Ирина Владимировна Безрукова

Жить дальше. Автобиография

“Я люблю Иру Безрукову, потому что она очень светлый, добрый и красивый человек – не только внешне. Когда любуешься ею, кажется: вот у этой женщины уж точно все в жизни было легко и гладко. Невозможно представить, что ее путь полон потерь, боли, падений… и все же радости и любви.

Эта книга нужна всем, кто готов опустить руки, унывает и сомневается. Всем, кто ищет выхода. Ира – маячок, который зовет и ведет наверх – к свету и свободе”.

Тутта Ларсен, телерадиоведущая

© Безрукова И. В., 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава 1. Детство

Вспоминая свою жизнь, я листаю память, словно альбом с фотографиями, вглядываясь в родные лица, вспоминая голоса, улыбки. И все они, даже давно уже ушедшие, оказываются вновь здесь, рядом со мной.

Вот моя бабушка. Она украинка, родилась в 1912 году в селе Новая Водолага, близ Харькова. Это село, основанное приблизительно в 1675 году полковником Григорием Донцом, было большое, зажиточное и очень живописное. Бабушкина белая хата-мазанка находилась в самом центре села. Просторная, ладная, крытая камышом (многие из вас такие хаты могли видеть в фильмах «Вечера на хуторе близ Диканьки» или «Свадьба в Малиновке»), практически ничем не отличалась от соседских. Бабушку звали Анна Дмитриевна, в девичестве Черногорцева. Один из моих прадедов был из оседлых цыган, и, вероятно, когда он родился, табор проезжал какие-то холмы, отсюда и фамилия. Бабушка была кареглазой, со смуглой кожей. Она рассказывала нам с сестрой, что папина фамилия ей не особо нравилась, сверстники подразнивали ее, в шутку называя «черная». И она взяла фамилию своей мамы Арины, стала Лихобаба. По-украински она произносится приблизительно так – ЛыхАбаба и переводится как лихая женщина, хотя слово «лихо» иногда трактуют как слово «горе». ГОРЕбаба – тоже занятно. Для русского уха фамилия ее звучала забавно, но для украинцев это обычное дело, соседку нашу, например, звали Зоя Рябокобыла. Лихобабой бабушка пробыла недолго, вышла замуж за моего деда, очень красивого мужчину по имени Иван Ступак и стала Ступаковой. Бабушка сетовала на то, что паспортистка записала фамилию неверно, фамилия Ступак не склоняется, но оплошность не сразу была ею замечена, и менять документы она не стала. Довольно скоро у них родилась моя мама – это произошло 3 мая 1938 года. Девочку назвали Людой. Три года спустя появился на свет сын Борис. Это было в 1941 году, но точная дата рождения ребенка неизвестна. Будучи еще совсем младенцем, месяцев шести-девяти от роду, мальчик заболел воспалением легких, и несмотря на то, что бабушка перепробовала все способы, которыми на тот момент располагала медицина, спасти его не удалось, сгорел, как тогда говорили, за три дня. Бабушка считала, что ребенка «сглазили» и что было бы лучше, если бы она пошла к бабке, а не к врачам. По бабушкиным словам, Боренька родился очень красивым и ладным, мама же в детстве не блистала красотой, была слишком худенькой.

Я не знаю, успел ли дед увидеть своего новорожденного сына – в самом начале войны он ушел на фронт. В нашей хате немцы основали свой штаб, а бабушке и маме пришлось переехать в землянку, которую они вырыли во дворе. Было голодно. Но немцы, как рассказывала бабушка, были «добрые» – иногда угощали маленькую Люсю шоколадом, а ей позволяли забирать из мусора картофельные очистки – бабушка их мыла, отваривала или делала драники. При этом в селе за воровство фашисты расстреливали на месте, безо всякого суда и следствия.

Но жизнь продолжалась. Вот передо мной мамино фото. Она здесь еще совсем девочка, маленькая и невероятно худая. Смотрит в камеру огромными глазами, скулы выпирают, ручки-ножки тоненькие, как веточки. Видно, что этот ребенок никогда не ел досыта. Что неудивительно, времена были тяжелые, и мало было семей, у которых холодильники ломились бы от изобилия еды. Да и не было их тогда, холодильников. На маме симпатичное платьице, но оно ей явно велико. Как объясняла мне потом бабушка, в этом платье (специальном платье для парадных фото) тем летом фотографировались все девочки, потому что другой, более приличной, одежды ни у кого не было.

Бабушка билась, как могла, стараясь прокормить дочь. Что-то удавалось вырастить на собственном огороде, но денег все равно катастрофически не хватало. Впрочем, по тем временам это мало кого удивляло.

Когда она рассказывала мне о своей юности, я, воспитанная советской школой, все никак не могла взять в толк, почему же им тогда так тяжело жилось. Это были 30-е годы, мирные и, как рассказывалось в учебниках истории, вполне зажиточные. Мы все знали – из фильмов и песен, – как хорошо было тогда в стране Советской жить. А бабушка почему-то говорила, что они голодали, причем настолько, что от голода погибали целые семьи. Уже потом, повзрослев, я поняла, через что им пришлось пройти в то время.

Закончилась война, но дедушка домой не вернулся… Бабушка продолжала выбиваться из сил, пытаясь свести концы с концами. После войны и без того выбивающиеся из сил сельские жители были обременены новыми налогами. Такими, например, как налоги на деревья. В глубине двора бабушкиного дома росли роскошные пирамидальные родовые тополя, которые помнили еще дедов и прадедов. И когда их пилили – плакали. А когда бабушка решила построить возле хаты еще небольшой флигелек, спланировала все так, чтобы на улицу выходило только одно окно, а остальные три смотрели во двор. Считалось, что, если на улицу выходит много окон – значит, внутри много комнат, а, стало быть, семья зажиточная, можно налог и повысить.

Чтобы хоть как-то свести концы с концами, бабушка ездила из своего села в город менять одежду на еду. Одежду шила сама, была счастлива, если удавалось раздобыть отрез ткани, бесконечно перелицовывала старые вещи, штопала, ставила заплатки. Потом складывала все это в простыню, завязывала большим узлом и с этим узлом на плече отправлялась на станцию. Запрыгивала на подножку проходящего мимо станции поезда и ехала до города в полуоткрытом тамбуре. Все это было небезопасно, зато бесплатно. Приехав в город, отправлялась на стихийный рынок, так называемую толкучку, и, пока ей не удавалось раздобыть хоть какую-то еду, домой не уезжала. Однажды в поезде к ней подсела какая-то женщина и принялась ее внимательно разглядывать. А потом говорит: «Хотите, я вам погадаю?» Бабушка тысячу раз потом пожалела, что согласилась. Но тогда она была молода и любопытна. «Мне вас очень жалко, – сказала женщина, взяв ее руку, – у вас уже один ребенок умер. Смотрите, как бы не умер второй!» Бабушка выдернула свою руку из ее ладоней и крикнула, чтобы та замолчала.

А женщина оказалась права. Я не знаю, как это получается – сами ли мы формируем предсказанные нам события, постоянно возвращаясь мыслями к страшным картинам, нарисованным нам когда-то цыганкой, или действительно на свете существуют люди, способные за минуту подключиться к высшим сферам и просмотреть всю нашу жизнь, как фильм на ускоренной перемотке. Но так или иначе это иногда работает. И лучше не играть в эти игры. Бабушка, кстати, и сама умела карты раскладывать и видеть там что-то, но никогда этим не злоупотребляла. И осуждала людей, которые балуются черной магией, привораживают, делают магические заговоры на смерть и все такое прочее.

Впрочем, до тех ужасных дней, когда предсказания страшной попутчицы стали сбываться, было еще очень далеко.

Я смотрю на свадебную фотографию своих родителей. Это очень красивая пара. Встретились они в городе Ростове-на-Дону. Моего папу звали Владимир Трофимович, его маму, мою вторую бабушку – Анастасия Григорьевна, а его отца – Трофим Евдокимович. Папа мой родом из Горловки (позже переехал жить в небольшой город Артемовск), он был профессиональным музыкантом, играл на гобое в лучших симфонических оркестрах страны. В то время, помимо столичных, славились горьковский (ныне Нижний Новгород) и ростовский (Ростов-на-Дону) оркестры, они были большие и по советским временам просто роскошные. Папе предложили работу в этих двух оркестрах на выбор, и он предпочел Ростов-на-Дону, поближе к родному городу. Мама в то время училась там в мединституте. Любовь, как водится, нагрянула нечаянно.

А спустя некоторое время на свет появилась девочка по имени Ира Бахтура. Именно так меня звали в детстве. Я родилась 11 апреля 1965 года, в центральной городской больнице Ростова-на-Дону. Ростовчане называют ее по аббревиатуре – ЦГБ (с характерным фрикативным гэ), и находится она на одной из центральных площадей города. Когда пришло время нас с мамой выписывать из роддома, папа пришел за нами и пешком отнес меня в общежитие, располагавшееся на улице с красивым названием Турмалиновская, где у родителей была тогда комната. Это было общежитие творческих работников, и населяли его сплошь очень интересные неординарные личности и члены их семей. Наша комната была просто роскошной по тем временам, целых 25 метров. Там были встроенные шкафы, антресоль, словом, все, что было нужно для комфортной жизни.

А вот на этой фотографии – я, собственной персоной. Мне тут год или около того. Я карапуз, одетый в кофточку и ползунки, про мои пухлые щеки в народе говорят: «Из-за спины видать». Боже мой, неужели это действительно я?

Мама родила меня, не успев окончить медицинский институт, и для того, чтобы получить диплом и стать врачом, ей не хватило буквально года. В результате мама стала фельдшером, работала операционной сестрой, а в свободное время изготавливала препараты как провизор (у нее был диплом фармацевта) и делала на дому уколы всем соседям. Я помню шприцы, которые постоянно кипятились на нашей плите в жестяной коробочке, помню, как мама достает их специальным пинцетом и бросает на поддон, вынимает ампулы, надевает идеальный белый накрахмаленный халат (других мама не признавала, и я до сих пор помню свежий запах этого халата) и идет спасать соседей. А я постоянно играла в доктора и мечтала, когда вырасту, тоже стать врачом, как мама.

Вот еще одна фотография. На ней я и моя младшая сестра Оля. Обе в роскошных по тем временам платьях. Мама специально нарядила нас красиво, для фотографии. Эти платья – немецкие. В нашей семье в то время было много немецких вещей. Так получилось, что моя младшая сестра (совершенно неожиданный факт ее биографии!) родилась в городе Потсдаме.

Как родителей занесло в те времена в Германию? Однажды папе предложили поработать в ГДР. В то время Берлин был разделен на две части, нашу и американскую. Посреди города была возведена стена, и по одну ее сторону стояли американские войска, по другую – наши. Папу пригласили работать в оркестр нашей воинской части, в музыкальный батальон. И мы всей семьей отправились туда. Там, в городе Потсдаме, родилась моя младшая сестра Оля.

У нас с ней очень маленькая разница в возрасте, год и четыре месяца. То есть, когда мама забеременела, я была совсем еще крошкой. Женщины в такой ситуации, как все мы знаем, разные решения принимают. И сейчас я бесконечно благодарна маме, что она решила все-таки родить сестренку. Хотя даже не представляю, чего ей это стоило. Мама, приехав в Германию, стала подрабатывать уборщицей. Больше никакой работы ей предложить не могли, а деньги были очень нужны. Она брала как можно больше нагрузки, мыла подъезды и лестницы, несмотря на то что была уже беременна Олей и растила годовалую меня. Я рассматриваю ее фото того периода и ужасаюсь – она выглядит крайне болезненно, под глазами круги, которые видны даже на черно-белой фотографии не лучшего качества. Но мама всегда была бойцом и никогда не сдавалась.

Как гласит семейная легенда, первое, что я сделала, увидев новорожденную сестру, которую принесли домой и положили на кровать, – стянула ее за ногу на пол. Видимо, я решила, что это кукла, и планировала с ней как следует поиграть. Впрочем, происшествие закончилось хорошо – судя по тому, что сейчас с Олиной головой все в порядке, до пола она не долетела, успели перехватить.

Примерно к этому же моменту относятся и мои собственные первые воспоминания. Я помню очень высокую кровать, железную, с массивными шарами по углам спинок. Я спала на ней, а потом проснулась и поняла, что мне срочно надо на горшок, а спуститься с кровати самостоятельно ну никак не могу, уж слишком она высокая. И я, как Алиса в Стране чудес, сижу на этой верхотуре, свесив ножки, и не знаю, что мне делать. Когда я рассказала родителям, что помню этот момент, они были страшно удивлены, потому что считали, что ребенок в таком возрасте (а было мне никак не больше полутора лет) еще толком ничего не осознает. А еще я ясно помню, что стою на лестничной площадке около двери в квартиру, где мы жили, и наблюдаю, как грузчики пытаются затащить к нам в дом пианино. Родители очень хотели, чтобы мы начали учиться музыке как можно раньше, и накопили денег на хороший инструмент, пусть и подержанный, но немецкого качества. И вот я стою и смотрю, как четверо солдатиков несут это пианино, мучаются, пытаясь как-то протащить его по лестничному пролету и внести в квартиру, а дверной проем очень узкий и у них никак не получается это сделать, не зацепив дверной косяк и не поцарапав инструмент. Этим воспоминанием я тоже изрядно удивила родителей, мне тогда не было и двух. А пианино это я хорошо помню – черного дерева, старинное, сделанное на совесть, – оно потом с нами уехало в Ростов, и папа меня учил на нем играть. Помню, что я сижу у него на коленях рядом с инструментом, а он одним пальцем нажимает на клавиши и говорит: «Подрастешь – будем учиться».

Папа мой был мужчина темпераментный. Однажды он поссорился со своим коллегой-барабанщиком и, не совладав с эмоциями, прямо во время концерта подошел к нему и проткнул гвоздем его огромный барабан. Такого вопиющего нарушения трудовой дисциплины папе простить не смогли, его депортировали из ГДР. Мы вернулись в Ростов.

Кроме пианино с нами в Ростов уехала масса роскошных, по тем временам, вещей. Мы все прекрасно помним, что в советских магазинах в ту пору не было ничего, кроме хлеба, консервов, плавленых сырков и картошки, и поэтому родители в Берлине жили весь год на хлебе и воде и постарались на сэкономленные деньги накупить впрок всего, что только можно было увезти с собой из Германии – и посуду, и ткани, и одежду, и все по максимуму.

Разглядывая фотографии того времени, я вижу платьица, в которые нас наряжали (разумеется, не каждый день, это была непозволительная роскошь), и блузки, которые были на маме (я потом их носила, будучи взрослой, качество было отменное, вещи не портились годами), занавески и скатерти, все добротное, красивое, не советское. А консервный нож, который приехал с нами из Берлина, невероятно новаторский по тем временам – деревянная красная штуковина с круглым ножом, который надо было крутить с помощью специальной ручки, и он резал жестяную банку, как бумагу, – переехал со мной в Москву и служил мне десятилетиями. Качество тех вещей было просто потрясающим.

Вернувшись на родину, мы снова оказались в общежитии. Общежитие было устроено так: общая кухня, общие умывальники, кладовка, где у каждой семьи была своя полка, уставленная соленьями, вареньями и всевозможными запасами, без которых тогда было не прожить, и общий коридор, по которому носилась целая армия разновозрастных детей. Недостатка в товарищах по играм у меня там не было. В торце коридора, под окном, кто-то постелил ковер, жильцы пожертвовали в общий детский фонд игрушки, у кого какие были, и там образовался своего рода детский сад. Мы вовсю познавали жизнь. Помню, один мальчик сказал, что у него в комнате живет морская свинка. Естественно, мы тут же захотели ее увидеть и толпой пошли к нему в гости. Разочаровались, увидев нечто, похожее на крысу. «Какая же это свинка, ерунда какая-то», – вынесли мы вердикт. Хозяину морской свинки надо было как-то реабилитироваться, но он не мог придумать, как. И тут вдруг кто-то из детей нечаянно смахнул со стола ртутный градусник. Ртуть разбежалась по полу маленькими серебряными шариками. И хозяин свинки, поняв, что это его шанс, взял один из шариков и положил бедному животному прямо в ухо. Мы его тут же зауважали. Но тут в комнату вошли взрослые и стали кричать на нас. Мы не поняли, что сделали не так, поняли только, что очень плохо поступили, разбив градусник. А спустя несколько дней хозяин свинки пришел явно в расстроенных чувствах и, судя по всему, предварительно отлупленный ремнем по попе – глаза красные, нос распух – и сообщил, что свинка умерла. «Не надо было мне все-таки ей ртуть в ухо засовывать. Хотя до сих пор не понимаю, почему это было неправильно? Вот же шарик, вот ухо, отверстие такое смешное, и шарик так забавно вкатывался туда и выкатывался наружу», – недоумевал он. Мы тоже не могли осознать, что пошло не так. Вроде бы все логично, но свинка умерла, а парень получил ремнем по попе. Именно в этот период я начала подозревать, что взрослая жизнь не так проста и что есть на свете какие-то странные вещи, которые мой детский мозг не в состоянии осознать. Ртуть, например, – красивая, но опасная. Или свинка – была и нету. В общем, тут было над чем подумать.

Лучшим другом и товарищем по играм была, несомненно, моя младшая сестра. Нас было двое, а это, как вы понимаете, целая банда. К тому же мы родились на юге, а девочки-южанки – это определенный код. Мозг работает очень быстро и не всегда в нужном направлении, тело следует за мозгом, не всегда понимая, в правильную ли сторону он ведет. Мы с Олей, как и положено сестрам, частенько спорили, а когда не хватало аргументов – устраивали возню. Поначалу в девчачьих смешных потасовках побеждала я, поскольку была старше. Мама рассказывала, как однажды мы с сестрой ехали в одной коляске куда-то по маминым делам. Коляска у нас была роскошная, с очень длинной ручкой и на низких колесиках, которые были приделаны непосредственно к люльке. Это была, наверное, одна из первых колясок в нашем городе, и мы на ней шикарно катались. Сестра была совсем маленькая, я – немногим больше и ходить сама еще толком не могла, поэтому мама сажала нас в коляску вдвоем. Нам было выдано по бутылке с жидкой манной кашей. Я моментально высосала свою еду и, едва мама отвернулась, ни минуты не сомневаясь, выхватила изо рта у сестры ее бутылку и продолжила завтракать (потом я еще долгие годы в шутку извинялась перед сестрой, вспоминая этот эпизод, и подкладывала ей за столом лучшие куски, чтобы компенсировать ее младенческое недоедание).

Но в какой-то момент стало очевидно, что мне совсем не выгодно выяснять отношения с сестрой с помощью грубой физической силы. Дело в том, что меня мама носила в полуголодные студенческие годы, и я получилась несколько более хлипкой, чем Оля. Мои домашние даже стали переживать за мою худобу. Вообще, в те времена еда была «пунктиком» у большинства взрослых. Люди, которые пережили голод, всю жизнь потом считали еду высшим благом, кормили всех кругом чуть ли не насильно. Когда детей отправляли в пионерлагерь, обязательно взвешивали в первый и в последний день пребывания и отмечали наш прирост и привес, как будто мы не дети, а какие-то поросята. Мне было довольно сложно продемонстрировать привес. И больше всех за меня переживала бабушка. Однажды, устав от вечной борьбы со мной за столом, она решила, что я ничего не ем, потому что «больнэнька», и повезла меня к бабке. Тогда в каждом районе водились свои знахари и травники, которые лечили людей одними им ведомыми способами, но их никто так не называл. Говорили просто: «Бабка», «Поедем к бабке». Даже деревня, в которой жила эта самая бабушка, к которой мы отправились, называлась Бабка. Я помню ту деревню, и бабку, и котов, не меньше сотни, которые жили у нее в доме. Что она со мной делала, не помню, визит в ту деревню не особо помог, аппетит у меня так и не проснулся, но, чтобы не обижать бабушку, я с тех пор старалась есть как можно больше.

Это не особо помогало, я оставалась худой, а Оля очень скоро перегнала меня по всем физическим параметрам – и в росте, и в весе, и в выносливости. Пришлось мне быстренько осваивать искусство дипломатии и сводить драки на нет в самом зародыше. Но все равно нет-нет да и приходилось нас разнимать и ставить по разным углам – в воспитательных целях. Впрочем, дрались мы не так часто, гораздо чаще на пару придумывали всякие истории. Помню, однажды я заболела ветрянкой. Любой взрослый знает, что ветрянка – очень заразная болезнь. Стоит появиться в детском коллективе хотя бы одному заболевшему ребенку – и зараза мгновенно косит всех вокруг, какие бы меры предосторожности ни предпринимались. Спасает только полный и безоговорочный карантин. Моя мама-медик тут же объяснила мне, что отныне сестра ко мне подходить не должна, потому что я заразная. Но я мало что поняла из этого объяснения. Подумаешь! Я и раньше болела простудами всякими, и тоже была заразная, но таких жестких ограничений не было. Впрочем, мамин запрет возымел действие. Мы мужественно терпели карантин, находясь в разных углах комнаты. Несколько часов терпели. Я страдала морально (нельзя играть с сестрой) и физически (тело ужасно чесалось). Чтобы облегчить мои страдания, мама намазала все волдыри зеленкой, но это мало помогло, чесаться я не перестала, зато была вся в зеленый горошек.

На исходе второго часа мучений сестре, которая ходила все это время вокруг меня, как кот ученый, постепенно уменьшая радиус, пришла в голову идея, как можно облегчить мои страдания. Она стала бросать мне в кровать мои любимые игрушки. Все меры предосторожности были соблюдены, игрушки кидались с большого расстояния, чтобы не заразиться. Я не нашла ничего лучшего, как начать метать ей их в ответ. Родители вошли в комнату почти вовремя, застали самое начало этого волейбола, но этих нескольких минут хватило для того, чтобы на следующий день сестра слегла, зараженная игрушками, побывавшими в моей кровати.

Нашим лечением занималась, в основном, мама. Она прекрасно знала, когда и чем нас лечить, и старалась максимально избегать таблеток и прочих медикаментов. Намазав меня зеленкой и увидев, что она не работает, мама решила попробовать альтернативный способ. Однажды, бредя ночью в туалет, я застала маму на кухне за свершением какого-то магического ритуала. Мама сидела за столом, на котором пылал яркий огонь. Я подошла ближе и обнаружила, что она жжет газету – скомкала ее, положила на тарелку, подожгла и наблюдает за ярким пламенем, которое разгорается прямо на кухонном столе. Пляска теней на стене придавала картине еще большую таинственность. Я не знала, как расценить мамин поступок. Оказалось, что она где-то услышала: если сжечь большое количество газет, то образуется некое вещество, которым надо намазать волдырь и он не будет чесаться. Действительно, после того как газета сгорела, на тарелке осталась коричневая субстанция, похожая на масло. Мама взяла спичку и намазала субстанцию на волдырь. Он тут же перестал чесаться и быстро зажил. Уж не знаю, в чем там было дело и что это было в итоге за вещество (может быть, в состав печатной краски входил цинк), а только оно сработало.

У мамы в запасе было много народных средств, которыми она нас лечила, и самое любимое – чай с малиной или шиповником. Она считала, что при простуде первое дело – полежать под одеялом и пропотеть. Иногда, когда мамы не было рядом, нас лечила бабушка. У нее в арсенале было одно-единственное средство от всех болезней – самогон. Бабушка, человек деревенский, свято верила в его чудодейственные свойства. Самогон в деревне был у любой порядочной хозяйки, им лечились, им же расплачивались за услуги (перекрыть крышу или погрузить мебель), он был на столе в горе и в радости. Гнали самогон все. У бабушки не было самогонного аппарата, это было опасно (в то время обладатели этих приборов, будучи уличенными, запросто могли отправиться в тюрьму). Но гнать она умела, у нее была масса лайфхаков на этот счет, и целая схема перегонки, состоящая из каких-то тазов, бутылок и прочего. Бабушка чрезвычайно гордилась своим продуктом. Однажды позвала меня и говорит: «Дывысь» (по-украински «Смотри»). Наливает в блюдце первач – первый продукт перегонки, высокоградусную субстанцию крепостью порядка 80 градусов – и поджигает. Блюдце начинает гореть красивым синим пламенем. Бабушкину гордость можно было понять – значение самогона в жизни советского человека трудно было переоценить, это была самая настоящая валюта.

Так вот, нас с сестрой бабушка, нисколько не сомневаясь, тоже лечила все тем же волшебным продуктом. Помню, как-то я нагулялась с друзьями под дождем, вернулась домой и тут же заболела. Бабушка, недолго думая, разогрела самогонку на водяной бане и, черпая ее прямо пригоршней из кастрюли, растерла мне все тело, включая лицо. Воняло совершенно мерзко, я с трудом перенесла процедуру, но температуру как рукой сняло, и я быстро пошла на поправку. Ей, правда, этого было мало, и она меня принялась уговаривать принять для закрепления результата рюмочку вовнутрь (деревенские люди и в этом не видели ничего плохого). Но тут уж я забастовала и наотрез отказалась пить этот ужас.

