр. Вокруг их хижины вся земля была взрыта копытами стада, как в Бориа около сторожки.

Делать было нечего. Заставить упрямых бенгальцев заговорить не было никакой возможности. Пробродив безрезультатно весь день по окрестным лесам, рассерженные и хмурые возвращались Кастой и Джафир в сумерки домой.

— Саиб, — прервал молчание совар, — с вашего разрешения, я вернусь в ту деревню. Я добьюсь своего и увижу-таки то, что они, очевидно, скрывают.

— Но я же знаю, что ты не лгун, Джафир-Хан.

Кэстон чувствовал себя тоже оскорбленными поэтому не мог не отпустить Джафир-Хана. Он вернулся домой поздно. Было темно, и, проходя по веранде, он больно стукнулся ногой обо что-то твердое и тяжелое. Он зажег спичку и увидел перед собою ящик и на ящике адрес: «Мистеру Бишен-Дассу». Ящик был послан из Бомбея одной крупной писчебумажной фирмой.

«Что может этот Дасс закупать ящиками в писчебумажном магазине? И что у этого назойливого человека за манера бросать на дороге свои вещи?» — подумал Кэстон. Нога сильно болела, и он был не в духе.

На следующее утро Дасс приветствовал его словами:

— Ну как, саиб, удалось вам выследить Полосатого Лорда?

Ответ Кэстона звучал очень крепко.

— Саиб, вы не в рубашке родились, — сказал посмеиваясь Бишен-Дасс. — Суеверные люди думают, что тигр — священный дух. Я хотел еще сказать саибу, что люди мои выследили огромного медведя, и я сделал все приготовления к охоте на него.

Действительно, охота была обставлена как нельзя лучше, и Кэстон застрелил медведя. Весь день Дасс отсутствовал. Вечером, когда Кэстон сидел на веранде, из лесу вышел Джафир-Хан. У него был вид усталый, запыленный, но он был весел и едва сдерживал улыбку. Он подошел к дому и спросил, дома ли Даос. Получив от Кэстона отрицательный ответ, он попросил его сойти с веранды.

— Здесь у стен есть уши, — сказал он, — а мне вам нужно кое-что сообщить по секрету, саиб.

Отойдя от дома на несколько шагов и осмотревшись, нет ли кого, кто бы мог его слышать, он шопотом сказал:

— Сегодня ночью в той деревне хоронили девочку, которую утащил в лес тигр. Они ее тело нашли и, напустив стадо буйволов, прогнали тигра вглубь леса до вашего прихода.

— Ну что за глупцы эти люди! Они не хотят убить его и подвергаются постоянной опасности быть им съеденными.

— Что же им делать? Вы только послушайте.

И он быстро и оживленно начал рассказывать что-то Кэстону на ухо. Кэстон громко рассмеялся.

— Вот так штука! Ну, много мы с тобой, Джафир, охотились и много всего пересмотрели, но такой смешной истории, кажется, еще не бывало. Неужели же мне продолжать сидеть дома и делать вид, что я ничего не подозреваю?

— Пусть будет так — так вернее мы его поймаем.

Последующие дни Вишен-Дасс тоже пропадал с утра до вечера. Возвращаясь, он объяснял свои отлучки срочными служебными делами. Однажды вечером Джафир-Хан вновь отозвал Кэстона в сторону.

— Все готово. Тигр опять бродит тут по соседству. Ночь будет лунная, и сегодня, может быть, все придет к концу. Приманка уже на месте, жирная, хорошая приманка, промаха не может быть. Но согласитесь ли вы, саиб, провести ночь на ветке дерева?

— Не одну ночь на своем веку просиживал я на ветке, Джафир, поджидая свою жертву. Далеко это отсюда?

— Не дальше восьми миль, саиб.

Непонятно, почему этот прекрасный тигр во цвете сил своих, шутя могущий убить буйвола, специализировался на ловле людей. Может быть, какой-нибудь человек ранил его в ранней молодости, и он возненавидел после этого весь род людской и мстил ему по-своему. И по своему он был тогда прав. Каковы бы ни были причины его действий, одно было известно: он продолжал совершать свои злодеяния и похищал из хижин и сторожек одного за другим упрямых бенгальцев.

Однажды ночью в поисках за свежим человеческим мясом Полосатый Лорд проходил мимо одной, хорошо известной ему деревушки. За чертой деревенской ограды стояла только одна покинутая хижина, но на этот раз его тонкое обоняние уловило приятный запах, исходящий из нее, — он не мог ошибиться: пахло человеком — в хижине, несомненно, кто-то был. До этого момента тигр шел своей красивой, гордой поступью, открыто и спокойно шел он по лесу, как кошка по саду, но тут он сейчас же съежился, припал к земле и стал невидим.

Чем ближе он подкрадывался к хижине, тем яснее он различал запах человека, и не белого, а желтого человека. Но не было ли тут спрятано и железо? Осторожность — прежде всего. Бесшумно подползал он все ближе и ближе к двери хижины и наконец подполз к самой ее стене и обнюхал ее порог. Теперь он был уверен, что в хижине был только человек — ни стали, ни железа здесь не было. Дело было верное, в его вкусе. Он осторожно просунул голову в дверь, чтобы увидеть свою жертву. Да, в хижине сидел человек, жирный, толстый желтый человек, наполовину спрятанный за что-то, похожее на белые шторы. Ну, они ему не могли помешать. И прицелившись, тигр прыгнул…

Все хищники бросаются бесшумно на свои жертвы, но если прыжок им не удается, они громко выражают свое негодование. В данном случае тигру было отчего рассердиться. Шторы оказались более плотными, чем он ожидал: то была частая перегородка из гибких и крепких бамбуковых прутьев, наглухо вделанных в крышу и пол хижины; они образовали вокруг него клетку, из которой он не мог вырваться. И еще в этой сетке была одна особенность: чем больше он бросался на ее прутья, тем больше обрывался и прилипал, а белая обшивка стен клетки прилипала к его лапам, бедрам, морде, и он остановился, чтобы смахнуть с себя эту надоедливую белую штуку. Но снимая один кусок с глаз, он оставлял на них другой — с лапы. Он стал тереться головой об пол и этим еще ухудшил свое положение, — целая груда шуршащей липкой бумаги пристала к его голове и совершенно ослепила его на один глаз. Воя от ярости и страха перед неведомым, тигр стал царапать себе голову обеими передними лапами, но существенным следствием этого было лишь то, что он заклеил себе и второй глаз. Единственным желанием у него теперь стало — спастись, бежать — и будь что будет с этим злостным желтым человеком, тигру было теперь не до него. Он стал бросаться на стены, но, не видя ничего, не мог сначала найти дверей, захлопнувшихся за ним, как только он прыгнул в хижину. При каждом прыжке он ударялся головой о твердые стены и, оглушенный, падал на пол, собирая на себя все больше и больше липкой бумаги. А сверху кто-то сыпал на него все новые и новые тучи белых клейких листков. Враг его был хитер и хорошо устроил западню, но он слишком понадеялся на крепость ветхой двери хижины. Когда ослепленный зверь случайно бросился на нее, она не выдержала силы удара и распалась в щепки, а тигр кубарем, в вихре белых листков, вылетел наружу.

Шагах в двадцати от хижины, на дереве сидели Кастон и Джафир-Хан. Они слышали возню внутри хижины, а затем увидели и странную живую бомбу, вырвавшуюся из двери на лунный свет. Несколько секунд этот белый ком оставался неподвижным, но потом вскочил и бросился бежать прямо к тому дереву, на котором они сидели. Несчастный ослепленный зверь со всего размаху ударился о ствол дерева прямо головой. Сотрясение было слишком сильно даже и для крепкой головы тигра, и, оглушенный, он повалился на землю.

— Стреляйте, саиб! — воскликнул Джафир. — Все равно этот толстяк упустил своего врага, и поделом ему!

— Это правда. Но я не могу стрелять в тигра, когда он в бумажном пакете и совершенно беззащитен. Да потом я и промахнуться могу от смеха, ты посмотри только… — ответил Кэстон.

На крыше хижины появилась какая-то толстая белая фигура и свистнула. Сейчас же из-за деревенской ограды выскочили черные фигуры и стали осторожно приближаться к лежащему на земле тигру. Зверь начинал уже приходить в себя и пробовал подняться, Но черные фигуры поспешили накинуть на него сетку и, когда, он встал на ноги, затянули ее крепкими веревками.

Рыча и воя от боли и ярости, тигр стал жестоко отбиваться от веревок, но как только какая-нибудь из его лап проскакивала наружу, люди набрасывали на неё петлю, и скоро бедное животное оказалось совершенно беспомощным.

Кэстону и смешно было, что Бишен-Дасс поймал живьем тигра клеем и бумагой, и досадно.

— Хотя вы и хитро все обдумали, Дасс, но как же вам не стыдно: из-за вашей прихоти погибло несколько человек. Если бы не вы — я давно бы его убил. Ведь по вашему приказу молчали несчастные туземцы.

— Но подумайте, как должно быть стыдно этому тигру, что его не саиб поймал, а я, и ничем другим, как бумагой и клеем. Какой для него позор! Из-за него надо мной смеялись, но теперь я отомстил. Долго только пришлось ждать, пока не прислали мне тот ящик с клеем, о который вы так больно ушиблись в тот вечер. Помните, саиб?

— Что же вы думаете с ним дальше делать? — спросил Кэстон.

— Извещу дирекцию Зоологического сада в Калькутте. Пусть пришлют клетку для него, а для меня — немного рупий. А пока мы его спустим через крышу в хижину, и он посидит там до их приезда.

Так оно и было. Однажды, когда Кэстон проезжал Калькутту, он зашел в Зоологический сад посмотреть на плененного Полосатого Лорда, как его назвал Бишен-Дасс. Великолепный зверь сидел в клетке, а сторож стоял около него и рассказывал публике хорошо известную Кэстону историю о том, каким странным образом попался этот тигр людям в руки.

ТИГР ГОЛУБОЙ СОПКИ

Манчжурский рассказ Б. Скубенко-Яблоновского

Целое море бесконечных девственных лесов манчжурской тайги уходило к отдаленной Голубой Сопке. Одетые в зимний убор гиганты-деревья казались угрюмыми. Глыбы снега, отвиснув на толстых сучьях столетних таежных великанов, сурово затеняли легшую под ними белую пелену. На огромном пространстве причудливо спутался бурелом. Здесь и там вывороченные с корнями хвойные деревья, опрокинувшись друг на друга, образовали целые горы и холмы. Толстый слой снега прикрыл их, предательски скрыв колодцы и продушины, куда ежеминутно можно было провалиться. Под ними же извивались бесконечные лабиринты многочисленных зверовых троп. Сюда забираются и соболь и куница, здесь рыщут волки, лисицы, вкрадчиво-воровски продвигается хищная рысь, и тут же где-нибудь неподалеку, под отдельным шатром из корневищ давно сваленных бурей деревьев залегает огромный таежный бурый медведь. Здесь вечное движение и вечная борьба за существование. На изгибах лабиринтов, под крышей сотен тысяч деревьев один зверь подслеживает другого, и скрытно разыгрываются кровавые драмы.

Снежные холмы, упавшие на бурелом, молчат. Они не выдадут кровавых драм, свершившихся в глубоких лабиринтах, и только ставшие над буреломом могучие кедры, ели, сосны и пихты изредка вдруг обронят белый клок своей снежной одежды и снова неподвижно затаятся.

По временам в мрачном кедровнике простучат вечный непоседа-дятел — и опять недвижная, душу гнетущая тишь. Но в ней и своеобразная поэзия жизни не тронутых еще рукою человека девственных лесов. Стоит только вслушаться и отдаться во власть таежных чар, как тотчас же перед взорами встанут необычные картины. Несколько шагов вперед — и среди хаоса бурелома вдруг обвиснут словно щупальцы чудовищного моллюска корневища вскинутого кверху дерева. Убранные снегом, они похожи на огромные белые грибы или на чудовищные зонтики. Тут же рядом — толстые стволы, то расщепленные сверху донизу, то отрезанные, как ножом, и стоящие словно огромные сбитые колонны. Под дыханьем бури эти мощные деревья наполовину устояли и как памятники вытянулись над своими павшими товарищами.

Весь этот дремучий лес расстилался у подножия гор. Издали виднелись высокие, покрытые снегом сопки. Возвышаясь одна над другой, они вдали увенчивались Голубой Сопкой, уходящей к небу смутно обрисованным белым шатром. Верхние гребни ее тянулись на темно-синем небе как белое кружево, пришитое к китайской дрели[1]. Сопка эта считается у китайцев священной. По их поверью, на главной сопке живет царь тигров со своей тигрицей. Никто из звероловов не должен заходить выше первых двух сопок, так как там уже начинаются владения грозных «ляо-ху» (тигров). Горе охотнику, проникшему дальше! Он будет растерзан в клочья. Никакая пуля, не может сразить священного «ляо-ху».

Так думают китайцы, многие манчжурцы и некоторые бродячие племена, промышляющие зверя в тайге. Они и до сих пор еще воздают тигру разные почести, видя в его дерзких нападениях на обозы и людей проявление исключительной власти и силы. Голубая Сопка называется у китайцев еще Тигровой горой. И действительно, в неприступных каменистых россыпях главной сопки рассеяно множество тигровых следов. Звери пробили там целые тропы и вольно расхаживают, высматривая сверху свою добычу, за которой и спускаются в ближайшие долины. Свершив же свой набег, они снова уходят в неприступные каменные россыпи, где скрываются в трущобах. Безопасно подойти к ним на расстоянии выстрела — нет возможности. Группами живущие звери тотчас же заметят дерзкого смельчака и устроят на него облаву.

Сверху, с высокой сопки зорко осматривал долину огромный манчжурский тигр. Его желтые глаза с вертикальными зрачками горели хищным блеском. Это был гигант, каких можно встретить только в девственных дебрях манчжурской тайги. Передние лапы его поражали своей мощностью, их ступни были не меньше десертной тарелки; густой и пушистый мех песочного цвета облекал гигантское тело зверя; поперек туловища шли черные полосы, а на шее густая шерсть торчала наподобие гривы. Перед такой чудовищной кошкой, весящей нередко до двадцати пудов, собрат его — бенгальский тигр кажется подростком. Тот весит не больше четырнадцати пудов.

Что же видели желтые хищные глаза его в глубокой долине? Там рос дубняк — любимое место диких кабанов. Между густыми зарослями этого дубняка, на небольшой поляне виднелись какие-то черные точки. Они передвигались с места на место, приближались к зарослям и вдруг исчезали в них.

Острый взор хищника следил за каждым их движением, могучая шея вдруг вытягивалась, а упругий хвост словно маятник отбивал удары, отмечая на снегу две длинные полосы.

Черные точки, в которые всматривался грозный тигр, были дикие кабаны — самая лакомая пища хищника.

Манчжурским звероловам хорошо известно, что грозный царь тайги всегда идет следом за стадом кабанов. Это как бы провиантский обоз его, из которого он время от времени берет известную долю. Если стадо большое — голов в шестьдесят-восемьдесят, то за ним иной раз следуют несколько тигров.

Выследив свою добычу, мощный зверь сдвинулся с места, и от этого движения все его эластичное тело вытянулось и стало еще длиннее. Припадая к снегу и извиваясь между гранитными валунами горной россыпи, он начал спускаться вниз, в глубокую долину.

На поляне паслось больше полусотни диких вепрей. Разгребая снег, они рылись в земле своими подвижными рылами, и поминутно слышались со всех сторон их самодовольное чавканье и похрюкиванье. Кабаны отыскивали жолуди. Здесь этого лакомства было вдосталь. Многие уже наелись и растянулись на взрытой ими земле. Поросята держались подле маток и, поминутно взвизгивая, гонялись друг за другом, вступая в драку. Ссора возникала из-за каждого найденного жолудя. Неподалеку от стада стояли настороже два огромных секача. Их крупные белые бивни грозно торчали по бокам длинных морд. Эти старые кабаны охраняли стадо. Время от времени они вдруг вскидывали кверху свои рыла и втягивали в себя воздух. Однако после нескольких минут чуткой бдительности животные успокаивались и, подойдя к стволу толстого дуба, начинали чесать о его шершавую кору свои обросшие черной щетиной бока. Повидимому, это им доставляло большое удовольствие. Из горла их вырывалось ворчливо-одобрительное похрюкиванье. Вдосталь почесав бока, оба снова направлялись к своим сторожевым местам, при чем свиньи, прибылые кабаны и поросята почтительно уступали им дорогу. Они знали их огромную силу и полагались на них как на своих защитников.

Еще долго предавались бы кабаны отдыху, если бы вдруг из зарослей не вскинулся тигр. В несколько огромных прыжков он настиг одного из прибылых кабанов и одним ударом лапы в голову свалил его наземь. Вепрь упал, как подкошенный, обливаясь кровью, а все большое стадо с такой силой рванулось в густые заросли, что далеко по лесу раздались шум и треск. Казалось, будто кто-то сразу сламывал десятки тонких деревьев.

Сидевшее на деревьях воронье тотчас же подняло громкий крик и возбужденно закружилось над лесом в чаянии близкой поживы. Тигр же принялся рвать добычу. Страшные зубы его мгновенно растерзали спину животного, и хищник с жадностью пожирал сочившиеся свежей кровью куски мяса.

Через какие-нибудь четверть часа от шестипудового кабана оставались только одна голова и ноги.

Облизав свои окровавленные лапы и грудь, тигр встал, осмотрелся по сторонам и медленной поступью пошел в гору, к старому суровому кедровнику.

Воронье же только того и ждало. Жадной, густо сбившейся кучей ринулось оно на остатки тигровой трапезы и неистово принялось ее долбить и клевать.

Выспавшись неподалеку от места удачной охоты, тигр поднялся и подошел к толстому кедру. Здесь он поднялся во весь рост и уперся передними лапами в ствол дерева. Страшные когти впились в кору его, а гибкое туловище круто выгнулось… Это был обычный прием потяжки, при чем глаза у хищника самодовольно прищурились, а огромная пасть раскрылась и зевнула, показав грозные ряды зубов.

Сон хищника длился долго. За это время он снова почувствовал позыв к еде и, направился к месту вчерашнего ужина. Но увы! Жадное воронье успело прикончить остатки, а красные волки растащили и кости. Тигру оставалось только повернуть обратно и искать новой добычи.

Иногда за ночь он успевал пройти шестьдесят и больше километров, смотря по тому, где ему удавалось настигнуть добычу.

Уже несколько высоких лесистых холмов остались позади тигра, и начинался подъем на горный увал. Здесь хищник остановился. Издалека до слуха его донеслись глухие стуки. Желтые глаза его вдруг широко раскрылись, а уши насторожились.

Некоторое время он стоял неподвижно словно изваяние, сливаясь окраской своей шерсти с цветом окружавших его гранитных валунов.

В дремучей тайге стояла полная тишина. Изредка только падали с ветвей кедров снежные комья, да где-то невдалеке, в гуще хвои попискивал поползень.

Наконец хищник сдвинулся с места и пошел в противоположную сторону от глухих ударов, заставивших его насторожиться.

В тайге на одной из концессий происходила рубка леса. Тигр знал, что там были люди, громко стучавшие топорами по стволам деревьев. Когда же мощный ствол какого-нибудь столетнего великана валился, китайские рубщики вдруг поднимали крик. Эти громкие голоса людей действовали на таежного властелина неприятно. Он сознавал, что в его владения вторглись и хозяйничают двуногие существа. Они уже не раз преследовали его и стреляли из своих громоносных палок. До этого же он слышал гром только в небе.

Долго бродил полосатый хищник по огромной, как море, тайге. Напуганные им кабаны ушли очень далеко — километров за пятьдесят. Они стали более бдительны, и подойти к ним было уже нелегко. Поэтому тигр счел за лучшее искать новое стадо, а по пути охотиться за всякой, случайно встреченной добычей.

Вскоре ему удалось набрести на свежий след изюбра. Эта добыча была слишком лакомой, чтобы он мот отказаться от нее.

Хищник насторожился и быстро пошел по свежей изюбровой тропе. Иногда на следу он тыкал свой нос в рыхлый снег, и втягивал запах копыт недавно прошедших изюбров.

От следов красного зверя, лося, оленя, изюбра, дикой козы и кабарги исходит особенно сильный запах. Он раздражает чуткое обоняние хищников, и они тотчас же пускаются в погоню за животными.

Несколько километров тигр промерил широким ходом, а затем, когда след изюбра стал пахнуть еще сильнее, сократил шаг, вытянулся и пошел «скрадом».

Суровый кедровник строго молчал, следя за обычной таежной драмой.

Впереди, в просвете показались дикие нагромождения гранитных скал. Прямо перед полосатым хищником открывалась глубокая долина, а на противоположной скалистой сопке, как изваяние, застыл крупный изюбр. Это был представитель семейства оленей, но только с более плотным складом тела и крепкими ногами.

Красавец манчжурской тайги стоял боком к тигру. Огромные раскидистые рога его с семью крупными отростками четко рисовались на ясном фоне неба. Потом он сдвинулся с места и вошел в небольшую лесную заросль. Слышно было, как стучали его ветвистые рога о стволы деревьев. Прошло несколько минут, и он снова показался на голой скале, грациозно изгибая шею и слегка качая головой, украшенной тяжелыми ветвистыми рогами. Вдруг он что-то почуял и стал как вкопанный, повернув голову в сторону тигра. Ноздри красавца раздулись и стали чутко втягивать воздух. Слабый ветер тянул со стороны тигра. Этого было достаточно, чтобы почуять опасность. Полосатый хищник в злобной досаде замер за углом скалистого выступа. Его огромная круглая голова, белая грудь и толстые лапы резко выделялись на сером фоне гранита.

Наставив вперед уши, тигр заглянул вниз, как бы измеряя взором ущелье. Оно оказалось очень глубоким.

В ту же минуту изюбр вдруг сделал прыжок и исчез за краем скалистого кряжа.