Нашим с Олей воспитанием и образованием занимались в городе в основном мама, а в деревне летом – бабушка. Папа одно время пытался принимать в нашей судьбе посильное участие. Обычно педагогическое рвение настигало его ближе к вечеру, когда все дети, набегавшись по коридору или по улице, начинали успокаиваться и ложиться спать. У папы была подработка – он переписывал партитуры для оркестра. Сканеров и принтеров раньше не было, и ноты переписывались вручную. Папа брал работу домой и вечерами сидел и переписывал перьевой ручкой ноты с одного нотного листа на другой. Однажды он взял чистые нотные листы и склеил из них тетрадку, приделал к ней обложечку красивую и объявил мне, что отныне мы с ним приступаем к изучению нотной грамоты. Мне тогда было только четыре года, и, честно говоря, я не особо мечтала об уроках какой-либо грамоты, но, как говорится в таких случаях, «выбор есть, и он один». Папа сказал – значит, так оно и будет. К тому времени, как папа возвращался с работы домой и приступал к урокам, я уже обычно очень хотела спать и мало что соображала. Он показывал мне какие-то крючки и спрашивал: «Ирочка, это какая нотка? А это какой ключ, басовый или скрипичный?» И Ирочка, борясь со сном, пыталась отгадать, чтобы не огорчать папу. Мама пыталась за меня заступиться, говорила: «Господи, ну ей же только четыре года, она спать хочет, оставь ее в покое». Со временем я, конечно, выучила весь нотный стан, все основные ключи, все диезы и бемоли. И даже научилась их рисовать в этой нотной тетрадке. Папины усилия не пропали втуне.

Игре на пианино он тоже пытался меня учить. Но мне эта наука никак не давалась, потому что у меня была очень маленькая узкая ладошка. Папа просил меня взять октаву. Большим пальцем нажать на одно «до», а мизинцем – на следующее. Я старалась как могла, но сделать это, не отрывая пальцев от клавиш, не получалось никак. «Еще тяни, еще», – требовал папа. И, однажды, отчаявшись добиться от меня желаемого, уверенно произнес: «Ничего, вот сделаем тебе операцию, между пальчиками надрежем – и рука станет шире, тогда сможешь дотянуться». Я не знаю, может, он пошутил тогда. Скорее всего, так и было. Но мой детский ум воспринял эту фразу всерьёз. Я решила, что сейчас меня отведут к врачу, врач возьмет скальпель и разрежет мне руку. И всю эту экзекуцию надо мной проведут исключительно для того, чтобы я смогла играть на пианино. Разумеется, после этой папиной шутки я старалась обходить инструмент по максимально широкой дуге.

Наша дошкольная жизнь мало отличалась от жизни наших сверстников и соотечественников. Родители были вечно заняты на своих работах, мы весь год пропадали в детском садике, а на лето нас отправляли к бабушке. Оле было полгода, когда родители впервые привезли ее в бабушкин дом и попросили за ней присмотреть. Чтобы растить нас с сестренкой, ей пришлось уйти с работы (бабушка была акушеркой). Мы очень любили к ней ездить, даже несмотря на то, что в то время детям в деревне прохлаждаться не приходилось. Дети пололи, вскапывали грядки, поливали их, а поскольку водопровода не было, таскали ведра из колодца. Правда, бабушка нас частенько жалела: ведро с водой мы поднимали с трудом, сил копать плотную слежавшуюся землю лопатой у нас тоже не было. В результате почти все огородные работы были на ней. Помочь бабушке с готовкой еды мы тоже не могли, потому что готовила она на специальной деревенской печи, на углях. Еда была самая простая – супы и каши, но для того, чтобы управиться с печью, нужна была определенная сноровка. Сначала надо было наколоть топором мелкие щепки (бабушка с топором виртуозно управлялась), потом разжечь этими щепками угли, кастрюли ставились на чугунную столешницу, которой была накрыта печь, а по центру столешницы были расположены железные круги разного диаметра, вложенные один в другой. И если надо было сделать слабый огонь, бабушка кочергой вытаскивала из этой столешницы чугунный кружок самого маленького диаметра, а если надо было огонь усилить, снимала второй круг, побольше, или третий – самый большой, тогда вода в кастрюле бурлила ключом. Вся эта наука была недоступна для маленьких девочек. Думаю, что и не всякий взрослый бы с ней управился. Когда печь разводить было не с руки, бабушка готовила на керосинке, с которой я уже худо-бедно научилась управляться. Однажды мы задумали устроить бабушке сюрприз – накормить ее. Вот, думаем, придет она как-нибудь домой голодная, а у нас уже каша готова. Или там макароны (уж не помню, какое меню у нас планировалось). В общем, однажды отправилась бабушка с утра пораньше на рынок, мы закрыли за ней дверь, раскочегарили керосинку, поставили на нее кастрюлю с водой, и в этот момент бабушка вернулась. Она увидела в окно, что в доме горит огонь, и жутко испугалась. Стала стучать, чтобы мы открыли ей дверь, и что-то кричать. Мы, увидев ее страшные глаза, поняли, что сейчас нас будут наказывать. Сестра тут же убежала в комнату, а я пыталась выключить керосинку, но от ужаса забыла, как это делается. В отчаянии я схватила веник и начала им махать над керосинкой в надежде погасить пламя. Он, естественно, загорелся. И чем больше я им махала, тем ярче он разгорался. Бабушка в полнейшем отчаянии высадила дверь плечом, выбила веник у меня из рук, схватила мокрую тряпку и накрыла ею горящий веник. А потом села на пол и заплакала. А мы смотрели на нее и не понимали, чего она плачет-то? Мы ж хотели сюрприз ей сделать, обрадовать. Что пошло не так? Почему у нас не получилось?

Когда я стала постарше, бабушка научила меня доить козу. Козы у нас в доме жили всегда и все время менялись – когда мы приезжали к бабушке в начале летних каникул, она покупала очередную Зорьку или Машку. А через три месяца, когда приходило время возвращаться в город, бабушка ее продавала. Получалось такое безотходное производство, только в течение лета мы еще могли пить козье молоко, а то, что не выпивали, продавалось соседям или менялось на что-нибудь съестное. Козы были хорошие, мне они нравились, самой любимой была беленькая козочка по кличке Зирочка («звездочка» по-украински). Зирочка очень любила хлеб, который бабушка сушила для нее. За эти сухарики она готова была на задних лапах танцевать, что угодно делать, лишь бы ей дали кусочек. Я, все детство мечтавшая о собаке, за неимением таковой принялась дрессировать Зирочку. Стала водить ее всюду за собой, она беспрекословно за мной следовала и уже даже начала выполнять кое-какие команды. Больше всего мы с ней любили ходить купаться. Я брала с собой покрывало, чтобы загорать на нем, какую-нибудь толстую книжку – Виктора Гюго или «Всадника без головы», и мы с козой шли на ставок (пруд по-украински). Она, как собачка, трусила на полшага сзади. Народ, видя нас, не верил своим глазам. В деревне к козам отношение простое – вот тебе ошейник, вот веревка, вот колышек, пасись себе в заданном радиусе. Вечером подоить, а в конце лета на мясо, вот и вся хитрость. А тут дрессированная коза. Тоже удумают эти городские! Но я на эти разговоры не обращала внимания. И однажды доказала-таки, что дрессированная коза может быть полезна в хозяйстве. Придя однажды на пруд и расстелив одеяло, я положила на него книжку, велела козе ее охранять, а сама пошла купаться. В этот момент на берег принесло каких-то мальчишек. Они, увидев книжку и не обнаружив ее хозяев, вознамерились книжку украсть. Но не тут-то было. Я с удовольствием наблюдала, как моя Зирка, наклонив голову и наставив на обидчиков рога, решительно пошла на них. Они испугались, закричали что-то вроде «ой, дывысь, яка коза» и дали дёру. А я улыбалась, думая, что теперь-то мне ничего не страшно, поскольку коза взяла меня под свою защиту.

В общем и целом, жизнь моя была спокойной и размеренной, пока однажды мама вдруг не объявила, что мы покидаем Ростов-на-Дону и переезжаем в другой город. Жизнь в общежитии моих родителей не совсем устраивала, они мечтали о более просторном жилье, и такая возможность им вскоре представилась.

Мы долго собирали вещи, потом очень долго летели на самолете со всеми возможными пересадками и в итоге оказались за несколько тысяч километров от родных мест, в городе Кызыле Тувинской АССР.

Глава 2. Первый класс. Кызыл

Кызыл – небольшой город в Сибири, расположен он на берегу бурной реки Енисей, недалеко от монгольской границы. Ничем он особо не примечателен, кроме того, что это бывшая Тувинская ССР, ныне Республика Тыва, и там пролегает невероятно красивый горный Саянский хребет. Именно в нем находится центр Азии. За год до моего рождения там построили памятник, который так и назвали: «Центр Азии». Перед проектировщиками стояла нелегкая задача расположить континенты на глобусе таким образом, чтобы центр Азии приходился на центр композиции, но при этом сделать так, чтобы капиталистические страны и континенты были не видны. Их закрыли бетонной стелой. В 70-е годы в этом городе решили построить большой телецентр, что-то вроде Останкино, со своей телебашней, студиями, оснащенными по последнему слову техники. Туда вложили много денег, которых хватило и на то, чтобы организовать при телецентре большой симфонический оркестр. И папу пригласили туда работать. Платили ему там больше, чем в Ростове, предоставили вначале комнату в общежитии, а позже небольшую двухкомнатную квартиру, которая показалась нам настоящими хоромами. Мама тоже довольно быстро нашла работу – медики нужны были везде. И мы остались в Кызыле на три года.

Это был, конечно, совсем не Ростов-на-Дону. Даже близко его не напоминал. Зимой город промерзал насквозь, морозы доходили до минус 45 градусов, всюду, куда хватало глаз, громоздились огромные сугробы чистейшего искрящегося на солнце снега. Едва снег покрывал землю, весь двор высыпал на улицу, чистить ковры. Делалось это так. Ковер расстилался на снегу, сверху тоже присыпался снегом. Потом обычным веником посеревший от пыли снег сметали с ковра в разные стороны. Вешали его на турник и потом выколачивали специальной пластиковой «выбивалкой», похожей на большую мухобойку.

Дети тоже ждали снега. Но для того, чтобы выйти в такую погоду на улицу и не отморозить себе все на свете, требовалось умение. Детей одевали соответствующим образом. Помните, как изображали гуляющих малышей на картинках в старых книжках Агнии Барто или Сергея Михалкова? Такие колобки на ножках, плотно упакованные в несколько слоев одежды, с лопатками в руке копаются в сугробах? Так вот, кызыльские дети, и мы с сестрой в том числе, были одеты именно так. Платок на голову, на него шапка из кроличьего меха, полушубок, подпоясанный ремнем, чаще всего солдатским, с огромной пряжкой. Теплые штаны наподобие спортивных под названием рейтузы, под ними колготки. Шерстяные носки, на которые натягивались валенки. Полушубок из какого-то неведомого искусственного овчинного «чебурашки» (у меня, как сейчас помню, коричневый, а у сестры модный, леопардовой расцветки). Венчалось все это великолепие огромным мохеровым шарфом, колючим до слёз, который родители норовили повязать задом наперед, узлом на спине, чтобы поплотнее замотать рот и нос. Удивительно, как этот человек-комок вообще способен был передвигаться без посторонней помощи, но он тем не менее даже бегал, и довольно шустро.

Нам, привыкшим к теплым ростовским зимам, поначалу пришлось непросто. Пришлось на собственной шкуре убедиться, что с такими морозами не шутят.

В нашем дворе каждую зиму заливали горку. Родители под чутким руководством дворника сооружали большую снежную кучу, вырубали с одной стороны этой кучи ступени, другую сторону заливали водой, и все дети, жившие во дворе, с невероятным восторгом всю зиму с этой горки катались. И вот как-то гуляю я однажды, совершенно потеряв счет времени, катаюсь с горки и вдруг обнаруживаю, что мне трудно дышать. Ноздри при каждом вдохе смерзаются. Я не придала этому особого значения, подумаешь, ноздри, можно же ртом дышать, к тому же все кругом тоже катаются и домой не спешат. Продолжаю с упоением гулять. Через некоторое время замечаю, что моя кроличья шапка покрылась инеем. А руки в кожаных варежках, подбитых изнутри кроличьим мехом, совершенно ничего не чувствуют. Да и ноги, если честно, тоже. Случившийся в этот момент рядом со мной местный ребенок, более опытный в делах обморожения, схватил меня за руку и сказал: «Бери варежку и растирай себе нос, ты его отморозила, он белый совсем!» Правда, этот опытный ребенок не учел, что у него-то варежки вязаные и ими отлично можно растереть отмерзший нос. А вот моими кожаными это делать не надо, можно травму себе нанести. Но я потерла, конечно. Завопила от боли. Товарищи мне помогли, показали, как надо растирать нос шерстью, и сначала было больно, потом тепло, потом нос стал дышать. «Иди-ка ты домой», – посоветовали мне. И я пошла. Там меня усадили на стульчик, принесли тазик и опустили ноги в прохладную воду. Мне она показалась горячей. И вот та прохладная вода спасла мои руки и ноги, потому что разница температур была внушительной: минус сорок на улице, плюс 25 дома (в Сибири хорошо топили). Засунь я пальцы в кипяток в надежде отогреться быстрее – могла бы лишиться рук.

В Кызыле мы постепенно стали обрастать немудреным бытом. У нас появилась стиральная машинка «Волга», она была круглая, страшно гудела и иногда в процессе стирки перемещалась по квартире в произвольных направлениях. Но как бы то ни было – это была настоящая стиральная машинка, можно было больше не стирать в тазике и не замачивать вещи в ванной. А еще была газовая нагревательная колонка, которой я немножечко побаивалась. Внутри колонки гудело фиолетовое пламя, и мне казалось, что есть в этом что-то фантастическое и недоброе. Поэтому я к колонке старалась не подходить. А вот в электрической розетке я ничего недоброго не видела. И однажды решила провести эксперимент. Мой взгляд упал на шпильку, которой мама закалывала волосы, и я подумала, что шпилька и розетка – это идеальный тандем. Они должны быть вместе. Свою идею я тут же и реализовала. Разряд был небольшой, я быстро отскочила, но мама заметила мое движение возле розетки, подошла посмотреть, что там происходит, и страшно закричала. Честно говоря, я ее крика испугалась больше, чем удара током, потому что не совсем поняла, что не так. Даже обидеться решила. Зачем же шум поднимать на ровном месте из-за пустяка? Мама убежала, а потом вернулась с карандашом. Она просунула карандаш в шпильку и начала вытягивать ее из розетки. И вот только тут я поняла, из-за чего, собственно, был весь сыр-бор – заискрило так, что карандаш чуть не вспыхнул. Это было убедительно.

А еще у нас был телевизор – огромная по тем временам редкость, черно-белый, на таких тонких хлипких ножках. Вокруг телевизора, как тогда было принято, собиралась вся семья. Но просто так смотреть его нам было скучно, мы изобретали кое-что повеселее. Я, например, любила выступать в балете. Как только начиналась трансляция какого-нибудь «Лебединого озера», я принималась перед экраном повторять пируэты, которые выделывали балерины. Это, конечно, было кино. Пока я делала одно фуэте (ну мне, по крайней мере, казалось, что это оно), балерина уже оборачивалась вокруг себя 12 раз и неслась дальше, а я мысленно взывала к ней: «Подождите, не спешите, я за вами не успеваю, какие там дальше движения?» Разумеется, в тот момент я была уверена, что стану балериной. Однажды сообщила об этом папе, и он сказал: «Ни в коем случае! Это очень тяжелая профессия!» Я смотрела в экран и думала: «Да что ж там тяжелого? Вон как у них все прекрасно и волшебно: пуанты, пачки, фуэте. Что папа может вообще знать о жизни большого балета, он же не балерина?!» И все время требовала: «Отведите меня на “барелину”». Меня никто не послушал. Может, и слава богу.

А сестра, наоборот, любила петь. Однажды мама включила телевизор, и там выступали все великие певицы того времени: Людмила Зыкина, Людмила Сенчина и Галина Ненашева. И вот сестра моя стала подпевать телевизору. Мама слушала-слушала и с восторгом говорит: «Да ты ж наша Ненашева». А сестра, которая знать не знала, как зовут певицу, которой она подпевала в тот момент, вдруг расстроилась и закричала со слезами в голосе: «Нет, нет, я Вашева, Вашева!» Она решила, что мы он нее отрекаемся. До сих пор вспоминаем ей эту «Вашеву».

Вообще, Оля нас тогда нешуточным образом удивляла своими способностями, в том числе и экстрасенсорными. Однажды сидим за столом, и она вдруг ни с того ни с сего говорит: «А нам завтра посылку принесут!» Мы удивились, потому что никакой посылки ни от кого не ждали. «Конечно, – говорим, – ага. Две посылки, или даже, может быть, три!» Каково было наше удивление, когда на следующий день почтальон принес совершенно неожиданную посылку от родственников с Украины. Там была банка варенья, вкуснейшие харьковские конфеты, письмо, шмат сала, а все остальное пространство ящика было доверху засыпано семечками. Такое вот чутье у нее было.

Чем старше мы становились, тем было очевиднее, что мы с сестрой абсолютно разные. Я была вся такая романтическая, впечатлительная, а она переносила все стрессы на удивление легко. И она была гораздо смышленее меня. Помню историю, как мы делили новогодние подарки. К Новому году в нашей семье всегда очень тщательно готовились. Мама обязательно доставала елку, что сделать тогда было непросто, они с бабушкой, сменяя друг друга, стояли до ночи в очереди за этим новогодним атрибутом, им писали на руках номера, сверяли их. В общем, добыть елку было делом непростым. Игрушек было много, и старых, и более современных, тех, которые родители привезли из Германии. Но помимо игрушек, мама обязательно украшала елку орешками в золотой фольге и дорогими конфетами. И после наступления Нового года нам разрешалось каждый день срезать с веток по одной конфете. Мы с упоением ждали следующего дня, чтобы пойти и добыть очередной сладкий подарок. Но даже в этих условиях конфет остро не хватало, они были дефицитом. Однажды нам с сестрой подарили по новогоднему подарку – в прозрачной упаковке разные сладости. Они были абсолютно идентичные, в каждой по мандарину, вафли и по одинаковому количеству конфет – карамельных и шоколадных. Мы это точно знали, поскольку, едва получив подарки, сразу вывалили все это богатство на стол и четко разделили поровну, а потом унесли сокровища в уголок (каждая в свой) и спрятали. Я решила, что сначала буду есть леденцы и карамельки – что попроще, в общем, а шоколадки оставлю на потом. А Оля сразу съела весь шоколад. И на следующий день подходит ко мне и говорит: «Ира, как не стыдно, у тебя вон сколько шоколадных, а у меня ни одной!» Я была в тупике. С одной стороны, понимала, что тут что-то нечисто, ведь еще накануне шоколадных конфет у нас было поровну. А с другой – я, как старшая сестра, все время слышала одну фразу: «Ты должна делиться, Оля младше, уступи ей!» К тому же на тот момент она была абсолютно права – у нее действительно не осталось шоколадных конфет. А у меня действительно были. До сих пор помню эти свои метания по поводу шоколада. Но надо было, конечно, делиться, я все-таки была хорошо воспитана.

Пришло время мне идти в первый класс. Рядом находилась старейшая школа города, под номером 1. Отправилась я туда, как полагается, вся в бантах, с большим букетом, в сопровождении мамы, папы и сестры. Начальная школа номер один города Кызыла представляла собой старое двухэтажное здание, там не было разных изысков вроде раздевалки, в общем коридоре было прохладно, и мы приходили в одежде прямо в класс, и развешивали свои шубы и пальто на крючках, ряды которых тянулись вдоль всей классной стены. Парты были точно такими, как их изображали в детских книжках – деревянные, с откидывающимися крышками, а внутрь можно было положить пенал, букварь и тетрадку. Все школьники в обязательном порядке носили форму, мальчики – брючные костюмчики, а девочки – шерстяные коричневые платьица с белым воротничком и манжетами, и черные фартуки (по парадным случаям черный фартук заменялся белым). Вся страна выглядела одинаково, и портфели были практически одинаковыми у девочек и мальчиков – кожаные, коричневые. И ручки были одинаковые, и тетрадки. Но меня это единообразие никак не огорчало. Вообще, в школе мне сразу понравилось – и флаг, который подняли во дворе школы в честь начала учебы, и музыка, звучащая там, и новые люди кругом, и учительница.

В один из первых дней учебы в школе я обнаружила, что там существует библиотека. Я очень обрадовалась и впервые в жизни предприняла самостоятельные шаги: пошла в библиотеку и сама взяла там книжки – какие-то очень интересные, яркие и большие. А когда пришло время возвращать книги, на меня напала невероятная робость. Я попыталась перепоручить это дело маме или бабушке, но они были непреклонны – сама брала, сама и отдавай. Я шла с этими книжками и волновалась, как библиотекарша их примет. Вхожу в помещение и слышу, как она громко и грозно отчитывает кого-то из школьников, мол, и книжки испачкали, и отдаете не вовремя, как так можно! И я очень испугалась. Не придумала ничего лучше, как тихонько ретироваться из этого жуткого помещения от этой страшной женщины. Положила книжки под кустик рядом со школой, как будто так и надо, и убежала. Домой вернулась с пустыми руками, и все решили, что я молодец, вернула книги на место. И только спустя какое-то время, когда библиотекарь сообщила о просроченных книжках моей учительнице, а та осторожно поинтересовалась у мамы, когда, мол, планируете возвращать недостачу, правда открылась. Пришлось пойти в магазин, купить что-то на замену и отдать в библиотеку. Таким образом конфликт был улажен, но больше я в это страшное место не ходила никогда.

Примерно в это же время начались занятия музыкой. Папа решил, что нас с сестрой непременно надо выучить играть на инструментах, и в нашем доме появились скрипки. Не могу сказать, что я мечтала заниматься игрой на скрипке, гораздо более интересно было приобщаться к музыке, ходя с папой на его работу. Это происходило редко, все-таки маленьким детям не место на репетициях оркестра, но иногда, когда нас уж совсем некуда было деть, папа приводил нас в зал, где проходила репетиция. Шалили мы невероятно. Пока на сцене играла музыка, мы бегали по рядам концертного зала и хлопали сиденьями складных кресел. И пока скрипки, духовые и ударные инструменты звучали достаточно громко, они нивелировали шум, который мы создавали. Но стоило оркестру замолчать, дирижер сразу обращал внимание на бедлам в зрительном зале и грозно спрашивал, чьи это дети там не знают чем заняться. Папа нас успокаивал, как мог. И однажды, обессилев в неравной борьбе с шалящими дочерьми, отвел меня в одну из радиостудий. Она была похожа на библиотеку, на полках которой было множество квадратных бумажных коробочек, которые напоминали книжки. Там же стояли огромные студийные радиомагнитофоны. Папа коротко поговорил с хозяйкой этого «царства», указав ей на меня. Тетенька улыбнулась, кивнула, достала с полки коробочку, вынула из нее круглую бобину с пленкой, на которой были записаны сказки. Я как села на стул рядом с этим магнитофоном, как услышала первое «Здравствуй, дружок, хочешь, я расскажу тебе сказку?», так и застыла. И первый раз в жизни папа нашел меня ровно там, где посадил несколько часов назад. Мне открылся совершенно неведомый ранее волшебный мир. Голос рассказывал что-то, а я видела это, как наяву. Голос менялся, говорил за разных персонажей, и все они вставали перед моим внутренним взором как живые. Тогда я еще не знала, что обычная магнитофонная пленка определит всю мою дальнейшую жизнь.

Глава 3. Развод родителей

О том, что у мамы с папой в отношениях наметились большие проблемы, мы с сестрой узнали далеко не сразу. И уж тем более не догадывались, что эти проблемы связаны с алкоголем. Несколько раз папа крепко выпивал, но особых последствий мы не замечали, на спокойном течении нашей жизни это не отражалось. Хотя, как я сейчас понимаю, папино увлечение спиртным началось, может быть, еще до нашего рождения. И это было. Он музыкант, богема, да еще и творческое общежитие, в котором они с мамой поселились, шансов на трезвую жизнь практически не оставляло. Там было полно таких же, как он, тонко чувствующих творческих натур, – оглянуться не успеешь, как кто-то уже бежит за очередной бутылкой.

Однажды в Ростове его посадили на 15 суток. По истечении этого времени в нашу комнату вошел бритый наголо мужчина с каким-то чужим, колючим взглядом. Я прижалась к маме, а она улыбнулась и сказала: «Это же папа!» И объяснила ему: «Володя, Иришка просто не узнала тебя без волос!» Еще бы, у папы всегда были роскошные густые волосы, а тут его обрили наголо.

Постепенно спиртное становилось все большей проблемой. Помню, как я лежала в своей кровати и, уже проваливаясь в сон, слышала разговор мамы и папы на повышенных тонах. А среди ночи мама нас разбудила, и мы зачем-то вдруг пошли к соседке. Тогда для меня все это было веселым приключением, мы куда-то шли, оказались в незнакомой квартире, нас уложили на чужую кровать. И я, засыпая, слышала, как мама с соседкой обсуждают, что мы здесь из-за папы, который слишком громко разговаривал. Несколько раз после этого мама принималась ругаться на папу, который вознамеривался со мной поиграть. Дело в том, что приступ чадолюбия находил на него строго по ночам, когда я уже спала. И я, бесцеремонно разбуженная, чувствовала, как от него остро пахнет водкой. Мама пыталась отнять меня у папы, он сопротивлялся, и мне все это очень не нравилось. Уже будучи взрослой, я однажды уловила этот водочный запах, исходивший от кого-то из знакомых, и внезапно ощутила приступ паники. Видимо, еще с детских лет мое сознание зафиксировало прямую связь между двумя понятиями: «водка» и «опасность».

Постепенно стало понятно, что папа не очень хорошо справляется со своим алкоголизмом. В проявлении его бурных отцовских чувств ощущалось все больше агрессии. Нам пришлось еще раз уйти из дома ночью, это было уже в Кызыле и не казалось таким романтическим приключением, как в первый раз. Была зима, ночь, холод, кромешная темень, мы с мамой и сестрой бегом выскочили из квартиры и, уже оказавшись на улице, стали думать, что же нам теперь делать и куда идти. Отправились в школу, разбудили сторожа, он, выслушав мамин рассказ, пустил нас в класс. Мама сдвинула парты, постелила на них овчинный тулуп, взятый у дворника, накрыла нас своим пальто и кофтой, и мы улеглись спать прямо на столах. Это было странно. И непонятно. «Почему надо куда-то идти ночью в мороз? Почему нельзя остаться в своих кроватях?» – думала я, засыпая. И только наутро, когда мы вернулись в свою квартиру, поняла, зачем мама нас увела. Я увидела, что наш красивый ковер, на который родители долго копили и который был добыт с боями, ковер, который несколько лет уже висел на стене, украшая и согревая нашу квартиру – так вот, этот самый ковер изрублен на куски. Папа, видимо, руководствуясь принципом: «Будем разводиться – поделим строго пополам все, вплоть до рояля», пытался разрубить его на две части, но что-то у него не задалось, и он просто изрешетил ни в чем не повинный ковер топором в лапшу. Досталось и настенным часам, которые висели рядом. И вот тогда я поняла, что действительно происходит что-то не совсем правильное. Что-то опасное. Раз уже в ход пошли топоры – жди беды. Мама, видимо, поняла это еще раньше и, не дожидаясь более серьезных последствий, приняла решение разводиться с папой. Потом, уже слушая рассказы бабушки о том, как отец себя вел, я сделала вывод, что мама приняла правильное решение. Она не стала дожидаться, когда он начнет деградировать, у нее не было ни здоровья, ни времени, чтобы возиться с ним, надо было ставить на ноги двух дочерей. А когда я спустя много лет увидела отца вновь, сама лично убедилась, насколько мама тогда была права.

Глава 4. Мама заболела

Папа уехал в Артемовск, мы с мамой и сестрой остались в Кызыле одни. Вскоре у нее начались проблемы со здоровьем, она жаловалась на головную боль, ходила на какие-то обследования. Но однажды ей стало совсем плохо, и она оказалась в больнице. Мы с сестрой остались в квартире одни. Помню, как я удивилась, когда вместо мамы в нашу квартиру вошли какие-то люди, попросили нас одеться, посадили в большую грузовую машину, крытую брезентом, и повезли куда-то. Так мы оказались в детском приемнике-распределителе (это было что-то вроде временного детского дома). Я помню столовую, спальню с большим количеством одинаковых железных кроватей. Там было просторно и чисто, но очень неуютно и хотелось домой. Вызволила нас оттуда бабушка, которая спешно прилетела с Украины в Кызыл.

Домой мы вернулись не одни, а с большим количеством живности в волосах – подцепили вшей в детском доме. До сих пор помню запах керосина и вонючего дустового мыла, которым бабушка мыла наши головы, чтобы избавить нас с Олей от этих паразитов.

Маму из больницы отпустили, но она все время пила таблетки, и все чаще в нашей квартире звучали слова «врач» и «операция». Я понимала, что она не очень хорошо себя чувствует, но причины от меня скрывали. Да и вряд ли восьмилетний ребенок смог бы понять, что кроется за словами «опухоль головного мозга».

Начинались очень непростые для нашей семьи времена.

Однажды мама не пришла ночевать, а наутро бабушка сказала: «Собирайся, поедем в больницу». Я не очень поняла, о чем речь, но поехала. Мы пришли в больницу, и к нам вышла мама в красивом байковом халате. Они с бабушкой напряженно говорили о каких-то взрослых вещах, что-то вроде: «Сделали пункцию, опухоль вроде доброкачественная», «Хирург хороший, все будет прекрасно». Потом они заметили, что я тоже здесь нахожусь, рядом с ними, мама стала улыбаться, успокаивать меня, уверила, что скоро вернется домой, просто сейчас ей надо будет побыть в больнице. Я поняла, что происходит что-то серьезное и не очень хорошее, но маме поверила. Несколько дней спустя бабушка сказала: «Маме сделали операцию и к ней уже можно». Я была удивлена – а раньше нельзя было, что ли? И мы поехали к маме. Бабушке дали халат. Я волновалась, что мне его не дали, размышляла о том, что на таких маленьких, как я, наверное, просто не шьют халатов, и с этими думами вошла в палату. Я не сразу поняла, что человек, лежащий передо мной на больничной койке, – моя мама. Голова у этого человека была как капустный кочан: сплошные бинты и наружу торчит только нос, рот, глаза и огромные синяки под ними. Мама пыталась улыбаться, но я видела, что ей это непросто дается. Бабушка беседовала с мамой, а я встала в изножье кровати, крепко вцепившись в прутья. Я смотрела на маму и пыталась понять, что же с ней происходит. Я же тоже болела иногда, и меня лечили, все было не так страшно, значит, и маму вылечат. Но, с другой стороны, этот капустный кочан вместо головы, и эти странные мамины слова, что после операции ей хотелось пить, а ей не давали воды и только смачивали губы бинтиком влажным. Нет, пожалуй, это не похоже на ту болезнь, к которой я привыкла. И, пожалуй, все гораздо страшнее. Мама перевела взгляд на меня и попыталась еще раз улыбнуться, но у нее снова не получилось. И тут я поняла, что пришла в эту палату с важной миссией – поддержать маму, сделать так, чтобы она стала веселой, как раньше. Я сказала: «Знаешь, тебе очень идет вот эта чалма (я не знала слова “повязка”). Ты в ней похожа на космонавта». И тут мама улыбнулась уже совершенно искренне и естественно. И я поняла, что, наверное, все правильно сделала, ободрила маму и развеселила ее.

Через несколько дней мама вернулась домой, повязка на ее голове уже была не такая пугающая, просто шапочка из бинта. Сначала она много отдыхала, бабушка говорила нам, что маме необходим «постельный режим». Стало ясно, что операция была очень сложной. И что опухоль, как выяснилось, поразила не только мозг, но и повредила правую лобную долю черепа. В результате у мамы, на лбу справа, теперь было такое место, где кости не было совсем. Только кожа. И сразу за ней мозг. Когда мама волновалась, это место дышало, как родничок у младенца, и пульсацию было видно невооруженным глазом. Мама прикрывала его специальной защитной насадкой, сначала под париком, потом, когда волосы отросли – челкой. Но я, один раз увидев, с тех пор все время думала о том, какой опасности она подвергается. Но постепенно жизнь вновь наладилась, мама, как и раньше, стала ходить на работу, а, приходя вечерами домой, опять приносила шприцы, кипятила их на плите и отправлялась зарабатывать деньги частными визитами, делая людям уколы. И опять на дверце шкафа висел крахмальный халат, пахнущий приятно и привычно. И тревога немного отступила.

Еще живя в Ростове и не помышляя о поездке в Кызыл, мама вступила в так называемый «Строительный кооператив». Смысл этого мероприятия состоял в том, что люди подписывали договоры на приобретение квартиры, которая находилась еще только в проекте на бумаге, и потом долгое время платили взносы (довольно ощутимые по тем временам), ожидая, когда дом построится. Иногда проходили годы, прежде чем люди получали возможность въехать в свою собственную квартиру.

Бабушка очень помогла – продала часть своего участка вместе с хатой, в которой жила с детства, себе оставила лишь небольшой клочок земли и деревянный скромный флигель, на нем стоявший. В этом флигеле мы потом с сестрой проводили лето. Но бабушкин вклад покрыл лишь часть расходов на квартиру. Взносы надо было платить регулярно, и мама постоянно искала всяческую «подработку».

Мы вернулись в Ростов. В Кызыле оставаться не было никакого смысла, к тому же в родном городе нас ждала уже построенная кооперативная квартира. Когда мы о ней думали, пытаясь представить, какая она, сестра еще раз удивила всю семью экстрасенсорными способностями. Она взяла тетрадку и карандаш и нарисовала в подробностях, как будет выглядеть наше жилище: вот тут, говорит, будет вход, здесь коридор, здесь кухня. А вот здесь дверь и два картонных встроенных шкафа. Разумеется, никаких планов будущей квартиры нигде не существовало, даже родители понятия не имели, какой она будет, а уж сестра об этом тем более не могла знать. Но когда мы на следующий день вошли в нашу новую квартиру, мы чуть не упали в обморок. Все было точно так, как нарисовала Оля. Вплоть до расположения шкафов. Больше она нас так не удивляла ни разу, но я продолжала ждать от нее чудес и смотрела с интересом и уважением.

Контейнер с нашими вещами и мебелью еще не успел доехать в Ростов из Сибири, и три дня мы спали на полу. Матрасов не было, и мы отправились на ближайший пустырь, чтобы нарвать там полыни, шалфея и разной другой ароматной травы, разложили все это на полу и сверху постелили простыни.

Отсутствие в нашей жизни папы не особо омрачало мое существование. Честно говоря, я не помню каких-то особых страданий на этот счет. Может быть, мама с нами как-то правильно поговорила о том, что между ними происходит, нашла какие-то нужные слова. А может быть, дело было в том, что папа, и будучи в семье, нечасто появлялся дома, был то на гастролях, то на репетиции. Зато я узнала новое слово «алименты», оно стало часто звучать в нашем доме. В почтовом ящике иногда появлялись квитанции, с которыми надо было ходить на почту и получать деньги. Маме причиталось 40 рублей. 20 за меня и 20 за Олю. Бабушка, правда, жаловалась, что приходят эти квитанции нерегулярно, и чем дальше, тем реже. Мама объясняла, что папа нашел себе какую-то «халтуру» (я понятия не имела, что это такое), и, мол, эта «халтура» позволяет ему безбедно жить самому, но не перечислять деньги нам. Постепенно пить он стал все больше, работать все реже, в оркестры его уже не брали, и со временем музыка в его жизни вовсе сошла на нет.

Пару раз отец приезжал к нам, чтобы забрать какие-то свои вещи, которые мы прихватили, уезжая из Кызыла. В один из таких приездов они с бабушкой говорили на повышенных тонах, и я услышала, как она говорит: «Ну что же ты за отец такой, на день рождения дочерям даже открыточки не прислал!» Мне было больно это слышать. Да, бабушка была права, он действительно не поздравил меня с днем рождения. Но если бы бабушка не произнесла эту фразу вслух, я, возможно, и не придала бы этому факту особого значения, предпочла бы не заметить папиного поступка. Ребенок – чистое существо. Он любит своих родителей, нуждается в их внимании и надеется на то, что родители его любят тоже. Чтобы уберечь себя от разочарований, ребенок старается не замечать очевидных вещей: того, что папа о нем забыл и не собирается ни заботиться, ни любить, ни хотя бы поздравлять с днем рождения. Я до последнего хотела быть уверенной в том, что для папы мое существование имеет какое-то значение. Фраза, сказанная бабушкой, возымела эффект той самой соломинки, сломавшей спину верблюда, – я наконец-то осознала истинное положение дел, и это на какое-то время выбило меня из колеи.

Впрочем, этот удар я пережила достаточно легко. Жизнь в детстве такая насыщенная, что дети быстро забывают о плохом. Мне было чем заняться. У меня была моя семья – сестра, мама и бабушка. Была школа, друзья и масса идей, как интересно и с пользой провести время. Мы гуляли на улице, занимались музыкой, прыгали в «резиночки», гоняли в футбол, играли в «ножички» или просто носились по дворам до тех пор, пока не надоедало, или пока чья-то мама не крикнет из окна: «Миша, домой, мультики начались». Тогда мы всей гурьбой бежали к Мише, чтобы посмотреть у него телевизор. А Мишина мама с удовольствием нас всех кормила – выдавала таз черешни или клубники, тарелку слив или абрикосов (у нас их называли «жерделы»), или крошила в миску невероятно вкусные ростовские помидоры, лучше которых нет нигде, добавляла огромное количество зелени и сдабривала все это ароматным маслом, пахнущим на всю кухню.

В то время кое у кого из наших соседей стали появляться магнитофоны, на подоконник выставлялись колонки, включалась какая-нибудь модная Вопеу M, и начиналось веселье. Или население двора все толпой окружало новенькую «копейку» или «шестерку» – машины у людей в то время появлялись нечасто, и каждый новый автомобиль был настоящим событием.

Иногда я скучала по Сибири. Вспоминала, как мы удирали на Енисей, хотя нам строго-настрого запрещено было это делать – уж больно быстрая и холодная была река. Но мы не могли пропустить ледоход и не увидеть, как ломались льды, как выбрасывало их на берег. Льдины лежали на берегу и таяли под солнцем. Можно было тронуть торос палкой, и он с хрустальным звуком рассыпался на мелкие ледяные иглы. А через день вернёшься на берег – а половины тороса нет, растаял. Да, там не было фруктов, малина с трудом успевала вызревать, а клубника не поспевала вовсе. Когда ее привозили на рынок – это было целое событие, но бабушка, ругаясь, обходила эти ряды, не могла смотреть, какую цену ломят продавцы на товар, который у нее на родине в сезон поглощали в неимоверных количествах и все равно не успевали перерабатывать. А если на рынке встречался арбуз, то его покупали вскладчину на большую компанию и всем доставалось по кусочку. Зато кедровые орехи или медвежье мясо на том рынке были в изобилии, ешь не хочу. Но вот как раз медвежатины и не хотелось.

Глава 5. Смерть мамы

Когда мне было лет десять, мамино здоровье вновь стало ухудшаться. Опухоль, которую попытались удалить во время первой операции, не сдалась и вновь стала расти. Головные боли усилились, появились «приступы», похожие на те, что бывают при эпилепсии, и стало ясно, что без повторного вмешательства не обойтись. Мама и бабушка обсуждали предстоящую операцию, звучали очень страшные слова «трепанация черепа» и «наркоз».

Когда мама вновь вернулась из больницы домой, я узнала, что ей снова брили голову наголо и вскрывали череп. Во время операции что-то пошло не так, врачи задели артерию, была серьезная кровопотеря, повредили нерв. Ситуация была критической, пришлось срочно вызывать главного хирурга, который доделал операцию.

Мамочка была очень слаба, у нее отнялись левая рука и нога, были проблемы с речью. Сестра вспоминала потом, что, навещая маму в больнице, она брала с собой букварь и учила ее говорить заново. Мама жаловалась на головные боли и не могла уснуть без сильных снотворных. Ей дали инвалидность. Но работать мама продолжала. Конечно, о работе медсестрой не могло быть и речи, и она устроилась в круглосуточную аптеку, дежурила там по ночам.

Однажды наша соседка, наблюдая за тем, как бабушка выбивается из сил, ухаживая за дочерью-инвалидом и двумя внучками, предложила маме устроить меня в школу-интернат. У нее там учился сын, и они были в восторге от этого заведения. «Лесная школа» – так она называлась – была чем-то вроде санатория, где дети жили и учились, можно было забирать их на выходные домой или приезжать в гости. Я туда отправилась и год прожила в этом чудесном месте. Мне очень там нравилось. По рабочим дням мы учились, потом обедали, потом выходили на улицу гулять, зимой катались на коньках на собственном катке, участвовали в разных интересных мероприятиях, а по вечерам делали вместе с учителем уроки. Учиться было легче, чем в обычной школе, потому что можно было, если что-то не понимаешь, уточнить прямо тут же у учителя.

Это был такой пионерский лагерь длиной в год. Нас там не только учили, но и всячески оздоровляли – например, выводили на большую крытую террасу, клали на кровати, заворачивали в большие стеганые спальники, пеленали, как младенцев, и завязывали бантиком, чтобы мы не развязались. В таком виде мы спали на открытом воздухе, словно и не шестиклассники, а младенцы.

При этом в классе у нас вовсю кипела жизнь, у меня там завелась масса новых друзей и даже первая детская романтическая симпатия. В санаторий съезжались дети со всего Советского Союза, по причине ослабленного здоровья не могущие учиться в обычных школах. Получились самые настоящие «15 республик – 15 сестер». Были среди нас и киргизы, и белорусы, и грузины, и армяне, и евреи, и украинцы, литовцы и латыши. Никто не обращал внимания на национальности, все дружили, жили в прекрасном месте, хорошо питались, дышали свежим воздухом, в общем, замечательно проводили время.

Но однажды в санаторий приехали моя сестра и соседка тетя Надя. Они сказали, что мне надо срочно собираться домой. Когда я их увидела, мысли стали возникать самые разные. И самая страшная, та, которую я от себя изо всех сил гнала, тоже была среди них. Я не хотела верить. Боялась спросить. До последнего момента отказывалась думать, что произошло что-то по-настоящему страшное. По дороге к дому мы зашли в магазинчик, и тетя Надя купила много спиртного. «Зачем вам столько?» – спросила я. Моя десятилетняя сестра ответила: «Пойдем домой – увидишь».

Вместе с сестрой мы вошли в квартиру. В ней стояла странная тишина. Та особая тишина, которая бывает в доме, когда там случается беда. В квартире было много людей: родственников, знакомых и незнакомых. Часть людей находились в гостиной, в которой было что-то еще. Что-то незнакомое и пугающее. В центре комнаты на столе стоял гроб. Я, не заходя в гостиную, прошла прямиком в свою комнату. Ко мне подходили, утешали, говорили что-то, объясняли, что я должна пойти туда. Я отказывалась. Я не могла все это принять. Вероятно, детская психика так защищалась. Я думала: «Если я это не вижу, значит, это не случилось».

Я не плакала. Просто не могла. Я, девочка, которая была способна зареветь навзрыд из-за того, что рядом со мной кто-то кого-то обозвал дураком или сказал резкое слово – не проронила ни слезинки. Как сказала бабушка, «запеклась» от горя. Я смотрела на людей, которые зачем-то наводнили нашу квартиру, и поражалась тому, что они могут ходить, общаться друг с другом, обсуждать бытовые вещи. Они привезли каких-то кур, какую-то лапшу, на нашей плите стояла огромная кастрюля, в которой обычно кипятили белье, в ней варились сразу несколько куриц, по всей кухне были расставлены бутыли, заткнутые свернутыми газетами, и я поняла, что там самогон. «Какие куры, какой самогон, зачем все это?»

Сестра рассказала мне позже, как все было. Маме становилось все хуже. Однажды она пошла в туалет, силы ее покинули, и она присела на пол. Сил поднять маму у десятилетней Олечки не хватило, и они вдвоем так и сидели на полу, пока не пришла бабушка. Постепенно мама слегла совсем, речь тоже отнялась, и сестра понимала ее по жестам и глазам. Оля помогала бабушке менять маме одежду. Памперсов тогда не было, приходилось пользоваться резиновым надувным судном.

Умирала мама тихо. Бабушка голосила, а врач ей говорит: «Тихо, вы не видите, она же умирает». Оля рассказывала потом: «Я подошла к кровати, посмотрела в глаза маме. Они из зеленых превратились в мутно-серые. Я услышала вдох. Потом выдох. И на этом все. После маминой смерти пришли женщины, вымыли тело, переодели. Бабушка дала мне два пятака, я положила их маме на глаза, потом нашла помаду и накрасила маме губы». Это случилось 3 марта 1977 года.

Еще Оля вспоминала, что, пока мама болела, домой к нам приезжал отец. Бабушка уступила ему свой диван и легла спать рядом с Олей. Отец, изрядно к тому времени выпив, зашел в комнату, где спали Оля и бабушка. Что между ними произошло – неясно, а только Оля проснулась от бабушкиного крика. Открыла глаза и увидела, что папа стоит, замахнувшись на бабушку бутылкой. Сестра повисла у отца на руке, не дав ударить ее. Потом побежала к соседям, которые быстро вытолкали отца из нашей квартиры и спустили его с лестницы.

Глава 6. Похороны

Гроб с телом мамы поставили перед подъездом на табуретках. Я не понимала, зачем чужим людям видеть ее? Это же очень личное. Да, я несколько раз наблюдала похороны в деревне у бабушки, видела, как гроб проносили по улицам и незнакомые люди шли за ним и бросали цветы. Но это было давно и связано с какими-то неизвестными мне людьми. А тут же мама!

Мы отправились на кладбище. Была жуткая промозглая погода, и я услышала, как кто-то сказал: «Вот не повезло копачам, земля промерзла». Впоследствии этим самым копачам были вручены бутыли с самогоном. Люди кругом говорили какие-то странные вещи, я не понимала зачем. Зачем самогон, зачем вся эта бытовуха, почему каким-то незнакомым людям уделяют внимание, отдают им какие-то деньги? «А вы взяли полотенца?» Какие полотенца? Зачем они на кладбище? Я не знала, что речь шла о полотнищах, на которых опускают гроб.

Гроб поставили на промерзший скользкий глинистый отвал земли рядом с могилой. Люди по очереди подходили и прощались. Кто-то что-то говорил, кто-то что-то поправлял. Я видела все и не понимала ничего. Там мама. Но этого не может быть, это не она, это какой-то манекен! Или мама? Нет, точно не мама. Не может быть. И все-таки там мама.

Сестра сдержанно реагировала, она больше времени провела в деревне, чем я, а там было традицией всем селом ходить на похороны соседей, и, видимо, Оля насмотрелась уже и привыкла. А меня как будто заморозили. У меня не было никаких эмоций. Ни малейших.

И вот гроб накрыли крышкой. Взяли гвоздь. Раздался первый удар молотка. И именно в тот момент я осознала, что вот теперь действительно конец. Слезы брызнули из моих глаз, и со мной случилась истерика. Молоток как будто не по крышке гроба бил, а прямо по моим нервам. Удар за ударом. Мне казалось, что это будет продолжаться вечность.

Безысходность. И невозможно ничего сделать, остановить, повернуть вспять, спасти. Я вся погрузилась в звуки. Гроб опускается. Со стуком цепляется за что-то. Люди бросают на его крышку комья мерзлой земли. Отходят. Ноги чавкают в мокрой глине, скользят. Конец. Мамы больше нет.

Я долгое время отказывалась ходить с бабушкой к маме на кладбище. Было невыносимо думать, как она там. Невыносимо.

Глава 7. Бабушка – глава семьи

Мамина смерть была первой серьезной потерей в моей жизни. Развод родителей тоже был печальным событием, но переживания по этому поводу и близко не могли сравниться с тем состоянием опустошенности и безысходности, которое накрыло меня после смерти мамы. Когда мы остались без отца, это означало всего лишь то, что он больше не будет приходить к нам домой, но я знала, что он где-то там живет, мы время от времени о нем слышали, иногда получали какие-то деньги. И я понимала, что в крайнем случае его можно найти, к нему приехать. Мамы не стало, и это было уже навсегда.

Вслед за этой трагедией чуть было не последовала другая: нас с Олей, оставшихся фактически сиротами, предлагали отдать в детский дом. Мы узнали об этом много позже, а тогда, оглушенные своим горем, даже не подозревали о таком риске. Ситуацию спасла бабушка, которая к тому времени окончательно перебралась к нам в город и уверенно заявила службам опеки, что и не подумает нас отдавать ни в какой детский дом, что мы семья, и она нас прокормит. Бабушка была просто невероятным человеком, мы ее нежнейше любили и любим до сих пор. Для нас она всегда была образцом нравственности, чистоты и цельности. Потеряв свою единственную дочь, бабушка сделала все, чтобы вырастить внучек. Иногда, когда мы не в меру расшалимся, она в сердцах бросала: «Ну вот, говорили же мне умные люди, отдай их в детский дом!» И тут же осекалась. А иногда принималась тихо плакать и говорила: «А может, и правда было бы лучше вас в детский дом отдать, на все готовое, по крайней мере вы бы ели там досыта».

В бабушкиных словах была доля истины. После маминой смерти нам всем пришлось несладко. Оказалось, что мама умудрялась, зарабатывая деньги на нескольких работах и делая уколы на дому, создавать нам довольно-таки приличный уровень жизни. Мы не испытывали недостатка в еде и одежде, хоть и жили небогато. А оставшись с бабушкой, мы ощутили нехватку самого необходимого. Чтобы прожить самой и прокормить нас, бабушка устроилась работать дворником. В ее задачи входило убирать мусор и грязь вокруг дома, в котором мы жили (а он был огромный, многоподъездный). Бабушка справлялась с этой непосильной для многих задачей в одиночку. Если бы не ее деревенская закалка, она бы не сдюжила. Но бабушка привыкла работать. Каждый день она вставала в шесть утра и приступала к своим обязанностям. Зимой чистила снег и таскала ведра с песком, чтобы посыпать дорожки, весной орудовала ломом, скалывая лед, осенью сгребала в кучу опавшие листья. Ей выделялась небольшая сумма денег на покупку метел и граблей, но метлы очень быстро приходили в негодность, и она ходила на заготовки – резала какие-то высокие прочные сорняки и собственноручно вязала из них метлы. Иногда мы с Олей выходили во двор ей помогать, но это случалось нечасто, у нас было много своих дел. Да и не всегда хотелось, идя, к примеру, из школы домой, афишировать перед всей честной компанией, что вот этот дворник – моя бабушка, а я дворничихина внучка. Я стеснялась. Не то чтобы я стыдилась ее работы. Нет. Но мне было с чем сравнить, ведь у моих друзей родители занимались совсем другими делами. Мама одной из моих школьных подруг преподавала в институте, у второй мать была врачом. Родители друга, с которым мы познакомились, еще живя в творческом общежитии на Турмалиновской улице, были танцорами знаменитейшего на весь мир ансамбля «Донские казаки». Они катались по гастролям, не вылезали из-за границы, и дом их был напичкан самыми модными вещами – первые джинсы, первые магнитофоны появлялись именно у них. Это была прекрасная семья, и парень, и его родители, я с удовольствием ходила к ним в гости и с некоторой завистью (доброй, конечно) смотрела на то, как они все дружно сидят за столом и лепят вареники, или как папа играет с детьми. Иногда после визитов туда я начинала размышлять, что неплохо было бы жить в полной семье. Папа бы приходил домой после работы, я бы смотрела, как он ест, репетирует, он бы говорил со мной, что-то делал по дому. Мне нравилось смотреть, как папы на улице носили на плечах уставших дочек или как они всем семейством выбивали ковры зимой во дворе.