Хищник гибко приподнялся и несколько раз яростно щелкнул зубами. Чтобы догнать изюбра, ему пришлось бы сделать большой обход, а между тем голод давал себя знать, надо было как-нибудь утолить его. С этой целью тигр вернулся в кедровник и стал здесь разгребать лапами снег.

Для чего он это делал?

Он искал кедровые шишки с орехами. После долгой возни у подножья кедровых стволов ему наконец удалось найти несколько шишек, и он тут же, вытянувшись во всю длину своего огромного тела, стал вышелушивать и грызть маленькие треугольные орешки.

Пища, казалось бы, далеко не достойная гордого властелина тайги. Но что же делать? Голод, как говорится, не тетка. Иной раз приходится и грозному ляо-ху смиряться до орешков. Однако тигрового желудка они не насытили, и вскоре голодный зверь решил приблизиться к стану дровосеков. Здесь, при дерзкой смелости ожесточенного голодом тигра, ему было чем поживиться: на месте рубки леса кроме людей было еще немало и лошадей.

Лютый хищник, недавно еще свернувший в сторону от стука дровосеков, теперь прямо пошел на него. По пути ему пришлось перевалить вторую крутую сопку. Здесь, на гребнях ее он заметил кабаргу. Она искала пищу. Густой серый цвет этого животного почти сливался с цветом голых скал. Тонкие, но крепкие ноги с длинными острыми копытами устойчиво держались на конусообразных гранитных вышках. В один миг это ловкое животное оказывалось двенадцатью аршинами ниже того места, на котором только что стояло. Оно буквально слетало с отвесной скалы на какой-нибудь конус внизу и здесь мгновенно находило точку опоры сразу для всех четырех копыт.

Голодный тигр зорко следил за каждым движением кабарги, надеясь, что она спустится ниже и тогда он сможет сделать свой ловкий прыжок. Однако и на этот раз его надежда была обманута.

Случайно кабарга очутилась от тигра не дальше тридцати шагов. Полосатый хищник не мог больше выдержать и, осадив все туловище на задние лапы, мгновенно точно спиральная пружина вскинулся вперед… Прыжок был чудовищен, но все же короток. Надо было сделать второй, но было уже поздно. Кабарга, заслышав сзади себя тяжелый шум сорвавшихся камней, в мгновенье ока скользнула книзу и словно призрак исчезла в каменистой россыпи.

Хищник еще больше рассвирепел. В глазах его вспыхнул огонь, и он глухо и злобно зарычал, как это делают раздраженные кошки.

А издалека, снизу, из широкой распадки по-прежнему доносился стук топоров. Хищник решительно направил стопы туда, хотя все же чувствовал себя не совсем хорошо. Двуногий царь природы смущал его и вселял в него страх.

Но голод был сильнее страха. По пути хищник засмотрелся даже на белку, которая ловко прыгала с ветки на ветку. Он не прочь был бы схватить и ее, но за ней ему было не угнаться.

Несколько шагов вперед — и перед самым носом его с треском взлетели и расселись на ветках ели несколько рябчиков.

Тигр остановился, вскинул морду кверху — и ничего не увидел на ели. Хитрые птицы так плотно припали к веткам в густой хвое, что совершенно невозможно было приметить их.

Раздраженный до-нельзя неудачей, голодный хищник прибегнул к последнему средству: принялся за ремесло домашней кошки — ловлю мышей.

И выщелушивание кедровых орешков и охота за мышами — оба эти занятия были странными и унизительными для повелителя таежных дебрей.

Это была курьезная охота. Хищник припадал к снегу, ставил торчком уши и, поворачивая из стороны в сторону лобастую голову, чутко вслушивался в шорох сновавших под снегом мышей.

Временами его лапы быстро разбрасывали снежную толщу, пытаясь схватить крохотное серенькое существо. Иногда это удавалось, и тогда он мгновенно съедал добычу, но в большинстве случаев юркая маленькая мышь или ускользала в норку или же затаивалась под грудой валежника.

Такую ли добычу привыкли схватывать грозные лапы тигра?! Одним ударом они убивали лошадь или быка.

Еще больше рассвирепев от этой унизительной охоты, хищник вдруг привстал и ожесточенно и брезгливо стал чистить о снег загрязненные землей лапы. Снежные комья летели из-под задних лап и, ударяясь о стволы ближайших деревьев, разлетались белой пылью. Постепенно разгорячись от этого движения, тигр стал издавать густой хриплый рев, похожий на сухой отрывистый басовый кашель.

Кашлянув еще несколько раз, полосатый хищник тронулся в путь. Под тяжелой стопой его на склоне горы трещали сучья и кусты. Здесь нельзя было продвигаться крадучись. Слишком много хвороста и разного древесного лома валялось на земле.

Голубая Сопка осталась далеко позади. Ее пирамидальная скалистая вершина величественно поднималась к темно-синему небу. Издали, сквозь легкую дымку тумана гранитные выступы отвесных склонов казались нежно-голубыми; причудливым белым кружевом рисовались скалистые изгибы.

Солнце уже спускалось за массивные хребты, когда хищник стал приближаться к широкой пади, где было разбросано несколько китайских фанз. Здесь жили китайцы дровосеки, имевшие у себя до пятидесяти лошадей.

Узкоколейная ветка железной дороги, проведенная в мрачную глушь тайги, тянулась на сорок километров до станции Шитоухедзы Восточно-Китайской железной дороги. По этой ветке вывозился лес до главной магистрали.

Переходя через рельсы, хищник заметил у штабели шпал две лопаты, которыми не так давно китайцы рабочие разгребали снег. Он обнюхал их деревянные ручки и тут же с яростью изгрыз их. От ручек остались одни щепы.

От древка, за которое брались люди, пахло потом. Это напомнило тигру о когда-то загрызенных и съеденных им людях. Смелость его от этого удвоилась, и он, перейдя полотно железной дороги, двинулся по склону обширного холма.

Стук топоров становился все явственней, падавшие же деревья издавали особенный звук, похожий на стон. Могучие стволы таежных богатырей тяжело падали на землю, стволы их тут же очищались от сучьев и веток, грузились на платформы и увозились. Лесная чаща таяла с каждым днем. Над первобытной мощью природы здесь властвовала вооруженная пилой и топором рука человека.

Хищника раздражали этот гул, свист, шум и треск падавшего леса. Рука человека разрушала надежный приют тигра.

Не свалят ли люди темного леса и на вершине его сопки, что возвышает к небу свой голубой шатер, весь сияющий девственными снегами?

У ожесточенного голодом хищника уже исчез страх перед человеком. Китайцев он мало боялся, зная их беззащитность. К тому же не раз уже отведал он человеческого мяса.

До лесного склада оставалось не больше ста шагов. Полосатый хищник шел теперь уверенными шагами; в глазах его горел фосфорическим светом огонь ненависти; вся пригнувшаяся, вытянутая полосатая фигура дышала ненавистной кровожадностью.

Тем временем китайцы спокойно продолжали работу на засеке. Одни из них стояли на штабелях и выкладывали бревна, другие тут же поблизости были заняты распиловкой бревен.

В разгаре работы вдруг раздался страшный рев, а вслед за ним испуганные крики десятка голосов. Дровосеки, бывшие внизу, у штабелей, с диким криком лезли на них, а страшный ляо-ху мгновенно очутился на одной из штабелей, схватил зубами за бок первого попавшегося рабочего, поднял его кверху словно пуховую подушку и, бросив на бревна, остервенело стал его терзать…

Не все дровосеки потеряли голову. Некоторые, видя неминуемую гибель своего товарища, схватились за бревна, пилы и топоры и стали все это бросать в дерзкого хищника. Чжан-Лын тоже, казалось, забыл всякий страх и словно не своими руками стал швырять бревна в людоеда. Но — потому ли, что он слишком волновался или бревна были тяжелы — они не достигали цели.

Вдруг кто-то зацепил тигра обухом топора по спине.

Раздраженный хищник тотчас же бросил свою жертву и стремительно ринулся на тех, кто швырял в него всякими предметами. Китайцы заорали благим матом, замахали руками, а тигр на лету сбил нескольких из них ударом мощной груди и тут же, схватив одного из рубщиков за ногу выше колена, мгновенно спрыгнул с ним на снег и, быстрыми прыжками перемахнув через дровяные груды, скрылся со своей жертвой в ближайшей таежной заросли.

На другой день дровосеки пошли по следам хищника целой артелью. Во главе ее были вооруженные русские дровосеки, без которых китайцы вряд ли осмелились бы итти на розыски остатков своего товарища.

Хищник отбежал недалеко. Всего в трехстах шагах от штабелей он принялся пожирать свою добычу. На снегу лежали обглоданная, изувеченная хищником голова китайца, одна ступня ноги в кожаном уле, кисть руки и изорванная в клочья ватная одежда…

Это все, что осталось от человека.

Китайцы завернули эти остатки в тряпку, и вся артель пошла прочь от залитого кровью места пиршества манчжурского тигра-людоеда.

В ПАСТИ ТИГРА

Индусская новелла Сарат Кумар Гхоша

— Друзья мои, он спит, — сказал толстый шиккари, показывая пальцем на человека, лежавшего за чертой освещенного круга. — Я уже давно вижу его поникшую голову.

— Нет, брат мой, он проснулся: я только что видел, как он раздавил пальцем насекомое, — сказал косоглазый шинниази, скользнув взором в указанном направлении.

— Он убил! — воскликнул третий. — Следовательно, он не принадлежит к моей касте. Я — джаин и не убиваю ни одного существа.

— Скажи лучше, что он не принадлежит к нашей касте, — возразил сонар на бенгальском наречии, при чем его острые белые зубы заскрипели. — Мы уважаем всякую жизнь, исключая случаев самозащиты.

И он придавил каблуком тяжелого сапога пробегавшего до земляному полу таракана.

— Бесполезно спорить, — заявил важно панди, принадлежавший к касте браминов. — Дело заключается в том, спит он или же нет, слышал ли он наши рассказы или же не слышал, расскажет ли он нам что-нибудь или попрежнему будет молчать…

Все говорящие находились в караван-сарае на большой дороге, которая тянется на несколько сот километров и ведет в Дэли. Тут были люди различных сословий и занятий, сошедшиеся с разных концов Индии: купцы из Серенгера, бронзировщики из Бенара, менялы из Марвары и чиновники из разных провинций, едущие к месту службы или к своим семьям. Из Пешавара в Каморин, из Курамэ в Раинзи — все дороги ведут в Дэли, и все перекрестные сходятся на этом большом тракте.

В этот вечер караван-сарай был полон. Следуя восточному обычаю, путешественники сидели на цыновках, поджав под себя ноги, курили хуна и слушали рассказы о приключениях, которые каждый из них рассказывал поочереди.

Один молодой сикх, не переносивший табаку, сидя вдали от всех, рассказывал о сражениях и охотах за людьми в Арракане и Бирме, и от его слов кровь застывала у слушателей.

Старый бородач, с лицом цвета пергамента и застывшим взглядом, описывал страшные обряды Танца Дьявола в диких пещерах Траванкора, поясняюще жестикулируя своими костлявыми пальцами.

Один толстый и разряженный парс в воронкообразной шляпе и наглухо застегнутом платье рассказывал о ворах, державших его в Пона-Ша с целью отобрать у него деньги.

То был целый ряд разнообразных рассказов о драматических эпизодах; они сопровождались жестами и криками и не вызывали в ком-либо сомнения в их действительности.

В углу помещения, в тени неподвижно и молчаливо сидел старик. Он не произносил ни слова и не делал ни одного движения, тогда как остальные громко выкрикивали свои истории. На нем была серая туника, покрывавшая колени, и широкие белые панталоны до самых пяток.

Его тюрбан из желтого шелка, сотканного с бумагой, почти совсем скрывал седые волосы. Около циновки стояла обувь, совсем простая, дешевая, потрескавшаяся от долгого употребления.

По костюму и внешнему виду прочие путешественники не могли определить ни его сословия, ни рода занятий. Он один не вступал в разговор, так что нельзя было понять, слушал он его или нет. Но все-таки это безучастное отношение удивляло всех, так как противоречило обычаю караван-сарая. Быть может, потому один из присутствующих приблизился к нему и поклонившись с улыбкой сказал:

— Ты один, брат мой, не рассказал нам ничего в течение всей долгой ночи. Ведь ты знаешь обычай, требующий, чтобы все приняли участие в разговоре.

Человек, к которому был обращен этот вопрос, открыл глаза, точно очнулся от сна. Он заметил, что все взоры были устремлены на него. Откинув голову, он сказал глухим голосом:

— Вы ошибаетесь, друзья. Хотя мои веки и были опущены, но я слышал все ваши рассказы. Я слушал, но не говорил, потому что, слыша ваши страшные истории, мне нечего было рассказывать.

— Твои слова подобны меду, — сказал обратившийся, — они доказывают нам, что все, наполняющее твой ум, походит на жемчужные четки. Выложи их перед нами, и я ручаюсь, что это будет интереснее всего рассказанного здесь до сих пор.

Легкая улыбка осветила лицо старика, и глаза его загорелись, когда он услыхал эту лесть. Затем улыбка понемногу сошла с его щек, покрытых старыми шрамами.

— Правду говоря, брат мой, время своей тяжестью давит меня, и эти рубцы, доказательства ран, выдали бы меня, если бы я принял эти похвалы.

Он остановился на минуту, точно желая разобраться в своих воспоминаниях, затем сделал знак, приглашающий путешественников приблизиться к нему.

— Да, я убиваю, я причиняю смерть, но только диким животным, кровожадным зверям, вредящим человеку, и…

— Шиккари! — прервал его джаин вскочив, так как всякий убийца вызывал его порицание.

— Я вовсе и не отрицаю, друг мой, я убил… в последний раз… уже много лет тому назад. Но ведь это вас не должно интересовать.

Он неопределенно взглянул через головы своих слушателей. Нервная судорога пробежала по его лицу. Его правая рука, словно выражая горе, опустилась на бедро. Было видно, что он вдруг почувствовал жестокие страдания.

— Друзья мои, простите мне эту слабость. Я чувствую так, точно это было только вчера, между тем прошло уже более сорока лет… Впрочем, я не хочу злоупотреблять вашим терпением. Слушайте.

Он выпрямился всем телом и, стиснув зубы, сжимал обеими руками то колено, то ногу. Его губы задвигались, точно собираясь продолжать рассказ. Затем, не говоря ни слова, он вытянул левую ногу, которую до сих пор держал согнутой, и засучил панталоны.

При слабом свете можно было разглядеть длинную красную полосу от бедра во всю длину ноги. То была отвратительная рана, более чем в сантиметр ширины, совершенно открытая.

Джаин встрепенулся от ужаса и наклонился, чтобы лучше рассмотреть ужасный разрыв мяса.

— Но это не шрам, — испуганно сказал он, — это рана!

— Она никогда не закроется, друг мой, — возразил шиккари, при чем в словах его слышалось легкое присвистывание сквозь зубы. — Это сделано ядовитым когтем сорок лет тому назад. Уже два раза я старательно промывал ее серой и медным купоросом… Но не будем забегать вперед.

…Друзья, как только пробился пушок на моей губе и обозначились мускулы на руках, я сделался шиккари. Говорили, что я был человеком с сердцем. Просто я был храбр, как это полагается каждому молодому человеку, и вовсе не гордился этим.

Белые того времени любили охоту, то было время Богадура. Они долго оставались в стране и не отступали перед опасностями охоты с большими загонами. Прежде они охотились не так, как теперь, исключительно с целью добывания серебра и мехов, которые обыкновенно быстро увозят к себе. В то время белые часто посылали меня выслеживать тигра, леопарда или кабана, которых они потом сами преследовали, и приумножали таким образом свои подвиги. Я бродил по стране день и ночь, или останавливаясь в деревне, где перед этим была убита самка буйвола, или нападая на следы ужасного зверя там, где лежала распростертая и наполовину растерзанная самка оленя. Порой ночь заставала меня в джунглях — тогда я отдыхал на голых ветвях и только обманывал свой голод, питаясь одними финиками.

Так изо дня в день протекала моя жизнь, и у меня не было ни дома, ни близкой женщины. Сказать по правде, судьба вознаградила меня за это. В джунглях я был свидетелем многих странных вещей. Я знаю например, что животные живут и чувствуют подобно людям, что они говорят между собой, так как у них есть свой язык, как… Впрочем, я хотел вам рассказать совсем о другом.

В один прекрасный день я почувствовал, что за последнее время я принес мало пользы, и понимал, что для того, чтобы заслужить свою месячную плату, мне необходимо выгнать из логовища тигра по крайней мере метра в три длины. Это чувство заставило меня с наступлением зари уйти в джунгли.

У меня было двухствольное ружье. То был подарок одного саиба, у которого я находился на службе лет пять, до самых тех пор, пока последний не вернулся в свою страну к жене. Сверток с порохом и мешок с пулями дополняли мое вооружение. Самому мне не приходилось убивать — последнее было уже делом саибов. Мое оружие служило мне только для самозащиты в том случае, если бы я по неосторожности зашел слишком далеко или зверь увидел бы меня раньше, чем я его сам заметил.

Пройдя с полчаса, когда до джунглей оставалось еще расстояние, на котором можно различить мычание буйвола в степи, я встретил стадо буйволов, голов в тридцать — двадцать шесть самок и четыре самца, которых гнали на пастбище. Я немного знал пастуха, так как обменивался с ним несколькими словами во время моих скитаний, Я шел около него, Мы болтали о разных мелочах; о молоке одной из самок, о теленке другой, об упрямом самце и тому подобных незначительных вещах. Я слушал его, ничего не возражая на его слова, но, видя, что я рассеян, он старался меня заинтересовать.

— Сегодня утром, — сказал он, — ветер от джунглей дул с юга.

В тот момент, когда мы приближались к маленькому потоку, который нам предстояло перейти вброд, буйволицы вдруг стали проявлять признаки страха, приготовляясь уже бежать, а самцы глубоко вдыхали в себя воздух, идущий от джунглей, при чем они уперлись копытами и выставили свои рога, точно готовясь кого-то отражать.

Пастух уверял меня, что он сверху донизу осмотрел место, повсюду направляя свой взор, и не мог заметить ничего тревожного. Ветер вскоре прекратился, и успокоенное стадо продолжало путь.

Я слушал рассказ этого человека молча. Я не хотел говорить того, что подсказывало мне мое знание джунглей. Ведь, может быть, это еще ровно ничего не значило, и я только напрасно встревожил бы его. Итак, я молчал, пока мы не добрались до опушки леса, окаймлявшего джунгли.

— Мой друг, — сказал я ему уходя, — то, что ты мне рассказал, не имеет особого значения и касается только тебя и твоего стада, и все же, если ты будешь неподалеку от джунглей, снова вернешься на то же место и опять заметишь возбуждение стада животных, поспеши взобраться на первое попавшееся дерево поблизости, оставив твоих буйволов под покровительством судьбы.

Дав этот совет, я простился с пастухом и одиноко продолжал мой путь. Джунгли были неподалеку. Направо протекал поток, который пастух перешел вброд несколько выше. Нечего и говорить, что я пошел вдоль потока. Я знал, что вблизи джунглей, в том месте, где бывает вода, всегда опасно проникать вглубь, так как вокруг себя можно рассмотреть разве только на три шага: дикие животные ходят сюда на водопой, и всегда есть опасность наткнуться на них. По берегу растут деревья, на которые можно взлезть в случае надобности, притом же и рычанье гораздо сильнее и дальше расходится по воде. Но эти особенности жизни джунглей интересны только для охотников..

Продолжая медленно итти, я внимательно смотрел на землю и не нападал ни на один след. Решив, что матки и самцы буйволов испугались понапрасну или что, может быть, хищный зверь, которого они чувствовали, еще не покидал своего убежища, я почувствовал желание есть и, взяв несколько сухарей, находившихся у меня за поясом, уселся совершить скромный обед.

Окончив еду и приблизясь к воде, чтобы напиться, я вдруг услышал страшный глухой звук. Я повернул ухо к ветру и слушал. Полагая, что я ошибся и кругом нет ничего особенного, я снова наклонился над водой, но не успел коснуться ее подбородком, как шум возобновился. На этот раз он был более отчетливым.

Чтобы лучше различить его, я прильнул к воде ухом и удвоил внимание. То был непрерывный топот, сначала неясный, затем более отчетливый, который, увеличиваясь мало-по-малу, обратился в громкий стремительный бег.

Через несколько минут я отлично расслышал эти звуки, разносившиеся по воде и по земле. Они направлялись прямо в мою сторону.

Я поднялся, схватился за ружье и, приготовился встретить опасность лицом к лицу. Шум все усиливался. То был безумный рев, отрывистый и зловещий, прерываемый долгими блеяниями, видимо, испускаемыми в ужасе. Вдруг черная масса подобная темному облаку показалась из джунглей шагах в пятистах от меня с левой стороны и кинулась в воды потока.

Я узнал стадо буйволов.

Подобно смерчу проплыли они по воде и, поднявшись на противоположный берег, в бешеном страхе, с поднятыми кверху хвостами кинулись, бежать через поля.

Я сосчитал их во время их переправы. Их всего было двадцать девять; четыре самца и двадцать пять самок. Я узнал то же самое стадо, которое я видел утром, только в нем не хватало буйволицы и вожатого. Я нисколько не сомневался в постигшей их судьбе. Их обезображенные трупы, без сомнения, валялись где-нибудь в джунглях.

Мне все-таки повезло. Имея для пищи человека, и буйвола и источник для утоления жажды, тигр по крайней мере с неделю не покинет этого места. День ото дня он все более и более будет насыщаться. Хищные животные всегда поступают так. Мне оставалось воспользоваться следами, догнать саибов и предупредить их.

Но тут встала задача. Если я вступлю в джунгли и неприятель находится там, он может напасть на меня, как на барана. Пораздумав с минуту, я взобрался на верхушку дерева, чтобы разглядеть местность. Без сомнения, зверь придет пить, и я его увижу.