Папа, конечно, здорово бы нам помог в тот тяжелый период. Сейчас, когда я задумываюсь над тем, через что пришлось пройти бабушке, чтобы нас вырастить, я прихожу в недоумение. Как она справлялась? Нас все время надо было кормить, мы постоянно вырастали из всех колготок, юбок, из зимней одежды и обуви. Бабушкина зарплата – сто рублей, нас трое, а долг за кооператив все еще не выплачен, и он немаленький – 40 рублей в месяц. Итого оставалось 60 рублей на троих. Школа нам, как сиротам, выделяла некоторую сумму на покупку школьной формы, но это случалось раз в год, и обычно мы из нее к концу года безнадежно вырастали. И еще мы могли раз в день в школе бесплатно поесть. В школьном буфете было строгое разделение: одна еда предлагалась за деньги, другая – по талонам малоимущим. За деньги наши более состоятельные одноклассники покупали мясную «поджарку» с гарниром, очень вкусную и сытную, или пирожки с мясом, а не с непонятно из чего сделанным джемом. Еще были компоты из ягод и сочники с творогом. Нам вместе всего этого предлагался компот из сухофруктов, по которым невозможно было определить, чем именно этот сухофрукт был при жизни, и белый хлеб с молоком, который я ненавидела. Но это была хоть какая-то еда. Она позволяла протянуть до вечера. Одежда нам доставалась от старших родственников, ношеная, перелицованная, но вполне еще годная. Помню, как я щеголяла в зеленом кримпленовом демисезонном пальто. Ребенок, носивший его до меня, положил в карманчик пальто ручку, и из стержня вытекли чернила, украсив борт пальто несмываемым синим пятном. Мы с бабушкой придумали сделать на нем аппликацию, и пальто это считалось у меня верхом шика.

Немного улучшал материальное положение участок в шесть соток, который мы гордо именовали садом. Он был довольно далеко от дома, в полутора часах езды, там был малюсенький дощатый домик, в котором хранились инструменты и была одна кровать, на ней можно было в самом крайнем случае переночевать в грозу. Бабушка, привыкшая к плодородной украинской земле, чувствовала себя на этих шести сотках сплошного суглинка не очень уютно, но изо всех сил пыталась вырастить на них хоть какой-то урожай. Получалось не очень – поскольку воду на участок давали один раз в неделю, а больше ее взять было неоткуда. Она накапливалась у нас в огромном резервуаре, и мы ходили с ведрами к этому резервуару. Бывали мы на даче нечасто. Поэтому росло на участке только то, что могло там выжить: цветы, плодовые деревья и кусты, картошка, лук и чеснок. Единственное, что разрослось в промышленных масштабах и без особого бабушкиного участия – это малина. Нам с сестрой удавалось иногда собрать за один приезд по два ведра спелой, крупной сладкой ягоды. Бабушка раскладывала ее по банкам и продавала за 50 копеек на рынке, это давало хоть небольшой, но все-таки доход, можно было накопить на новые сандалии или зимние сапоги. С обувью было сложнее всего. Одежду можно было сшить, обувь достать было негде, и она чинилась и латалась до тех пор, пока не рассыпалась прямо у нас на ногах. Новая обувь покупалась сильно на вырост и носилась до тех пор, пока пальцы не начинали упираться в носки.

Со временем я довольно сносно научилась шить, надрессировала нашу старенькую швейную машинку, которую каждый раз приходилось уговаривать вести себя хорошо и не рвать нитку. Пыталась научиться вязать, но дальше шапок и шарфов, честно сказать, далёких от идеала, дело у меня не пошло. Однажды я так разозлилась на то, что у нас нет красивой одежды и вкусной еды, что решила почему-то сорвать злость на бабушке. «Вот посмотри, – сказала я ей, – у других мамы могут и свитера красивые вязать, и готовят вкусно, а ты не умеешь ни шить, ни вязать, ни готовить, почему ты не можешь научиться сама и научить меня?!» Тысячу раз я потом извинилась перед ней за эти слова. И до сих пор мне стыдно за тот свой поступок. Она, конечно, была не виновата ни в чем, выбивалась из сил, чтобы нас прокормить и одеть, и таких обвинений не заслуживала. Вообще-то по профессии бабушка была ткачихой и в юности работала на фабрике, ездила в Харьков, а все домашние дела брала на себя моя прабабушка Ариша.

Иногда бабушка позволяла себе, как она сама это называла, «гулять». Получив зарплату, она шла в кондитерский и покупала для всех нас торт. Приносила домой и объясняла нам: «Вот, я не пью, не курю, могу себе позволить». Торт, который она себе позволяла, был ужасающим по своим вкусовым качествам. Скорее всего, по ГОСТу в нем должны были содержаться и хорошее сливочное масло, и мука, и много разных других качественных ингредиентов, но время было такое, что с заводов и фабрик «несли» все, что там плохо лежало, и сырье заменялось более дешевыми аналогами. В результате торт, из которого было украдено все, что только можно было украсть, представлял собой влажную тяжелую субстанцию, пропитанную водой и дешевым сиропом, липкую и непонятно чем пахнущую. Но это был торт. И он нужен был бабушке для подтверждения того, что она «может себе позволить». Я из уважения к ней съедала один кусочек этого торта, и потом несколько дней у меня в горле стоял жуткий вкус дешевой кулинарной пропитки.

Впрочем, тортики, даже такие, появлялись в нашем доме редко, а вот что такое «жить на 10 копеек до зарплаты», причем не фигурально выражаясь, а буквально, я знаю очень хорошо. Помню, как прихожу на кухню, а там сидит бабушка, чистит картошку и плачет. Она была в магазине, и ей там всучили насквозь промёрзшую картошку. И вот сидит она на табурете, в руках картофелина, и она ее чистит-чистит, а та черная вся, местами гнилая, кусок за куском летит в помойное ведро. А бабушка пытается хоть какие-то куски живые найти, чтобы из них сварить хотя бы суп.

Бабушка была действительно невероятной цельности и чистоты человеком. Она никого никогда не осуждала, не обсуждала, не сплетничала. И при этом не выносила, когда кто-то сплетничал при ней. Помню одну историю. Мы жили на третьем этаже, и под нашим окном размещался штаб бабушек, сидевших на лавке около подъезда и чесавших языки, глядя на проходящих мимо людей. В каждом дворе были такие бабушки, которые в полной мере заменяли нынешние таблоиды. Они всегда знали, кто, с кем, когда и почему. Они мило улыбались проходившему мимо жильцу дома, а через секунду улыбки сменялись ехидными ухмылочками, и начиналось обсасывание косточек бедного человека, попавшего к ним на зуб. И вот однажды бабушка услышала, как эти соседки обсуждают нас с Олей. Она в тот момент находилась в кухне, мыла посуду в тазу, и как только поняла, что речь идет о нас, а эпитеты, которыми нас награждают, не совсем корректные, просто взяла и, недолго думая, выплеснула эту грязную мыльную воду прямо на этих кумушек, на их накрученные на бигуди кудри и размалеванные ярко-красные губы. И когда они слегка обтекли и подняли к ней свои мокрые головы, строго сказала: «Еще посмейте мне говорить такое про моих внучек – еще не то вам устрою». Но, надо сказать, что такое проявление чувств случалось с бабушкой крайне редко. Она старалась не выходить из себя и не проклинать никого. Однажды рассказала историю, как в молодости поссорилась с одним молодым человеком, который имел неосторожность сказать про нее, невинную честную девушку, неприличную вещь, мол, она состоит с кем-то там в предосудительных отношениях. В деревне слухи распространяются быстро, и когда до нее дошло, что все уже о ней судачат, она подошла к зачинщику слухов и сказала ему в сердцах: «Чтоб ты подавился языком своим!» Спустя какое-то время этот человек действительно задохнулся – то ли в колодец упал, то ли ногу ему свело во время купания, он захлебнулся и утонул. Бабушка почему-то решила, что это ее вина. И с тех пор держала себя в руках, никому и никогда таких вещей больше не говорила. А тут не сдержалась.

Бабушка с рождения говорила по-украински, и, хотя со временем по-русски научилась говорить вполне сносно, малороссийские слова проскакивали в ее речи регулярно. Я их хорошо понимала. Бабушка говорила: «Дай мне сырныкы». – «Какие еще сырники?» – удивлялись гости. Да спички она просит, объясняла я. Или буряк. Какой буряк? Ну свекла. Но когда бабушка хотела подчеркнуть, что не лыком шита, что она человек интеллигентный и прекрасно знает русский язык, в ее речи появлялось слово «Что?». Произносила она его не так, как это сделал бы любой носитель русского языка, у которых это слово по произношению больше похоже на «што», а чётко выговаривая вначале слова звук «Ч». Если я слышала звонок в дверь, и потом бабушка произносила это свое коронное «Что?», я знала, что пришел кто-то из соседей, перед которыми нельзя было ударить в грязь лицом. В то время соседи запросто ходили друг к другу в гости, то соли попросить взаймы, то стулья взять, потому что приехали гости и их негде разместить.

Я обожала бабушку. Прекрасно понимала, что все держится на ней, и очень боялась ее потерять. Однажды бабушка спала, а я сидела рядом с ней и смотрела на нее. И вдруг мне показалось, что она не дышит. Это было всего несколько секунд, но я успела испугаться. Я вдруг осознала, что она уже немолода и не очень здорова и может в любой момент умереть. Страх буквально пригвоздил меня к месту. Я заревела и рыдала навзрыд, не в силах успокоиться. Бабушка проснулась, стала спрашивать, что стряслось, а я толком и объяснить не могу, просто реву, и все. И сквозь рыдания бормочу: «Я не хочу, чтобы ты умирала». – «Так я вроде и не собираюсь, чего ты испугалась-то?» – удивилась бабушка. Но я никак не могла остановиться и проплакала потом еще дня три. После этого эпизода бабушка прожила еще очень долго, но я на всю жизнь запомнила этот детский момент острого горя и страха за самого близкого человека.

Глава 8. Школа

Большую часть нашей с Олей детской жизни занимала, конечно же, школа. Обычная средняя школа и в дополнение еще музыкальная. Мы обе не доучились в музыкальной школе. Я отложила скрипку перед «Лесной школой» и после смерти мамы так к ней и не притронулась. Оля тоже бросила, за год до окончания школы. Я училась достаточно хорошо, отличницей-зубрилкой не была, но старалась, как могла. Все уроки делала сама, помочь мне было некому, бабушка окончила только четыре класса. Она очень много читала, в том числе и классическую литературу, грамотно писала, но со школьной химией или физикой помочь мне не могла никак. Впрочем, я сама справлялась, я всегда была упорная и даже не очень поддающиеся мне предметы старалась разбирать до тех пор, пока не дойду до сути. У меня с детства было убеждение: если что-то делаешь – делай это хорошо. К средней школе я уже поняла, что мое спасение – внимательно слушать на уроках, тогда дома придется делать меньше, и сама попросилась, чтобы меня пересадили на первую парту.

Я была очень правильной девочкой, до такой степени правильной, что ко мне время от времени сажали отъявленных двоечников – считалось, что я могу их перевоспитать своим примером. Но иногда это срабатывало в обратную сторону. С одним из таких балбесов – чудесным парнем, но совершенно не планировавшим делать хоть какие-то умственные усилия в сторону учебы, мы несколько уроков напролет проиграли в хоккей на парте. Клюшку он вырезал из картона или брал стержень от шариковой ручки и сгибал его на конце, потом отгрызал кусочек ластика, и мы гоняли этот ластик этими импровизированными клюшками по всей парте. Один раз учитель нас застукал за этим интересным занятием, и мой товарищ по хоккею тут же, не дожидаясь, пока учитель вынесет свой вердикт, встал и сказал: «Мариванна, это все я, я придумал, я виноват» – и прямо сразу к ней направился, и дневник понес. Потом вернулся ко мне за парту и говорит: «Да подумаешь, у меня и так весь дневник красный от записей, “баловался”, “шумел”, “висел вниз головой” и так далее. Еще одно замечание “играл в хоккей в классе” мне не повредит? А тебя подводить я не хочу». Такой вот благородный двоечник оказался, прикрыл меня.

Впрочем, единица за поведение в моем школьном архиве все-таки имеется. Заработала я ее следующим образом. Однажды весной стояла жуткая жара, мы пришли в школу, зашли в свой класс, в котором невозможно было дышать, сели за парты, на которые шпарило солнце (жалюзи и шторы в классах на окна не вешали, в крайнем случае заклеивали их газетами, чтобы было не так жарко). И вот мы сидим за партами, плавимся от жары, дышим стоячим густым воздухом – ни сквознячка, ни единого дуновения ветерка. Проходит 15 минут. Учителя нет. В классе полным ходом идет обсуждение какого-то нового фильма, который шел в то время в кинотеатрах. И вдруг мне в голову приходит мысль: если от начала урока прошло уже 15 минут, а учитель не пришел, значит, он, наверное, заболел. «А давайте в кино пойдем?» – говорю я. Весь класс единодушно со мной согласился, и мы ушли с урока. На следующий день, когда взрослые начали выяснять, что, собственно, произошло и кто увел класс в самоволку, я встала и честно призналась. Инициатива-то исходила от меня. Услышав признание, учительница страшно удивилась. «Вот от кого угодно ожидала я такого, но не от тебя, Ирочка», – сказала она. И повела меня к директору. Я стояла перед ним, меня трясло, глаза наполнились слезами, а он сказал ту же самую фразу, что, мол, ожидал такого поведения от любого ученика своей школы, но только не от меня. И поставил единицу. Вернувшись домой с этой единицей в дневнике, я ревела навзрыд, а сестра меня утешала: «Нашла из-за чего убиваться! Конец света, что ли? Пройдет время – и не вспомнишь об этой единице». Сестра к оценкам относилась значительно проще. И училась легко, не напрягаясь. Ей было достаточно просто внимательно выслушать учителя на уроке, чтобы на следующем спокойно отвечать, не делая домашнего задания. В результате класса до седьмого моя сестра легко получала четверки, а потом хорошо учиться ей надоело, и она стала скатываться на тройки. К концу школы Оля определилась со своими приоритетами, в число которых хорошая учеба не входила, и выбрала класс со спортивной ориентацией. Сестра честно объясняла всем, что не собирается после школы в вуз, у нее другие планы. Оля регулярно забывала брать в школу тетрадки и пеналы, и чем старше становилась, тем активнее забивала на школу, предпочитая гулять по улицам.

Вообще Оля здорово выручала меня своим жизненным настроем. Она была совсем другой, легко переживала неудачи, по мелочам не расстраивалась и утешала меня, если я по какому-то поводу уж слишком начинала заморачиваться.

Оля была гораздо менее усидчивой, но иногда для достижения результата ей нужно было гораздо меньше времени и усилий. Особенно это стало заметно, когда нас отдали в музыкальную школу по классу скрипки. Это было еще при жизни мамы, и родители тогда еще не развелись. Они очень хотели, чтобы у нас было музыкальное образование, и мы старались, как могли. Вернее, старалась я. У Оли все получалось легко и быстро, она могла поиграть 20 минут в день, и результат был примерно такой же, как у меня, пиликавшей на инструменте два часа и больше. Я билась над скрипкой целыми днями, изводила себя упражнениями Шрадека, она вместо этого убегала играть на улицу. И в результате на концертах из-за волнения я получала крепкие четверки, а она пятерки, совершенно не напрягаясь. Талант у нее был явный. А у меня, скорее, стремление все сделать правильно.

Музыкой мы прозанимались недолго, и эти занятия дались нам непросто. От школы до музыкалки надо было ехать час в одну сторону, зимой мы отчаянно мерзли, и надо было приезжать в класс заранее, чтобы успеть отогреть руки, потому что холодные пальцы не слушались. Помимо скрипки нас ждали еще хор, сольфеджио и другие предметы. А потом надо было еще добраться до дома и там сесть за уроки – и обычные, и музыкальные. Времени отчаянно не хватало, мы уставали и жаловались бабушке. О том, чтобы погулять во дворе вместе с остальными детьми, не было и речи. Оля еще как-то успевала, а я вся была погружена в учебу. Во дворе меня называли «девочка с косой и скрипкой». Я в любое время года, и зимой, и летом, брела грустно куда-то в сторону остановки, неся футляр с инструментом. Или пиликала на скрипке, стоя у окна. В общем, непросто нам давалась музыкальная наука. И классе в четвертом, воспользовавшись тем, что у взрослых появилась масса других забот (мамина операция и инвалидность, бабушкины нервы по этому поводу), мы просто тихо игнорировали музыкальную школу.

Глава 9. Выбор профессии. Театр

Нам было чем заняться, помимо музыки. Я начала обращать внимание на молодых людей. Помню, однажды мы всей школой решали какую-то очень важную контрольную по физике. В порядке эксперимента нас перемешали с параллельными классами и меня посадили за одну парту с незнакомым мальчиком. Он все решил очень быстро, красиво и четко, а я, естественно, подвисла, глядя в задачи (физика не была моим любимым предметом). Он тихонечко подвинул тетрадь в мою сторону и взглядом показал, что я могу все списать у него. Меня этот благородный жест очень впечатлил. Я потом еще неоднократно к нему обращалась за помощью по физике. Потом стала придумывать поводы, уже не связанные со школьными уроками, только чтобы с ним пообщаться. Конечно, ни ему, ни даже себе я не могла признаться, что он мне нравился. Но стремилась быть с ним как можно чаще. Он хорошо учился, занимался штангой и при этом был очень интересным собеседником. Был без ума от Высоцкого и коллекционировал его фотографии. Тогда многие собирали коллекции фото любимых артистов, такая мода была. В киосках «Союзпечати» продавали открытки с фото, люди их покупали и потом обсуждали свои коллекции: «А у тебя есть Купченко? А у меня есть. А Лановой? А Светличная? Давай меняться». Еще можно было зайти в фотоателье и распечатать фотографии там, за небольшую плату. Побывав у этого парня в гостях и изучив подробно его коллекцию, я распечатывала те фото, которых, я точно знала, у него не было, и потом как бы случайно показывала ему. Мол, вот что у меня есть, тебе не нужно, случайно? Он был в восторге, брал у меня эти фотографии, но, по-моему, так и не понял, что я ему симпатизирую. Он с упоением рассказывал мне про своего кумира и заводил на своем магнитофоне его песни, я из вежливости слушала этот рык и делала вид, что мне нравится. Но себе я, девочка с косой и скрипкой, воспитанная на классической музыке, врать не могла. И думала: «Что же с ним не так, с этим парнем, почему ему нравится этот хриплый голос и эта расстроенная гитара?» Меня пугал кричащий и рычащий мужчина, который рвал струны и жилы, выворачиваясь наизнанку. Радио и телевизор предлагали нам совсем другую музыку, спокойную и радостную – Пугачеву, Сенчину, Магомаева, Анну Вески. И я не могла еще прочувствовать всю глубину и искренность текстов Высоцкого. И про диссиденство я тогда еще ничего не знала, да и откуда бы мне было это узнать. Однажды в школе, помню, я задала учительнице совершенно, как мне казалось, невинный вопрос: «А что такое культ личности?» Учительница замялась, растерялась и стала топтаться на месте, не в силах что-то сформулировать. И потом выдавила из себя: «Ну это так назвали потому, что тогда везде было слишком много портретов Сталина. Это сочли чрезмерным, поэтому то время и назвали культом личности». Вот и все объяснение. Хотя, казалось бы, в конце 70-х учителя могли уже рассказывать кое-какую правду об этом времени.

Я долго не могла определиться с будущей профессией, очевидно было только одно – я на сто процентов гуманитарий. Самой большой энергозатраты требовали математика, химия и физика, все эти бензольные кольца, законы Ньютона и тригонометрии выводили меня из себя. За советом по поводу профориентации я могла обратиться только к бабушке. А бабушка, человек деревенский, простой, к тому же выбивающийся из сил, таща нас на себе, ратовала за рабочие профессии. Понятные, четкие, приносящие деньги. Однажды она сказала мне: «Собирайся, поехали», ничего не объяснив, посадила в автобус, и мы оказались в городе Шахты Ростовской области. Бабушка повела меня в какое-то здание, как потом выяснилось, там располагалось ткацкое училище. Белые бараки, из открытых окон шум и гам, всюду бегают девчонки в платочках и синих халатах, кричат, смеются. Бабушка расплылась в улыбке. Она в свое время была ткачихой, и все это, очевидно, напомнило ей годы ее юности. «Пойдем?» – сказала она и повела меня внутрь. Я вошла и тут же оглохла. Станки производили такой грохот, что не слышно было ничего. Барышни перекрикивались между собой, и лица у них были, как на известном революционном плакате Родченко, где Лиля Брик кричит в рупор. Всюду валяются обрывки ниток, кусочки ткани, и в воздухе висит пыль. Меня оглушило и ослепило, стало нечем дышать, и я выбежала из этого здания, заверив бабушку, что ни за какие коврижки не стану тут ни учиться, ни тем более работать.

А вот Оля была более продуманным человеком. Ей не нравилась идея торчать в школе до 10-го класса, и после 8-го она отправилась в ПТУ. В то время школьников всеми силами заманивали в профтехучилища, обещая райскую жизнь. И действительно, для тех, кто хотел побыстрее приобрести специальность и начать зарабатывать, это был очень хороший выход. В ПТУ бесплатно кормили, вывозили бесплатно в летние лагеря, там была очень хорошая техническая база, детей учили работать на современном оборудовании, при этом не забывали веселить – устраивали вечера и дискотеки с самой современной музыкой. Школьные предметы зубрить было необязательно, аттестат учащиеся ПТУ получали легко и не напрягаясь, можно было даже уроки прогуливать, требований по этой части к ним не предъявлялось никаких. И моя сестра отправилась учиться… на токаря. Девочек там было очень мало, конкуренции никакой. Оля легко выучилась и получила профессию. И свое стремление к веселому необременительному общению со сверстниками тоже удовлетворила в полной мере – я была пару раз у них на дискотеках, это был просто какой-то разгул буржуазии: весело, ярко, современно.

Но я представляла для себя совсем другое будущее. Не в Олином ПТУ. И не на ткацкой фабрике, как мечтала бабушка. А где? Я еще четко не знала, но вся моя жизнь в тот момент была сосредоточена на театре.

Еще учась в пятом классе, я вдруг увидела в нашей школе объявление «Все, кто хочет участвовать в школьном новогоднем вечере, обращайтесь в пионерскую комнату». Я пошла искать эту комнату, долго не решалась войти внутрь, мялась перед дверью, разглядывая носки своих сандалий (уж очень стеснительная была). Но потом набралась смелости, шагнула внутрь и, не давая себе опомниться, решительно произнесла: «Я хочу участвовать, возьмите меня в команду». – «Будешь снежинкой?» – спросили меня присутствовавшие там. «Да!» – «Но только у нас костюмов нет». – «Ничего страшного, я сама сошью», – заверила я, сама удивившись собственной шустрости. И пошла домой шить костюм. Нашла где-то старую, еще из Германии привезённую, тюлевую занавеску, зашила в ней дырочки, накрахмалила, обшила каким-то дождиком, смастерила платье. А для короны позаимствовала салфетку, которую бабушка по старой деревенской привычке набрасывала на подушку. Из алюминиевой проволоки сделала основу для кокошника (видела на каком-то мероприятии такие кокошники на девочках из танцевального ансамбля), натянула на основу эту салфеточку, расшила блестками. Когда я появилась во всем этом великолепии на празднике, женщина, которая руководила детским танцевальным коллективом, разглядывала меня с большим удивлением. Как будто все кругом в кроссовках «Адидас», а я пришла в обуви с названием «Абибас». Ее девочки выпорхнули на сцену в профессионально сшитых костюмах, а я в таком же, но смастеренном буквально на коленке.

А позже я увидела в школе еще одно объявление. Дворец пионеров звал детей в разные кружки и секции. И среди названий «кройка-шитье, макраме, судостроительный, выжигание и радиотехника» я вдруг увидела слово «театральный». И меня как к месту пригвоздило. Я поняла, что хочу туда немедленно. Пришла во Дворец пионеров на спектакль, в полном восхищении его посмотрела. Думаю, что на самом деле это, конечно, было чудовищно, но тогда я пришла в полный восторг – прежде всего потому, что на сцене были дети. После спектакля, превозмогая робость, я пробралась за кулисы и встретила там женщину с трубным голосом, которая командовала всем этим мероприятием. Она долго не обращала на меня никакого внимания, была занята артистами и костюмерами, но потом ее взгляд упал на мою скромную персону, и она рявкнула: «Чего тебе?!» Я говорю: «Хочу к вам». – «Куда тебе! Ты взрослая, классе в девятом небось, а у нас Дворец пионеров!» – безапелляционно заявила она. Старовата, мол, ты, девочка, для искусства. Я была уже готова зарыдать, и она, видя мое замешательство, посоветовала наведаться в народный театр: «Вон видишь, в соседнем переулке, “Дом учителя”, дверь за углом, там взрослые играют, может, возьмут тебя». И я пошла.

В указанном суровой женщиной направлении располагался милый особнячок. Открыв его двери, я поднялась на второй этаж, вошла в небольшой зрительный зал, человек на сто, обнаружила там сцену и занавес. Поняла, что попала по адресу. Возглавляла театр знаменитая в Ростове-на-Дону актриса, режиссер и педагог Тамара Ильинична Ильинская – ей было тогда уже за 60, но сил и энергии ей было не занимать. «Давай посмотрим, что ты умеешь, – сказала она, глядя на меня. – Сейчас мы будем играть этюды». И видя мое полное непонимание, объяснила. «Я тебе сейчас предложу ситуацию, а ты покажешь, как из нее можно выйти». Тамара Ильинична взяла свой кошелек и бросила его на середину репетиционной комнаты. «Укради кошелек так, чтобы я не заметила», – предложила мне она. «Мне? Украсть кошелек? Да никогда в жизни!» – подумала я, но осеклась. Это же театр. А значит, красть кошелек буду не я, а мой персонаж. И я развязала шнурок на своих кедах, дошла в таком виде до этого кошелька, сделала вид, что только сейчас заметила неполадку в одежде, опустилась на колено, чтобы ее устранить, как бы невзначай подвинула к себе кошелек и под штанину в носочек незаметно сунула. «Хорошо, – сказала Тамара Ильинична. – Мы репетируем новый спектакль, там роль учителя физкультуры, она небольшая, давай пробовать». И я стала ходить на занятия в студии.

Вся моя жизнь очень быстро переместилась туда, в театральную студию. Там были очень интересные люди, которые увлекались искусством, ходили в театры, мне было очень интересно говорить с ними на те темы, которые волновали меня и их. Мне давно хотелось пообщаться с единомышленниками. Одноклассники мало что понимали в театральном искусстве. Помню, однажды наш класс повели в ТЮЗ на совершенно прекрасный спектакль, английскую пьесу под названием «Сотворившая чудо». Речь там шла о женщине, которую взяли няней в одну семью, и ей пришлось заниматься со слепоглухонемой девочкой. Я с интересом наблюдала за игрой актеров и долго не могла понять, как маленькая девочка играет такую сложную главную роль, а потом оказалось, что это не ребенок, а актриса-травести. И за ходом пьесы я следила внимательно. До этого дня я не подозревала о существовании слепоглухонемых людей и не знала, как вообще их учат реагировать на мир. Мне было интересно смотреть, как эта Мэри Поппинс постепенно вводит свою маленькую воспитанницу в мир: плещет, например, в лицо водой и потом, прикасаясь руками к ее рукам, условными сигналами дает понять, что вот это – вода. Так она ощущается. В общем, я была вся поглощена действом, и меня страшно разочаровало, что мои одноклассники живо отреагировали только на одну сцену – когда няня переодевается. Сцена была небольшая и очень целомудренная, женщина стояла очень далеко от авансцены, где-то там, наверху, чуть ли не под потолком и снимала платье на пуговицах. Освещение было очень слабое, виден был только силуэт, к тому же на актрисе была под платьем очень плотная комбинация, сейчас бы в такой люди по улицам не стеснялись ходить. Но наши мальчишки хохотали как потерпевшие и отпускали разные реплики. Понятно, что критическая масса переполненных подростковыми гормонами юнцов, собранных в одном месте, часто дает такой эффект, но тогда меня это мало утешало. Хотелось общаться с кем-то, у кого кроме гормонов были бы еще и мозги, и достойное воспитание.

Когда я пришла к Ильинской, оказалось, что такие люди на свете есть. К тому же параллельно я стала ходить еще в одну студию, чтобы заниматься там пантомимой – мне очень интересен был этот вид искусства. Руководитель студии пантомимы работал в Ростовском академическом театре драмы – это был уже настоящий профессиональный театр, самый крупный в городе. Он располагался в совершенно уникальном с архитектурной точки зрения месте – в здании, формой напоминающем трактор. Архитектор таким образом передавал привет знаменитому на всю страну ростовскому заводу комбайнов. А еще театр украшал горельеф Эрнста Неизвестного. В общем, здание, выдающееся по всем параметрам.

Мы ходили в этот театр по контрамаркам, которые давал нам руководитель нашей студии пантомимы – он работал там артистом миманса. Он был глухой с рождения, но в какой-то момент приобрел аппаратик для усиления звуков, поэтому все слышал, а говорил с трудом – примерно как героиня Дины Корзун в фильме «Страна глухих». А иногда я убеждалась, что он действительно не слышит, – когда мы ездили со студией в походы, и он отправлялся купаться, снимал аппаратик, и тогда до него действительно невозможно было докричаться, только до плеча дотронуться, и тогда он реагировал. Так я столкнулась впервые с миром глухих людей.

Мы с ним и студийцами много ходили в походы, путешествовали по берегам Дона, выезжали в станицы, чтобы слушать казаков-некрасовцев, которые еще там остались и сохранили свою особую манеру пения. Или ездили на раскопки в прекрасное скифское место Танаис. Но больше всего мне нравилось, конечно, бывать за кулисами театра – никакие поездки не вдохновляли так, как возможность пусть на пять минут прикоснуться к миру театра изнутри.

В студии у Ильинской работали многие актеры, ставшие потом известными. Она воспитывала Евгению Глушенко, ставшую потом женой Александра Калягина, и режиссёра Анатолия Васильева. Приехав спустя годы на юбилей студии, и они, и многие другие актеры, нашедшие себя в профессии, говорили немало добрых слов и про студию, и про ее руководителя. Но это было уже значительно позже. Поначалу я, конечно, не осознавала, как мне повезло. Только однажды в театр прибыла комиссия, отсматривающая любительские спектакли, и известный театральный критик, к словам которого в Ростове-на-Дону прислушивались, вынес вердикт, сказав, что наша студия – лучшая в городе. Она затмевала даже модную студию при ДК «Ростсельмаш», богатую, с возможностями, с декорациями и костюмами (ею, кстати, руководила мама актера Сергея Жигунова).

А еще от этого критика я узнала, что у меня есть определенные способности. Мне передали его слова о том, что «у Ирины очень хорошая театральная внешность, она живая и, что очень важно, может совершать несколько действий сразу – и говорить, и об пол мячом стучать». Правда, замечания на мой счет у него тоже были. Оказалось, что мне надо работать с речью, искоренять говор. То, что ростовский выговор отличается, скажем, от московского – ни для кого не секрет. Моих земляков отличало мягкое, так называемое фрикативное «Г». Но я всегда гордилась тем, что выговариваю Г, как дикторы Центрального телевидения. У нас в семье было не принято «хэкать», и мама, и бабушка говорили нормально. Но я не учла, что в речи моих земляков, помимо этого пресловутого «гэ», еще масса других нюансов. Мы раз-га-ва-ри-ва-ем. То есть делаем ударение на каждый слог. В отличие от москвичей, которые делают только одно явное ударение и редуцируют безударные звуки. А с точки зрения ростовчанина, москвич говорит не «молоко», а «м-л-а-к-о». Эти нюансы преследовали меня потом еще очень долго, моя педагог по сценречи говорила впоследствии: «С твоим диалектом работать только на Украине в музычно-драматычном театре».

Чтобы справиться с этим речевым недугом, я старалась как можно больше смотреть телевизор и следить за тем, как произносят слова дикторы центральных каналов. Я смотрела фильмы про войну и слушала речь Левитана. Вот это был для меня эталон. Но как бы я ни старалась, мне было невероятно сложно противостоять окружающим. Я и сейчас, приезжая на родину, нет-нет да и начинаю снова копировать речь своих земляков.

Постепенно становилось очевидно, что поступать я могу только в один институт – театральный. Другие варианты даже не рассматривались. Хотя одобрить мой выбор было некому. Бабушка считала, что актерство – это не профессия. Что никакого труда там нет, одно баловство, что они не выкопали в своей жизни ни одной картошки и не выточили ни одной детали на станке. Даже женщин-актрис презирала, а уж про мужчин и говорить нечего. Она называла их «ледачи (значит, ленивые) мужики». Поколебать ее уверенность мне удалось лишь однажды. У бабушки был кумир Вячеслав Тихонов. В те дни по телевизору шел сериал «17 мгновений весны», и вся страна с замиранием сердца его смотрела. Бабушка тоже подпала под обаяние этого фильма, и как только начиналась очередная серия, ставила стул к экрану, надевала очки, приказывала всем молчать и цепенела буквально. Трогать ее в этот момент было нельзя. Но однажды я не выдержала, подошла к ней во время очередного просмотра и говорю: «Ну посмотри, посмотри на своего Тихонова. Он же красивый, ухоженный, как женщина. Вот уж кто точно не вырыл ни одной ямы, не вскопал ни одной грядки и не выточил ни одной детали. Самый ледачий мужик на свете!» Бабушка наградила меня ледяным взглядом, и я поняла, что лучше не продолжать. Но, скорее всего, она задумалась над моими словами, потому что стала немного спокойнее относиться к моим походам в студию.

Вообще при всей своей внешней суровости бабушка была – сама доброта и любовь. Она, конечно, ругалась на нас и пыталась советовать, как нам лучше жить, но все ее советы в основном сводились к тому, чтобы мы надевали юбки подлиннее и не забывали шапки. Надо ли говорить, что юбки мы носили все равно той длины, которая казалась уместной нам, а не бабушке. А что касается шапок, действовали, как все дети в Советском Союзе. Надевали их, выходя из дома, доходили до угла, махали руками бабушке, глядящей на нас в окно, а, едва завернув за угол, стаскивали ненавистные шапки и засовывали в портфели. Бабушка была не из тех людей, которые много говорят о своих чувствах. Она выросла в других условиях, где было не принято обсуждать, кто кого любит или не любит, да и некогда им было, надо было работать, чтобы прокормиться.

Бабушка выбивалась из сил, чтобы обеспечить нас с сестрой, и мы видели, как она переживает, что ей это не удается, как она плачет тихонечко, потому что не знает, как свести концы с концами. И как она иногда в бессилии ругалась на нас, потому что мы не слушались. Самым страшным ругательством для нее была моя фамилия. Она говорила: «Ну ты! Ты же вылитый бахтур!» И это для нее был предел всему.

Бабушка ненавидела моего папу, она считала, и, скорее всего, не без основания, что именно его поведение спровоцировало мамину болезнь. Но меня это «вылитый бахтур» очень смешило. Я говорила: «Ну ба!», пыталась ее обнять, она высвобождалась, демонстрируя недовольство, но я понимала, что ей это было приятно.

Бабушка не говорила о том, как любит нас, но в ее действиях любовь угадывалась ежечасно. Я приходила домой очень поздно, поскольку после школы бежала еще в театральную студию. А у нас дома постоянно тусовались друзья сестры. Иногда они сидели за полночь, шумели, заводили музыку на своих транзисторах, и слышно было не только по всей квартире, но и у соседей через улицу (окна в жаркие дни не закрывались, чтобы в квартире был хоть какой-то сквозняк). Бабушка терпела, несмотря на то что вставала по-прежнему в шесть утра и рано ложилась спать, и только изредка, когда уже совсем от их шума спать было невмоготу, выходила на кухню и отправляла всех по домам. Я возвращалась с репетиций последним троллейбусом, специально подгадывая так, чтобы не идти пешком. И каждый раз, как бы поздно я ни пришла, она просыпалась, выходила на кухню и доставала из духовки сковородку с жареной картошкой. «Я сховала, шобы воны не зьилы» («я спрятала, чтобы они не съели»), – говорила она, кивая в сторону моей сестры. Конечно, половины сковородки там уже, как правило, не было, бабушка отвоевывала ее с боем, но всегда заботилась о том, чтобы у меня была еда. Я ела картошку прямо со сковороды, по-деревенски, чтобы не мыть лишнюю посуду (горячую воду все время отключали, и греть чайник, возиться с тазами, чтобы помыть одну-единственную тарелку было тем еще удовольствием). И бабушка со мной разговаривала о том, как прошел мой день. Не думая о том, как она устала и что ей вставать наутро в шесть. В моих глазах и эта спасенная от шумной компании картошка, и ночные посиделки были настоящими подвигами любви.

Глава 10. Последняя встреча с папой

В те дни, когда я оканчивала школу, нам пришло неожиданное письмо. Его написала девочка, с мамой которой мой отец жил в гражданском браке. Рассказывала, что живут они хорошо, и звала нас с сестрой в гости к ней домой в Артемовск – познакомиться и пообщаться. Оля довольно равнодушно отреагировала на это предложение, а я собралась и поехала. Собиралась очень тщательно, выбрала лучшую одежду, все перестирала, нагладила. Сказать, что я волновалась перед встречей с отцом – не сказать ничего. Я не понимала, как он меня встретит, что почувствую я. Да и новая его семья вызывала некоторые опасения. Как ко мне отнесутся его новая жена и ее дочка? Я даже не понимала, оставят ли меня там ночевать или с порога развернут в обратную сторону. Рейсовым автобусом добралась до Артемовска, вышла и сразу увидела эту девочку – она пришла на автовокзал, чтобы меня встретить. Девочка была милой такой, с веснушками, простой в общении барышней лет 15, она повела меня домой, по дороге мило болтая. Это было мне весьма на руку, потому что я разволновалась совсем уже не на шутку, не понимала, как себя вести, закрылась и насупилась. Но она просто сказала мне: «Проходи». Я вошла в их квартиру. В комнате на табурете сидел отец. Одет он был, как большинство мужчин, проживающих в южных широтах, – в белую майку и темные широкие трусы. Он поднял голову, и я остановилась в нерешительности, не зная, делать ли мне шаг навстречу или подождать. Едва взглянув на меня, отец ахнул: «Люся!» Он много лет меня не видел и не ожидал, наверное, что я стала так похожа на свою маму.

Папа встал и подошел ко мне, попытался меня обнять, впрочем, очень неуверенно и нерешительно. Я отстранилась – в тот момент я была совсем не готова на столь близкий контакт с этим человеком. Я отошла на шаг назад, и он опустил руки. Стараясь замять неловкий момент, заговорил со мной. Я рассматривала его и не узнавала – в моей памяти он был и оставался высоким (так мне казалось в детстве), уверенным в себе ярким мужчиной, резким, темпераментным, который всегда искрометно шутил, громко говорил и смеялся. А тут передо мной стоял человек, ниже меня ростом, которого жизнь потрепала просто-таки немилосердно, плечи его были опущены, лицо постаревшее и усталое. Мне даже жалко его стало немного.

Папа пристально следил за моими реакциями, ему хотелось понять, как я его оцениваю. В этот момент пришла домой его жена. Она оказалась весьма милой женщиной, работала кассиршей в магазине неподалеку от дома. Тут же бросилась показывать мне альбом со своими семейными фотографиями, и я, как вежливая девочка, честно пыталась рассмотреть и выучить на общих фотографиях, изображавших несчетное количество родственников, тетю Пашу и дядю Степу, выслушивала бесконечные истории жизни неизвестных мне людей, и у меня уже начала кружиться голова, пока папа не прекратил эту экзекуцию самым решительным образом.

Мы вышли с ним во двор. Он сел на крылечке и закурил. Я смотрела на его пожелтевшие от никотина пальцы и табачного цвета лицо и понимала, что вряд ли у меня возникнет в ближайшее время желание обнять этого человека. Хотя он с совершенно искренним интересом выслушивал мои рассказы, пытался вникнуть в то, что со мной происходило, и радовался за меня. Ему явно импонировало то, что я, пройдя через все горести и тяжести жизни, все-таки сумела не сломаться и вот теперь приехала к нему аккуратненькая, наглаженная и внешне вполне благополучная.

Папа поинтересовался, куда я планирую поступать. Я ему гордо сообщила, что хочу стать актрисой. Он долго и внимательно на меня смотрел, а потом веско произнёс: «Это очень опасная профессия. Не понаслышке это знаю. И ты уже взрослая, понимаешь, что я имею в виду и чем именно опасна для девушки эта профессия». Разумеется, я знала, о чем именно он пытается мне намекнуть. И поначалу даже возмутилась, вскинула бровь и подумала: «Ничего себе, я тут росла-росла и выросла сама, без его помощи, а он мне тут советовать будет!» Отец мгновенно почувствовал эту мою реакцию – все-таки, очевидно, какая-то тонкая связь между нами была. И сменил тон. «Если ты уверена, что сможешь с этим справиться, тогда, конечно, иди, я в тебя верю», – сказал он. И я запомнила его слова на всю жизнь. Сейчас, по прошествии стольких лет, я с уверенностью могу сказать – меня не коснулась та опасность, о которой говорил отец. У меня всегда были строгие нравственные установки. Да, они не добавляли мне ролей. Да, было непросто и иногда приходилось вести себя достаточно решительно и смело. Но я справилась.

Папа повел меня показывать дом, который он строил уже много лет – как я поняла, для новой жены, ее дочки и своей мамы, которая тоже жила в этом городе неподалеку от них. Я предполагала, что встречусь с ней, своей второй бабушкой Настей, и даже захватила с собой из дома небольшой подарочек – красивый платок. Свою вторую бабушку я знала очень плохо, мы встречались пару раз в детстве. С моей мамой она не дружила, была в контрах. Помню, как мама встречала ее у нас в гостях, в комнате общежития. Усаживала за стол, который красиво сервировала, ставила на стол лучшие чашки, всевозможные вкусности, приготовленные своими руками. А свекровь сидела с поджатыми губами, держа двумя руками на коленях лакированную сумочку, и говорила о том, какой умница ее сын. Как я поняла потом, папина мама очень ревновала своего сына к маме, была недовольна его выбором и хотела ему лучшей доли. О чем не стеснялась маме сообщать. И каждый раз, когда мама оказывалась в ее доме, демонстративно нарушала уединение сына и невестки, рассказывала, что та не так готовит, не так ведет хозяйство, в общем, всячески пыталась показать, что она не пара ее сыну. А в тот единственный приезд папиной мамы к нам в гости произошла очень неприятная история. Мы увидели, как наша вторая бабушка глотает какие-то красивые драже из стеклянной баночки. Со временем я поняла, что это были таблетки от давления, довольно сильные. Но тогда мы решили, что это конфетки – круглые, белые. Мы стащили баночку из ее сумки, открыли и убедились в своей правоте – шарики были сладкими на вкус. Мы решили их немного поесть. Но не глотать целиком, а облизывать. А облизанные таблетки плевали под кровать. Я действовала осторожно, выплевывала шарики почти сразу, а сестра держала их во рту дольше. И через несколько минут ей стало плохо. Мама тут же кинулась к нам – стала пытать, что мы ели и что пили. Мы, естественно, в отказ: ничего не знаем и ничего не ели. Тут мамин взгляд упал на пол под кровать. Она увидела белые шарики и пустой пузырек, валяющийся рядом. И мгновенно все поняла. Сестре вызвали «Скорую», отвезли в больницу, откуда она вскоре вернулась бледная и унылая и рассказала, что ее заставили выпить ведро воды и промыть желудок. Так мы познакомились с нашей бабушкой. В результате мы всю жизнь считали, что у нас есть бабушка настоящая, с которой мы проводим все время и любим ее, а еще есть какая-то посторонняя тетенька, которую тоже почему-то называют нашей бабушкой.

И вот мы встретились через много лет. Мне навстречу вышла очень пожилая женщина, одетая очень просто – в ситцевый старый передник, выцветший платочек на голове. Она рассматривала меня растерянно и не знала, как реагировать. «Ба, я тебе подарок привезла», – сказала я и протянула ей платок. Что с ней случилось – не передать словами. У нее задрожали губы и на глаза навернулись слезы. Она взяла этот платок, тут же надела вместо того, что был у нее на голове. И глубоко задумалась. Она не могла не знать обо всех недостатках своего сына, пусть даже и оправдывала их (мы знали, что у папы, кроме гобоя, на котором он играл, был еще один инструмент – серебряный английский рожок. Бабушка Настя прятала его в надежном месте, опасаясь, что ее сын его пропьет). Она не могла не знать, что нам пришлось расти в сиротстве и практически нищете по вине нашего собственного папы. И вот перед ней стоит внучка, которую бросил ее сын, и протягивает ей пусть простенький, но все же подарочек. Было о чем задуматься.

Мне стало ее ужасно жалко. Я смотрела на дом, который отец строил и которым так гордился. Даже мне было очевидно, что он его никогда не достроит, и бабушка так и закончит свои дни в том стареньком маленьком флигеле, в котором сейчас живет, и все ее надежды на лучшую жизнь будут тщетными. В тот момент дом представлял собой коробку с крышей, но в мечтах отца все уже было распланировано, и он мне показывал: «Вот тут будет вход, здесь комнаты». Потом он предложил мне прогуляться до соседних домов. «Их все равно сносить будут, они стоят пустые, жильцов выселили, а я заходил внутрь, там много всего полезного, проводка еще хорошая и керамические изоляторы для этой проводки тоже подходящие, пойду скручу их по-быстрому». В общем, я поняла, что ни финансово, ни морально отец с бабушкой новый дом уже не потянут.

Когда мы с ним прощались, папа всячески намекал, что дом он строит не только для себя. «Вы с сестрой тоже можете приехать и жить тут», – сказал он. Я содрогнулась. Представить себе жизнь в этом недостроенном доме в частном секторе Артемовска было решительно невозможно. Да и зачем? Общаться с папой после стольких лет, что мы не виделись и он вычеркнул нас из своей жизни? Какие-то чувства у меня к нему возникли, но они были далеки от той любви, что была у нас с бабушкой. Бабушка была своя, родная, уютная и всепрощающая. Мы ее не бросили бы ни за какие коврижки.

На следующий день я отбыла в Ростов. Мы даже обнялись на прощание, но так и не пообещали друг другу, что встретимся снова.

Та встреча с отцом и разговор по поводу выбора моей будущей профессии были очень важны для меня. Отец дал мне понять, что поддерживает мое решение и мой выбор. Но больше мы с ним не виделись. Через несколько лет, когда я уже училась на театральном отделении Ростовского училища искусств, а у сестры один за другим родились двое детей, от папы пришло письмо. Он просил помочь ему деньгами. Говорил, что в связи с состоянием здоровья (а точнее, в связи с пристрастием к алкоголю) его положили в лечебницу, и у него денег нет ни на что, даже, как он написал, «на трусы и сигареты». Мы несколько раз прочитали письмо. Долго думали, что нам делать. Папа неоднократно в письме упоминал, что помогал нам материально, а теперь пришла наша очередь отдавать свой дочерний долг. Мы начали колебаться. Но выручила бабушка. Она пошла в свою комнату и откуда-то достала пожелтевшие квиточки, по которым мама когда-то получала на нас алименты. Она, оказывается, хранила все счета, на всякий случай. Мы внимательно изучили эти почтовые переводы, их было немного, и стало очевидно, что папа пересылал нам деньги крайне нерегулярно и продолжалось это совсем недолго. Папа всю жизнь, как мог, бегал от алиментов, мама всеми правдами и неправдами его находила, писала в партком, в профсоюз, выясняла, сколько он получает и сколько нам должен, – все эти маневры не приносили никакого результата. Я решила, что, став взрослыми, мы вполне могли бы по отношению к нему поступить точно так же – отказать в материальной помощи. Тем более то плачевное состояние здоровья, в котором он пребывал, отправляя нам письмо, он заработал себе сам.

Как бы там ни было, у нас самих просто не было никакой возможности поддерживать отца, мы сами едва сводили концы с концами: сестра не работала и сидела с малышами, ее муж тоже еще очень непрочно стоял на ногах в финансовом плане, на столе у нас были помидоры (поскольку их в Ростове всегда было в избытке), баклажаны, картошка, каша и макароны местного производства, которые, сколько их ни вари, всегда оставались «альденте». Раз в месяц удавалось заполучить пачку сливочного масла, и тогда наступал праздник – макароны с маслом казались пищей богов. В общем, мы ничем не могли помочь своему отцу. Прочитали еще раз фразу, что ему не хватает «на курево и трусы», рассудили, что курить вредно, а трусы ему его собственная мать как-нибудь купит с пенсии, и закрыли эту тему навсегда.

Глава 11. Поступление в театральный

В театральный институт я поступила далеко не сразу. Начнем с того, что я вообще не имела представления о том, как туда поступать. Я была совершенно наивна и знала только, что надо ехать в Москву. У нас в студии был один парень, он был старше меня, очень яркий, заметный, играл все главные роли. И вот он просто взял на вокзале билет, просто доехал до Москвы и просто поступил с первого раза в Щепкинское училище. Вернувшись в Ростов, он пришел на репетицию в студию, мы, естественно, бросились его расспрашивать, что и как, и он уверенно сказал: «Надо не спрашивать, а ехать и поступать». Мы с подругой решили, что он абсолютно прав, и поехали. Подруга договорилась со своей московской родственницей, что мы поживем во время поступления у нее. Сели в поезд, по дороге учили программу, которую подобрали кое-как, не зная, как вообще это делается, просто выучили первые попавшиеся стихи, басню, прозу. Вышли в Москве на Казанском вокзале, подруга позвонила тете из автомата, потратив последнюю двушку, и тетя страшно удивилась. Видимо, во время своих прошлых бесед они как-то не расслышали друг друга, и у тети на наш счет не было ни малейших планов: у нее был полон дом каких-то гостей, и нас пускать на ночлег она вообще не планировала. «Ты, так и быть, переночуй одну ночь, а подругу твою я не пущу», – объявила подругина тетя. Так я оказалась на вокзале. Там я ночевала, умывалась и чистила зубы в вокзальном туалете, питалась пирожками в буфете и морально готовилась к поступлению в театральный вуз столицы.