Я оставался на дереве неподвижно в течение двух часов, сидел и пристально смотрел на воду. Не появлялось ни одного живого существа, не пробежала даже белка. Наконец я увидел на небе огромное бесформенное облако. Оно постепенно увеличивалось, и мало-по-малу я различил целую стаю ястребов. Они приближались кружась, и, к моему великому удивлению, ни один из них не устремился на землю.

Я наблюдал их более часа. Они летали над джунглями на протяжении приблизительно пяти метров и, описывая спиралеобразные круги, опускались до верхушек деревьев. Затем вдруг самый большой из них с хриплым криком опустился и исчез подо мной; все остальные немедленно за ним последовали.

Я не знал, как объяснить это явление, но одно показалось мне несомненным: если ястребы не боялись больше спускаться на землю, значит опасность, бывшая с минуту перед тем, миновала. Значит и мне нечего было бояться. Вот к какому заключению пришел я. То была единственная ошибка во всей моей жизни. Все делают, друзья мои, подобные ошибки, а я к тому же надеялся заработать месячную плату.

Я соскользнул с дерева и осторожно направился к таинственному месту. Я осторожно пробирался вперед, избегая кустарниковой чащи, где враг мог напасть на меня.

Удары крыльев и хриплые крики становились все более и более шумными. Ободренный мыслью, что птицы были еще на земле, я с ружьем наготове ускорил шаги.

Через несколько минут, благодаря просвету среди кустарника, я заметил пространство, окруженное деревьями, росшими вразброд.

Посредине на земле лежала бесформенная масса, покрытая ястребами; последние рвали и раздирали ее клювами и когтями, оспаривая друг у друга добычу. На деревьях сидели другие ястребы, уже насытившиеся или поспешно пожиравшие свою долю добычи.

Вдруг они разом прекратили свое зловещее занятие, затем с пронзительным криком, как бы предупреждая других, бывших еще на земле, они замахали крыльями. Сви-ис-ис-с! Сви-ис-с! Свис-ис-с! Целая туча ястребов в ужасе направляла свой полет, покидая остов буйвола, представлявший лишь обнаженный скелет — кости и копыта. Я рассматривал это зрелище, когда…

Рассказчик вдруг остановился. С тех пор прошло сорок лет, а он всем своим телом чувствовал страдания, которые он испытывал в то время. Он нервно ухватился за свое бедро. Его колени тесно прижались друг к другу. Затем, когда прошла судорога боли, он продолжал с горькой улыбкой на устах.

…Я был глуп, вообразив, что если ястребы могли спастись от неприятеля бегством, то и я мог сделать то же самое. Я забыл, что у них были крылья. В моей памяти никогда не изгладится то, что произошло вслед за этим. Я хорошо помню, как услыхал страшное громкое рычанье совсем вблизи себя. В ушах моих раздался ужасный звон, и пройдя еще шагов десять, я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, мне показалось, будто я пробудился от сна или, вернее сказать, кошмара. Я испытывал чувство острой боли в бедре и сильный шум в голове. Вдобавок руки и ноги также ныли точно от укусов зубов и царапин острых когтей, и мне казалось, что я беспрерывно падаю — и падаю с большой высоты, не касаясь в то же время земли.

Затем, постепенно приходя в себя, я открыл глаза. Тогда, с пробуждением сознания, я увидал нечто очень страшное, совершенно необъяснимое.

Мое лицо было почти вровень с землей, которая в то же время ускользала из-под меня с ужасной быстротой. Я слегка приподнял голову. Целая масса двигающихся черных и желтых полос точно бежала бегом на расстоянии одного шага от меня, а сзади нее находился вытянутый по воздуху хвост. В то же время я почувствовал, как мои руки и ноги раздирались о пни и колючки. Меня тащили, и я не мог оказывать ни малейшего сопротивления.

Я понял все. Меня уносили. Я находился в пасти тигра.

Животное схватило меня за бедро и волокло по земле, так же легко держа в своих клыках, как кошка держит мышь.

Сознание, что мое положение так ужасно, способствовало тому, что, я впал в глубокий обморок. Да, братья, всякий человек, даже самый храбрый, испытывает ужас, видя себя во власти тигра. Подобно мне он может потерять сознание. Последнее было большим счастьем для меня, так как если бы я кричал и звал на помощь, то только повредил бы себе. Тигр, повидимому, считал меня мертвым, следовательно, не считал более нужным расправиться со мной. Долго ли это продолжалось, я не сумею вам сказать. Но я смутно помню, как я был брошен на землю, а затем долгое время оставался неподвижным. Возобновившиеся страдания во всем теле свидетельствовали о моем возвращении к жизни. Мне казалось, будто голова моя была разбита, непрерывный шум терзал мои барабанные перепонки. Ужасные, нестерпимые боли пронизывали мое бедро и пах. Я думал, что сойду с ума. Ах, друзья мои! Только при одном воспоминании об этих минутах челюсти мол сжимаются подобно тискам. Я понял, какая судьба меня постигла: тигр так глубоко запустил свои клыки в мое тело, что мне казалось, я никогда более от них не освобожусь.

В то же время я убедился, что лежал в яме, вокруг который находились маленькие песчаные бугры.

Едва я успел сообразить это, как услыхал легкий храп, как бы учащенное дыхание. Чтобы походить на мертвеца, я сдерживал дыхание, боясь, как бы моя поднимающаяся грудь не возбудила подозрений зверя. Я знал, что тигр был вблизи меня, но где? Вероятно, выжидая, караулил меня поблизости, держа надо мной свою лапу, как кошка над мышью. Страдания, терзавшие мое тело, были так сильны, что мне казалось, будто я умираю. Затем словно сквозь сон в мой ум проникло сомнение. Почему я не был уже съеден тигром? Без сомнения, прошло уже порядочно времени, быть может, несколько часов с тех пор как я был схвачен, — почему же в таком случае животное так медлило и не удовлетворяло своего голода и жажды совсем свежей кровью? Я принялся размышлять, — это все, что я был в состоянии теперь делать, — но мой мозг напрасно пытался найти какое-либо объяснение. Это была скорее мучительная нерешительность человека, при последнем издыхании выбирающего крайнее средство для спасения своей жизни. В эти минуты вся моя предшествующая опытность, все мое знание джунглей сосредоточились на одной мысли. Мало-по-малу я пришел к такому выводу. Тигр объелся мясом буйвола. Он спустился к воде, чтобы пить, в тот момент, когда ястребы заставили меня счесть себя в безопасности. Затем он вернулся, увидел меня, одним прыжком свалил и унес. Но он уже наелся, верно, до вечера. Он мог ждать, тем более, что считал меня уже мертвым.

Вдруг точно по вдохновению в уме моем блеснула одна мысль. Я знал привычки диких зверей. Быть может, у меня еще оставалась одна надежда на спасение. Я слушал, вложив в мой тонкий слух всю мою душу. С нервным напряжением я продолжал слушать. Опять послышалось храпение. Это был легкий правильный шум подобный раздуванию меха, то подымающегося, то опускающегося. Я считал удары моего сердца.

Я понял: тигр спал.

Но где? Я не смел подняться, так как животные джунглей очень чутки во сне и просыпаются даже от падения листа. Мне оставалось только внимательно слушать. Мало-по-малу я приноровился к правильности этого шума. Мне казалось, что источник его находился у моих ног. Я лежал на левом боку, с поднятыми кверху руками, с дугообразно согнутыми ногами, в той позе, в которой зверь оставил меня. Я взглянул на ноги, но там ничего не было видно. Тогда медленно и осторожно я приподнял голову, вытягивая шею настолько мало, что если бы животное вдруг проснулось, то я должен был ему казаться попрежнему неподвижным.

Я кинул быстрый взгляд. Да, там, в одном шагу от моих ног он лежал, вытянувшись на левом боку, положив огромную голову на передние лапы. Вот все, что я мог разобрать. Я страшно боялся делать дальнейший осмотр. Я закрыл глаза, сделался совершенно неподвижен и продолжал думать, пользуясь драгоценными минутами, которые еще оставались в моем распоряжении. Если я рискну одним скачком подняться и побежать, проснувшееся животное также одним прыжком снова схватит меня. Правда, я увидел дерево в трех шагах от меня, но взор мой не мог рассмотреть ни одной ветки, на которую можно было бы взобраться с достаточной быстротой. Нет, надо было придумать что-нибудь более основательное — и тотчас же, не медля ни минуты.

Усилие, понадобившееся для того, чтобы держать шею в таком неестественном положении ослабило силы моего тела, и без того парализованного страданием. Мне пришлось опустить голову и снова собраться с мыслями. Я бросил еще один взгляд… Как? Что вижу я позади ствола дерева? По ту сторону от тигра я успел рассмотреть полосу серой материи, раскачивавшуюся на высоте двух-трех метров. Что это такое? Я не заметил того минуту назад. Но теперь я ясно ее видел. Что бы это могло быть?

Я медленно и незаметно отклонил голову назад. Взглянув украдкой вверх, я едва удержался от крика.

Там, на высоте четырех метров от земли стоял на ветке человек, уцепившись за другую ветвь, находившуюся метром выше. Полоса серой материи была не чем иным как его развернутым тюрбаном. Один конец его он прикрепил к ветке под своими ногами, а другой — к ветке повыше и обеими руками держался за эту опору. Я узнал знакомого пастуха.

Каким образом взобрался он так высоко? Но не будем забегать вперед.

Рискнуть ли? Один отчаянный прыжок мог спасти меня от смерти. Нет, еще рано.

Лежа я не мог пытаться, сделать это усилие.

Братья, поймите хорошенько мое положение. Ведь вы знаете, что я лежал, вытянувшись на левом боку, руки мои висели в воздухе, а ноги были согнуты дугообразно. Сзади, на расстоянии шага от моих ног спал тигр. На противоположной стороне, в трех шагах от моей головы находилось дерево.

Если я быстро вскочу, то и тогда не успею до пробуждения зверя взобраться на дерево выше чем на полметра. И он вскочит и, наверное, настигнет меня. Нет, здесь нужен более ловкий план, исключающий всякий шум. Я слишком подробно вам это рассказываю, но вы не знаете джунглей.

Я стиснул зубы, чтобы сдержать дыхание, и начал двигать ногами, ежеминутно останавливаясь от страха, боясь, как бы звук движения по песку не разбудил зверя.

Послышался треск суставов. Страшные члены зверя потянулись, вытягиваясь на песке. Я сделался неподвижен, как бревно. Это зверь повернулся во время сна. Медленно и тихо задвигались мои колени, левая рука, извиваясь, как змея, придвинулась к подбородку, и наконец моя ладонь коснулась земли. Стиснув попрежнему зубы и еще более вытянув шею, я поднял голову при помощи руки, и как только наступил на правую пятку, тотчас поднялось мое колено, а за ним и бедро. Члены мои вытянулись. Я дышал сильно, но беззвучно и, почти не двигаясь, стоял на обеих ногах, сам не вполне понимая, как это произошло.

Мои испуганные глаза рассматривали лежавшего сбоку от меня тигра.

Я мог сделать один только шаг. Прикосновение моей ноги к земле, было, конечно, тяжелее и звучнее падения листа, от которого животное просыпалось. Второй шаг… Но возможен ли второй шаг?.. А между тем мне надо было сделать целых три. Расстояние между жизнью и смертью равнялось трем шагам, и эта смерть при данных условиях должна быть роковой, ужасной.

Итак, нужно было сделать всего три шага, чтобы обеспечить спасение, до пробуждения тигра, всего три шага, чтобы взобраться на дерево почти в метр в диаметре, — и в том заключалась моя единственная надежда.

Я сделал прыжок подобно детям саибов в школе. Шаг, два, три. Этот прыжок, один, могучий и отчаянный, отбросил меня за дерево. Вне себя я ухватился за висящую материю.

— Осторожно, брат! — крикнул вожатый, поднимая меня.

Ослепленный дождем песка, сыпавшегося из-под моих ног, тигр вскочил с бешеным рычанием ярости. Ужасным взглядом окинул он все вокруг себя, стараясь разглядеть, куда я убежал, и вот наконец увидел меня. Мои силы изменяли мне при подъеме. Приходилось взбираться на высоту семи, восьми, девяти метров.

— Осторожнее! Надо подобрать ноги. Тигр собирается прыгнуть! — крикнул мне пастух.

И тигр действительно прыгнул. Я подогнул колени. Ступни моих ног касались ствола дерева. Ступни моих ног висели в десяти метрах над землею. Раздался невыносимый, яростный рев. Темная масса проскочила мимо меня. Жестокая боль пробежала по всей моей правой ноге от пятки вдоль до колена.

Я услыхал под собою звук тяжелого падения. Это упал тигр. В страхе я стремился все выше и выше, на три-четыре метра. Еще одно усилие, и я ухватился за спасительную ветку. Новый рев бешенства потряс воздух. Цепляясь за ветку, я чувствовал, как твердая рука схватила меня. Я был спасен, хотя и находился на волосок от смерти. Мои пятки, качаясь в пустом пространстве, касались раскрытой пасти тигра. Если бы я был хотя на полметра ниже, он схватил бы меня своими ужасными челюстями и сорвал бы с ветки.

— Держи меня, мне дурно…

Вот все, что я мог сказать. Мне казалось, будто все вертелось вокруг меня под покровом все более и более сгущающихся сумерок. И причиной того были не сверхъестественные усилия или невыразимый ужас, а кровь, ручьями текшая из зловещей раны. Когти тигра сделали в моей ноге открытую рану в виде красной борозды; глубина и кровоточивость раны доказывали ее чудовищность. Пастух перевязал рану материей из тюрбана, чтобы по возможности остановить кровь, а затем крепко привязал меня к ветке, на которой сидел.

А тигр? Что делал он? Он поступал согласно своей дикой природе: вне себя от ярости он принялся когтями взрывать землю, затем встал во весь рост на задние ноги и, рыча, пробовал еще раз прыгнуть. Наконец в бешеной досаде он подбежал к подножию дерева и стал лизать лужу крови, затем поднял голову, и его горящие глаза стали просить большего. Друзья мол, слыхали ли вы об этих людоедах? Отведав однажды человеческой крови, они месяцами осаждают одну и ту же деревню. Вы понимаете теперь, с какой тоской смотрели мы, голодные и изнывающие от жажды, на свирепого зверя, попрежнему стоявшего внизу.

— Мужайся, брат мой! — сказал пастух, слова которого я, близкий к обмороку, еле слышал. — К нам уже идут на помощь. Они уже, наверное, теперь близко.

— Кто, где, как? — бормотал я. — Кто знает о том, что мы находимся в опасности?

— Кто? Буйволы. Они давно уже должны были достигнуть деревни, и их возвращение поднимет тревогу, так как возбудит подозрение относительно судьбы погибшей буйволицы и моей. Их следы направят тех, кто пойдет к нам на помощь.

То была надежда, но очень слабая. До села было двенадцать километров. Мы ждали. Тигр ждал вместе с нами. Прошел час. Солнце начинало касаться кустарников. До ночи оставался какой-нибудь час — один только час… а затем тьма, голод, смерть…

Вдруг пастух дотронулся до моей руки.

— Слышишь? — сказал он, насторожив ухо.

Я слушал. Ветер шелестел между листьями. Тигр, яростно рыча, дышал под нами. До нашего слуха вдруг стал долетать какой-то отдаленный шум. Подобный звуку колес, он в то же время походил на далекий гром. Я поднял глаза к небу. Совсем лазурное, оно было без малейшего облачка.

— Нет, это не сверху, — сказал пастух. — Я думаю, это несется оттуда.

И он мотнул головой по направлению к селу.

Я посмотрел в указанную сторону, но джунгли и кустарники мешали моему взору видеть равнину по ту сторону. Мало-по-малу шум увеличивался и становился яснее. Прошло десять, двадцать минут. Мы вдруг радостно вскрикнули. Мы узнали прибывших. Их сопровождали звуки тамтама и диких песен, но эта музыка — ужасная какофония — показалась нам самой нежной симфонией.

Я кончил, братья.

Их было сто человек, все вооруженные рогатками и палками. Все храбрые люди. Саибы часто употребляли их в качестве загонщиков дичи в джунглях. Впереди они гнали большое стадо буйволов, с рогами почти в метр длины. Животные яростно ударяли копытами о землю, а их раздувающиеся ноздри свидетельствовали о их страшном возбуждении, так как они чувствовали близость кровожадного зверя.

Видели ли вы стадо стремящихся вперед буйволов? Нет! Тигр их не ждал. Он выпрямился, начал яростно вдыхать воздух и, почуяв буйволов, услыхав их мычание, опустил голову и, поджав хвост подобно побитой собаке, исчез в кустарниках по ту сторону.

Да, друзья мои, — закончил старый шиккари, обводя взором круг молчаливых слушателей, — я много-много лет жил в джунглях, у меня было много товарищей по приключениям, которые подобно мне подвергались нападению диких зверей, но, запомните это, никогда в жизни я не знал ни одного человека, который бы в самой чаще джунглей побывал в пасти тигра и, пережив это, лично рассказал бы то, что я сейчас передал вам.

ТИГР ИЗ ТАНТАНОЛЫ

Рассказ Дональда Маклина

На маленькой станции, в глуши лесной области южной Австралии какой-то случайный пассажир ожидал вечернего поезда. Житель соседнего поселка Дик Брум, обрадовавшись случаю поговорить с новым человеком, вступил с ним в беседу и принялся рассказывать ему о событии, взволновавшем недавно весь поселок.

…Первый раз я услыхал о тигре из Тантанолы из газет, — начал он. — Мы с приятелем Патерсоном, по прозванию Мочало, выписываем на паях газету. Ее доставляют сюда по субботам с вечерним поездом. Я всегда сам прихожу за ней сюда. И вот однажды читаю я в этой газете, что из какого-то зверинца убежал тигр и был замечен неподалеку от городка Тантанолы. Один из окрестных жителей возвращался домой из Тантанолы вечером после выборов в городской совет. Темнело. По обеим сторонам дороги рос густой кустарник. На расстоянии мили от города или около того, в пустынном месте из кустов на него вдруг выскакивает какой-то зверь, белый с черным, похожий на громадную кошку, перебегает через дорогу и исчезает в кустах по другую сторону с диким ревом, похожим на мычанье теленка. Человек этот никогда не видал тигров и ничего не слышал о том тигре, который убежал из зверинца, поэтому он никак не мог понять, что это за зверь. Но когда он вгляделся в следы на дороге, он увидал, что они похожи на собачьи, только в сорок раз больше. Он так испугался, что решил вернуться в город и рассказать там об этом да послушать, что скажут умные люди.

Когда он вернулся в город, как раз пришел вечерний поезд. На станции было много народу, под фонарями стояли кучки людей и читали газеты. В газетах было сказано, что из какого-то зверинца убежал тигр и что он бегает теперь на воле. Все сразу и поняли, что человек этот видел того самого тигра. Они, конечно, не отпустили его ночью домой, а на другое утро собралось несколько смельчаков, которые с ружьями и винтовками отправились на поиски тигра.

Найти они его не нашли, конечно, но когда пришли к тому месту на дороге, где человек видел его накануне, там не оказалось никаких следов кроме коровьих. В ту ночь шел сильный дождь, так что все следы были смыты кроме этого коровьего следа. Охотники так и вернулись домой ни с чем, а в Мельбурн послали известие, что тигр был замечен близ Тантанолы.

Вот как я услыхал о нем в первый раз. Но в то время я не стал очень об этом задумываться, рассказал только кое-кому у кузнеца да кое с кем потолковал на станции о том, что было бы, если бы тигр из Тантанолы вздумал забежать в наши леса. И только.

Через неделю, когда пришли газеты, первое, что я увидел после того как просмотрел картинки, было сообщение о тигре из Тантанолы: он перешел через границу Виктории и был замечен на этот раз в местности под названием Стретдауни. Какой-то молодой человек, возвращавшийся после бала и ужина в обществе «Сынов трезвости» перед самым рассветом, видел тигра, пожиравшего мертвую овцу, которую он задушил. Он видел его совершению ясно на расстоянии пятнадцати-двадцати метров и так испугался, что всю дорогу домой мчался бешеным галопом. Когда он прискакал домой, лошадь его была вся в мыле.

Но и тут у нас кроме меня никто долго не думал о тигре. Я рассуждал так: хотя тигр только что перешел через границу Виктории и находился от наших лесов за целых сто миль, однако не надо забывать, как быстро бегают эти бестии. Я тогда же сказал кому-то на станции:

— Кажется мне, что он морочит нас, хочет сбить с толку. Очень хотел бы я, чтобы он погиб, прежде чем подойдет к нашим местам.

Но никто, повидимому, не тревожился, и Джимми Багшау, который только что записался в конные стрелки, еще засмеялся и говорит:

— Пусть только попадется мне, я угощу его свинцовым гостинцем, из головы сделаю будильник, а из шкуры — модный жилет.

Мне это не очень понравилось тогда. Я вообще не люблю, когда шутят серьезными вещами. Но разговаривать с ним я не стал, а пошел домой и решил посмотреть, что будет через неделю. Когда пришла суббота и я опять получил газету, я не пошел даже домой, а прямо развернул ее тут же на станции и стал искать новостей о тигре, прежде даже чем смотреть картинки.

Так оно и было. В газете была целая статья под названием: «Опять тигр из Тантанолы». На этот раз его видели в Уорнанболе. Какой-то юноша лет семнадцати, служивший пастухом на ферме в тех местах, выгонял на рассвете коров. Вдруг тигр без всякого предупреждения выпрыгивает откуда-то из кустов — и прямо в середину стада. Коровы бросаются врассыпную. Пастух хочет бежать за ними, но ноги у него подкашиваются от ужаса, и он падает на землю около стога сена. Тигр подскакивает к нему, обнюхивает его. Но когда пастух чувствует у себя на лице горячее дыхание, он теряет сознание и не помнит ничего вплоть до той минуты, когда хозяин приходит и будит его.

Как это случилось, что тигр не съел пастуха, — никто не знал. Но немного позже в кустах нашли наполовину съеденную овцу. Повидимому, тигр в последнюю минуту раздумал и вместо пастуха задушил овцу.