Начали, как водится, с МХАТа. Приехали, начали разбираться, как это вообще работает. Схема поступления в главный театральный вуз страны была отработана годами. На входе в аудиторию студенты-третьекурсники формировали так называемые десятки, заводили по десять человек внутрь, на первое прослушивание. Желающих было огромное количество, можно было весь день прождать, прежде чем внутрь попасть. Я дождалась своей очереди и в составе одной из десяток проникла внутрь. Тогда я впервые увидела, как проходит прослушивание. Читали по-разному – кто-то бойко и завораживающе, кто-то откровенно плохо, а количество странных, явно не очень стабильных психически людей, желающих стать актерами, переходило все мыслимые границы. Вышла, помню, одна такая девочка, похожая больше на мальчика, одетая в брюки и рубашку, и, держа на вытянутой руке вырванные с мясом страницы книги, громко объявила. «“Фауст”. Гёте» (звук «Г» она при этом смягчила так, как и в Ростове не все могут, получился Хёте). «Стоп, сказали ей, вы будете читать монолог Фауста? Почему?» – «Потому что это сокровищница мировой классики», – объяснила она, вновь вскинула руку с обрывками книги и начала заново: «“Фауст”. Хёте». – «Подождите, но зачем же вы книгу-то порвали, надо же было выучить наизусть?» Девушка не обратила на эту ремарку внимания и вновь начала сначала. Еле ее усадили на место, попросив сначала все-таки выучить отрывок наизусть, а потом уже приходить на прослушивание. Я, наслушавшись этого «Фауста», переволновалась и, когда меня вызвали, начала вдруг сбиваться и путать слова, хотя выучила все, как мне казалось, текст отскакивал от зубов. Меня тоже отправили восвояси с пожеланием сначала выучить текст.

Я не отчаялась, потому что знала – надо прослушиваться не в одном вузе, а во всех четырех сразу. Так делали все абитуриенты и, уже пройдя прослушивания и получив допуск до экзаменов, несли документы в тот вуз, который их принял или который больше всех понравился. Я отправилась в ГИТИС на курс Людмилы Касаткиной. Но ее на прослушивании не было. Я начала читать. Меня тут же остановили: «Стоп! У вас же говор! Вы нам не подходите, мы не уверены, что сможем его исправить». Я возмутилась, ведь «Г» я произносила, как москвичи – правильно. Но я даже не предполагала, что южный диалект – это не только фрикативное «Г», и как раз все остальные признаки этого диалекта в моей речи присутствовали весьма ярко. Конкурс в тот год был 250 человек на место, и, конечно, педагогам было из кого выбрать. Меня с моими особенностями произношения даже слушать не стали.

В Щукинском училище тоже не задалось. Оставалось театральное училище им. Щепкина. Придя в Щепкинское училище, я стала читать им отрывок из книги Павла Вежинова, по которой был в свое время снят фильм «Барьер» со Смоктуновским. Речь там шла о девушке, которая обладает паранормальными способностями, чуть ли не летать умеет. Начинаю читать: «Меня зовут Доротея. Мой отец был худой, как скелет. Я такая же худая, как мой отец. Он был чиновник. Он сам так говорил. Мой отец был чиновник. Он сам говорил, что он чиновник. Теперь никто не употребляет этого слова, сейчас все говорят “служащий”. Почему служащий? По-моему, глупо и обидно. Это слово не подходит человеку. У нас была собака Барон. Мы кричали: “Эй, Барон, служи!” …Собаки ужасно не любят служить. И люди не любят, и собаки, о птицах и говорить нечего». И так далее.

Юрий Мефодьевич Соломин и его жена Ольга Николаевна, присутствовавшие на прослушивании, насторожились. Они сначала не поняли, что это монолог, решили, что я о себе рассказываю. Потом, конечно, справедливо рассудили, что получается чересчур литературно, да и на нашу действительность не совсем похоже, слишком много признаков иностранного быта. Но на несколько секунд они прямо были ошеломлены. И Ольга Николаевна, повернувшись к студентам, которые сидели тут же в аудитории, говорит им: «Вы посмотрите, девочка пришла поступать, а какой уровень! Какая достоверность!» Я впечатлила их своим монологом, и меня попросили спеть. Я завела: «В горнице моей светло!» Они поморщились: «А можно что-то другое, не эстраду?» Я растерялась – мне всегда казалось, что это по-настоящему народная песня. «Ну ладно, а заплакать можешь?» – говорят мне. И тут меня охватывает паника. С того дня, как я похоронила маму, заплакать мне практически никогда не удавалось. В тех случаях, когда обычно люди плачут, я чувствовала только ком в горле и глухое отчаяние, слёз не было, несмотря ни на какие усилия. Но в тот момент я была в невероятном отчаянии – я уже провалилась в три вуза из четырех, и Щепка была моим последним шансом. Ну вот, думаю, сейчас не сумею заплакать, мне откажут и здесь, и я опять поеду домой. Слёзы тут же брызнули из моих глаз. Ольга Николаевна опять повернулась к четверокурсникам и говорит: «Вы видели, что делает эта девочка?! Ну-ка отведите ее в библиотеку и подберите ей нормальную программу». Со мной начали заниматься, выбрали мне отрывок из «Барышни-крестьянки» – классическую тему, там, где героиня знакомится с Алексеем. И басню подобрали, и стихи. «Только вот про «горницу» не пой больше, что угодно пой, только не этот ужас. Хоть «во-поле-береза-стояла».

Меня даже поселили в общежитие училища на время подготовки к конкурсу, что было вообще немыслимо. И я, будучи абитуриенткой, общалась со студентами, некоторые из которых уже даже в кино снялись, что в моих глазах делало их звездами мирового масштаба. Однажды в общежитие на танцевальный вечер пришел Антон Табаков, пытался со мной разговаривать и даже заигрывать. Он был яркий, харизматичный, очень модно одет, но комплимент сказал мне какой-то, как мне показалось, сомнительный. Пришлось вспомнить науку, которую я хорошо усвоила, живя в Ростове. Там мужчины горячие, и их надо уметь отшивать, аккуратно, но решительно. Я была очень трепетная девочка, целомудренная и нежная, но отвечать на сомнительные комплименты умела хорошо. И даже несмотря на то, что это был не какой-то проходимец, а Табаков, сближаться с ним не планировала.

День финального прослушивания приближался. Незадолго до этого я, входя в двери Щепкинского училища, столкнулась с четой Соломиных. Они выходили на улицу, она держала его под руку, а у него на шее я увидела гипс. Воротник такой гипсовый. «Ой, что это у вас?» – спросила я не совсем тактично. «Ну вы разве не знаете? Сейчас это модно, все так ходят», – ответил с улыбкой Юрий Мефодьевич. А потом объяснил, что в темноте в кулису хотел уйти, туда, где железная такая конструкция. Обычно путь до гримерок за кулисами подсвечен фонарями, а в тот день по какой-то причине освещение не работало. Соломину нужно было срочно бежать переодеваться для следующей сцены. И он на бегу в полнейшей темноте вошел головой в эту железную конструкцию и повредил себе шею. «Взяли паузу, сделали мне укол обезболивающий, и я вышел доигрывать спектакль», – подытожил Соломин. Я была восхищена этим великим артистом: во-первых, тем, что можно из любви к искусству свернуть себе шею, а во-вторых, что в таком состоянии можно не бросить спектакль и доиграть до финала.

Наступил самый ответственный день. Все три тура я прошла, и меня допустили до основного конкурса. Я неделю ждала этого дня, томилась в ожидании, нервы были на пределе. А в день главного испытания в Москве вдруг наступил какой-то нечеловеческий холод. Июль, но при этом температура на улице не выше плюс 10–13 градусов. А у меня с собой, кроме сарафана и босоножек, ничего нет. Добираться от общежития до Щепкинского училища надо было по Тверской пешком до метро и после поездки в метро еще пешком. Замерзла я просто невероятно и вымокла насквозь. Дойдя до аудитории и взглянув на остальных девочек, которые претендовали на поступление, я решила, что шансов у меня нет никаких, – они все выглядели с иголочки, в наглаженных платьях и с прическами, а я была как мокрая курица, платье, в котором я приехала, было сшито еще на мой выпускной, и босоножки тоже не заслуживали доброго слова. Я упала духом, «сложила лапки» и решила, что бороться бесполезно. Выйдя на сцену, взглянула на Соломиных, которые восседали в президиуме, и поняла, что они, мягко говоря, удивлены. Они не поняли, что со мной не так – я была на высоте все эти дни, со мной занимались, подготовка у меня была на уровне – почему же я читаю так, как будто уже заранее сдалась и смирилась с поражением? Они пытались доказать всем, кто сидел рядом с ними, что девочка хорошая, у нее есть задатки, просто сегодня что-то пошло не так. Но на лицах педагогов читалось сомнение. И тогда меня попросили станцевать. Заиграла музыка, в которой я угадала что-то наподобие канкана. Ну канкан – значит, канкан, решила я и начала аккуратно выбрасывать вперед ноги и делать движение, как будто я полощу вокруг них юбками. Комиссию мои танцы явно не впечатлили. Это уж потом умные люди объяснили мне, что в Щепкинском училище канкан неуместен. Это в Вахтанговском можно было хоть на голове стоять, хоть на шпагат садиться – все бы приняли. А в этом насквозь академическом училище танцы приветствовались только приличные.

Своим танцем я совсем, как говорится, «завалила участок». Ольга Николаевна подошла потом ко мне и говорит: «Ирочка, что ж такое с вами случилось? Мне так жаль, вы по типажу абсолютно наша девочка». Но деваться было некуда, поступление мое зависело не только от мнения Соломиных. И я совсем было уже приготовилась ехать домой несолоно хлебавши, но кто-то из опытных абитуриентов, случившихся рядом, сказал: «А ты же прошла все туры, почему ты не хочешь попытаться попробовать поступить в Питере?» Оказывается, абитуриент, дошедший до конкурса в Москве, имеет право получить соответствующую справку и ехать поступать уже без туров в театральные вузы любых российских городов. Там экзамены начинались позже, и я еще вполне успевала. По совету абитуриентов я взяла справку, что была допущена после третьего тура на творческий конкурс. Одна прекрасная девушка из Питера, с которой мы познакомились на всех этих прослушиваниях, дала мне телефон своей мамы и заверила, что та меня с удовольствием примет и разместит в их квартире на время поступления. Это было невероятно. Совершенно незнакомая мне посторонняя женщина пустила меня в свою квартиру, дала раскладушку, перину, крахмальные простыни, накормила завтраком. И я, воодушевлённая, пошла пробоваться в ЛГИТМИК на курс Малеванной. «Очень мило», – сказала Малеванная, прослушав меня. Но когда объявляли список тех, кто допущен до экзаменов, моя фамилия не прозвучала.

Это было самое время для того, чтобы впасть в отчаяние.

Я вернулась на родину и устроилась на Ростовский машиностроительный завод в контору литейного цеха. Этот цех делал оборудование для макаронных заводов по всей стране. В литейном цеху было все по-настоящему: доменные печи, которые не останавливались, рабочие, которые трудились в несколько смен. Я сидела в маленькой конторке, где кроме меня, как сельди в бочке, теснились еще восемь человек, и обсчитывала какие-то табели. К концу года я спросила у кого-то из начальства: «А интересно, чьи должностные обязанности я сейчас выполняю?» Ты младший экономист, ответили мне. И я подумала: «Надо же, люди пять лет учатся, чтобы потом сидеть вот здесь, в этой конторке, и всю жизнь обсчитывать табели». От этой работы я жутко уставала, потому что надо было вставать в шесть, ехать через весь город на завод, я вся пропахла коксом, которым топили доменные печи, мне все время хотелось спать, работа была нудная и неинтересная, а вечером я допоздна засиживалась в театральной студии и не высыпалась хронически.

Я стала подумывать о смене места работы. Надо было на что-то жить, и я устроилась на работу в областное управление культуры – сначала была помощником по делопроизводству, а потом неожиданно стала, ни много ни мало, секретарем начальника областного управления культуры. В мои задачи входило печатать приказы, получать и отправлять почту, регистрировать её и отвечать на звонки. Звонков было так много, что после работы, оказываясь у кого-то в гостях, я на автомате брала трубку и отвечала: «Областное управление культуры! Слушаю вас!» – и только потом соображала, где нахожусь.

В то время, пока я играла развеселых девиц на сцене, моя сестра Оля все эти страсти воплощала в жизнь. В 13 лет уже выглядела на все 18 (хотя некоторые, например, я, и в 18 так не выглядели). Я была худеньким бледным существом с длинными ручками и ножками и на ее фоне здорово проигрывала. И хотя летом мы обе загорали до черноты, я все равно оставалась бледной тургеневской барышней, а она была местной Моникой Беллуччи. Если мы были рядом, на меня не смотрели. Да что там, меня просто не было. Олей очень живо интересовались ростовские парни. А она интересовалась ими. Морочила им мозги, крутила, как хотела. У нее всегда была масса друзей, подруг, шумные компании, вокруг нее бурлила реальная осязаемая жизнь. Они тусовались, загорали, ездили куда-то. Естественно, пробовали всевозможные горячительные напитки. Меня, кстати, эта тема абсолютно минула. Я помнила о папиной зависимости и категорически не хотела играть в эти игры сама. Меня это все никак не воодушевляло. А соблазны, конечно, были. Ростов всегда славился обилием хорошей рыбы и раками, которых тут ловили и ели в любой ситуации, в любых компаниях и по любым поводам. У каждой семьи был свой секрет приготовления раков, но одно оставалось неизменным – они обязательно сопровождались пивом. По такому случаю мужчины брали трехлитровую банку, которая носила гордое название баллон, погружали ее в авоську, с которой сейчас за продуктами ходят светские львицы, а тогда она была неизменным атрибутом любого забулдыги, и шли к бочке. Меньше трех литров не имело смысла покупать – что там пить-то, считали ростовчане. На любой улице можно было встретить такую бочку, рядом с которой на табуретке сидела дама, она брала банку, открывала краник и наливала под завязку страждущим. Антисанитария полнейшая, но никто не болел никакими страшными болезнями и пандемий не наблюдалось. В общем, раков ели все, и пиво пили даже младенцы, но я каким-то чудом избежала этого пристрастия. Оля не чуралась веселых компаний и к алкоголю относилась легче.

Я помню день, когда она объявила нам о скором прибавлении в нашем небольшом семействе. Мы втроем – я, бабушка и сестра – сидели на диване. И вели дискуссию о том, что подарить нашим родственникам на рождение ребенка. «Давайте подарим коляску», – предложила бабушка. «Кстати, мне тоже скоро будет нужна коляска». Мы с бабушкой переглянулись. Сестра в тот момент встречалась с молодым человеком, недавно вернувшимся из армии. Поженились Ольга с Юрием, отцом ребёнка, не сразу. Жених размышлял, стоит ли ему связывать себя столь серьезными узами на всю жизнь, но его мама, вероятно, настояла на свадьбе. О прерывании беременности речь, естественно, не шла. «Ничего, не бойся, воспитаем», – сказала наша бабушка. Быстро организовали встречу с новоиспеченными родственниками, сыграли свадьбу, чтобы не особо затягивать событие и не ждать, когда у сестры появится уже заметный живот. Разрешение на свадьбу несовершеннолетней Оли подписывала бабушка.

Поженились они в феврале 1984 года, а мой племянник Саша родился уже в апреле. Оля собиралась устроиться на завод Ростсельмаш, но, не успев выйти из первого декрета, пошла в следующий отпуск, и в мае следующего года на свет появилась моя племянница Анечка.

Я опять собралась с силами и поехала в Москву штурмовать театральные вузы. Тщательно подготовила программу. Но опять ничего не вышло. И я уже было решила закрыть для себя тему с поступлением в театральное училище раз и навсегда, но тут снова помогли добрые люди. «Ты откуда? Из Ростова? Так почему же ты не хочешь попробовать поступить в училище в своем родном городе? Это будет проще, и говор твой там никого не смутит», – сказали мне в комиссии. Я, махнув на все рукой, вернулась домой, разыскала справку о том, что год назад была допущена в училище имени Щепкина на конкурс. И отправилась с этой справкой в Ростовское училище искусств. Справка произвела действие и на комиссию – на меня посмотрели с уважением, и на меня саму – я чувствовала себя гораздо увереннее. И в результате я поступила на театральное отделение легко и непринужденно, с высшим проходным баллом. Больше всего на финальном собеседовании наших педагогов впечатлило мое знание современного кинематографа. Еще когда я училась в школе, наш преподаватель в студии пантомимы, страстный киноман, водил нас на полузакрытые показы Ростовского киноклуба, где крутили фильмы Антониони, Феллини, Бергмана. Уж не знаю, где они тогда добывали эти ленты, но я пересмотрела тогда очень много серьезных фильмов. Когда на собеседовании я начала рассуждать о фильмах «Сталкер», «Зеркало» Тарковского, «Земляничная поляна» Ингмара Бергмана, «И корабль плывет» Феллини, о фильмах Антониони, меня слушали, раскрыв рот, даже преподаватели с кафедры. Мне показалось, что некоторые из них не знали всех тех имен, которые я перечисляла. Очень это их впечатлило. И я поступила достаточно легко.

Помню, когда я еще только проходила первые отборочные туры в Щепкинском училище, «десятки» формировал студент второго курса, которого звали Сергей Беляев. Чудесным парнем оказался впоследствии и очень хорошим артистом, он сейчас работает в Театре Табакова. Нам, абитуриенткам, он казался тогда практически народным артистом – взрослый, модный, в джинсовой куртке, студент Щепки. И он, понимая, какую власть над нами имеет, играл в такую незатейливую игру. Смотрел на нас изучающе и важно изрекал: «Ты будешь артисткой, и ты будешь, и ты». Потом посмотрел на меня, перевел взгляд на остальных девчонок, как на подбор, ярких, фигуристых, с длинными волосами, и снова на меня, и припечатал: «А вот ты, конечно, не будешь». Спустя несколько лет мы с ним встретились на сцене Театра Табакова, играли оба в одном спектакле «Обыкновенная история» по Гончарову, и роль по объему у меня была даже больше, чем у него. И уже после финала за кулисами я ему припомнила тот случай. «Как я такое мог сказать? – возмущался он. – Неужели я был такой дурак?» «А представляешь, – говорю, – что значила для девочки из провинции твоя фраза? Ты чуть было не убил во мне веру в себя».

Учеба в театральном никогда и ни для кого не была легким делом. Студенты училищ обычно в своей альма-матер буквально живут, днюют и ночуют. И мы не были исключением. Бесконечные репетиции, бесконечная учеба. Мне пришлось максимум времени уделять сценической речи. Избавиться от этого самого пресловутого говора оказалось ой как непросто. А еще смущала дисциплина под названием «Сценический бой». Все эти фехтования, постановочные драки и кувырки давались очень непросто, даже несмотря на то, что в школе я занималась легкой атлетикой.

При этом мне надо было еще успевать как-то зарабатывать себе на жизнь, поскольку содержать меня было некому. Бабушка уже не могла кормить нас с сестрой, да и у меня и в мыслях не было сидеть на ее шее, а у Оли, хотя мы и жили все вместе, уже была своя семья. Я устроилась работать в канцелярию Ростовского училища искусств, и в мои задачи входило перепечатывать приказы и прочую документацию. Как только в учебе или репетициях образовывался перерыв, я мчалась в красный уголок, где мне выделили кусочек стола, хватала печатную машинку и принималась по ней стучать. Отдыха у меня не было вообще никакого и никогда. Даже поесть не успевала. Слава богу, за квартиру мы общими усилиями к тому времени уже расплатились, несколько последних взносов я выплатила из своей зарплаты, когда еще работала на заводе. Но тех 40 рублей, которые мне платили в канцелярии, на жизнь, конечно, не хватало. Впрочем, мы все тогда так жили, это ни для кого не было новостью. Парни, чтобы выжить, ночами грузили или разгружали вагоны, некоторые девочки мыли аудитории и подъезды. Я печатала. Все изворачивались, как могли. Есть мы не успевали, даже если и были на это деньги. Я брала с собой яблоки и бутерброды и могла есть их, только одновременно печатая, у меня не было другого времени на еду.

Со второго курса я начала играть в театре. Был в ростовском академическом театре такой спектакль, назывался «Айболит-86» – мюзикл, перелицованный из знаменитого фильма «Айболит-66», где все артисты пели и плясали. Я там была занята несколько лет подряд, и у меня, в отличие от остальных, даже не было дублирующей актрисы. Спектакль был пластический, а у меня на тот момент, благодаря моему учителю пантомимы, была просто отличная подготовка.

Еще один спектакль, в котором я принимала участие, сейчас, к счастью, уже нигде не идет и идти не может. Такие пьесы «на злобу дня» ставились во всех театрах Советского Союза по разнарядке, независимо от уровня театра, и в Ленкоме, и в ДК шарикоподшипникового завода областного центра. Они должны были пропагандировать советский образ жизни и клеймить тех, кто не хотел жить по заветам партии. Уровень драматургии роли не играл, там обычно была совершенно адская смесь главных героев, от Ленина и Сталина, до работников труда, и стахановцев, и колхозников, и деклассированных элементов. В спектакле, в который ввели меня, действовали двуличные молодые люди, которые пытались сбить с пути истинного молодую чистую героиню. Внешне они были такие правильные комсомольцы, говорили грамотные слова, списанные с какой-то агитки, клеймили Запад и восхваляли социалистический строй, а когда она познакомилась с ними поближе, оказались гнилой фарцой, перепродавали друг другу джинсы, преклонялись перед Америкой и творили сплошной разврат. Когда меня знакомили с моей героиней, мне сказали: «Это роль на сопротивление». И мне было очень интересно попробовать изобразить барышню, которая погружена в пучину разврата (по мнению драматурга, написавшего пьесу, такая девушка слушает Битлов, пьет вино и – о ужас – даже обнимается при всех со своим парнем). За время студенчества я умудрилась сыграть в общей сложности порядка 250 спектаклей.

Несмотря на то, что к тому времени бабушка уже поняла, что актеры – это не «ледачи мужики», несмотря на всю ее любовь к Вячеславу Тихонову, к моему актерству она относилась все еще настороженно. Но один эпизод изменил ее отношение к выбранной мною профессии. Однажды к нам в театр приехало телевидение – делать репортаж о мюзикле «Айболит-86». Съемочная группа работала на сцене, а я стояла неподалеку, за кулисами. И вдруг на меня направили камеру. Я приосанилась. Мне задали вопрос – я ответила. Мои одногруппники расценили это как мой звездный час. Еще бы, я только на втором курсе учусь, а уже на центральном ростовском телевидении мелькаю. А спустя несколько дней, когда бабушка сидела на стуле, прикованная к экрану, в ожидании, когда закончатся новости и начнутся ее любимые «17 мгновений», я услышала знакомый голос. И не сразу поняла, что голос этот мой и раздается он из телевизора. Я подошла к бабушке и вижу, что она внимательно смотрит на свою внучку, которая в костюме, освещенная ярким светом, что-то вещает важно. Она ничего не сказала. Никак не откомментировала это событие. Но смотрела на меня в телевизоре, не отрываясь, и у нее увлажнились глаза. А следом за этим репортажем на экране возник Тихонов, и начались приключения Штирлица. Бабушка поняла, что ее внучка делает что-то действительно важное, раз появляется на экране рядом с ее кумиром. И больше вопросов о том, правильно ли я выбрала свой путь, она не поднимала.

А на спектакль ко мне бабушка так и не пришла. Сестра приходила несколько раз, приводила племянника, и трехлетний Сашка, обнаружив меня на сцене, на весь зал кричал: «Тётя Ила! Тётя Ила!» Мне стоило огромного мужества не кивнуть ему, не засмеяться и вообще никак не отреагировать, когда сестра пыталась усадить его обратно в кресло. А вот бабушка так и не увидела меня на сцене. Помню, когда я отправилась поступать в столичный вуз, она посмотрела на меня грустно и вздохнула: «Вот ты уедешь туда, в свою Москву, поступать, а я тут умру». И очень обрадовалась, когда я оставила свои попытки и обосновалась в Ростове.

День, когда бабушки не стало, я помню очень хорошо. Это случилось 23 февраля 1987 года. Я тогда училась на втором курсе, и мне предложили заработать немного денег – провести дискотеку в самом крупном концертном зале Ростова, во Дворце спорта. Это было грандиозное мероприятие, но на репетицию отвели всего один день. Мы с моим коллегой и соучеником по училищу Владимиром Стукановым пробежались по тексту, отыграли все, как надо, а едва репетиция закончилась, я тут же побежала в больницу – меня нашли и сообщили, что бабушка там. «Готовьтесь к худшему, – сказал мне доктор, – у нее обширный инсульт, и вряд ли она придет в сознание». Проведя в больнице почти сутки, я отправилась вести этот развеселый вечер. Ведущего на замену найти уже никто бы не успел, и я не могла так подводить людей. Изо всех сил старалась, чтобы никто ничего не заподозрил – я же профессионал! Отвела один концерт. И когда пришла в гримерку на перерыв, мне сообщили, что бабушка умерла.

А впереди был еще такой же концерт. Выхода у меня не было – только собраться и довести дело до конца. Как я стояла на сцене и что говорила – я не помню. Когда закончился второй концерт, и режиссер пришел ко мне в гримерку и сказал: «Ну вот видишь, второй раз у тебя получилось даже лучше, чем в первый! Такая ты была веселая и жизнерадостная, просто молодец», – я кивнула и рухнула без сознания прямо ему под ноги.

Глава 12. Первый муж. Знакомство и свадьба

На бабушкины похороны я попросила не приходить никого, кроме тех людей, которые знали и любили ее по-настоящему. Мне совершенно не хотелось ловить на себе сочувствующие взгляды и выслушивать неискренние формальные соболезнования, у меня просто не было на это никаких душевных сил, и это только усугубило бы мое и без того тяжелое состояние. Подруги и однокурсники хотели поддержать меня, но я им сказала, что мне так будет легче. И еще попросила их вести себя как обычно, когда я снова вернусь на занятия.