Когда я прочел это, я взглянул на Джимми Багшау. Его лицо было бледно, как простыня.

— Ну, — говорю, — что ты теперь скажешь?

Сначала все молчали, потом Билли Страшный и говорит:

— Я думаю, что тигр все-таки идет-к нашим лесам.

И это была правда. При каждом новом известии о нем он оказывался все ближе и ближе к нам. Теперь уж он был совсем недалеко. Что будет, когда он придет к нам? Все, у кого была хоть капля здравого смысла, шли домой в тот вечер встревоженные, недоумевая, что делать и с чего начать…

Страшный Билли первый увидел его в наших лесах. Это случилось на следующей неделе, во вторник. Он приехал в город в ужасном состоянии. Я как раз был там — ездил за провизией, и он мне все рассказал.

Он ехал верхом в город купить кое-что и совсем не думал о тигре. Но проезжая через Брукнельский ручей, он случайно оглянулся назад — и вдруг видит, что по дороге за ним мчится тигр, пригнув голову к земле и нюхая след его лошади, — должно быть, он его еще не заметил.

Билли перепугался на-смерть — и давай погонять лошадь. Он знал, что если тигр его заметит, дело его пропало. Когда мы встретились с ним, бока у его лошади ходили как гармония. Билли поехал домой по другой дороге и очень спешил доехать засветло, так что я не успел расспросить его хорошенько.

После этого я, конечно, тоже заспешил домой. Когда я приехал к своим, Эмма и дети сидели все дома, крепко затворивши двери и ставни. И как вы думаете — почему? Оказывается, дети, возвращаясь домой из школы, тоже видели тигра.

Они вернулись домой — очень поздно, и Эмма встретила их с розгой, потому что она строго приказала им утром не заходить никуда, а итти из школы прямо домой. Но когда — она взглянула на них, она заметила, что они перепуганы до полусмерти. Оказывается, что они шли по дороге, спеша изо всех сил, чтобы исполнить приказание матери, как вдруг услыхали странные звуки в кустарнике. Это было что-то вроде собачьего лая, только громче, в сто раз громче. И вдруг на дорогу прямо перед ними из чащи выскакивает крупный самец кенгуру и перебегает через дорогу, а за ним по пятам несется — тигр из Тантанолы!

К счастью, зверь был так поглощен погоней за кенгуру, что не обратил внимания на детей, а то бы им не сдобровать. Они догадались взобраться на деревья около дороги и долго просидели там, ожидая, что тигр вернется. Но он не вернулся.

Тогда они, собравшись с духом, слезли и прибежали домой. Они объявили матери, что больше ни за что не пойдут в школу, пока тигра не застрелят.

Я всю ночь пролежал без сна и все думал, как бы уничтожить тигра, — и придумал. Надо собраться всем поселком, вооружиться ружьями и винтовками и итти на ночь сторожить его у реки на таком месте, куда ему удобно ходить на водопой, да взять с собой козу и привязать ее там, чтобы она блеяла и приманивала его. А когда он придет, нам останется только стрелять в него, и мы избавимся от него навсегда.

Наутро я отправился собирать народ, но никому, как видно, мой план не понравился. Целый день уговаривал я соседей и уговорил только двоих.

Хорошо. Вечером мы отправились вчетвером: я, мой сын Джерри, Патерсон-Мочало и Джимми Багшау — тот, что поступил в конные стрелки. У меня был винчестер, у Джерри — острый топор, у Патерсона одноствольное ружье, а у Джимми Багшау — винтовка со штыком.

Я решил, что этого будет достаточно, если мы будем действовать по моему плану.

Мы забрали козу у миссис Джослинг. Ей очень не хотелось ее давать.

— Отчего, — говорит, — вы не берете свою?

— Как? — говорю. — Неужели вам мало того, что мы подвергаем опасности свою жизнь? Вы хотите еще, чтобы мы потеряли и свою козу?

Но она не соглашалась. Тогда я сказал ей:

— Миссис Джослинг, сегодня вы не хотите дать свою козу, а завтра вы можете лишиться кого-нибудь из своих детей.

И она наконец согласилась.

Джерри повел козу, и мы отправились к тому месту, которое я выбрал, привязали козу к дереву и начали устраиваться.

Прежде всего мы воздвигли крепкую ограду из толстых кольев, чтобы за ней сидеть. Ограда была такой вышины, что мы могли спрятаться за нее с головами. Мы сделали ее очень плотной и оставили только отверстия, чтобы стрелять. Потом я остался сторожить, а остальные отправились за хворостом: мы решили разложить костер, чтобы привлечь его на огонь. Хворосту было сколько угодно, — в час они натаскали столько, что хватило бы на целую неделю. Потом мы натаскали себе папоротника, чтобы мягче было сидеть, и набросали его за ограду столько, что ноги уходили по колено. Было тепло и уютно, как на сеновале.

Все это время коза блеяла так, точно у нее сердце разрывалось от горя, а когда стемнело, мы перевязали ее на другое место, чтобы ее освещало огнем рт костра.

И вот коза блеет, огонь пылает, мы сидим и ждем. Если только тигр находился в наших местах, он должен был притти.

Когда мы засели в свою крепость, я снял шляпу и обвязал голову носовым платком, чтобы не видно было, куда я смотрю.

Хорошо. Засели мы и решили, что пора осмотреть свое оружие. И вот тут-то и выяснилось, что положение наше было не особенно важным. Прежде всего оказалось, что Джимми Багшау, у которого была винтовка со штыком, забыл захватить патроны, так что его оружие оказывалось почти бесполезным. Потом у моего винчестера казенная часть оказалась не в порядке, так что его никак нельзя было открыть. А когда я хотел разрядить его, чтобы узнать, есть ли в нем заряды, то курок почему-то не спускался. Да…

Все это было очень плохо, но оказалось, что и это еще было не все. Когда Патерсон-Мочало стал освидетельствовать свой пояс с патронами, оказалось, что все они заряжены мелкой дробью. Мелкая дробь хороша, если вы идете на воробьев, но если вы будете стрелять мелкой дробью по тигру, он только рассмеется вам в лицо.

Да. Вот мы и сидим в своей засаде, и пламя от нашего костра поднимается чуть не до верхушек деревьев, чтобы тигр хорошенько мог видеть, где мы спрятались, и коза блеет, как целые ясли младенцев, — а защищаться-то нам и нечем кроме топора Джерри, штыка Джимми да мелкой дроби Патерсона.

Джимми Багшау начал ворчать, что если бы он знал, как это все будет, то ни за что не пошел бы. А я ответил ему, что если бы у него на плечах была голова, а не пустая тыква, то так никогда бы не вышло. Да. И сказал ему, что если он не желает оставаться, то может уходить хоть сейчас. Но он, конечно, не ушел, потому что боялся.

Ну, хорошо. Сидим мы и ждем тигра, а сами только и думаем о том, как хорошо было бы, если бы он не пришел.

Время идет, тигра все нет.

Понемногу мы успокоились, и коза перестала блеять, и стало тихо, как в могиле, только сучья в костре потрескивали да каравайки кричали точно нечистая сила.

Наконец мы уж начали думать, что тигр ушел куда-нибудь в другое место, и немножко приободрились. И вдруг в лесу раздался сильный треск сучьев немного повыше нас, на холме. Мы так и подскочили и все в один голос крикнули: «Вот он!» И приготовились дорого продать свою жизнь.

Но тигр из Тантанолы был, видно, не дурак, если только это был он. Несколько времени мы не слышали больше ни звука и решили, что он убежал, поняв, что мы его ждем. Но потом треск раздался снова и все ближе и ближе к нам. Тогда мы перестали сомневаться, что приближается решительная минута. Я видел всех при свете костра: у Патерсона пот катился по лицу градом, Джимми и Джерри были не лучше. Мы ждали, что будет.

Но — как это ни странно — шум вдруг опять прекратился, и мы понемножку перевели дух и даже начали перешоптыватъся, когда Патерсон вдруг говорит:

— Тише!

Мы прислушались и услышали шаги тигра, подкрадывавшегося к нам, как смерть. Тяжелые у него были шаги, очень тяжелые. И он то-и-дело наступай на сучья, так что по лесу шел страшный треск. Потом он остановился, и мы слышали, как он фыркает я втягивает воздух носом, точно старается разнюхать, что мы делаем. Постоит немного и опять пойдет… Потом остановился где-то за кустами — и все стихло.

Ожидание становилось невыносимо. И вдруг я чувствую, что Джерри осторожно берет меня за руку.

— Смотри! — говорит и показывает куда-то пальцем. Но рука у него, так дрожала, что я долго не мог понять, куда смотреть. Наконец я понял, взглянул. В кустах стоял тигр из Тантанолы.

Я не мог его хорошенько рассмотреть из-за самых этих кустов, я видел только два горящих глаза, устремленных на несчастную козу миссис Джослинг, как два горящих угля, да часть его бока, белого с черным, да еще хвост, которым он размахивал направо-налево.

Это было, должно быть, огромное животное, потому что хвост у него был не меньше коровьего, да и видом похож на него. Все что у меня было волос на голове — встало дыбом.

Но вот что я должен вам сказать. После этой ночи я перестал верить, что у животных есть инстинкт. Я говорю о нашей козе, — ведь тигр был от нее всего в нескольких шагах. Я думал, что она сбесится от страха, а она и не шевельнулась. Она могла с своего места видеть тигра гораздо лучше, чем мы, — но повесьте меня, если она не оглянулась и не пошла к нему, пока пускала веревка, все время помахивая своим куцым хвостиком, как будто очень рада была его видеть.

Я не мог перевести дух от страха… Конечно, она никогда не видала тигров, но если бы у нее был инстинкт, она должна была понять, что стоит лицом к лицу: с своим смертельным врагом.

Мы все замерли. Коза смотрела на тигра, тигр смотрел на козу, а мы вчетвером смотрели на них обоих, и можно было слышать, как падают на землю сухие листья.

Я забыл сказать, что Патерсон, как только заметил тигра, сейчас же направил на него дуло своего ружья, хотя при наших обстоятельствах лучше было оставить его в покое. Но у Патерсона, должно быть, нервы расходились. Он целился-целился, наконец спустил курок — и тут произошло такое, чего я не могу вспомнить без дрожи во всем теле.

Тигр испустил ужасный рев, как будто целая дюжина быков заревела в один голос. Коза сделала какой-то замысловатый прыжок по направлению к реке. Мы все закричали и упали навзничь. А из-за дыма — я видел это — тигр из Тантанолы мчался прямо на нас…

Он пробежал прямо через нашу загородку, разрушив ее, как будто она была из прутьев, и, бешеный от боли, промчался прямо над нами и скрылся в лесу. Мы долго слышали, как он бежал все дальше и дальше. Он наступил одной из своих волосатых лап на спину Джимми Багшау и сломал ему одно ребро. Но это мы узнали уже после. Джимми рассказывал, что у него было такое чувство, как будто на него накатили трамбовку.

Патерсон уверял, что он целил тигру в бок, а я говорил, что он попал ему в глаз и немного ослепил его, иначе он ухватил бы хоть одного из нас.

Ну, хорошо. Лежим мы и боимся шевельнуться и думаем, что следующая минута будет для нас последней…

Но тигр почему-то не вернулся, и мы понемногу пришли в себя и начали выбираться из-под развалин. Как только мы немного очнулись, мы починили загородку, потому что хотя она и не могла задержать тигра, все-таки она спасла нам жизнь, и потом за ней было приятнее сидеть, чем на открытом месте. И как только она была готова, мы забрались за нее и сели.

Джимми Багшау жаловался, что ему очень больно, но нам было не до того, чтобы ухаживать за ним. Надо было опять заряжать ружье — на случай, если тигр вернется. Я рассчитывал так, что если Патерсон попадет ему в другой глаз, то нам уж совсем легко будет справиться с ним.

Ну, хорошо. Сидим мы и ждем. Наконец. Джерри и Джимми Багшау заснули, несмотря на ужасную опасность. Потом понемножку, вижу, у Патерсона голова начинает опускаться на грудь. Тогда я взял у него ружье и сказал ему:

— Спи, я буду сторожить.

Скучно было сидеть одному, да к тому же костер начинал гаснуть. Я и подумал — что если вот так огонь совсем погаснет, а тигр вдруг вернется, и мы его не увидим, — прощай тогда наши головушки!

Я не стал будить остальных, перелез через загородку и подбросил сучьев в огонь. Но когда я хотел перелезть обратно, Патерсон вдруг проснулся и увидал меня. Я не успел его остановить, как он схватил ружье да и выпалил мне в голову.

Если бы я не успел нагнуться, он бы изрешетил мне череп.

— Ошалел ты, что ли, Мочало?! Что ты стреляешь мне прямо в голову? — сказал я, как только мог шевельнуть языком.

— Да я это спросонья, — говорит.

Ему, видите ли, снилось, что тигр собирается на него прыгнуть. Он и проснулся от страха и вдруг видит мою белую бороду и носовой платок на голове с углами, которые торчали, как уши.

Ну, хорошо. Только после этого никто уж не мог заснуть. Мы опять зарядили ружье и стали ждать. К рассвету поднялся ветер, и вдруг нам послышалось, что тигр идет опять. В деревьях что-то затрещало и зашелестело. Мы приготовились. Потом слышим — затрещало с другой стороны, около реки. Потом сразу со всех сторон.

Но нельзя же было одному тигру итти сразу с нескольких сторон, и уж мы думали, что он сбегал домой и привел себе на помощь всех своих детенышей.

Недалеко от нас росло камедное дерево с раскидистыми ветвями, спускавшимися почти до самой нашей загородки. Одна и та же мысль пришла нам всем сразу в голову.

Удивительное дело! Я не лазил на деревья уже много лет, но чего не может сделать человек, когда за ним гонится тигр? Я взлетел на дерево, как птица. Остальные последовали за мной.

И вот мы сидим на дереве в безопасности и смотрим вниз и ждем тигров… Но мы их так и не увидали. И шум этот, надо вам сказать, был совсем не от них. Мы это узнали, когда рассвело.

На камедных деревьях висело много отставшей коры, и ветер раздувал ее, — она шумела, ударяясь о ствол.

Когда мы пришли домой, нас стали спрашивать, убили ли мы тигра. Что касается меня, я был уверен, что Патерсон попал ему в глаз и он ушел умирать куда-нибудь в укромное место. Все остальные согласились со мной.

Так мы и сказали дома, что тигр убит и что бояться больше нечего.

Хорошо. Только днем вдруг приходит ко мне Билли Страшный, совершенно расстроенный.

— Что это ты? — говорю. — Уж не видел ли ты опять тигра?

— Убирайся ты со своим тигром! — говорит. — Знаешь моего рыжего быка — генерала Келли-Кенни? Кто-то прострелил ему бок. Если бы я только узнал, кто это сделал, уж я показал бы ему!..

Но он этого так и не узнал, хотя уверял меня, что кое-что смекает на этот счет.

Я ждал, что в газетах будут говорить о нашем подвиге. Но, должно быть, никто не догадался известить их, так что новость не вышла за пределы наших лесов. Но вы можете быть покойны — тигр из Тантанолы больше не существует.

ЖЕЛТЫЙ ГЛАЗ

Туркестанский рассказ А. Романовского

I

Золото вверху и золото внизу. Вверху — властный живой комок, брошенный в бирюзу, внизу — бархатное волнистое марево. Огненно дышит желто-голубая страна, зажатая в клешню Аму-Дарьи и Сыр-Дарьи. Жизнь ее цепко прижалась к водным жилам и прожилкам, буйно, вмертвую она запутала их берега, на тысячи голосов радость свою возвестила.

От Нукуса до Шакал-Тугая всего пятнадцать километров. От бесчисленных рукавчиков, отводов и оросительных каналов все это дно мешка, образуемого дельтой Аму-Дарьи, промокло, отсырело. Лихо тут взметнулись из песков бамбукоподобные тростники, свирепо распушились ежи колючих кустарников, а зеленые змеи лиан наглухо стянули непроницаемую душу дебрей. Человек здесь прокладывает себе дорогу-просеку топором и упорством. Он неустанно вплетает в дикие космы зарослей голубые ленты арыков, которые отвоюют ему у пустыни новые пастбища и бахчи. Кое-где, по краю борьбы, между холмиков и приютились аулы.

Уж много лет в этом углу, невдалеке от городка, люди боролись только за воду. Но вот однажды маленькие пастушата с воем ворвались в ближайший аул. Обезумев, они кричали:

— Желтый Глаз! Желтый Глаз!

Так прошла по окружью первая весть о его приходе. Многие дни после того были омрачены борьбой человека со зверем. Но Желтый Глаз был неуловим. Он был тогда молод и радостен жизнью, которая упруго и трепетно наполняла его тело, туго затянутое в шкуру, опаленную солнцем. Его мышцы расправлялись как стальные пружины и бросали его на несколько метров вперед. Когда старшие родичи на одном из отдаленных приаральских озер заметили, что он стал не по праву забегать вперед, они прогнали его от себя. После недолгих скитаний Желтый Глаз и появился в Шакал-Тугае. Он беззаботно приблизился к человеку, еще не зная того, что такая дерзость не прощается. Тут-то, завидев однажды стадо баранов, он и ворвался в середину его, распугал, перебил, разметал. В его глазах кипело солнце его страны. Здесь он впервые и увидел этих двуногих, которые с визгом трусливо убежали от него. На этот раз он только в недоумении посмотрел им вслед.

Желтый Глаз сразу понял свои выгоды. Он перестал шуметь и отпугивать баранов, потому что их мясо оказалось нежнее кабаньего. Он стал даже оберегать ближнее стадо от шакалов и других хищников. И округа подчинилась его власти. Желтый Глаз стал искусным пастухом.

Не раз ему приходилось встречаться и с человеком. И всегда этот двуногий зверь трусливо поворачивал от него и жалобно завывал. Иногда Желтый Глаз выходил из зарослей и поднимался на один из холмов. Он чутко ловил неприятные, кислые запахи, которые доносились из ближайшего логова двуногих. Отсюда он видел, как они появлялись иногда кучками по дороге. Обычно каждый из них сидел на спине другого зверя — более крупного, но такого презренного в своем бессилии. По спине Желтого Глаза волной проходила шелковистая судорога негодования. Он видел, какое там происходило смятение, когда замечали его, — слышались звуки наподобие лая, и четвероногие послушно уносили тех, которые вцеплялись им в спины.

Желтый Глаз провожал их долгим и неподвижным взглядом. Он презирал этого трусливого двуногого зверя, сидящего на чужой спине.

II

Иосиф Иванович минут пять неподвижно смотрел в привораживающее золото костра. Он заскучал о далеких песках и небе — голубом, как купола Бараканы. Спустя минуту он начал вслух вспоминать об этих далеких днях.

— Кы-то из вас видел, как пустыня угасает? Никы-то? Рассказать об этом, друзья мои, к сожалению, нельзя, надо видеть.

И он остановился перед образами воспоминаний. Два его спутника, прислонившись к темноте, молча курили. Иосиф Иванович раздумчиво продолжал.

Я помню один вечер. Вы знаете, вечером пески как будто охают, тихо так, или звенят, что ли. Со мной тогда было несколько туземцев. Мы ехали в Дурт-куль. Вдруг мои спутники страшно перепугались и — в сторону…

— Чи-то, — говорю, — такое?

А Курбан-бай машет мне и кричит:

— Джул-барс![2]

Я взглянул налево. А там, знаете, тянулись такие небольшие холмики, и на них было много могильников. Ну, обычное кладбище, их; много там, — мазары, как называют их туземцы. И вот, друзья, на одной из этих могил я и увидел тигра. Да, представьте себе. Он был ясно-ясно виден. До него было всего каких-нибудь полтораста шагов. Я было — за ружье. Но Курбан-бай пришел, в ужас и закричал:

— Нельзя стрелять! Джул-барс молится…

Курбан-бай рассказал мне, что джул-барс раз в раз приходит из пустыни к мазарам, Тогда он молится за умерших. Ты не веришь? И я не верю этой сказке, но Курбан-бай верит и он не даст стрелять.

Зверь был великолепен. Он лежал на могильной плите во всю длину, с поднятой головой. Голова была направлена в нашу сторону. И весь он, от круглых ушек до хвоста, отчетливо рисовался на вечереющем небе. Кругом стояла тишина пустыни, и в ней — только этот неподвижный зверь на могиле.

III

Сначала Желтый Глаз не сомневался, что ему покорна вся округа, — достаточно было одного его окрика, чтобы трепет охватил все живое. Но потом он убедился, что из всех зверей один ему не покорился, и это был тот — двуногий, трусливый. Этот зверь, обычно не в одиночку, а стадом, — смеет врываться в его владения! Он роет землю, отчего в ней появляются трещины, он копается в этих щелях и заливает их водой[3] Треск и лающий гомон оскорбляют тишину дней.

Изучая двуногих, Желтый Глаз прокрадывался к самому становищу врага. Этот двуногий зверь, очевидно, кем-то был разъярен, а потому он и поднялся на задние лапы. Но где его враг? На кого же он идет боем? Желтый Глаз недоумевал. Он обходил становище с разных сторон, бесшумно протаскивая сквозь заросли свое гибкое могучее тело. Застывая на месте, он видел, что противник его беззаботен, не чует его. Но стоило только Желтому Глазу показаться, чтобы трусливый зверь бежал к стаду, а когда их было несколько, то, не подпуская к себе для честного боя, они бросали навстречу Желтому Глазу огонь и гром, который иногда царапал его до крови. Желтый Глаз фыркал от злости и скрывался в чаще. Одно он почуял, что этот, навсегда взбесившийся и вставший на дыбы зверь — его заклятый враг. Но прежде чем вступить с ним в борьбу, Желтый Глаз начал изучать его повадки. Он всюду, где только мог, следовал за ним по пятам. Он высматривал и испытывал его силу, его ухватки. Он не раз убеждался, что наряду с дерзостью этот зверь очень труслив, — и Желтый Глаз возненавидел его всем своим звериным нутром.

IV

…По делам экспедиции мне нужно было попасть из Чимбан в Нукус, — продолжал рассказчик. — Всего сто восемьдесят три километра. Ехал один. У меня тогда был чудесный конь — Дельфин. Он сверху был белый, а книзу серый. Я страшно к нему привязался. Он всегда знал, куда я еду, и мне не нужно было следить за ним. Со мной тогда было ружье, замечательная четырехстволка, — два для дроби и два для пуль. У Мюра еще купил. Чтобы не таскать на себе тяжести, я прикреплял его в дороге к седлу. В седле же была и кобура с револьвером. А на себе я оставлял только кинжал, самый обыкновенный охотничий, вроде финского ножа. Ну, к вечеру въезжаю в Шакал-Тугай. Сплошные заросли тростника и колючего кустарника. Пробраться сквозь них без дороги совершенно невозможно. Такие дебри топором рубите — не возьмет. Ну, дорога мне известная — десятки раз ездил. Душа у меня совершенно спокойна. Я опустил вот так поводья и задремал. Еду и мечтаю… Хм-м… Вот до Нукуса остается каких-нибудь пятнадцать километров, а в Нукусе ждут меня душистый чай, вкусный виноград, встреча с милыми приятелями и наконец сладкая-сладкая подушка после долгого пути… Ведь для усталого путника это же самые прекрасные вещи! Вот еще несколько километров — и я буду их полным обладателем.

Только вдруг сквозь дремоту чувствую, что Дельфин мой что-то упирается. Мне так неприятно расстаться с моими мечтами. Но наконец я встряхнулся и стал понукать Дельфина. Не понимаю, в чем дело. Уговариваю его:

— Ну, Дельфинчик, ну, милая коняша, ступай! В Нукусе и для тебя будет отдых.

Ни в какую! Тогда я вышел из себя, нагайкой — раз, раз! Ну, Дельфин мой ломает дурака, да и все тут — пляшет, встает на дыбы. Никогда этого не было. «Что за чорт?» — думаю. Место знакомое, спокойное. Слезаю. Взял его за повод, прошу, тяну:

— Ну, Дельфин, пойдем! Чи-то с тобой?

Протащил я его так несколько шагов. Дорога слегка заворачивала вправо. Вдруг мой Дельфин как рванет, повод оборвал — и был таков. В эту минуту мы выходили из-за куста. Я обернулся… и замер от страха. Впереди, в, нескольких шагах от меня через арык был перекинут мостик, обыкновенный в том краю, с глиняными стенками. И на этом самом мостике, можете себе представить, лежал джул-барс. Ну, чи-то вы скажете? Вот так — голову на лапы и лежит. У него были круглые ушки и круглые глаза. Ах, какие глаза! Я запомнил их. Желтый круг, и сверху вниз черная черта. Ах, какая же это красота! Он в упор глядел на меня и чуть-чуть помахивал хвостом. Как кошка — слегка направо и слегка налево. Ну, а у меня один кинжал. Я был в ужасно глупом положении. Не правда ли?

Иосиф Иванович приподнялся, бросил на вздрагивающие угли стебелек, который вертел в руках, и с минуту вопросительно помолчал. Потом, снова укладываясь, несколько смущенно продолжал.

…Я отступил на шаг, потом на другой, на третий… А когда зашел за куст, повернулся — и пустился наутек. Прощай, Нукус, и сладкая подушка! Я бежал долго, пока не встретил туземцев.

Они ведь видели, как перед вечером через их аул проехал всадник на белом коне. И вдруг этот конь прискакал один.

Я рассказал им о встрече. И вот вместо приятного отдыха и встречи с друзьями я должен был вернуться в кишлак. В Нукус я попал только на другой день. И уж в дороге я не ощущал спокойствия. Вы, конечно, понимаете, что на этот раз я уж и не дремал…

V

Желтый Глаз стал дерзок в своей ненависти к двуногому зверю. Он не мог простить ему губительных набегов на девственные заросли, его власти над стадами. Война была неизбежна. Желтый Глаз искал теперь схватки с ненавистным зверем. Он начал с того, что выследил пастушонка при стаде. Когда тот неосторожно приблизился к кустам, Желтый Глаз в два прыжка был около него и, прежде чем тот пикнул, в минуту разорвал его и в первый раз насладился кровью человека. С тех пор он стал дерзко и неустрашимо проникать и в самое гнездо противника. Обыкновенно в полночь он приходил в один из ближайших кишлаков. Бесшумной тенью бродил по уличкам, впрыгивал на ограды и заглядывал в груды камней, теснившихся по сторонам. Бесновались в загонах овцы, храпели лошади, а собаки, поджимая хвосты, не смели даже выть — они только жалобно повизгивали. Всеми своими мускулами, каждой каплей крови Желтый Глаз чуял своего двуногого врага и в нетерпении и ожесточении по-кошачьи точил когти о столбы и деревья. Попробовал бы тот высунуться в эту минуту и встретиться с ним!

Однажды, издеваясь над своим противником, Желтый Глаз остался в кишлаке до утра и притаился на одной крайней крыше, примыкавшей к ограде. Рядом, напротив, шла другая ограда, так что между ними оставался только узкий проход.

Когда утром погнали крупное стадо, Желтый Глаз вскочил на ограду, а оттуда, в насмешку над врагом, спрыгнул на спины животных. Обезумевшее стадо в смертельной давке и с оглушительным ревом ринулось вперед, а Желтый Глаз, прыгая с одной спины на другую, скоро выбрался из кишлака и быстро скрылся за первым холмом.

Двуногие до того растерялись, что не успели даже разбежаться. Если бы Желтый Глаз мог смеяться, то он, наверное, хохотал бы до упаду на всю эту кутерьму, которую произвел во вражеском стане.

Теперь он зорко следил за двуногими и не оставляя ни одной их оплошности без того, чтобы не заставить их жестоко расплатиться за нее.

VI

Справа, сквозь высокую стену сосен уже просачивались брусничные струи зари. На костре меркло вспыхивали две головни. Лесные провалы из черных стали мутными. Иосиф Иванович, прихлебывая из кружки, продолжал слегка отсыревшим голосом.

…С нами тогда был и Колышев. Ну, кы-то не знал Василия Васильевича Колышева? Его знала вся округа. Это был отважный и заядлый охотник на тигров. Он был очен полезен нашей экспедиции. До мелочей знал нравы зверей. Мы знали каждую его черточку: и эту седенькую круглую бородку, и добрейшую улыбку, и его родные подбодряющие слова… Я с ним крепко подружился.

Мы отъехали от Дурт-куля всего километров на тридцать и остановились в тростниках. Уставили лошадей морда к морде, раскинули палатки и стали варить кашу. Обычно из съестного возили с собой крупу, хлеб там и прочее, а мясо для еды всегда добывали охотой. Но на этот раз почему-то в нашем хозяйстве вышла проруха: не было мяса, и кашу приходилось варить пустую. Колышев лег было в шатер, но не мог успокоиться. Он был человек крепкий и любил покушать. Поэтому он встал и говорит мне:

— Ты, Юз, костер разводи, кашу вари, а я пойду фазанчика подстрелю, чтобы в кашу мясо было.

— Слушай, — говорю, — Василий Васильевич, как бы тебе не нарваться на джул-барса!

— Да полно! Я в этих местах десятки раз бывал и никогда ничего не встречал. Здесь джул-барсы не водятся, — успокоил он меня.

А сам продолжал снаряжаться. Тогда я пристал к нему, чтобы он хоть в один ствол загнал пулю или лучше взял бы мою четырехстволку. Но Колышев только рукой махнул.

— Вот еще буду носиться с твоей пушкой!

И ушел.

А я себе помешиваю кашу. Сижу и прислушиваюсь. Спустя некоторое время слышу выстрел, — значит, думаю, фазанчик есть. Потом еще выстрел — другой фазанчик. Затем было еще несколько выстрелов. А уж смеркалось. И вдруг я и мои спутники явственно услыхали грозное мяуканье:

У-у-а-а-у-у!..

Пронеслось — и сразу воцарилась гробовая тишина. Это ревел джул-барс. Днем камыши совершенно мертвы, вы не услышите там ни одного звука. Вам даже кажется, что там совсем и нет никакой жизни. Но стоит только зайти солнцу, как камыши наполняются звуками и жизнью: тут и шакалы воют, и дун-гузы рыкают, и всякое другое зверье заливается. Кругом вой стоит. Но как только рявкнет джул-барс — мгновенно все смолкает. Наступает полная тишина.

Один раз только взревел джул-барс. Мы замерли. Подошел ко мне Шевченко и говорит:

— Дело неладно. Надо Колышева искать.

И мы пошли в тростники. Ночь была изумительная. Легкий морозец. Впереди низко-низко — не как у нас — над самым горизонтом дрожали крупные и редкие звезды, и над головой целый шатер звезд. Мы ходили, кричали, но в темноте трудно было что-нибудь разобрать. И мы не нашли Колышева. Мы надеялись, что он давным-давно вернулся к кострам и преспокойно дожидается нас. И вернулись. Но его не было…

Тревога напала на всех. Большая трагедия для экспедиции — потерять человека.

Тревожная была ночь. Лошади сбились к огню — значит поблизости был джул-барс. Мы бросали кверху зажженный тростник, чтобы дать знак Колышеву. Но он не являлся.

И наутро, знаете, наутро мы нашли его… на берегу арыка, километрах в двух от стоянки. Он лежал на другом берегу. Ноги к самой воде, чуть примерзли даже, лежит ничком — голова на правую руку, левая в сторону откинута, а поддевка на спине вся разодрана, и лохмотья смешались с кровью. На нашем берегу я нашел его кинжал и кучу срезанного тростника. Тут же валялось и ружье его, — оба патрона были выпущены. Ах, как я попенял ему, что он не взял пуль! Нас больше всего смутило то, что около его ног лед не притаял. Мы поняли так, что он был мертв и застыл. С нами был фельдшер. Мы перебросили через арык срезанный тростник и переправили фельдшера первым. А сами не спускали с него глаз и следили за каждым его движением на том берегу. Он долго щупал застывшее тело, наклонялся к нему и наконец крикнул:

— Жив! Жив!

VII

Мы перенесли Колышева и отправились в Дурт-куль — сначала на верблюде, потом на арбе. Он все время был без сознания. Так наша экспедиция и лишилась милого товарища. Я долго его потом не видел…

Рассказчик остановился со взглядом, направленным в пережитое. Спутники не мешали ему. Спустя минуту он медленно поднял голову и вдруг, спохватившись, сказал:

— Не пора ли нам?

Восток уже наливался ярким румянцем. Мохнатые лапы, тянувшиеся из темноты, снова стали ветками. От теплины пахло отсыревшими головнями.

Охотники быстро поднялись, взяли ружья и отправились к реке, чтобы захватить зорю. По дороге спутники Иосифа Ивановича попросили его закончить рассказ. И тот продолжал.

…Я много потом охотился, много объездил мест. Когда мы возвращались в Дурт-куль, мы не думали уже найти Колышева в живых после тяжелого пути в арбе. Въехав в город, я прямо на Дельфине, никуда не заезжая, направился к больнице.

— Жив, — спрашиваю, — Колышев?

— Жив, — говорят.

Я быстро вбежал. И какая же была встреча! Я так и кинулся к нему. Мы обнялись по-братски.

— Выжил, — говорит он мне. — Только теперь, Юз, я полный инвалид. Пять ребер, брат, вырезали, и обе ноги не действуют.

И рассказал.

— Тогда, — говорит, — как вошел я в тростник, фазанов попадалось мало. Убил только пару.

Это — те два выстрела, что мы слыхали первыми.

— Дошел до арыка, вижу — на том берегу тростник гуще, и оттуда стая за стаей вылетают фазаны. Низко так. Слетят к воде, напьются — и опять в ту сторону. Стрелять отсюда, думаю, нет смысла, — все равно будут падать на том берегу. Меня охота разобрала. Дай, думаю, перейду. Вынул кинжал и начал тростник резать, чтобы через арык перебросить. Только это я как-то случайно повернулся и вдруг вижу: с того берега из густого тростника высунулась громадная голова — голова и передние лапы. Джул-барс присел перед прыжком и нацеливался в меня. Я бросился к ружью, но выстрелил, когда джул-барс был уже в воздухе. Больше, брат, я ничего не помню.

Ах, как я ему предлагал свою четырехстволку с пулями! Вы поймите — дробь на джул-барса! Я мерил джул-барсов — три метра почти, если вытянуть во всю длину с хвостом. И вес до шестнадцати пудов.

А тут два заряда дроби… Вы понимаете — два заряда утиной дроби!

Но выстрел или огонь, очевидно, все-таки испугали джул-барса. Он на лету сделал конвульсивное движение и промахнулся: вместо того, чтобы попасть на грудь своей жертвы, как обычно делают джул-барсы, он перелетел через нее. Но задней лапой все-таки задел по спине. Задел только — и от этого косвенного удара Колышев перелетел через арык — метров за шесть — с развороченной спиной.

VIII

Желтый Глаз появлялся то тут, то там, перебегая иногда на десятки километров. Он был жесток и неуловим в борьбе. Он чуял, что, его выслеживают, и всегда ловко избегал опасности. Долгие дни борьбы сделали его зрелым и хитрым. На группы врагов он не нападал, но и не упускал их из виду, и стоило одному из группы отстать, как он расплачивался за это своей жизнью. Немало уж двуногих корчилось под тяжелой лапой Желтого Глаза, не один раз перегрыз он трепетное горло своей ненавистной жертвы.

Так началось и в этот раз. Желтый Глаз выследил двуногих, которые расположились в редком тростнике. Вскоре один из них отделился и пошел вглубь. Желтый Глаз притаился по ту сторону арыка. Вот двуногий враг рядом, вот он по обыкновению начинает хозяйничать в зарослях — сбивает птиц, крушит тростники.

Гневным золотом вспыхнули желтые глаза, огненной ненавистью вскипело сердце звериное. Подполз Желтый Глаз к самому берегу, упруго сжал тугой лук тела. Бросок — и он в воздухе. Но прямо в глаза — огонь и гром. От острого укола дернулся кверху, задней лапой попал во что-то мягкое, живое и с яростью оттолкнулся. Впереди была непонятная тьма, вместо глаз торчали острые занозы — и Желтый Глаз заревел. Это был вопль отчаяния. Он слышал потом, как кричали его враги, очевидно — преследуя его, и шел от них, натыкаясь на стволы и колючки. Он не мог понять, что сделал с ним враг. Отчего он не знает, куда и как двигаться? Желтый Глаз тер себе морду лапой, стараясь вытащить колючие занозы — ранки от дроби, и чуял кровь. Неуверенно и неловко тащился он в чащу. Хищники недоумевали, но по привычке отбегали в сторону.

Настал день. Желтый Глаз лежал, не понимая, что значит эта полная тьма, эта непрерывная ночь, потому что не знал, что он ослеп. Время от времени он махал лапой около морды, как будто стараясь что-то сдернуть. Вот он сейчас заденет, что-то там откроется, и он сразу все увидит, бодро встряхнется и снова начнет борьбу с ненавистными врагами. А голова горела и никла. Мучила жажда. Чутьем подполз к воде. Совал морду в холодную воду — голова приятно ныла.

К вечеру дун-гузы сутолочно шли на водопой. Вдруг передние отчаянно заражали и ринулись назад, давя встречных. В необычном месте, у кабаньего водопоя лежал сам властитель тростников. Но стадо в недоумении заметило, что властитель на этот раз не наказал, не рявкнул — словом, никак не проявил своего гнева. Остановились, повернули тупорылые морды — и вернулись. В некотором отдалении от Желтого Глаза недоуменно остановились и от каждого его движения бросались врассыпную.

На переполох явились шакалы, разогнали дун-гузов и заняли их место. Они приглядывались и с любопытством присматривались к необычному поведению своего властелина и с каждым часом на шаг приближались к нему.

Желтый Глаз предчувствовал неизбежное восстание своих недавних рабов.

На следующий день он почувствовал голод. Теперь он лежал в забытьи и только по-временам вскидывал голову, когда привычное ухо ловило недалекие звуки. Но тяжелая и горячая голова снова падала вниз.

Ночью шакалы своим полукругом прижали его к воде. Былая мощь властелина умеряла их смелость, но полукруг заметно уменьшался. Когда они слишком дерзко приближались, Желтый Глаз гневно фыркал и заносил лапу. Полукруг немного раздавался, но ненадолго.

С часами Желтый Глаз заметно слабел. Днем голова у него разрывалась в куски, он тряс ею и глухо рычал. К вечеру его снова окружили шакалы. Собрав разбитые силы, чуя смерть, Желтый Глаз заревел, как бы давая знать тому двуногому зверю, что он победил.

Шакалы, однако, не разбежались, поджав зады, от этого грозного окрика, а только на минуту отпрянули. Потом они стали смелее. Какой-то дерзкий подкрался было сбоку, но лег под тяжелой лапой Желтого Глаза. Дальше началась агония. Шакалы лезли, напирали, притиснули. Желтый Глаз в отчаянии ринулся в этот рычащий и лающий мрак — и вмиг десятки челюстей впились в его когда-то могучее тело.

САМСОН И ДАЛИЛА

Рассказ Рони Тевенен

Тигрица старательно вылизывала языком свою левую лапу, немного сжав ее и положив перед мордой на тыльную сторону. Затем она растопырила пальцы и, выпустив крепкие когти, стала тихонько покусывать между ними, чтобы удалить песчинки и остатки последней трапезы. Потом она снова начала лизать лапу, медленно поводя массивной головой с зажмуренными глазами. Наконец тигрица чихнула, встала, зевнула, облизнулась и, открыв прозрачные зеленые глаза, осмотрелась по сторонам.

Дело было к вечеру, и она беспокоилась, потому что приближался час, когда ей обыкновенно приносили корм. Но никого не было видно.

И другие вещи удивляли ее в этот день. Она не узнавала своей клетки. Клетка, куда ее привезли сейчас, была построена из грубо отесанных бамбуковых кольев, запах которых был незнаком ей.

В глубине клетки находился странный предмет из веревок, железных прутьев и деревянных брусков, от которых пахло руками людей, работавших с ними, и она посматривала на него с недоверием. Снаружи, за прутьями клетки она не видела обычно окружавшей ее обстановки.

Куда девался дом в конце аллеи, усыпанной песком, дом, откуда каждый вечер выходил хозяин, который приносил и давал ей такие вкусные вещи и ласкал ее? Всюду, где бы ни останавливался ее прозрачный взгляд, он встречал только перепутанную заросль из высокой травы и кустов, таинственную чащу джунглей. Человека нигде не было заметно среди всего этого.

Напрасно она поднимала голову, прищуривалась, понемногу втягивала носом ветер, принюхиваясь ко всем запахам и ароматам, проносившимся в воздухе, — она не находила в них ничего привычного для себя. Наоборот, до нее доносились странные благоухания: мягкая свежесть влажной зелени, острый запах живой бродячей добычи, блуждающей невидимкой в глубине лесной чащи. А порою, когда сильный порыв ветра пробегал со свистом через кустарники, с ним распространялось дыхание хищного зверя, которое она улавливала по пути, пока оно не успело рассеяться. То был далекий запах тигра.

Темнота все больше и больше сгущалась. По еле приметному колыханию травы тигрица догадалась, что в джунглях просыпается жизнь, и это почти испугало ее, потому что тигрица была ручная, родилась в клетке от ручной тигрицы и никогда не жила в дикой чаще.

Однако в ней просыпались неясные инстинкты, но они только усиливали беспокойство, потому что раньше она никогда не испытывала их. Чувствуя нетерпение, тигрица ждала с минуты на минуту, чтобы к ней пришли и принесли в хорошо знакомой ей ивовой корзинке большие куски красного мяса, которое так приятно таскать по полу клетки и грызть зубами, прислушиваясь к его хрустенью, крепко придерживая лапой, склонив, голову набок и прижав уши назад.

Тигрица снова обнюхала бамбуковые колья, которые пропахли человеком. Она различила среди других запах своего хозяина, которого особенно любила, и, нежно мурлыча, потерлась гибкой спиной о прутья клетки, к которым прикасалась знакомая рука.

Но вдруг ее мурлыканье оборвалось, она вздрогнула, крепкие лапы ее выпрямились, в расширенных зрачках засверкали темные искры…

Снова донесся до нее тот, совсем особенный запах, запах тигра-самца, пред которым уничтожалось все остальное.

— Это единственное средство, дружище, что поделаешь? Всевозможные обычные ловушки оказались бесполезными. Я в конце концов присоединился к мнению туземцев, что эти тигры, пожирающие людей, просто неуловимы. Ну, как вы объясните, что ему удалось уйти из западни, которую мы устроили в лощине?

— Очень просто. Она была недостаточно глубока. Нам следовало устроить на него охоту с загонщиками — вот и все.

— Но позвольте, вы не думаете о том, что говорите. Ведь эти джунгли — непроходимая чаща. В нашем распоряжении не имеется слонов. Загонщиков у нас слишком мало, чтобы их помощь была полезна. Так как же тогда? Разыскивать их в соседних округах? Но прежде чем они собрались бы, наш тигр успел бы растерзать еще немало жертв… Нет, верьте мне — мой способ самый лучший.

— Ну, а мне сомнительно, чтобы он имел успех.

— Почему?

— Во-первых, я никогда не слыхивал, чтобы им пользовались.

— Это еще не причина.

— А во-вторых, этот тигр, очевидно, старая, чрезвычайно хитрая бестия и будет остерегаться, можете быть уверены. И я буду очень удивлен, если ваша любимая тигрица завлечет его в западню, которую мы приготовили ему.