Правда, был один человек, которого я все-таки надеялась там увидеть. В то время я пыталась строить отношения с одним молодым человеком. Он был музыкантом, играл на бас-гитаре и занимался, как сейчас бы сказали, энтертейнментом – организовывал развлекательные вечера. Я с ним встречалась, но это вряд ли можно было назвать серьёзными отношениями, замуж я за него, во всяком случае, не собиралась. Хотя поначалу мне казалось, что у нас что-то может получиться, даже была уверена, что влюблена в него. Ходила зимой звонить ему из телефонной будки, поскольку телефона в нашей квартире тогда не было. Отчаянно мерзла, не чувствовала ног. «Ты там, наверное, замерзла, иди домой», – говорил он мне, сидя на своей теплой кухне. А я прямо таяла, думала – вот он какой, прогоняет меня с улицы, заботится обо мне, значит, я ему нравлюсь. Когда бабушка умерла, он осторожно поинтересовался: «Может быть, я приеду и помогу тебе?» Я сказала, что, наверное, не надо. И он, к моему удивлению, не стал настаивать. Я надеялась, что он скажет: «Я все понимаю, тебе сейчас плохо, тебе нужна помощь, можно я приеду и просто буду с тобой рядом?» А он слился. С огромным, я думаю, облегчением. И после похорон бабушки я ему сказала: «Знаешь, мы должны прекратить наши отношения. Мы не должны больше видеться» Он удивился: «У тебя появился другой?» – и я, сама не знаю почему, ляпнула: «Да, появился. Он очень хороший басист». Вероятно, решила его уколоть побольнее, вот, мол, у меня другой, и он круче тебя во всех отношениях. Но его это совершенно не впечатлило. Он сказал: «Ну хорошо, что ты сейчас сказала. А то я уже начал к тебе привыкать». Нормальные такие слова при расставании с девушкой? Ну как привык, думаю, так и отвыкать начнешь. И ушла.

Долгое время мне было вообще не до отношений, я с головой погрузилась в учебу и работу. Играла в Ростовском академическом театре драмы и была этим обстоятельством очень довольна. Конечно, большинство наших артистов мечтали о том, как их позовут на работу в Москву, и они туда уедут, но у меня тогда таких мыслей не было. А Театр драмы считался лучшим из ростовских театров, там ставили многие режиссеры, ставшие потом известными, такие, например, как Юрий Иванович Еремин, который потом долгое время возглавлял в Москве Театр имени А. С. Пушкина. И актерский состав тоже был очень сильный. Одним из ведущих артистов был Игорь Ливанов. Мне очень нравилось, как он играет, я видела его в нескольких спектаклях. Но никаких мыслей на его счет у меня тогда даже не возникало. Да и невозможно это было: во-первых, он был старше меня на 12 лет, а во-вторых, он был настоящий артист. А для нас, студентов, артисты, работающие в театре, были небожителями. Они выходили на сцену в красивых костюмах, играли главные роли, а после спектакля многих ждали поклонницы с цветами. Так что я продолжала на него смотреть, как на какого-то олимпийского бога.

У Игоря Ливанова была очень эффектная жена, невероятно красивая блондинка с длинными волосами, она тоже играла в нашем театре главные роли, и мы на нее с удовольствием ходили смотреть. У них была дочка, однажды я видела, как он привел ее на работу и пытался накормить в театральном буфете. «Я сказал, надо все съесть!» – строго говорил он. А она сидела, такая маленькая, насупленная, и послушно ела.

И вдруг страшное известие. В Ростовской области произошло крушение поезда – тяжелый грузовой состав, у которого отказали тормоза, на полной скорости врезался в хвост пассажирского поезда и серьезно повредил несколько вагонов. Многие были ранены. Погибли больше ста человек. В числе погибших были жена Игоря Ливанова и его дочка.

В театре об этом стало известно мгновенно. Игорь вернулся с похорон и долгое время был похож на тень. Он играл спектакли, но вне сцены находился в полнейшей прострации. К нему все лезли с соболезнованиями, и я, только что похоронившая бабушку, прекрасно знала, что от них ему еще тяжелее.

Довольно скоро молодые свободные актрисы начали утешать его каждая на свой манер. Выглядело это ужасно и вызывало у него совершенно обратную реакцию. Я понимала, что он чувствует, и впервые тогда подумала, что нет, наверное, на свете таких слов, которые могут помочь человеку, недавно пережившему трагедию, с ней справиться.

А потом у нас случились гастроли в Болгарию. Я тогда училась на третьем курсе и за границей не была ни разу в жизни. Впрочем, тогда это было неудивительно, мы все жили за «железным занавесом», и за рубеж выезжали только избранные. В середине восьмидесятых заграничный туризм потихоньку начал развиваться, и в Болгарию потянулись первые наши туристы, но для меня все равно это было несбыточно и недоступно. Поэтому, когда объявили, что мы всей труппой едем в Софию и Плевен, играть в тамошних театрах, я была в полнейшем восторге.

Я из тех людей, которые раз и навсегда приняли решение избегать приема любых психотропных веществ, но во время той поездки мне казалось, что я непрерывно нахожусь под влиянием каких-то препаратов. Эндорфины вырабатывались непрерывно – волшебным казалось все вокруг, даже воздух. Это был другой мир. Природа, архитектура, вкусная еда, очень красивые парни, которые с нами знакомились. Поскольку страна входила в соцлагерь, болгары в обязательном порядке учили в школе русский язык и все свободно говорили по-русски.

Кормили нас там за счет принимающей стороны и еще давали суточные, и я решила, что буду наедаться впрок в гостинице и на приемах, а суточные потрачу на магазины и подарки. Магазины вызывали, пожалуй, наибольшее удивление. Для нас, людей, воспитанных в условиях тотального дефицита, в новинку было все. Там я впервые в жизни попробовала швепс – у нас из напитков были только «Тархун» и «Байкал», а еще мы знали, что где-то есть какая-то кока-кола, ее привозили дипломаты и артисты с гастролей. А однажды я шла мимо какого-то очень красивого здания, там были витрины до пола, панорамное остекление и что-то очень красивое внутри. Я подумала: может быть, это библиотека. Зашла внутрь и увидела на витринах маленькие коробочки всех цветов радуги, один цвет переходил в другой – от темно-сиреневого до бледно-сиреневого, от ярко-красного в оранжевый и желтый, зеленый, серый, синий. Я была совершенно заворожена этими цветовыми сочетаниями и долго гадала, что же это может быть. Только спустя несколько минут до меня дошло, что это колготки. Тоненькие, гладкие и с орнаментом, в клеточку, в горошек, цветочек и полосочку. Я поняла, что сейчас разрыдаюсь прямо тут, потому что не могу выбрать, какие же из них я хочу. Денег на одну пару. Я одну за другой брала коробочки, рассматривала – эти бледно-розовые, эти ярко-розовые, эти с цветочками, а эти в полосочку. И все их хотелось купить, казалось, что каждый цвет мне был необходим. В итоге вспомнила, что мерила на днях трикотажное фиолетовое платье, и купила колготки под него – фиолетовые. И платье потом тоже купила. И бусики какие-то. Чувствовала себя королевой.

В той поездке я впервые поняла, что Игорь Евгеньевич – не просто актер, чья игра на сцене меня волнует. Меня начало волновать и его нахождение рядом. Мы постоянно сталкивались – в буфете, в автобусе, за кулисами, на экскурсиях. Я заметила, что уже буквально спиной начинаю чувствовать его присутствие в одном помещении со мной. И тогда я очень испугалась. Нас же с первого дня учебы в театральном, с первых дней работы в театре учили, что мы не должны ни в коем случае иметь никаких романтических мыслей в отношении наших партнеров по сцене, только деловые отношения. Но сердцу не прикажешь. А я понимала, что в душе начинало назревать чувство – настоящее и очень мощное, справиться с которым я не могла. Однажды после спектакля мы с девчонками пошли смотреть на щеночков – дворовая собака ощенилась прямо за нашим отелем. Мы гладим этих щеночков, потом девчонки уходят, я внезапно остаюсь одна и вижу – ко мне идет Игорь Евгеньевич. Что со мной было! Я так растерялась, что практически перестала дышать. У меня тряслись руки. Он подошел, сел рядом на какой-то деревянный ящик. И не уходит. Мы гладили этих собачек, говорили ни о чем, и у обоих уши были красные, как у смущенных пионеров.

Обратно из Плевена мы ехали поездом через Киев. И Игорь пригласил меня к себе в гости (в Киеве тогда жили его родители, но они были в отъезде). Мы поехали большой компанией – актеры и актрисы театра, и я, студентка. Друзья Игоря с любопытством на меня посматривали, не понимая, зачем Игорю Евгеньевичу эта девушка.

После возвращения в Ростов я всячески избегала встреч с Игорем. Я не могла допустить мысль, что между нами что-то произойдет и потом нам придется продолжать работать в одном театре. Это было немыслимо. Но потом Игорь пригласил меня на свой день рождения, и я не смогла отказаться. Просто не нашла повода не пойти.

Там, на дне рождения, я впервые познакомилась с родителями Игоря – Евгением Аристарховичем и Ниной Тимофеевной. Они тогда приехали из Киева в Ростов, потому что накануне случилась чернобыльская катастрофа и было очень страшно оставаться в непосредственной близости от нее. Да и Игорю необходима была тогда поддержка родителей – все-таки с момента трагедии в его семье прошло еще совсем немного времени.

Я снова оказалась среди близких друзей Игоря, и опять на меня косо поглядывали, не понимая, как ко мне относиться и что я вообще тут делаю, в каком статусе и на каких правах. Но я не подавала виду. Игорь позвал меня на день рождения, значит, я имею полное право тут находиться. Я смотрела на него в его домашнем окружении, наблюдала, как он общается с друзьями и родителями, как они к нему относятся – и мне все это все больше и больше начинало нравиться.

В какой-то момент одна барышня, тоже работавшая в нашем театре, немного перебрала лишнего и решила произнести тост. «Мне, – говорит, – приснилась умершая жена Игоря Евгеньевича, и она велела мне ее заменить». Последовала буквально немая сцена. Получилось ужасно неудобно. Я сидела и не понимала, что делать со своим лицом, боялась на Игоря глаза поднять. Человек пытается изо всех сил справиться со своей трагедией, устраивает друзьям и близким праздник, а тут такая фраза. Я поняла, что пришла пора покидать теплую компанию, – вся эта неловкая ситуация лишний раз подтверждала правоту моей теории о том, что ни в коем случае отношений в театре быть не должно.

Но как-то в результате получилось так, что я осталась. И спустя некоторое время переехала к Игорю жить. Его мама меня кормила завтраком, потом мы ехали вместе на репетицию в театр. Поначалу мы опасались заходить в здание вместе, чтобы наши сослуживцы не рассекретили нас. В театре слухи, тем более такие, распространяются быстро. И неизвестно, кто как их интерпретирует. Поэтому Игорь первым выходил из троллейбуса, в котором мы ехали, и быстро шел вперед, а я не спеша шла следом, не догоняя его. Но вскоре держать отношения в тайне уже стало невозможно, и однажды утром Игорь подождал, пока я выйду из троллейбуса, взял меня за руку и не отпускал до самого театра. И вот мы проходим в таком виде в двери театра, мимо вахтерши, мимо сослуживцев, все вокруг нас стоят в изумлении и не могут ничего сказать. В тот день, думаю, коллегам было что обсудить. А мы перестали скрываться.

На некоторое время пришлось расстаться. Дело в том, что нашего руководителя курса и главного режиссера Ростовского академического театра драмы Алексея Александровича Малышева внезапно из Ростова перевели в Тулу. А мы не могли без него закончить курс. И он придумал следующую схему. Мы должны были сдать досрочно все общие предметы – историю театра, все теоретические дисциплины, а потом переехать в Тулу и там уже закончить учебу. Нас поселили в общежитии на самой окраине города. Это было здание на самом краю заснеженного поля, через которое мы каждое утро плелись к трамваю, мерзли на ветру, ожидая его, и потом ехали в театр, в самый центр города.

Тульский драматический театр оказался прекрасным во всех отношениях – и с точки зрения архитектуры, и по репертуару. Меня очень впечатлили местные заядлые театралки. Дамы приходили в театр, нарядно одетые, в платьях и бусах, обязательно переобувались в туфельки, брали с собой театральные сумочки, расшитые бисером, и выглядело все это невероятно трогательно.

Мы очень быстро перенесли на сцену тульского театра свой любимый «Айболит-86» и вновь стали играть его во время зимних каникул. С той только разницей, что в Ростове я играла по три спектакля в день, а тут по два. Так мы влились в труппу местного театра.

А еще я именно там сыграла одну из первых своих серьезных ролей – главную женскую роль в очень непростом спектакле под названием «Звезды на утреннем небе», где речь шла о четырех девушках самой древнейшей профессии, которые на время Олимпиады были выдворены в какой-то небольшой подмосковный городок, и с ними происходили коллизии на грани жизни и смерти. У моей героини была сложная ситуация – ее оболгали, заявив, что якобы застали в неоднозначной ситуации у кого-то в комнате в студенческом общежитии, и это было своего рода клеймо. Она разозлилась и сказала во всеуслышание: «Да, я такая!», хотя не имела никакого отношения к этому случаю. Ее просто с кем-то спутали. И мою героиню вместе с настоящими жрицами любви выдворили за сто первый километр. Роль изначально досталась другой актрисе с нашего курса, но у нее случился приступ аппендицита. И в спектакль быстро ввели меня, у меня было буквально два дня, чтобы выучить роль и подготовиться. В это время в театр должна была нагрянуть комиссия из Москвы, а это было очень важное для Тулы явление. Поэтому режиссер, Владимир Михайлович Шапиро, лично занимался со мной. Брал меня буквально за руку и водил по мизансценам, объясняя: «Здесь говоришь вот так, здесь делаешь вот это». Потом мне выдали текст и сказали: «Учи». Я учила его честно до шести утра, он уже не лез, но я старалась, как могла. Повторяла роль, когда ехала в трамвае, но все равно понимала, что не выучила ее даже близко – объемы там были какие-то нереальные.

Волновалась я еще и потому, что впервые в жизни у меня была сцена, когда моей героине надо было раздеться. Она снимала только верхнюю часть гардероба, да и с режиссерской точки зрения это было решено очень гуманно – осветитель направлял на меня очень слабый луч света, и я в этом луче как будто светилась, все обозначалось чисто символически. А сцена была ключевая. Моя героиня попала после автомобильной аварии в больницу, была она в тот момент в боевом раскрасе, пластиковых серьгах – все, как полагается. И вот она сидит на больничной койке, на помосте в самой глубине сцены, ей приносят таз с водой, увлажняют полотенце и начинают им смывать с ее лица косметику, ссадины. Протирают ей руки, потом тело до пояса. Все это символизировало омовение, очищение героини. Я потом спрашивала всех своих однокурсников, как выгляжу в этой сцене, и меня все заверяли, что свет едва высвечивает меня в глубине сцены, а я выгляжу трогательно и вовсе не пошло.

В этой роли я выходила на сцену два раза. В первый раз отыграла, как в бреду горячечном, на абсолютном автопилоте. А когда пришло время идти на сцену второй раз, поняла, что у меня начисто выпал из головы весь текст. Я смотрю на партнеров и понимаю, что вот он сбылся – страшный сон артиста. Тот сон, в котором ты стоишь на сцене, смотришь в темноту зала и не можешь понять, есть там люди или нет. Потом понимаешь, что люди есть, полный зал сидит затаив дыхание и ждет, что ты скажешь. А ты не можешь ничего произнести, потому что начисто не помнишь, какую ты должна сейчас играть пьесу, в каком веке происходит действие и что у тебя за роль. Начинаешь говорить, и такой тебя ужас охватывает, что хочется удрать за кулисы и исчезнуть. Такой сон снится многим актерам и мне в том числе, и вот тут он начинает сбываться. Я стою, смотрю на партнеров, они выжидательно на меня смотрят, а у меня в голове чистый лист. Партнеры начинают тихонечко мне подсказывать слова. Есть такой специальный способ шепота, когда ты стоишь спиной к залу, зал тебя не слышит, а партнер слышит. Тут главное – делать вид, что все в порядке, чтобы зритель не увидел панику на твоем лице.

Три раза мне так подсказывали. Хуже всего дело обстояло с центральным монологом – когда моя героиня рассказывает зрителю, который уверен, что она проститутка, в чем дело и как она на самом деле здесь оказалась. Когда я первый раз произносила этот монолог, зрители сидели, вжавшись в кресла и крепко держась за поручни, и слушали, открыв рты – такой он сильный и неожиданный.

А когда играла второй раз, поняла, что у меня в голове только начало есть, а дальше я ничего не помню. А на авансцене я одна и подсказать некому. Меня охватила паника. А потом я сказала себе: «Стоп. Спектакль на русском. Смысл я помню. Автора в зале нет, значит, если я сейчас начну экспериментировать, никто меня ни в чем не заподозрит». В результате заметили мою импровизацию только режиссер и звуковик – те люди, которые хорошо знали. Но никаких упреков я от них не услышала, смысл был передан верно.

Тот спектакль много мне дал в профессиональном плане. И я на всю жизнь запомнила слова нашего режиссера-педагога Владимира Михайловича Шапиро, который, увидев, что я нервничаю, сказал: «Запомни раз и навсегда. Выучи прямо сейчас и никогда не забывай. Когда ты делаешь шаг на сцену – это не ты. Это героиня, которая думает иначе, ведет себя иначе и живет иначе, чем ты, и никакого отношения к тебе не имеет. А шаг обратно делаешь, уходишь за кулисы и вновь становишься собой». Этот совет мне очень помог в дальнейшем. С тех пор у меня нет проблем сыграть любую роль, пусть даже характер героини никак не похож на мой. В жизни я достаточно комфортный, тихий и скромный человек, а на сцене могу играть совсем разные характеры.

Меня однажды спросили: «Почему вы решили стать актрисой?» Ответов на этот вопрос может быть миллион, но мне тогда в голову пришла такая мысль. Чем хороша наша профессия? Тем, что ты можешь творить на экране и на сцене все, что хочешь и тебе за это ничего не будет. Одна из моих героинь ударила своего врага тяжелым предметом по голове и убила его. Это была адаптация американского фильма «Менталист», я играла женщину-искусствоведа, которая работала в одном очень богатом доме и подменила там картины – оригинальные на подделки. Но мою героиню заметил член семьи хозяев этого дома, и она, чтобы не попасться, убрала свидетеля, тюкнув его по темечку тяжелым бюстом. Разумеется, сама бы я никогда не стала ни картины воровать, ни людей убивать, но на экране могу себе позволить. Мои героини творили много разных вещей, но, понятное дело, на мой личный характер и на мою жизнь их поведение не повлияло никак, я не стала ни агрессивнее, ни распущеннее. Осталась собой. И вот именно благодаря тому спектаклю, своей первой главной роли и режиссеру Владимиру Шапиро я научилась переходить ту грань, которая отделяет меня саму от моих героинь, и не думать: «Боже мой, что же скажут люди, друзья, коллеги, родственники. Ведь мне придется целовать на сцене постороннего мне мужчину и раздеваться перед толпой зрителей». Это не я. И все. Точка.

Когда я окончила училище, мне пришло приглашение сразу в два театра – тульский, в котором я играла последние несколько месяцев до выпуска, и почему-то в рязанский. Но спустя некоторое время меня позвали в Ростовский театр драмы, и я, естественно, не замедлила вернуться туда. Там собирались ставить спектакль по фильму «Интердевочка» (было такое невероятно популярное в то время кино с Еленой Яковлевой в главной роли). И меня пригласили на роль молодой подруги главной героини. Меня несколько начал уже напрягать этот странный крен в сторону сомнительных молодых особ – казалось бы, выглядела я вполне невинно, сама себе представлялась эдакой тургеневской героиней и ждала, что в основном роли у меня будут такого плана, но с самого начала играла то каких-то сомнительных двуличных комсомолок, то девушку-путану. И вот опять. Нет, были, конечно, у меня и другие роли, например, в детской сказке или в «Айболите», например, где я играла сразу несколько персонажей, постоянно переодевалась и за один спектакль исполняла 19 танцевальных номеров. Но количество путан в моей творческой биографии начинало настораживать.

И в этот же момент Игорю Евгеньевичу, отношения с которым все это время продолжались, пришло приглашение поработать в Москве. Пригласил его однофамилец Игоря, наш знаменитый Шерлок Холмс Василий Ливанов. Василий Борисович всегда очень трепетно относился к своим однофамильцам и был убежден, что все Ливановы в какой-то степени родственники. И однажды он пригласил его в Москву, в свежесозданный театр под названием «Детектив». Был такой театр, просуществовал недолго, базировался в Культурном центре ФСБ. Василию Ливанову предложили его возглавить в качестве худрука, и это было довольно странное решение, потому что сам Василий Борисович в театре проработал в общей сложности месяца четыре, всю свою жизнь снимаясь в кино. Но так или иначе, театр был создан, и Игорю сказали: «Немедленно продавай квартиру в Ростове, переезжай в Москву, покупай тут что угодно, лишь бы зацепиться, а мы потом тебе сделаем нормальную квартиру». Игорь поверил, продал свою двушку и поехал в Москву. Меня он позвал с собой, и я приняла его предложение.

На те деньги, которые Игорь Евгеньевич выручил от продажи своей квартиры в Ростове, он смог найти только 16-метровую комнату в коммуналке, да и то надо было ждать, пока оттуда съедет предыдущий жилец и ее можно будет оформить. Мы рисковали оказаться вообще на улице, но на помощь пришел старший брат Игоря, артист МХАТа Аристарх Ливанов. Он уже давно жил в Москве и играл в так называемом «женском» МХАТе, которым руководила Татьяна Доронина. На лето Татьяна Васильевна организовывала для своих сотрудников дачу в Серебряном Бору. Сама Доронина с помощницей жила в небольшом отдельном домике в глубине этого участка, а артисты снимали комнаты в большом дачном доме. В комнате Аристарха стояли три кровати, шкаф, и больше из убранства там ничего не было. Летом можно было еще пользоваться верандой, вернее, ее половиной, вторую занимала семья артиста МХАТа Сергея Глебовича Десницкого, они жили в комнате напротив. Но все это было летом, а осенью нам понадобилось где-то жить. Сделка по обмену квартир затягивалась, жить нам было негде, и мы перебрались с летней мхатовской дачи в домик по соседству. Стало холодать, и мы пытались сделать из этой дачи хоть какой-то вариант утепленного дома. Дача была совсем не приспособлена к зиме, и нам удалось совместными усилиями приспособить одну из комнат, чтобы там можно было хоть как-то жить. Окна, которые выходили на террасу, заложили матрасом, потом туда придвинули шкаф. Оставалось одно маленькое окошко, и печка, которую надо было топить из общего коридора. Поскольку денег, чтобы купить дрова или уголь, у нас было немного, мы все время рыскали по Серебряному Бору в поисках того, что можно было бы сжечь в печи. Нашли помойку, на которую люди свозили ненужную мебель, тащили ошметки столов и стульев домой и отапливали ими нашу комнату. Однажды обнаружили там кусок рояля. Видимо, неподалёку в доме был пожар, и рояль прилично обгорел. И он там стоял, развороченный, струны, свернутые в спираль, торчали в разные стороны. Мы очень обрадовались, потому что это же сразу много дерева, да еще самого высшего качества, оно сухое, гореть будет просто замечательно. Что делать со струнами, не придумали, никаких кусачек, способных откусить их, не нашли, поэтому поволокли эту часть рояля прямо так, со струнами. Помните картину Перова «Тройка», где дети тащат по снегу сани, выбиваясь из сил? Вот я сама себе этих детей напоминала, пока мы этот остаток рояля по снегу до дома тащили. Дотащили, начали пилить, приспособив под это дело козлы. Струны в итоге намотали на куски отпиленной деки и прямо так в печь и засунули. Было очень красиво – струны раскалились, старый немецкий инструмент потрескивает и пылает, тепло, хорошо.

Комнату каждый день протапливали хорошенько, но к утру печь остывала и становилось так холодно, что замерзал нос. Зима вообще в том году выдалась невероятно снежная и холодная. Каждое утро начиналось с того, что я пробивала лед в ведре с питьевой водой, стоявшем в коридоре, варила овсяную кашу на завтрак, потом шла чистить от снега дорожку, которая вела от нашего крыльца к удобствам во дворе, а потом еще у меня хватало мужества обливаться на улице ледяной водой или растираться снегом.

Постепенно я наладила какой-то быт, очень немудреный, и мне даже удавалось принимать в гостях Аристарха, который иногда наведывался к нам, посмотреть, как мы устроились, и кормить его оладьями и сырниками. Он с интересом смотрел, ка мы вели наше скудное хозяйство. Но денег у нас было очень мало, и я начала лихорадочно думать, где бы найти работу. Когда я занималась пантомимой, мой ростовский руководитель с восторгом отзывался о театре Гедрюса Мацкявичюса. Я раздобыла его телефон, договорилась о встрече и пришла показываться. «Ну давай, позанимайся с нами немного, разогрейся, и мы посмотрим, что ты умеешь», – сказал Гедрюс. У него в труппе были сплошь балетные артисты, и когда они начали разогреваться, я пришла в ужас. Мой вестибулярный аппарат не шел ни в какое сравнение с их, натренированным, и я на третьем фуэте уже могла упасть, а они крутились, как волчки. Но все-таки какие-то пластические возможности во мне Гедрюс тогда увидел и разрешил к ним присоединиться. У них тогда был спектакль «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», и он был настолько потрясающим, что я сказала: «Буду делать все, что угодно, только возьмите меня туда». Гедрюс спросил: «На шпагат можешь сесть?» Я про себя точно знала, что никогда в жизни не садилась на шпагат, независимо от того, в какой форме находилась в тот момент, даже занимаясь в пластическом театре. У организма есть определенные возможности, и выше головы не прыгнешь. Но в тот момент я очень хотела ему доказать, что действительно могу все, и чуть было не села с перепугу на этот шпагат, еле встала потом.