— А я совершенно уверен в этом. Вдумайтесь немного. Тигр, о котором мы говорим, не какой-нибудь старый отщепенец, терзающий людей по необходимости, какими они все делаются под старость, когда у них нет силы, чтобы вцепиться в кабана или броситься на лань. Он избрал себе новую пищу ради удовольствия, потому что как-то раз на него набросился туземец, которого он растерзал и съел, и с этого дня он пристрастился к человеческому мясу. Это и побуждает его бродить в нашем округе, где он без труда может находить свою любимую добычу. Но он не удалился от общества себе подобных, чтобы жить в уединении, как делают старые самцы. Его следы, раны, которые он наносит, показывают нам, что он в самой зрелой поре и, следовательно, не может быть равнодушен к зову Далилы.

— Что это за Далила еще такая?

— Да моя тигрица, кто же еще? Я дал ей это имя, потому что у нее такой ласковый и коварный вид, и это имя к ней очень идет. Этот зверь — олицетворенное лукавство и в то же время сама грация.

— Держу пари, что это имя надоумило вас испробовать этот способ.

— Вы угадали. Я вспомнил легенду о Самсоне, непобедимом герое, с которым силой нельзя было справиться. Вспомнил, что предательство женщины одно только одолело его, отдало его, беззащитного, в руки врагов. И тогда я подумал: почему у животных не может произойти то же, что у людей? Говорю вам серьезно, что тигрица приманит тигра и что это единственный способ поймать его.

— Чего же лучше. Это чрезвычайно интересует меня. Подождем до завтра. Увидим…

— Ну, вот. Слушайте хорошенько. Слышите?

Где-то далеко, в глубине джунглей среди тишины ночи раздалось протяжное жалобное мяуканье. Оно длилось с минуту и кончилось хриплым рычаньем, таким громким, что павлины, сидевшие на ближних деревьях, прокричали что-то в ответ… Затем все смолкло.

— Слышите, она зовет его, — сказал первый из-собеседников. — И он придет к ней, будьте уверены. Однако вернемся домой, нам здесь, нечего делать. Завтра нам необходимо быть там с ранней зари.

Оба человека вернулись в дом.

Далила — красавица тигрица совсем рассвирепела.

Час обеда давно миновал, и наступила ночь. Почему ее оставляют одну, покинутую среди всех опасностей, таящихся во мраке?

Она встала и нетерпеливо вертелась в клетке с глухим рычаньем. Зачем ее останавливают эти колья? Ей было бы так легко бежать, несколькими легкими прыжками вернуться в дом, который стоит вон там, за темным рядом отдаленных деревьев. Тигрица начала грызть бамбуковые колья, царапать их, выпустив кости и протянув лапы, и рычала яростным рычаньем, походящим на хриплый лай или сердитый кашель. Она размахивала хвостом, который свистел в воздухе точно хлыст, и вдруг, подобрав под себя лапы, присела, вытянулась, бросилась вперед с оглушительным грозным ревом и больно ударилась о непоколебимую стену своей тюрьмы.

Но вот она вдруг остановилась, посмотрела, прислушалась…

Что-то прыгнуло перед нею во мраке. Она увидела, как высокая трава заколыхалась, нагибаясь до самой земли и шурша смятыми стеблями. Это не человек, идущий к ней до траве, она сразу почуяла. Это животное, добыча, пробежавшая мимо клетки, — добыча, которой она никогда не едала, не видывала даже, и, однако, знакомая ей. Тигрице хотелось бы преследовать ее, ползя по ее следам подобно змее, схватить и разорвать ее…

Под ее покатым низким черепом мелькали смутные образы, вызывавшие неясные грезы, от которых ей становилось спокойнее. Инстинкт свободы, которого она, однако, никогда не знала, спал в ней и только теперь просыпался.

Как ей захотелось охотиться — охотиться одной, ночью, на свободе… Она встала, вытянула шею, подняла уши, и глаза ее загорелись хищным огнем. Богатая сеть ее обонятельных нервов наполнялась различными запахами. Вот мускусный запах двух кабанов, пробежавших совсем близко, смешанный с кислым запахом трав, которые они топчут; острый запах дикобраза; запах стаи цапель, разгуливающих в болоте среди приторного запаха тины; едкий запах лисицы, бегущей из далекого леса…

И вдруг — другой запах…

Этот тяжелый и горячий дух, такой ужасный, могучий, пленительный, она чувствует внутри самой себя, — дух ее рода, ее крови, ее плоти… Все неосязаемые следы, оставленные около нее людьми, все аппетитные запахи окружавшей ее добычи — все исчезло, рассеялось. Ничего не существовало кроме этого запаха, который для нее был чувством самой жизни.

Тигр! Тигр! Ее единственный властелин. И если бы человек появился в эту минуту, она бросилась бы на него, своего наследственного, кровного врага, врага рода, врага будущих детенышей. Тигр! Тигр! Пусть он придет, она хочет видеть его, этого тигра, которого никогда еще не видала. Нужно позвать его, пусть он прибежит из глубины ночи к ней — только к ней, чтобы они могли встретиться я убежать вдвоем на волю.

Тигрица опускала уши, закрывала глаза, вытягивала лапы, ложилась грудью на землю и закидывала голову назад; черные губы ее открывались, обнажая зубы, и из горла вырывался жалобный зов… Тягучая звонкая жалоба, одновременно молящая, ласковая и покорная… Протяжная певучая жалоба, далеко разносившаяся в тишине ночи и оканчивавшаяся хриплым рычаньем…

Затем все смолкло.

Павлины, сидевшие на отдаленных деревьях около дома, отвечали резкими криками на этот громкий призыв.

И тигр, который проснулся зевая, чтобы итти на ночную охоту, услышал его…

Проснувшись, он сел и вытянул лапы, подавшись головой вперед, в уровень с плечами, и чувствуя еще в ней небольшую тяжесть после сна. Он озирал с вершины скалы, избранной им для ночлега, серую, хмурую поверхность джунглей, посеребренную светом луны, выглядывавшей из-за деревьев ближнего леса.

Нигде не было заметно жизни в этой лесной чаще. Ветер не тянул в его сторону, и напрасно он раздувал свои широкие оранжевые ноздри, стараясь уловить в воздухе какой-нибудь запах.

Тигр лениво поднялся на ноги, сгорбил спину, потянулся и зевнул, широко открыв свою красную пасть. Затем он спустился к дереву и стал точить когти, жестоко царапая древесную кору. Он потянулся еще раз, напрягая мускулы, чтобы дать им работу, затем подобрал под себя лапы и лег с нерешительным видом, прищурив немного угрюмые глаза, и, полуоткрыв пасть, глухо мяукнул.

Но вот снова послышался зов. На этот раз тигр спустился по рыхлому склону холма широкими скользящими шагами, обошел крутом колючий кустарник, росший на дороге, добрался до высокой заросли джунглей, остановился и потянул носом, принюхиваясь.

Так как жалобный, умоляющий голос тигрицы звучал теперь беспрерывно, тигр тронулся вперед.

Он пробирался в траве, колыхавшейся на его пути правильной струей.

Не было слышно ни малейшего шума. Дикая кошка, отправляющаяся на разбой, не могла бы итти тише и незаметнее. Тигр прокрадывался легким шагом, раздвигая мордой перепутанные стебли травы, осторожно ступая по влажной земле бархатными лапами. По временам он останавливался, поводил ушами, настораживался, когда неподалеку шарахалось какое-нибудь испуганное животное, убегавшее в страшном смятении. Но это занимало тигра лишь на минуту — он совсем не думал об охоте. Более неодолимая сила влекла его вперед, и он скоро опять трогался в путь, идя прямо к цели.

Тигрица почуяла его приближение. Ее охватила глубокая тревога. Не будучи больше в силах сидеть спокойно в клетке, она прыгала вдоль и поперек, задевая колья, постоянно повертывая голову в одну и ту же сторону, и просовывала временами морду в щели, чтобы позвать тигра глухим ласковым тихим голосом, зная, что он услышит ее.

Тигрица испытывала то самое радостное беспокойство, какое чувствовала, когда ей приносили обед. Но в то же время к нему примешивались ужас, боязнь неизвестного, боязнь жестокого, дикого повелителя, могущество которого она предчувствовала.

Тигр с тигрицей встретились наконец.

Давно уже он был здесь, совсем близко от нее, но не отваживался показаться. По мере того как он приближался к тигрице, росло его недоверие. Во-первых, тигр пересек след, запах которого заставил его попятиться с рычаньем, потому что он почуял след человека — и человека опасного, вооруженного, человека, внушающего страх, а не беззащитной добычи, которую тигру сейчас хотелось растерзать и съесть.

Человек приходил сюда строить свои козни. Он рыл землю железными инструментами, как всегда это делает, когда расставляет свои западни и ловушки. Попавшись в одну из них как-то раз, тигр приобрел навсегда незабываемый опыт и знал, что такое яма, около которой привязана живая испуганная козочка и откуда удается выбраться только с великим трудом, оставляя кровь и куски мяса на острых кольях, которыми утыкано дно.

У тигра мелькнуло желание убежать назад, пригнувшись к земле среди высокой травы, и пробраться в свое логовище. Но голос тигрицы снова позвал его, и тигр остановился, приник к земле, лежал молча, не шевелясь, насторожившись с беспокойством, не зная, на что решиться, куда итти.

Почему она зовет его? Где она? Не грозит, значит, никакой опасности. Она, очевидно, ничего не боится, потому что спокойно мяукает в одиночестве.

Тигр настолько осмелел, что ответил ей очень нежным мяуканьем. Тогда тигрица, казалось, совсем успокоилась, и голос ее зазвучал так решительно, что тигр не колебался больше. Он встал и в один прыжок очутился около клетки.

Его внезапное появление испугало тигрицу. Зафыркав, она попятилась в глубину клетки и приподняла губы над зубами с сердитым ворчаньем. Затем оба легли, подобрав под себя лапы, повернувшись немного в сторону, как бы боясь нападения, но наблюдая друг друга искоса из-под прищуренных век. И оба молчали, выжидая, что будет дальше.

Долго оставались они в таком положении. Порою тигр делал вид, что хочет встать, но тигрица, тотчас же загибала уши назад, запрокидывала голову и выпускала когти. Вся шерсть на ней ощетинивалась, и снова раздавалось тонкое протяжное мяуканье, такое враждебное, что тигр приостанавливал свое движение, не смея пошевелиться и мигая веками, как будто боясь, что тигрица влепит ему пощечину когтистой лапой.

Ночь проходила, теплая экваториальная ночь, полная ароматов и испарений. Все молчало, охваченное грозным, сосредоточенным настроением. И по влажному запаху серебристых туманов, спустившихся над джунглями, уже чувствовалось приближение зари.

Тигрица опять замяукала, подзывая теперь тигра к себе. И на этот раз тигр подошел.

Он подошел так близко, что их морды соприкоснулись между бамбуковыми кольями. Он не боялся больше человека, хотя чуял его присутствие. Чего ему было бояться, если она была здесь и звала к себе? Из горла тигра вырвалось нежное рычанье, и он просунул четырехугольную морду между кольями, стараясь повалить препятствие, которое останавливало его. Убедившись в его прочности, тигр нагнул голову и рыча стал искать какого-нибудь прохода, через который он мог бы проскользнуть. Тигрица слышала, как он вертелся кругом нее во мраке.

Тигр подошел так близко к клетке тигрицы, что морды их соприкоснулись…

Но вот тигр опять остановился. Он стоял у порога, и, должно быть, там было что-то ужасное, потому что он не осмеливался переступить через него.

Чего бояться? Людей?

Она никогда не боялась их.

Она замяукала в последний раз нетерпеливым успокаивающим голосом.

Он шагнул вперед.

Что-то соскользнуло… И вдруг тигрица подпрыгнула в испуге: тигр страшно зарычал, заревел от ярости, ужаса и боли, заревела так оглушительно, что она бросилась к прутьям клетки, пытаясь бежать.

Взглянув на него, она увидела, что его огромная голова приплюснута к земле, глаза расширены и блестят зловещим огнем, окровавленная пасть разинута во всю свою ужасную ширину. Тигр барахтался, делая страшные усилия приподняться, яростно рычал и бился, как безумный. Вся клетка дрожала, тряслась, шаталась из конца в конец, и слышно было, как хвост тигра со страшной силой хлестал в стенки.

Но вот искалеченное тело тигра на миг приподнялось под тяжестью огромной машины из железа, камней и дерева, которая придавила его. Затем послышался глухой треск сломанных костей, тигр прохрипел в последний раз и грохнулся наземь…

Дрожа всем телом, фыркая от страха, оскалив зубы и насторожив когти, тигрица забилась в угол клетки с враждебным, сердитым видом и поглядывала боязливо и угрюмо на эту ужасную голову, которую не узнавала больше. А голова тигра пристально смотрела на нее выпученными свирепыми глазами с выражением боли, изумления и упрека. Но мало-по-малу глаза помутились, потускнели, остеклянели, утратили свою прозрачность и наконец приняли ужасный, неподвижный, мертвый вид.

Долго сидела тигрица не шевелясь, остолбеневшая, не понимая того, что произошло. Она чувствовала сильный страх и снова встревожилась отсутствием человека, своего хозяина, приход которого успокоил бы ее. Она чуяла около себя смерть, и это пугало ее. Однако тело тигра не шевелилось, оно было немо. И тигрица стала мало-по-малу смелее.

Она отважилась приблизиться. Вытянув лапу, она слегка ударила неподвижную голову и попятилась назад.

Наконец ей стало просто скучно быть одной, покинутой с этим мертвым телом, которое оставалось безучастным к ее заигрываниям… Ей хотелось порезвиться. И вдруг тигрица весело прыгнула и начала играть с этим неподвижным телом, как она играла с большими серыми крысами, которые пробегали иногда через ее клетку там, в другом месте. И которых она убивала одним ударом лапы.

Но те по крайней мере еще дрожали после того как тигрица их таким образом оглушала. Тигр же был совсем мертв. В конце концов тигрица перестала им заниматься, легла на-бок, растянулась и уснула.

— Ну, теперь тащите осторожней шкуру, да смотрите, не испачкайте меха… Какое великолепное животное! И какая сила! Взгляните-ка, милейший, теперь, когда туша освежевана, на эти выпуклые мускулы. Ведь это прямо что-то страшное! Еще немного — и он разрушил бы нашу западню и убежал. Самсон, говорю вам, Самсон, потрясающий колонны храма. Ха-ха-ха!..

— Да что с нею, с вашей тигрицей? Она обезумела.

— А это от радости, что она видит нас, чорт возьми. Ну, ну, смирно. Тише, Далила! Посмотрите только, какое это ласковое, нежное животное. Настоящая кошечка. Но ведь она, я думаю, околевает с голода. Ах, какая жалость, что мы забыли про то… Ну, что ты еще там такое делаешь?

Один из туземцев нагнулся над ободранной тушей тигра и ударом ножа вскрыл ему грудь. Затем принялся рыться внутри руками, тащить, вырывать черный кусок мяса, который воткнул на палку и протянул тигрице.

Это было сердце тигра.

Она попятилась, понюхав его издали, приблизилась, потрогала его лапой.

Затем, чувствуя холод, наконец решилась. Легла, взяла кусок мяса в лапы, облизала его сначала, потом схватила зубами сбоку с некоторым отвращением. Но оно было все-таки вкусно, и тигрица принялась есть. Когда все было съедено, она облизала языком губы, потом с довольным и заботливым видом принялась лизать себе лапу, где оставалось немного крови.

ЕДИНОБОРСТВО С ТИГРОМ

Рассказ М. Батенина

Долгожданный ежегодный рокандский праздник охоты начался с утра.

Рашид от хлопот измучился вконец. Вот он наконец остановился.

Перед ним — ровный, без единой выбоины, утоптанный десятками ног плац, окруженный рядами гигантских кактусов. Они сидят в своих гнездах не для украшения. Это — ограда, которая устроена для того, чтобы зверь, с которым внутри ее встретится тот рокандец, на которого падет жребий, не мог бы никак уйти от своей участи: он боится острых шипов и скорее пойдет на людей под навесом, чем станет прыгать через колючую чащу. Хотя всякое бывает…

Рашид идет к пальмам. Там разостланы ковры, на которых усядутся в круг все обитатели Кон-и-Гута, чтобы поздравить после состязания счастливца-победителя. Скоро сюда принесут глиняные кувшины, в которых вино под палящими лучами солнца холодно, как лед.

Рокандцы группами бродят тут и там.

Разговоры сплетаются главным образом вокруг чудовищных размеров тигра, который, будучи изловлен незадолго перед тем в джунглях, по ту сторону гор, загнанный в каменную яму у пещеры, ждет свободы или смерти, остря свои когти о гранит. Сквозь бамбуковую крышу его клетки видно массивное тело, день и ночь мечущееся в бессильной ярости.

Хищник красив и страшен. Недавно еще на коре лакового дерева рубиновыми каплями его сока он отметил ужасной лапой свой прыжок — знак своей грозной силы, ознакомившись с которой, другие звери как бы приглашались уйти прочь от водопоя, который он себе наметил.

Его боятся люди не меньше, чем звери. Когда нужно, он умеет скрыться в зарослях или среди скал, и напрасно охотники уже два года преследовали его, пока он так глупо не попался в капкан. Одиннадцать человек за последние шесть месяцев были растерзаны им.

Со вчерашнего дня зверя перестали кормить. До того, находясь в неволе, он умудрялся съедать зараз более полутора пудов мяса. Еще бы, если он способен пронести на себе тушу целого быка на протяжении трехсот шагов!

Везут ящик. Сейчас освободят продольный ход к яме, засыпанный камнями, подставят сюда прочную клетку, и запрятанный в нее один из бойцов отправится на место состязания.

Вот все готово. Зверь присмирел. Он осваивается со своим новым положением.

Наконец клетка поставлена посредине плаца, на котором должна разыграться кровавая драма.

Зрители давно заняли свои места. Мирза Низам, окруженный своими рокандцами, сидит на коврах под навесом. По правую его руку — Рашид, по левую — его дочь Аль-Наи. В руках Рашида гонг. По знаку мирзы Низама он ударит в него, и Саид-Али, попечению которого вверен тигр, подымет переднюю стенку клетки. Полосатый зверь пока спокойно сидит, поджав под себя ноги.

Аль-Наи обходит присутствующих и отбирает по камешку белого цвета, который каждый рокандец кладет ей с улыбкой в сдвинутые розовые ладони. Рашид тоже положит камешек, но красного цвета. После этого Аль-Наи кинет один из белых камешков в Саида-Али, чтобы он знал, что нужно быть готовым. Это нужно сделать еще и потому, что мирза Низам не тянет жребия, и один из белых камешков — лишний.

Затем Аль-Наи должна смешать камешки, всыпав их в свой кувшинчик с розовой водой, и вынимать их один за другим, стоя с закрытыми глазами, в то время как мирза Низам будет называть по порядку имена своих рокандцев.

И так велико их доверие к своему вождю, что ни один из них не усомнится в том, что жребий зависит не от случая, а от воли этого седого старика.

Но мирза Низам знает, что не каждый годен для такого дела, как бой с тигром один-на-один. Пусть все думают, что они одинаково способны к этому. Он же дорожит жизнью своих людей и выбирает из года в год только самых отважных, самых хладнокровных.

Давно уже наметил мирза Низам бойца для сегодняшнего состязания. Вот он сидит, тонкий и гибкий, как тот стальной клинок, что лежит перед мирзой Низамом на длинном золотом блюде, с рукоятью, обвязанной белым индийским шарфом.

Его зовут Абдулла, и нет ему равного по спокойствию в опасности. А это главное, что нужно в страшной встрече.

Аль-Наи вытаскивает камешки и высоко подымает их каждый раз над головой. Среди напряженного молчания слышен тихий голос мирзы Низама. Он начал с самых молодых. С отеческой теплотой и любовью произносит он их имена.

Хорошая школа мужества!

Попеременно один за другим взглядывают названные на руки Аль-Наи.

Не он! И как ни отважен каждый, все-таки слышится вздох облегчения. Но вот все заметили в руке Аль-Наи роковой красный камень. И вмиг тишина стала еще ощутительнее.

— Абдулла! — попрежнему тихо произносит вождь.

Абдулла слышит свое имя. Ничто не выдает волнения, которое он испытывает: он овладевает собой мгновенно. Ровной поступью, высоко подняв сбою красивую голову, подходит Абдулла к мирзе Низаму и прикладывает руку ко лбу и сердцу.

Он скрывается за бамбуковой ширмой и почти тотчас же выходит оттуда весь обнаженный. Лишь полоска белой материи охватывает его бедра. Его грудная клетка подымается ровно. На мускулистом теле видна сетка ребер. Ноги упруго ступают по громадному цветному ковру, которым застлан пол под навесом.

На лицах присутствующих не видно улыбок. Все сосредоточенно молчаливы. Нет никакой музыки. Шумное веселье начинается только после победы.

Абдулла неторопливо подходит к мирзе Низаму, для того чтобы принять от него клинок, не раз бывавший в деле, вместе с шарфом, которым окутан эфес. Тонкое, длинное, обоюдоострое оружие. Это — сама смерть. Холод и серый блеск струятся с лезвия.

Абдулла несет его одной рукой к выходу из-под навесу; эфес доходит ему почти до бедра.

У выхода он оборачивается, обертывает правую руку шарфом и подымает клинок острием вверх. Затем он кланяется гордым поклоном, прикладывая правую руку к сердцу. Сталь сверкает на солнце, и зайчики начинают бегать по лицам рокандцев.

Вот Абдулла уже повернулся спиной к навесу, и видно, как широким беглым шагом, покачиваясь в талии, закинув голову, размахивая обеими руками, как бы готовя все части своего тела для борьбы, идет он к своему месту. Оно ничем не обозначено, он должен сам выбрать для себя нужный пункт перед клеткой, самостоятельно рассчитав прыжок тигра.

Абдулла лежит лицом вниз в виде сжатой пружины с упертым в землю эфесом шпаги…

Абдулла пристально смотрит на зверя. Тот лежит. Ему невозможно встать на ноги и вытянуться во весь свой могучий рост, ибо крышка бамбукового ящика пригнана так с умыслом.

Голова его у самой решотки, и глаза устремлены на Абдуллу. Но зверь его еще не видит. Неожиданная обстановка действует на него своим тихим ужасом.

Но вот Абдулла чуть приподымает свою уже поднятую вверх шпагу. Немедленно раздается звон гонга. Звук, сначала тупой и дребезжащий, все усиливается. Волны звуков бегут, нагоняют одна другую, опережают, сливаясь постепенно в грохочущий рокот…

Зверь начинает трепетать. Вся его осторожность пропадает. Он полон гнева и жажды разделаться с тем человеком, который стоит перед ним, откинув назад плечи и голову и выставив вперед левую ногу, со шпагой, поднятой острием вверх, которую держит его опущенная правая рука.

Абдулла видит, что тигр поймал его взгляд.

Так… Готово…

Вот он подымает шпагу еще чуть-чуть выше еле заметным движением руки — в тот же миг Саид-Али бесшумно поднимает вверх дверцу клетки.

Несколько мгновений тигр недвижим.

Что-то произошло, но что — этого он еще не соображает. Он попрежнему, как заколдованный, не спускает глаз с блестящей стали. Ощущение большой воздушности пространства, перед ним открывающегося, заставляет его податься вперед. Сначала вылезает его страшная лапа, и вот наконец он сам, пригнувшись к земле, освобождает из клетки свое тело. Его длинный хвост еще в ней, когда туловище уже выпрямляется, а плоская голова скалит зубы, то-и-дело открывая пасть.

Что делается дальше, проследить почти невозможно.

Прыжок… пожалуй — два, ибо сначала зверь покрывая двадцать шагов, подымая свое тело в воздухе на высоту человеческого роста, затем пригибается к земле и снова высоким рассчитанным прыжком бросается на Абдуллу. Но тут происходит нечто невероятное.

Абдулла уже не стоит, он лежит лицом вниз, в виде сжатой пружины. Эфес шпаги уперт в землю обеими руками.

Абдулла тоже сделал прыжок. Прыжок всего в несколько шагов, но этого достаточно, чтобы очутиться под зверем, который, обманувшись в расчете, разрезает свое брюхо во всю длину о предмет, манивший его перед тем своим ярким блеском…

Тигр еще жив. Его могучее тело еще вздрагивает, но это — конец…

ТИГРОВАЯ ОСАДА

Рассказ Томаса Трипа

Патенчеро, цветущее индусское селение в Деккане, расположенное вдоль главной линии железной дороги, было благодаря своему высокому положению в горах идеальным местом для летних месяцев, когда Гайдерабад становился необитаем из-за жары. Лишь только эти достоинства местечка стали известны, многие построили себе здесь маленькие бунгало и проводили в них отпуска и праздники. На велосипедах и поездом стремились они в прохладный уголок, находившийся всего лишь в двух часах езды от города.

Местность вокруг Патенчеро изобилует скалами и лесами. Охота здесь очень разнообразна. Перепела, куропатки, зайцы и даже антилопы попадаются на прогулке поблизости от бунгало, а в озерах, разбросанных по долинам, немало водяной птицы. Но так как среди ближайших холмов слишком часто попадаются пантеры, которые губят много охотничьих собак, то местные охотники перекочевывают в Котариги и другие местечки, километрах в тридцати у подножья Пурпурных гор, видных на горизонте.

Первым европейцем, приехавшим на летний отдых в этом году, был Викс; за ним последовали, когда бунгало было готово к их приезду, жена и ребенок.

Через несколько дней, по просьбе своего друга Коннеля, Викс пошел в соседнюю дачу и приказал Рэм-Дасу, слуге Коннеля, хорошенько проветрить комнаты.

Позади дома Коннеля уже не было строений, а ближайшее от жилища Викса бунгало находилось в двухстах метрах.

Дача Викса, стоявшая на вершине холма, состояла из четырех комнат и обычной для этих мест веранды.

В первой комнате, столовой, было две двери: одна открывалась на веранду, другая выходила в спальню, за которой шла ванная и затем комната для прислуги.

Положение этих двух соседних бунгало надо хорошо запомнить, чтобы понять происшедшие затем события.

На двух дверях, выходивших из спальни в соседние комнаты, висели тяжелые портьеры, в то время как дверь из ванны была лишь наскоро и грубо сколочена из досок.

Посетив бунгало Коннеля, Викс вернулся домой к послеобеденному чаю и нашел жену свою в столовой. Завязалась отрывистая беседа, которая, велась пониженным голосом из-за ребенка, спавшего на коленях у матери. Викс заметил отсутствие слуг.

— Они пошли в деревню за провизией на завтра, — объяснила Виксу жена и прибавила: — Да, вспомнила, Герберт! Хорошо было бы тебе пройтись после чаю и подстрелить какой-нибудь дичинки к обеду, а то у нас все баранина да баранина…

— Конечно, с удовольствием, — ответил муж. — Куда ты положила ружье?

— Под кровать, — ответила жена улыбаясь. — Я думала, что оно будет там целее и ближе под рукой, чем в другом месте.

— Ты не нервничаешь? — спросил он удивленно.

— Не-ет, — ответила она неуверенно. — Все же я буду очень рада, когда наши соседи Коннель приедут.

— Здесь совершенно нечего бояться, — сказал убежденно Викс.

Нечего бояться! Но тогда что же сказать о двух громадных полосатых хищниках джунглей, бешено несшихся как раз в момент этого семейного разговора к бунгало?

Рэм-Дас — сторож дома Коннеля — с трубкой в зубах только что вышел во двор покурить. Он случайно увидел тигров, а они заметили его в то время как спускались по склону холма. Сначала Рэм-Дас не испугался. Но поведение приближавшихся хищников скоро не оставило у него никаких сомнений относительно их намерений. Это были тигры-людоеды, искавшие добычи. Охваченный ужасом, Рэм-Дас бросился в бунгало Коннеля, поспешно захлопывая и запирая окна и двери.

Тем временем тигры быстро обежали вокруг дома Коннеля и встретились на его веранде. Но сторож не потерял даром времени: все двери и окна оказались наглухо запертыми.

Дрожа за судьбу своих соседей, но бессильный предотвратить надвигающуюся трагедию, Рэм-Дас с ужасом смотрел, как хищники помчались к бунгало Викса.

Викс сидел один в столовой своего бунгало, — жена ушла хлопотать по хозяйству. Она увидела тигров, взглянув зачем-то в окно, и тотчас же закричала. Ей пришла в голову мысль убежать в ванную, и там она спряталась теперь с ребенком на руках, отчаянно призывая мужа.

— Что случилось? — вскричал вскочивший в тревоге Викс.

В это время тигры прыгнули на веранду, и один из них просунул голову в открытую дверь.

Молча остолбеневший человек и зверь глядели друг другу в глаза. Затем тигр крадучись двинулся вперед, и Викс швырнул в него подносом с чайной посудой. Озадаченное звоном разбившейся посуды, животное отступило. Викс повернулся и бросился в комнаты.

Через секунду уже оба тигра были в столовой. Один из них прыгнул на колеблющуюся портьеру, сорвал ее и, горделиво рыча, начал кататься вместе с ней по полу.

Охваченный ужасом, Викс добрался к ванной и потянул к себе дверь. В этот момент второй тигр ринулся вперед и захлопнул за Виксом дверь с оглушительным треском. Когда Викс задвинул болт — полетели щепки.

— Герберт, мы спасены! — воскликнула дрожащим голосом жена.

— Спасены, чтобы все-таки погибнуть, — с отчаянием ответил муж.

Один из тигров повел решительную атаку на дверь, бешено колотя ее лапой.

Дрожа всем телом, супруги слушали, как тигры обнюхивали хрупкую дверь. Мужчина был сильнее испуган, так как понимал, что дверь не выдержит, если тигры вздумают штурмовать ее. Жена Викса была больше встревожена за мужа, чем за себя, и, когда он очутился рядом с ней и ребенком, она более или менее успокоилась, особенно теперь, когда дверь задержала тигров.

Если бы второй тигр бросился на дверь, — три растерзанных тела лежали бы в ту же минуту на полу ванной… Но он этого не сделал, а только поднялся на задние лапы, чтобы опрокинуть препятствие. Но одна доска уже была разбита в щепы, и, пытаясь лучше разглядеть находившихся за ней людей, один из тигров просунул лапу в щель и выломал большой кусок дерева.

Викса свели судороги от ужаса. Он угадывал то, что должно случиться, едва лишь тигры примутся разламывать дверь.

— Открой тихонько дверь в людскую и беги к Коннелю, — хриплым шопотом сказал он жене.

— Зачем? — прошептала та.

— Это наша единственная надежда на спасенье. Они сейчас сломают дверь.

— Но, Герберт, оба ли они тут? Подумай, что, если тут только один, а другой снаружи дома? — нервно спросила жена.

— Невелика разница, — пробормотал муж.

— Я не пойду, пока не буду уверена, что они оба здесь, — настаивала женщина, указывая на дверь.

— Делай то, что я тебе говорю! — вскричал взбешенный Викс.

— Герберт… — захныкала жена.

— Ты теряешь драгоценное время, — ответил он, задыхаясь от волнения.

Страшным усилием воли Викс овладел ослабевшими членами и потащился к двери. С приличного расстояния он поглядел в щель. Яркое солнце освещало соседнюю комнату. Затем он быстро подошел к жене, глядя на нее со странным выражением на лице.

— Ты уверен, Герберт, что они оба здесь? — спросила она.

— Да, — процедил он сквозь зубы, — Рэм-Дас находится, наверное, у дверного окошечка. Торопись же!

В этот момент тигр начал решительную атаку на дверь, бешено колотя ее лапой.

Крепко прижав ребенка к груди, жена Викса выскользнула из дома через заднюю дверь и побежала через кусты, волоча словно налитые свинцом ноги.

Рэм-Дас с криком отпрянул от окна, к которому был прикован ужасом, чтобы отворить дверь и дать ей убежище.

Очутившись на открытом месте, без всякой защиты, с ребенком на руках, женщина перепугалась окончательно и, видимо, потеряла голову. Думала ли она спасти таким образом ребенка или повиновалась инстинкту, но так или иначе, пробегая мимо большого валуна, она внезапно положила на него ребенка и, как безумная, помчалась дальше, к дому Коннеля.

Положение Викса стало чрезвычайно опасным. В любой момент тигры могли додуматься до разделения труда: один занялся бы выламыванием двери, а другой обежал бы вокруг дома в погоне за ускользающей добычей. Но, обратившись в бегство слишком рано, Викс приблизил бы катастрофу, которой он опасался. Увидев, что он оставляет комнату, звери бросились бы за ним. Каждая секунда, приближавшая его жену к спасению, делала его собственное положение более отчаянным.

Жене Викса оставалось пробежать еще около двадцати метров до бунгало Коннеля, когда муж ее промчался мимо нее, бросив ей предостерегающий окрик. Она попыталась ускорить свой бег, но недавно хворала и была еще слаба.

Очутившись в сравнительной безопасности, Викс остановился и начал торопить свою жену. Потом, устыдившись своей слабости, он пошел неверными шагами к ней навстречу. Когда он был уже близко от нее, то увидел, что тигры огромными прыжками выскочили из их опустевшего бунгало.

— Торопитесь, я должен закрывать двери! — закричал дрожащим голосом Рэм-Дас.

Зная, что индус исполнит свою угрозу, Викс схватил жену за руку и протащил ее, почти потерявшую сознание, в полуоткрытую дверь.

Тигры были всего лишь в двух прыжках, когда он втолкнул жену в дверь и ввалился вслед за нею. Рэм-Дас захлопнул дверь буквально перед носом хищника.

Вместе со сторожем Викс начал приводить в чувство жену, потерявшую сознание от усталости и страха. Когда она очнулась, первой мыслью ее был ребенок.

— Герберт, — прошептала она, — наш ребенок…

— Где же наш мальчик? — вскричал Викс, оглядывая комнату.

Под влиянием страха он забыл было о существовании своего ребенка.

— Я положила его на один из камней, мимо которых мы бежали, — ответила молодая женщина, рыдая.

Теперь, когда она была вне опасности, ее поступок казался ей чудовищным, почти невероятным.

— В чем дело, сагиб? — тревожно спросил Рэм-Дас.

Выражение жалости появилось на его лице, когда Викс рассказал ему, в чем дело.

— Я должен вернуться ради ребенка, — пробормотал Викс.

— Нет. Какая польза в этом? — философски заметил Рэм-Дас. — Оставить теперь дом — чистейшее самоубийство. Взгляните на тигров! — и он подвел Викса к окну.

Стук отодвинутого болта оторвал обоих мужчин от окна: мать сама открывала дверь…

— Остановите ее! — вскричал Рэм-Дас, обращаясь к Виксу.

Викс одним: прыжком очутился на другом конце комнаты и захлопнул дверь. Тотчас раздалось грозное рычание боли. Невольно вскрикнув, он немного приоткрыл дверь. Страшно рыча, тигр вытащил лапу, которую успел было просунуть в дверь. Кланг! — болт был уже на месте.

— Мое дитя! — зарыдала жена Викса. Она яростно повернулась к мужу. — Отпустите меня, если вы слишком трусливы, чтобы пойти самому! Он с минуту на минуту должен проснуться и заплакать. Что же, мы будем смотреть, как его пожирают?

Рэм-Дас, которому было непонятно все то, что говорила молодая женщина, сказал ее мужу на местном наречии:

— Сагиб, если ваша жена потеряет ребенка, она потеряет разум или навсегда разлюбит вас.

— Я должен итти, — мрачно прервал его Викс, чувствуя холодный пот на лбу при мысли о новой встрече с тиграми.

Действительно, если бы он, не замеченный тиграми, вышел из дома, то как далеко смог бы уйти, прежде чем хищники повалят его на землю? Со странной настойчивостью тигры бегали вокруг дома и непременно сейчас же увидели бы его.

Но Рэм-Дас сказал:

— Если нам удастся удержать зверей с другой стороны дома, в то время как вы побежите с быстротой лани, — возможно, что вам удастся взять ребенка и добежать до вашего бунгало. Подождите, пока они подойдут к этим окнам, — продолжал Рэм-Дас. — Пока вы будете занимать их, я проберусь в соседнюю комнату и отопру наружную дверь.

Хотя Виксы и не понимали плана Рэм-Даса, они, однако, горячо принялись исполнять его совет.

Тигры скоро оказались у окна, и Викс начал всячески дразнить их. Он слышал, как тихонько отодвигают болт, и удвоил свои старанья. Одно из животных просунуло голову к оконной решотке и увидело открытую дверь. Тотчас оно соскочило и помчалось вокруг дома, сопровождаемое своим товарищем, но оба явились слишком поздно.

Результатом этого маневра Рэм-Даса тигры были привлечены к противоположной комнате, у окон которой он мог удержать их, в то время как незамеченный ими Викс выскользнет из дома. Все зависело от того, с какой быстротой будет действовать Викс.

Жена отодвинула дрожащими пальцами все засовы кроме одного, в то время как муж снимал с себя ботинки и лишнюю одежду, которая помешала бы ему быстро бежать.

Теперь Рэм-Дас начал выть и издеваться над тиграми. Викс глубоко вздохнул. В завывании Рэм-Даса послышались слова:

— Они оба здесь, бегите!

При этой команде Викс пулей вылетел вон. Его жена, бледная, как полотно, закрыла дверь и присоединилась к Рэм-Дасу, чтобы помочь ему дразнить тигров. Пока обезумевшие животные прыгали на решотки окна, Викс бежал так, как бегают один раз в жизни, прямиком через бугры, кусты и камни. Добежав до спящего ребенка, он схватил его и, уже шатаясь, помчался к своему дому.

Наружная дверь в ванную была заперта; входная дверь была открыта, и ружье, как он помнил, было в спальне.

В это время тигры, устав от напрасных усилий добраться до дразнивших их людей, возобновили свой обход. Оказавшись с другой стороны дома, они заметили беглеца. Уже почти достигнув своего бунгало, Викс услыхал отдаленный рев, заставивший его пошатнуться. Одним прыжком очутился он на веранде, задыхаясь вбежал в столовую и захлопнул за собой дверь.

Ребенок отчаянно кричал, но Викс не обращал на него ни малейшего внимания. Задняя дверь держалась только на задвижке, если он успел задвинуть ее, когда убегал отсюда минут десять тому назад. Викс поспешил в спальню, вынул ружье из ящика, дрожащими пальцами привел его в порядок и зарядил. Тогда страх покинул его. С горстью патронов в одной руке и с ружьем в другой он вышел в туалетную комнату, которую выбрал потому, что в ней были низкие окна, — и два слабых пункта его позиции были у него на виду. Все было так, как он опасался: с одного взгляда он убедился, что наружная дверь не заперта. Но внутренняя дверь все-таки представляла некоторое препятствие, хотя верхняя часть ее и была отодрана. Все окна бунгало были заделаны решотками.

Тигры, голодные и обозленные потерей своей добычи, были сильно разгорячены преследованием. Они обежали вокруг дома, заглядывая в окна и обнюхивая двери, так как их привлекал плач ребенка. Наконец один из них подошел к окну Викса, и тот его окликнул. Огромная голова зверя уперлась в решотку. Одна свирепая лапа просунулась, чтобы достать человека. Викс выстрелил почти в упор в сверкающий глаз. С коротким ревом тигр опрокинулся. Викс посмотрел на него в щелку, и злая радость овладела им при виде агонии животного.

— С этого довольно! — пробормотал он, торопливо заряжая ружье.

Едва только он выговорил эти слова, как, побуждаемый инстинктом, быстро обернулся в сторону ванной. Второй тигр проник в ванную, найдя заднюю дверь открытой. Викс вскинул ружье и выстрелил — слишком высоко! Пуля засвистела далеко в кустах, и тигр, испуганный выстрелом, на секунду выбежал вон.

Снова Викс торопливо зарядил ружье. Он чувствовал, что новая смертельная схватка неизбежна. Патроны, которые некуда было спрятать, он взял в рот — на случай отступления.

Несколько раз тигр поглядывал на Викса то из-за угла наружной двери, то через окна. Но он делал это так осторожно, что невозможно было его смертельно ранить, и Викс удерживался от выстрела.

Вдруг, видимо разрешив задачу, животное проскользнуло в ванную и прыгнуло на Викса через верхнее отверстие. Не глядя в зияющую пасть, почти касаясь ее дулом, Викс выстрелил из обоих стволов. Дверь рухнула вниз, сорвавшись с петель, и воздух содрогнулся от рева. Викс опрометью кинулся в соседнюю комнату, к кровати. Там, снова зарядив ружье, он застыл в неподвижности.

Тишина казалась ему ужасной и бесконечной.

— Сагиб! — окликнул его дрожащий голос со двора.

Но Викс ничего не ответил. С ружьем у плеча, облокотившись на спинку кровати, он стоял, неподвижный, как статуя, и не сводил глаз с двери в ванную.

Рэм-Дас подождал несколько минут.

— Сагиб! — снова позвал он немного громче.

— Да! — ответил Викс не двигаясь.

— Оба дьявола убиты!

— Вы уверены? — спросил Викс.

— Я снова взгляну, — сказал Рэм-Дас, признав важность вопроса.

Несколько минут отсутствия Рэм-Даса показались Виксу вечностью.

— Да, они мертвы! — радостно крикнул индус, после того как брошенные в лежавших хищников камни не вызвали в них никаких признаков жизни.

— Неужели эти звери действительно издохли? — спросил сам себя потрясенный Викс.

На цыпочках, готовый ко всему, он прошел в ванную. Увидев полосатое окровавленное телом рядом с портьерой, он почувствовал искушение осмотреть его, но всего лишь на одно мгновение. Продолжая свой путь, он открыл входную дверь, и его жена бросилась к ребенку.

КАК Я ВЫУДИЛ ТИГРА

Рассказ Д. Кроутфорда

Далеко-далеко отсюда, там, где тропическое солнце Индии вызывает избытком тепла и света роскошное развитие растительного мира, раскинулись дикие области северного Ассама, примыкающие непосредственно к подножию мощных горных хребтов Дуффла и Мишнибе. Горные вершины, уходящие за облака и покрытые вечными снегами, обширные, непроходимые джунгли, в которых единственными обитателями являются еще и до сих пор дикие звери с могучим красавцем «королевским» тигром во главе, — вот та обстановка, среди которой протекли самые страшные и вместе с тем самые интересные минуты моей жизни.

Изрезанная бесчисленными речками и ручьями, которые, вырываясь из мрачных ущелий гор, тихо вливаются после бешеной скачки по камням в широкую и полноводную Брамапутру, страна эта издавна служит приманкой для закаленных и бесстрашных любителей рыбной ловли, несмотря на то, что рыболов окружен здесь на каждом шагу смертельными опасностями. Не говоря уже о постоянной возможности встречи с тигром или нападения горных племен, спускающихся иногда с гор и производящих набеги, — самый воздух джунглей в высшей степени губителен для европейца, так как кишит зародышами болотной лихорадки, ежегодно уносящей в могилу тысячи жертв.

Однако все эти неприятные обстоятельства не смогли удержать меня и одного моего старинного приятеля от соблазна пробраться в самую глушь ассамских джунглей и попытать свое рыбачье счастье в богатых всевозможною рыбой притоках Брамапутры.

Сборы были недолги, и вот мы очутились на одном из притоков этой мощной тропической реки. Экспедиция состояла из меня, моего друга и нескольких туземцев, нанятых нами в качестве гребцов. Мы подвигались вверх по реке в большой лодке, а берегом медленно брели три ручных слона, нагруженные нашими пожитками.

Проудив в разных местах с переменным успехом целый день, мы наконец решили пристать для ночлега к берегу. Наши гребцы несколькими сильными взмахами весел доставили лодку к песчаной отмели, мы благополучно высадились, и скоро на берегу забелели две палатки, и вокруг них закопошились люди. Тут же расположились и наши три слона с их молчаливыми погонщиками.

До захода солнца оставался еще добрый час времени. Поэтому, предоставив своему спутнику хлопотать об ужине, я закинул удилище через плечо, навязав на него предварительно новую крепкую лесу и насадив на крючок свежую приманку, и отправился поудить с берега.

Отойдя от лагеря метров на шестьсот вверх по реке, я размотал лесу, забросил удочку и терпеливо стал ожидать клева. Однако счастье не улыбалось мне и здесь, а потому я начал менять место за местом, поднимаясь все выше и выше по реке, пока наконец не набрел на густо разросшуюся заросль кустов и деревьев, спускавшуюся с берега почти к самой воде. Итти дальше было нельзя. Густые кустарники на берегу сильно мешали мне забрасывать удочку. Того и гляди, зацепит крючок где-нибудь позади тебя. Но, несмотря на неудобства, я решил посидеть здесь, отлично зная, что рыба любит держаться у прибрежных кустов. Пробравшись боком у самой воды, я сел под деревьями и начал свои операции.

Несколько закидываний удочки сошло благополучно, и я уже начал было забывать, что позади меня находится лесная чаща, как вдруг при одном сильном размахе я почувствовал, к величайшей досаде, что крючок за что-то зацепился позади в кустах. Раздосадованный на свою неосторожность, я повернулся, чтобы посмотреть по направлению лески, где зацепился крючок, и невольно пригнулся к земле. В то же мгновение из кустов прыгнуло какое-то желтое тело, которое, пролетев над самой моей головой, тяжело шлепнулось в воду.

Оправившись от неожиданности, я взглянул в реку и замер на месте от ужаса, не веря своим глазам. Масса, перелетевшая через меня, была не что иное как огромный тигр, который плыл теперь изо всех сил к противоположному берегу, поднимая вокруг себя целые кучи брызг, мотая громадной головой и громко фыркая словно кошка, неожиданно свалившаяся в воду.

Я продолжал стоять неподвижно на берегу и смотреть вслед удалявшемуся зверю. Само собою разумеется, что в эти минуты я совершенно позабыл и о рыболовных принадлежностях, валявшихся на берегу, и о гибком бамбуковом удилище, которое все еще держал в руках. Когда я наконец пришел несколько в себя и стал понимать окружающее, то, к величайшему своему удивлению, увидел, что леса удочки уже не висит позади меня на дереве, а протянулась к воде в том же самом направлении, в котором поплыл и тигр.

Желая поскорее убраться во-свояси пока цел, я принялся было проворно сматывать удочку, но оказалось, что крючок опять за что-то зацепился в воде.

Не понимая в чем дело, я стал натягивать крепкий шнур сильнее, вытащил его во всю длину на поверхность реки и, к ужасу, убедился, что мой крючок зацепился… за ухо тигра.

Кровь застыла в моих жилах, и, уже окончательно обезумев, я еще раз изо всей силы рванул за лесу. Тигр остановился и замотал головой, точно раздумывая, плыть ли ему дальше или вернуться ко мне.

Крючок моей удочки зацепился за ухо тигра.

Это привело меня несколько в себя. Сообразив, что в последнем случае хищник со мною не станет церемониться, я быстро стал сматывать с удилища весь запас шнура, но было уже поздно. Тигр, видимо, решил вернуться и стремительно плыл теперь ко мне, разгребая воду могучими лапами. Течение успело, впрочем, снести его на порядочное расстояние вниз по реке, в сторону нашего лагеря.

Первою моею мыслью было бежать, и как можно скорее, в лагерь, но, к несчастью, исполнить это стало теперь почти невозможным. Тигра отнесло течением вниз по реке, и мы, вероятно, встретились бы с ним одновременно на берегу, а этого, понятно, я желал избегнуть. Оставалось одно — попытаться прогнать зверя каменьями.

Бросив злосчастную удочку, я пустился во весь опор наперерез плывущему тигру, громко взывая о помощи и бомбардируя зверя камнями, которые в изобилии валялись на прибрежном песке. К сожалению, мое искусство и меткость на этот раз изменили мне. Только тогда, когда тигр уже почти настигал меня и подплыл к самому берегу, мне удалось попасть здоровенным булыжником прямо в его широкий лоб.

Понятно, удар не мог нанести зверю никакого существенного вреда, но все-таки подействовал настолько, что преследователь мой на несколько секунд остановился. Следующие затем мгновения были самыми ужасными во всю мою жизнь. Я бросал камень за камнем, топал в исступлении ногами, дико кричал, призывая спутников на помощь, но все было напрасно. Тигр подплывал все ближе и ближе.

В отчаянии я уже отвернулся от реки и хотел было броситься куда глаза глядят, как вдруг споткнулся о толстую жердь, лежавшую на берегу. Внезапно блеснувшая мысль пробудила во мне снова надежду на спасение и удесятерила мои силы. Схватив обеими руками жердь, я повернулся опять к реке, замахнулся и изо всех сил треснул этим оружием тигра по голове, не давая ему пристать к берегу.

Яростно щелкнув огромными желтыми клыками, животное захватило конец жерди в пасть, словно желая ее вырвать у меня из рук. Но я знал, что борюсь за свою жизнь, и это сознание придавало мне почти невероятные силы. Жердь осталась у меня в руках. Так прошло несколько мучительных секунд. Положение моего врага было, в сущности, невыгодно, так как, во-первых, находясь в глубокой воде, он не имел никакой точки опоры, а во-вторых, быстрое течение заливало его широко раскрытую пасть, и зверь поминутно захлебывался.

Наконец, точно поняв свое бессилие, тигр бросил жердь. Воспользовавшись этим моментом, я еще раз хватил его по голове. Озадаченный зверь отплыл еще на несколько метров от берега. Повертелся немного на одном месте и, к моему несказанному облегчению, медленно поплыл обратно.

Как раз в это время на берегу показался мой приятель, спешивший в сопровождении гребцов на выручку. Как я обрадовался, увидев в руках у моего приятеля двухствольную винтовку крупного калибра. Все мое самообладание вернулось ко мне, и насколько я за минуту перед этим страстно желал быть подальше от тигра, настолько теперь боялся упустить его из виду.

Одним прыжком очутился я у удилища, которое уже почти исчезало в воде, схватил его обеими руками и начал дергать за леску, желая снова разъярить зверя и заставить его повернуть к моему берегу.

Сначала это не привело ни к чему. Тигр продолжал свой путь, слегка только поматывая головой. Впрочем, видно было, что впившийся в него крючок причиняет ему боль, так как поматыванья эти сопровождались сердитым фырканьем.

Видя, что подергиванья не помогают, я решил поступать так, как всегда делал, если на удочку попадалась крупная добыча. Подняв гибкое удилище, я начал потихоньку натягивать лесу, стараясь не давать ей ослабнуть, но в то же время не позволяя лесе натягиваться очень сильно.

Успех превзошел все мои ожидания. Тигр замедлил ход и высоко поднял голову, склонив ее вбок по направлению тянувшейся лесы.

Между тем мои спутники подбежали настолько близко, что могли своими глазами видеть положение дела.

Первым движением моего приятеля, когда он пришел в себя от изумления при виде тигра, пойманного на удочку, было поднять ружье и прицелиться. Только с трудом я мог удержать его от намерения стрелять в тигра в упор. Однако приятель скоро увидел, что я прав и что если бы он даже и убил зверя с одного выстрела, то добыча была бы все-таки для нас потеряна, так как не было ни малейшей возможности вытащить труп громадного зверя из глубокой и быстрой реки на берег. Не только тонкая леса, но и толстая веревка не выдержала бы его тяжести.

Как опытный рыбак, мой приятель скоро понял мою мысль и, приказав лодочникам держаться в безопасном расстоянии от тигра, сам спрятался позади куста, как раз против того места, куда мог выбраться тигр в том случае, если бы леса выдержала и мне удалось вернуть зверя на свой берег.

Призвав на помощь все свое рыболовное искусство, я осторожно начал натягивать лесу, внимательно следя в то же время за каждым движением зверя и предупреждая все его попытки разорвать лесу.

Тигр сопротивлялся всеми силами. Казалось, он сознавал свое несчастье, но тем не менее, будучи по шею погружен в воду, ничего не мог поделать.

Мне удалось таким образом несколько подтянуть его к берегу. Однако до конца нашей необычайной борьбы оставалось еще очень далеко.

Заметив, что расстояние между нами уменьшилось, тигр конвульсивно забился и несколькими взмахами сильных лап снова отплыл на середину реки. Леса натянулась как струна, а гибкое удилище согнулось в дугу.

Приятель сердито крикнул мне, чтобы я перестал тянуть и предоставил тигру свободу движений, так как он и без того выбьется из сил и принужден будет плыть к нашему берегу. Но время проходило, и я боялся, что наступит ночь, прежде чем мы выудим зверя на сухое место. Я снова стал понемногу натягивать лесу.

Конечно, будь это на земле, тигру ничего не стоило бы освободиться от крючка, но теперь я чувствовал, что измученный долгим плаванием зверь уступает моим усилиям и приближается к берегу. Громко застучало мое сердце от возбуждения, и я крикнул приятелю, чтобы тот готовился к выстрелу.

Тигр между тем медленно, но неуклонно подавался к берегу. Теперь ясно было видно, что крючок прочно зацепился за его правое ухо, причиняя животному сильную боль. Глаза измученного зверя метали злобные искры, а выражение морды было так ужасно, что у меня по телу пробежала нервная дрожь, и я едва не потерял самообладания.

Наконец расстояние между нами сократилось почти до нескольких метров, и здесь тигр сделал последнюю отчаянную попытку освободиться. Видя, что движения головой не приводят ни к каким результатам, он принялся кувыркаться в воде через голову, испуская такой ужасный рев, что холод пронизал меня до мозга костей. Сделав несколько отчаянных усилий захватить лесу лапами и окунувшись вследствие этого с головой в реку, зверь прекратил свои бесплодные попытки и быстро бросился к берегу.

Почувствовав наконец под ногами твердую почву, тигр сделал огромный прыжок и, прежде чем приятель успел выстрелить, исчез в густом кустарнике. Можно себе представить, как я был раздосадован. Уже я собирался изругать своего приятеля, как послышался выстрел, а вслед за ним и крик:

— Я попал, попал в него!

Думая, что тигр убит, я бросил удилище на землю и хотел бежать к приятелю, чтобы поздравить его с победой, но оказалось, что тигр был только слегка ранен и скрылся в джунглях.

Огорченные неудачей, мы молча смотрели друг на друга, не зная, что предпринять. Вдруг мой приятель вздрогнул и зашептал:

— Смотри, смотри… удилище шевелится.

Я взглянул и увидел, что брошенное мною удилище медленно уползает в чащу. Это было ясным доказательством того, что несчастный зверь близко и что ему не удалось еще освободиться от крючка. Таким образом, надежда еще не была потеряна.

Я вскарабкался на первое попавшееся дерево, взял из рук товарища винтовку и велел ему дернуть за удочку. Тигр тотчас же ответил гневным ревом. Внимательно вглядываясь по направлению тянувшейся лесы, я наконец заметил зверя.

Он сидел за ближайшим кустом и злобно глядел на меня. Прицелиться и спустить курок было делом одной секунды. Выстрел грянул, и в то же мгновение разъяренный хищник стрелой вылетел из куста, заставив моих спутников кубарем скатиться под берег. Очутившись почти под самым деревом, на котором я сидел, тигр прилег к земле и, видимо, готовился к новому прыжку. Это замедление стоило ему жизни. Быстро подняв ружье, я всадил хищнику пулю между поднятыми кверху лопатками передних лап. Он подпрыгнул, перевернулся в воздухе и растянулся недвижимо во весь громадный рост на смятой и залитой кровью траве.

Все было кончено. Пуля, очевидно, пробила ему сердце.

С радостными криками бросились мы все к мертвому зверю и принялись его рассматривать. Это был великолепный тигр. Крючок все еще сидел в его правом ухе, но леска, конечно, оборвалась при последнем прыжке.

Отправив гребцов в лагерь с приказанием привести лодку, мы с товарищем остались у добычи и стали обсуждать происшествие. Надо думать, что тигр подкрадывался ко мне и уже собирался сделать последний прыжок, когда мой крючок зацепил его за ухо. Без всякого сомнения, неожиданная боль помешала ему взять правильное направление, и он, перелетев через меня, шлепнулся в воду. Если бы не этот неверный прыжок, гибель моя была бы неизбежна.

ЛИКИ ЗВЕРИНЫЕ

15 сборников необычайных рассказов из жизни домашних и диких животных

15 сборников необычайных рассказов из жизни домашних и диких животных

ПОД РЕДАКЦИЕЙ ВЛ. А. ПОПОВА

Все книги в красочных художественных обложках и с рисунками худ. В. Ватагина

ОБЕЗЬЯНЫ

Обезьяны. Очерк (по Брэму). — Оранг-спаситель. Рассказ А. Хублона. — Гора павианов. Рассказ Мортимера Баттена. — Храм обезьян. Рассказ Томпсона Кросса. — Обезьяна шарманщика. Рассказ из нью-йоркской жизни Германа Шефауэра. — Горилла на корабле. Морской рассказ кап. Фурга. — Господин леса. Рассказ из жизни даяков острова Борнео Морица Эрстера. — Беглец Беппо. Приключения ручной обезьяны. — Среди «лесных людей». Рассказ из жизни человекообразных обезьян Рони.

СЛОНЫ

Слоны. Очерк (по Брэму). — Танец слонов. Из жизни индийских рабочих слонов. Рассказ Киплинга. — Слон Юмбо. Приключения африканского слона. Рассказ Вл. Алешина. — Слон Рваные уши. Приключения дикого индийского слона. Рассказ А. Хублона. — Слон-мятежник. Из жизни индийского рабочего слона. Рассказ Киплинга. — Московский слоненок Бэби. Из воспоминаний Вл. Л. Дурова. — Грозный отшельник. Из жизни дикого индийского слона. Рассказ М. Алазанцева. — Ловля диких слонов. Приключения американского траппера Чарльса Майера.

СОБАКИ

Собаки. Очерк (по Брэму). — Пятнистый. Рассказ из жизни пожарной собаки Ллойда Вилис. — Бультерьер Снэп. Рассказ Сэтона Томпсона. — Алясская собака Волк. Рассказ Джека Лондона. — Бонами. Рассказ Джепстера Огл. — Цера. Рассказ Леона Фрапье. — Бек. Рассказ Джека Лондона. — Зонни и Кид. Рассказ Чарльса Робертса. — Майк. Рассказ из жизни эскимосской собаки. — Грозная стая. Рассказ Гордона Кассерли.

КОШКИ

Кошки. Очерк (по Брэму). — Кот-Робинзон. Рассказ Ф. Марза. — Трущобная кошка. Рассказ Сэтона Томпсона. — Дикая кошка. Рассказ А. Калинина. — Безумство храбрых. Истинное происшествие. — Кот Фараон. Рассказ Ф. Марза. — Боцман. Рассказ о замечательном корабельном коте М. Де-Мара.

ТИГРЫ

Тигры. Очерк (по Брэму). — Полосатый лорд джунглей. Рассказ из жизни индийских лесов А. Хублона. — Как я выудил тигра. Рассказ Д. Кроутфорда. — Тигр Голубой Сопки. Манчжурский рассказ Б. Скубенко-Яблоновского. — Тигровая осада. Рассказ Томаса Трипа. — В пасти тигра. Индусская новелла Сарат Кумар Гхоша. — Тигр из Тантанолы. Рассказ Дональда Маклина. — Самсон и Далила. Рассказ Рони Тевенена. — Желтый глаз. Туркестанский рассказ А. Романовского. — Единоборство с тигром. Рассказ М. Батенина.

ЛЬВЫ

Львы. Очерк (по Брэму). — «Господин пустыни». Рассказ В. И. Немировича-Данченко. — О трех львах. Рассказ Райдера Хаггарда — Лев Саладин. Рассказ Франка Севиля. — Игрушка львицы. Рассказ М. Алазанцева. — Ночь мести. Рассказ Е. Пеншона. — Лев Цезарь. Из жизни циркового льва. Рассказ Оливера Фокса. — Львиная ночь. Рассказ д-ра Елисеева. — У львиного водопоя. Рассказ охотника на львов Стюарта Уайт.

ЛИСЫ

Лисы. Очерк (по Брэму). — Лиса браконьера. Рассказ Луи Перго. — Лиса-капканщица. Рассказ Дейне Кулидж. — Лисята Этьенна. Рассказ Д. Френсиса. — Спрингфильдская лиса. Рассказ Сэтона Томпсона. — Лисьи фермы. Очерк о разведении лисиц. — Рейнеке-лис. Рассказ X. Онруд. — Серебристая лиса. Рассказ Сэтона Томпсона.

МЕДВЕДИ

Медведи. Очерк (по Брэму). — На перегонки со смертью. Рассказ Чарльса Робертса. — Игра в прятки. Рассказ Чарльса Робертса. — Медведь в сетях. Приключение охотника на медведей в Калифорнии. — Медвежонок-муравьед. Рассказ Мортимера Баттена. — Приключения полярного медведя. Рассказ Сейлора. — Медведь-спаситель. Рассказ Чарльса Робертса. — Между лавиной и медведем. Приключение в Скалистых горах. — У тюленьей отдушины. Рассказ Чарльса Робертса. — Медвежонок-стрелочник. Рассказ Мортимера Баттена.

ВОЛКИ

Волки. Очерк (по Брэму). — Серый волчонок. Рассказ Джека Лондона — Волчий вождь. Рассказ Джона Мэкки. — Волк — приемыш отшельника. Канадский рассказ С. Блэка. — Бешеный волк. Рассказ Н. Рагоза. — Одинокий разведчик. Рассказ Ф. Марза. — Волки-призраки. Рассказ из жизни индийских джунглей А. Хублона. — Лобо — властелин Куррумпо. Рассказ Сэтона Томпсона.

КРЫСЫ

Крысы. Очерк (по Брэму). — Слепые крысы. Рассказ Ф. Марза. — Международный враг. Из истории борьбы человека с крысами. — Сумчатая крыса. Рассказ Сэтона Томпсона. — Похождения бурой крысы. Рассказ Чарльса Робертса. — Черная крыса. — Рассказ Ф. Марза. — Крыса и неизвестный. Рассказ Ф. Марза. — Война в лесном болоте. Рассказ Ф. Марза. — Похождения окопной крысы. Рассказ Ф. Марза.

ЛОСИ

Лоси. Очерк (по Брэму). — Лось-великан. Рассказ Чарльса Робертса. — За белым лосем. Рассказ Мортимера Баттена. — Необычайный гость. Рассказ Чарльса Робетса. — Рогатый вор. Рассказ А. Барченко. — Длиннобородый и широкорогий. Рассказ о русских лосях С. Покровского. — Лесное братство. Рассказ А. Герберта. — Лоси-беглецы. Рассказ Чарльса Робертса.

ОЛЕНИ

Олени. Очерк (по Брэму). — В стаде диких карибу. Рассказ из жизни в канадских лесах Чарльса Робертса. — Лесная встреча. Рассказ Чарльса Робертса. — Поездка на северных оленях. Рассказ К. Гакман. — По следам Оленя Песчаного Холма. Рассказ Сэтона Томпсона. — Выстрел сострадания. Рассказ Б. Скубенко-Яблоновского. — Два карибу. Рассказ Чарльса Робертса. — Приключения семьи косуль. Рассказ Ч. Бенсусана. — Бой у источника. Рассказ Чарльса Робертса.

БИЗОНЫ

Быки. Очерк (по Брэму). — Последний бизон. Очерк Чарльса Робертса. — Бизон — решитель судьбы. Рассказ Мэри Маккинг. — Всем чужой. Рассказ Чарльса Робертса. — Страшный зверь. Рассказ Г. Барстоф. — Братья по ярму. Рассказ Чарльса Робертса. — Встреча с тибетским яком. Рассказ Д. Рида. — Последняя великая ловля бизонов. Рассказ Фредерика Талбота. — Бычок снежных пустынь. Рассказ из жизни мускусных быков Чарльса Робертса.

ОСЛЫ

Ослы. Очерк (по Брэму). — Три осла в Пиренеях. Рассказ Лео Уальмслей. — Длинноухая актриса. Рассказ Л. Вильямса. — Осел Упайдуллы. Рассказ А. Сытина. — Осел, возненавидевший рабство. Рассказ Э. Сквайра. — Удивительный осел. Рассказ Жирардена. — Ослица Джаннет. Рассказ Дзен Грей.

КОНИ

Кони. Очерк (по Брэму). — Вороной Скалистых гор. Рассказ Е. Милльс. — Укрощение строптивых. Рассказ Г. Бенно. — Жеребенок-Робинзон. Рассказ Чарльса Робертса. — Упрямая скотина. Рассказ Ганса Онруда. — Вихрь степей. Рассказ А. Даурского. — Шахтенный конь. Рассказ Черкасенко. — Морской конь. Рассказ Чарли Джаксона.

Адрес Издательства (Правление):

Москва, Варварка, Псковский пер., 7.

Центральный Книжный Склад:

Москва, Лубянский Пассаж, помещ. 25–30

КАТАЛОГИ по требованию БЕСПЛАТНО

Примечания

1

Дрель — синяя бумажная китайская материя. (Прим. ред.).

2

Джул-барс по-тюркски — тигр.

3

Здесь подразумевается прорытие оросительных каналов — арыков. Прим. ред.

Content

Тигры
Необычайные рассказы из жизни диких и цирковых тигров

ТИГРЫ

ПОЛОСАТЫЙ ЛОРД ДЖУНГЛЕЙ

ТИГР ГОЛУБОЙ СОПКИ

В ПАСТИ ТИГРА

ТИГР ИЗ ТАНТАНОЛЫ

ЖЕЛТЫЙ ГЛАЗ

САМСОН И ДАЛИЛА

ЕДИНОБОРСТВО С ТИГРОМ

ТИГРОВАЯ ОСАДА

КАК Я ВЫУДИЛ ТИГРА

ЛИКИ ЗВЕРИНЫЕ 15 сборников необычайных рассказов из жизни домашних и диких животных

Примечания