И вот я стала заниматься с танцовщиками Гедрюса. Каждый день ездила на репетиции, это было выматывающее занятие, потому что ребята были подготовлены не в пример лучше моего, и мне надо было как-то их догонять. Приезжала домой – все тело ноет, мышцы болят… Душа нет, ванной нет, в баню тоже лишний раз не сходишь, денег нет лишних. Мылась и стирала трико в тазике. В общем, условий никаких, но я не бросала, мне очень нравились репетиции в театре Гедрюса.

В один прекрасный день у меня как-то странно закололо в боку. Как-то нехорошо. Боль была настолько сильной, что я поняла – надо идти сдаваться доктору. Поскольку в Москве прописки у меня не было, мы нашли врача, платного, но не слишком, и я отправилась к нему. Терапевт направил меня к гинекологу. Тот начал задавать странные для молодой девочки вопросы: поинтересовался, не было ли у моей мамы миомы. Я растерялась. Пришла на УЗИ уже напуганная, и доктор начинает меня смотреть. «С чем, – говорит, – вас ко мне прислали-то? С подозрением на миому? А ну-ка, давайте посмотрим. Знаешь, что, девочка? Беги оттуда, от этого врача. Никакой миомы у тебя нет. У тебя отличная двухнедельная беременность». Если бы я не лежала в тот момент на кушетке, я бы упала. Это было настолько неожиданно, насколько вообще можно было себе представить. Ты живешь в избушке, топишь ее сломанным роялем, пытаешься делать карьеру актрисы театра пластической драмы, и у тебя на этот театр единственная надежда. А тут бац – и беременность.

Прихожу с этой новостью к Игорю. И говорю фразу, которая встречается практически в каждой мелодраме: «У меня для тебя новость: я беременна». Тут же, разумеется, начинаю реветь. Он меня утешает, по голове гладит: «Ну что ты ревешь-то?» – «Мне же придется уехать обратно в Ростов! Я не могу оставаться здесь, мне же надо где-то наблюдаться, как-то вставать на учет», – говорю я. Тут же представляю, как я буду жить, когда мой любимый будет в Москве, а я в Ростове, и начинаю реветь еще громче. Сама надумала, сама расстроилась, очень по-женски. Впрочем, с женщины, которая находится на третьей неделе беременности, какой спрос? А с другой стороны – а как быть, действительно? На учет надо было вставать обязательно, нельзя было ходить беременной без анализов, контроля и медицинского сопровождения. Если девушка в моем положении не стояла на учете в женской консультации, ей не выдавали обменную карту, и рожать она ехала в обсервационное отделение, вместе с цыганами и бомжами.

На помощь пришли Аристарх и его жена, они нашли поликлинику, где можно встать на учет, и согласились замолвить за нас слово, чтобы это было не особенно дорого. Я немного успокоилась, пришла к Гедрюсу и говорю: «Вот такая история, я беременна». Он говорит: «Спасибо, что сказала сразу. У нас уже две артистки ушли в декрет, больше мы не можем отпускать никого» Но поскольку я у него была только стажером, я не могла, не имела права претендовать ни на какой декретный отпуск, у меня и зарплаты-то не было там. Он уверил меня, что я могу вернуться, как только опять приду в форму. На том и расстались.

И тут случилась еще одна неожиданная вещь. За несколько месяцев до этого я оставила свои фотографии в актерском отделе «Мосфильма» и на студии Горького. Дала им адрес нашей дачи. Тогда не было никаких агентов, и актеров искали по этим фотографиям. И вдруг мне приходит телеграмма: «Вы приглашаетесь на “Мосфильм”». Приезжаю туда, режиссер посмотрел на меня и говорит: «Как вы насчет того, чтобы постричься и перекраситься?» Я говорю: «С восторгом». И он показывает мне сценарий роуд-муви: парень и девушка едут на машине, и там по дороге с ними происходят и какие-то любовные моменты, и детективно-криминальные вещи. Называлась картина «Ловкач и хиппоза». Так вот я должна была эту самую хиппозу играть. «А когда, – говорю, – съемки-то у вас?» В июле. И тут я задаю неожиданный вопрос: «Скажите, пожалуйста, а можно меня снимать по пояс?» «В каком смысле? Зачем по пояс?» – удивляется режиссер. «Ну, потому что я беременна», – честно отвечаю ему я. Я точно знала, что такая технология существует: если съемки задерживаются и утвержденная актриса за это время успевает забеременеть, то берут вторую актрису, похожую на основную, и снимают ее со спины или в рост, а потом подснимают основную героиню крупным планом. Но режиссер вынужден был отказаться от такой схемы. Очень рискованно, да и видно будет все равно. «Очень жаль, – сказал он, – вы нам очень подходите. А вы точно беременны? Если вдруг примете какое-то другое решение – то милости просим». Время тогда, в 90-е, было очень непростое, полуголодное, нестабильное, рождаемость упала чуть ли не до нуля. А мне было всего 23 года. Так что многие бы меня поняли, если бы я вместо беременности предпочла главную роль на «Мосфильме».

Режиссер «Мосфильма» был не единственный, кто предположил такое развитие событий. Даже Игорь спросил меня осторожно, а точно ли я уже приняла решение. После того, как меня практически уже утвердили на роль, но потом завернули из-за моей беременности, я пришла домой и разрыдалась. Еще бы: роль-то в кармане была, а теперь поезд ушел. Игорь тоже понимал, что время для пополнения семьи не самое удачное: денег нет, квартиры нет, стабильности и подавно. В общем, он выдержал длинную паузу и сказал: «Ну решай сама». И я очень удивилась. Распрямилась, как пружина, посмотрела на него прямо, вытерла слезы и сказала: «А что тут решать, все уже решено!» И подумала: «Да, я хотела бы сыграть в этом фильме. Но вместо меня там с радостью сыграет любая актриса, а ребенка моего за меня никто не родит». И тема была тут же закрыта.

Вопрос с комнатой в коммуналке, на которую мы рассчитывали, переезжая в Москву, решился, когда уже у меня был весьма отчетливый живот. Коммуналка была старенькая, находилась недалеко от Южного порта (позже там построили метро «Кожуховская»). И роза ветров там была такова, что, если ветер дул с одной стороны – мы ощущали запахи шинного завода, с другой стороны – цементного, а с третьей – шарикоподшипникового. Что там творилось с экологией – объяснять, думаю, не надо. Район населяли преимущественно работники заводов, среди которых было много потомственных алкоголиков. Поскольку квартира была коммунальная, в ней, кроме нас, жило еще два соседа. В одной комнате – девушка, которая работала в комиссионном магазине, в другой – дядечка, работник шарикоподшипникового завода, звали его дядя Валера. Дядя Валера очень любил выпить, трезвым я его редко видела. А девушка Наташа имела веселый нрав, и у нее очень часто оказывались разные гости с разными намерениями. Она готовилась к приему гостей, убирала свою комнату, наряжалась, красилась, готовила на общей кухне, потом начиналось веселье с криками, песнями и музыкой, заканчивалось оно по-разному, иногда доходило и до драк.

В нашем распоряжении оказались 16 квадратных метров в ужасающем состоянии. Окна комнаты выходили во двор, во дворе находились мусорные баки, которые подолгу не вывозили, и чтобы уменьшить содержание в них мусора, эти баки дворник регулярно поджигал, весь дым и копоть летели к нам в комнату. В этот момент надо было успеть закрыть окно, иначе можно было задохнуться. К комнате прилагался еще малюсенький открытый балкончик, заставленный всякой рухлядью, и запах там стоял такой, как будто на этот балкон несколько лет подряд гадили кошки со всего двора. Рухлядь мы выбросили, а балкон я много раз тщательно отмывала, прежде чем запах там хоть чуть-чуть поубавился. Комнату доводили до приемлемого состояния своими силами. Пол был такой старый, что к центру комнаты прогибался, мы хотели его отциклевать, но там был такой слой лака и краски, что самостоятельно сделать это у нас не получилось, а циклевщиков вызывать нам казалось непозволительной роскошью. Стены оклеили самыми дешевыми обоями с незамысловатым рисунком в кленовый листочек. Окна я собственноручно покрасила, запах выветрился, и мы вселились в нашу комнатушку. В ней все было заставлено мебелью. Диван-кровать в разложенном виде занимал почти все пространство комнаты, поэтому днем его складывали. Еще там был секретер, несколько книжных полок, которые стояли на секретере. Из дома я привезла немного посуды и пару чемоданов с одеждой. Вот и весь скарб. Еще прибыл из Ростова складной стол, который в сложенном виде стоял у стены и места не занимал практически совсем, а в разложенном за ним можно было принимать гостей, что мы и делали с удовольствием. Приходили мои однокурсники, наши новые знакомые, коллеги Игоря, мы расставляли табуретки, я умудрялась что-то готовить на общей кухоньке. На кухне было так мало места, что холодильники жильцов стояли тоже у них в комнатах. Хотя в этом был и свой плюс. Дядя Валера хороший был дядька, тихий, но алкоголик – часто пропивал все свои деньги. Поэтому мне было спокойнее, когда еда находилась у меня под боком, в комнате, так она была целее.

Пришло время подавать заявление в ЗАГС. Свадебного наряда у меня, конечно же, не было и не планировалось. Подруга мне одолжила свое выходное платье, которое ей мама купила в магазине «Березка», покупки там могли совершать только иностранцы и дипломаты. Платье было достаточно свободным, покрой «колокольчиком» надежно скрывал живот. Оно было сшито из ткани, похожей на парчу, и я чувствовала себя в нем королевой.

Денег на фотографа у нас не было, и мы выдали фотоаппарат брату Игоря – Аристарху, с просьбой поснимать нас. Он не очень понимал, как с ним обращаться, выставлять диафрагму не умел, и в результате вся съемка получилась такой, как будто свадьба проходила в полной темноте. Отмечали прямо в нашей комнате, я сама накрывала стол, за столом сидели человек десять, включая жениха и невесту. Были родители Игоря, моя подруга, Аристарх с женой и Василий Борисович Ливанов. Приехав к нам, Василий Борисович Ливанов шикарным жестом открыл багажник своей «Вольво»-купе вишневого цвета и достал оттуда огромную коробку. Еле дотащил до дома, поставил на стол и гордо сказал: «Достал!» В коробке был сервиз на 6 персон: и тарелки, и чашки, и чайник, и все на свете. И это была такая радость! Я чуть ли не до потолка прыгала: у меня появился настоящий сервиз. Помню, еще в Ростове-на-Дону мы пригласили кого-то из друзей Игоря домой, и я увидела, что вилки-ложки у него алюминиевые. Мне стало неудобно, я взяла мамино золотое кольцо и отнесла туда, где принимают ювелирный лом. Ювелир вынул из кольца камень александрит, сообщил мне, что он ничего не стоит, а золото взял, дав мне за него каких-то небольших денег, и я купила классический набор вилок и ножей. Так что вилки у меня уже были, а теперь появился еще и сервиз. В те непростые времена это было счастье.

Мы взяли такси и поехали до ЗАГСа. Я довольная, счастливая, нарядилась, накрасилась, сережки, какие были, в уши вставила – в общем, все, как надо. Сидим с подругой на заднем сиденье, на переднем жених. Таксист разговорчивый попался: «Куда, – говорит, – вы такие нарядные едете?» – «Жениться, – говорим, – едем». – «Как же здорово, – говорит он, – что вы вот такие женитесь, молодцы. А то бывало везешь невесту, а она с пузом». Мы все смеемся до слез, а он не понимает, в чем дело.

К житью в коммуналке пришлось привыкать. В подобных условиях, когда в твоем распоряжении только комната, а все остальное – места общего пользования, я жила только в раннем детстве, в творческом общежитии на улице Турмалиновской. Помню, ко мне в гости приехала сестра с младшей дочерью – моей племянницей. Мы никак не могли объяснить девочке, почему нельзя открывать дверь в соседние комнаты и входить туда. Она все удивлялась: ну вот же квартира, она же наша, вот ванная, коридор, туалет, кухня – это понятно. А эти две комнаты – что там? Почему нельзя туда ходить?

Глава 13. Рождение Андрея

После свадьбы я на правах уже законной супруги прописалась в нашу комнату, присоединилась к поликлинике, и дело пошло проще. Однажды в один из декабрьских вечеров к нам пришли гости, я суетилась, принимая их, устала, намаялась и мечтала только об одном – рухнуть в постель и как следует выспаться. Предчувствуя, как сейчас отдохну, я легла и тут же почувствовала, как начались схватки. Я всеми силами убеждала сама себя, что мне показалось, что это не сегодня, что я еще посплю. Но ничего не вышло. Трогаю Игоря, который уже заснул, за плечо и говорю: «Ты знаешь, пора». У него лицо сделалось бледным. Он немного растерялся, что, впрочем, не удивительно для мужчины в подобной ситуации, и позвонил в «Скорую».

К приезду «Скорой мы подготовились заранее. Одна знакомая поделилась с нами опытом: «Если хотите, чтобы вас отвезли в хороший роддом, надо врачей «Скорой» чем-нибудь угостить». И я припрятала в холодильнике баночку черной икры. А когда бригада приехала и врачи сообщили, что время у нас еще есть, я предложила им попить чаю и угостила бутербродами с икорочкой. «Отдохните, – говорю, – вы же мотаетесь целыми днями». И они так обрадовались, что хоть кто-то из пациентов не умирает и не истерит, а угощает их дефицитным продуктом, съели все бутерброды, а потом повезли нас по нашей просьбе в нормальный роддом. В вашем районе, говорят, хорошего роддома нет, мы отвезем вас в соседний и объясним, что, мол, схватки усилились по дороге и нет времени ждать. Они не имеют права не принять вас. Так и сделали. И я оказалась в четвертом роддоме – одном из лучших в Москве.

Привезли нас туда, Игорь стоит растерянный, не понимает, что ему делать. Я говорю: «Чего ты будешь тут стоять? Поезжай домой, я дам врачам номер телефона, тебе сообщат». Он уехал, а мне было чем там заняться. Меня отвели в палату, там было довольно шумно. Одна женщина кричала: «Сделайте хоть что-то! Мне больно! Чтобы я этого козла еще раз к себе подпустила!», и прочее в том же духе, в общем, классика жанра. Другой барышне все время клеили на живот какие-то датчики, слушали сердцебиение плода, а я решила, что она тут на особом положении, а это не датчики, а обезболивание. Я ей говорю: «Легче стало?» Она говорит: «Нет, только хуже». Я смотрела на соседок и старалась держать себя в руках, как могла. И дышала, как надо, и на разные нужные точки нажимала. Я же ходила перед родами на курсы для беременных и кое-что знала. Главное, что я запомнила – нельзя орать, потому что кислорода ребенку не хватит. И как бы мне не хотелось кричать, я во время родов ни на секунду не забывала: ребенку кислород нужнее.

Продолжалось это дело 12 часов, всю ночь и все утро, и я время от времени думала: «Неплохо я гостей встретила! Если бы не они – хотя бы отдохнувшей была». Но вариантов не было.

В то время, пока я была в родах, меня приходили смотреть разные врачи, и одним из них был интерн-индус. Остальные интерны были сонные, помятые, а у него халатик с иголочки, наглаженный, и он такой весь бодрый и внимательный. Подходит ко мне и говорит с акцентом: «Простите, пожалуйста, я должен посмотреть, как у вас раскрытие проходит, чтобы определить, когда вы родите». Я говорю: «Давай, родненький». Он аж ушам своим не поверил, страшно удивился моему ответу. А потом мне медсестра объяснила, что к чему: «У нас тут одна роженица была недавно, сложно рожала, не в себе была, глаза закрыла, пережидая схватки. Этот интерн подошел, чтобы посмотреть, как у нее дела продвигаются, а она глаза открыла, увидела черное лицо, испугалась и укусила его за руку. Насквозь прокусила». Я посмотрела на интерна, а у него и правда рука забинтована. И он, уже напуганный неадекватными роженицами, удивился и обрадовался, что кто-то может называть его «родненьким» и не планирует кусать до крови. А мне, честно говоря, в тот момент абсолютно все равно было, какого он пола, какой у него цвет лица, с какой он планеты. Мне было важно понимать, сколько все это еще будет длиться. И когда я услышала: «Где-то час», я очень обрадовалась и поблагодарила его.

Спустя час меня погрузили на каталку и отвезли в родзал. Я говорю: «Все буду делать, что вы скажете, даже могу вам достать контрамарки на спектакли в театр Василия Ливанова – только спасите». Я задала тему, и между схватками они меня спрашивали: «А какой Ливанов в жизни?» – и я им все рассказываю, а сама в свою сторону гну: «Только дайте мне ребенка сразу к груди приложить, как родится». Они говорят: «Ладно, уговорила, дадим».

Мне было тяжело, но я все время думала о ребенке – ему-то каково! Я внимательно слушала все советы акушерок, старательно все выполняла, и наконец все закончилось. Мне показали ребенка, поднесли его к лицу и говорят: «Мать, ну-ка посмотри внимательно, кто это у тебя тут? А то потом скажешь нам, что мы его подменили». Я смотрю на малыша и говорю: «О, Андрюша родился!» Это случилось приблизительно в два часа дня 6 декабря 1989 года.

В то время было не принято сразу прикладывать новорожденного к груди, но я так расположила к себе этих врачей, что для меня сделали исключение. А потом забрали ребенка и повезли меня в палату. Везут на каталке, а я смотрю по сторонам. Проезжаем мимо поста, и я там вижу телефон: «Остановите, пожалуйста, и дайте мне позвонить». Набираю домашний номер и слышу голос Игоря. Он очень испугался, потому что никак не ожидал меня услышать, сообщить о рождении Андрюши ему должен был врач, никак не я. «Что случилось? Что не так?» – «Все отлично, – говорю, – у нас сын родился. Давай собирай все, что мы там наготовили, и вези в роддом, чтобы акушеров благодарить». Он приволок огромный пакет заготовленных заранее разных дефицитных вещей, там было все, что угодно, и колбаса, и хрустальная ваза – все, что мы могли тогда собрать, в то непростое время. И мы раздавали эти подарки акушеркам.

Взглянув первый раз в глаза своего сына, я увидела очень спокойного внимательного человека. Он смотрел мне прямо в лицо и как будто изучал. Я пыталась приложить его к груди, но он ручками уперся в меня, отстранился, чтобы было удобнее смотреть. Остальные дети, находящиеся в палате, были заняты делом: присосались к своим мамам и сосредоточенно ели. А Андрюша на меня смотрел. И выражение лица было такое примерно: «Так вот ты какая снаружи!» Космическое было ощущение. Я не знала, что так бывает, не думала даже. На курсах рассказывали про разные моменты: как его купать, как кормить, как он будет кричать и не спать. Но что возможно и такое – не представляла.

Когда Андрюша родился, по шкале Апгар ему поставили 9 баллов из 10, это очень высокая оценка, которая говорит о том, что с малышом при рождении все нормально и никаких проблем со здоровьем у него нет. А на второй день привозят ребенка, и я вижу, что его будто подменили: он очень беспокойный – кричит, ножками сучит. Начинаю выяснять у медсестры, что могло с ним случиться, и она говорит: «Может, это из-за прививки? Ему сделали прививку БЦЖ». Я говорю: «Как?! Без моего ведома, без моего согласия?» Оказалось, что так положено, на второй день всем детям делают прививку. И с этого дня у Андрюши начались проблемы с пищеварением, долго болел животик. И к тому же одна ножка и одна ручка у него немного вывернулись, как это бывает у детей с ДЦП. Накануне с ручками и ножками все было нормально, а тут явственно виден дефект. Ему поставили диагноз: правосторонний гемосиндром. Позже другие врачи мне объяснили, что серьезные осложнения с побочными эффектами дала именно вакцина. Но откуда мне, молодой мамочке, было знать, что здоровому крохе сделают на второй день от роду какую-то прививку.

Когда я с Андрюшей вернулась домой, нас встретила мама Игоря, которая приехала из Киева, чтобы помочь. Спала она под батареей на матрасе. Этот матрас приехал с нами из Ростова в рыжем таком жестком чемодане, и на его крышке было написано «матрац». Я подозреваю, что достался он нам от дедушки с бабушкой. И вот этот «матрац» мы разворачивали под батареей, дверь на балкон уже было не открыть. Но получался полноценный спальный гостевой комплект.

Андрюшину кроватку поставили в единственный свободный угол. Приданого у него было немного: постельное белье, одеяльце, несколько пеленок, распашонки и шапочки. Наша соседка по мхатовской даче Елена Десницкая, с которой мы подружились, пока там жили, сказала: «Не переживай, я сейчас брошу клич по театру, и мы соберем вам все необходимое». Через несколько дней привезла самодельную люльку: на раме от журнального стола была закреплена корзинка, а снизу к ней приделаны колесики. Ее можно было катать по комнате, придвигать к кровати и ставить, где угодно. В ней лежал матрасик, обшитый клеенкой, и туда же было сложено все приданое, которое ей удалось собрать: ползунки, комбинезоны, спальный мешок из искусственного меха на молнии, чтобы на улице гулять зимой. Приехала даже коляска – импортная, с прозрачными окошками. Она была красивая, но откатала уже с десяток детей, колеса держались на честном слове и все время норовили отвалиться. И все-таки это была настоящая коляска. И самое занятное – среди приданого была кофточка, которую связала Алла Покровская, мама Миши Ефремова. Когда Мишенька был совсем крошечный, он ходил в этой кофточке на пуговичках. А потом она кочевала по всему МХАТу, в ней щеголяли все театральные дети, и в конце концов она попала к нам.

Никаких памперсов не было в помине, я запасла целую гору марлевых подгузников, и все это целыми днями стиралось и гладилось. Бабушка нам очень помогла в первые дни – она стирала и готовила. Но потом она уехала, и начались трудные времена. Питались мы всегда очень скромно, в том числе и во время моей беременности. Никакой еды, богатой витаминами и микроэлементами, не было и в помине. Выписавшись из роддома, я продолжала есть, что придется, что успею, не особо задумываясь о качестве еды. И у меня моментально развилась очень серьезная анемия. Если я резко вставала – кружилась голова, слабость была жуткая, и я все время хотела спать.

Однажды Игорь уехал на гастроли, и на неделю приехала моя сестра Оля. Это был настоящий рай. Оля, к тому моменту уже мама двух детей, прекрасно понимала, что нужно молодой маме. Она говорила: «Я забираю ребенка гулять на улицу, у тебя есть час, ляг и спи». Я ложилась и понимала, что из-за перевозбуждения и усталости не могу уснуть. Состояние жуткое: ты смертельно устала, у тебя есть время и возможность, а заснуть ты никак не можешь. Я заплакала даже один раз – так спать хотела, но не получалось.

В то время было принято приучать детей к режиму, то есть не кормить их по ночам. Но Андрюша никак не хотел отказываться от ночных кормлений – то ли молоко у меня было недостаточно жирное, то ли эта теория была в корне неверна. В результате первые два месяца его жизни для меня превратились в один нескончаемый день. И я в какой-то момент подумала, что если это и есть материнство, то я просто не выживу. Я же, как перфекционист, пыталась сделать все на сто процентов, поэтому усердствовала, кипятя бутылки, соски, гладила зачем-то пеленки с двух сторон. Стирать было сложно, потому что ванная в квартире была одна на всех, там мылись и там же стирали. Дядя Валера любил замочить свое белье в ванной и оставить его на пару дней, это все плавало, начинало скисать и вонять, и приходилось пинать дядю Валеру, чтобы он убрал наконец всю свою красоту из мест общего пользования. После его стирки купать ребенка в той ванне было особенно сложно: приходилось отдраивать сантехнику с хлоркой. Я стирала каждый день, потому что прекрасно понимала: если пеленки не высохнут, мне завтра не во что будет перепеленать Андрюшу. И вечером, когда все засыпали, я наливала полную ванную воды, туда терла на терке детское мыло, размешивала, замачивала и стирала. Если я резко наклонялась над ванной – у меня начинала кружиться голова, перед глазами плыли зеленые круги, и я теряла сознание. Поэтому было найдено оптимальное решение: присесть на корточки, положить руки на край ванной и в таком положении зафиксироваться. Так я хотя бы была уверена в том, что не свалюсь без сознания в ванную, полную воды.

Трудно было еще и потому, что я никак не понимала, что надо делать с ребенком. На курсах нам рассказывали, как носить детей и как их рожать, а что с ними будет потом – никто не говорил. Мануал – инструкция – к ребенку не прилагался. На третий день после того, как мы приехали домой, я вызвала педиатра, чтобы показать ребенка и расспросить его, что с ним делать. Пришел молодой врач. Я спрашиваю: «Сколько ребенок должен съедать?» Он достал книжку и говорит: «Сейчас посмотрим». Я говорю: «В книжке-то я и сама могу посмотреть. Все понятно с вами. У вас у самого детки-то есть?» – «Слава богу, нет», – ответил этот мальчик. Потом медсестра мне рассказала, что парень не собирался вообще-то в медицину идти, но его папа в поликлинике работал лором, и сына в педиатры пристроил. Так что врач тот мне мало помог.

Андрюшка начинал плакать, меня спрашивали: «А что он хочет?» – и я нервничала, потому что не знала ответа на этот вопрос. Вечерами ровно в шесть часов он начинал кричать, потому что у него болел животик, – врачи установили, что после той злополучной прививки пострадала поджелудочная железа, основной удар туда пришелся. Что мы только ни делали, какие только лекарства ему ни давали – помогало одно: положить ребенка животиком на живот и так лежать. Игорь как-то умудрялся засыпать, когда Андрюшка лежал на нем животом и орал прямо ему в лицо. Это только папы, наверное, так могут.

Однажды, решив хоть немного облегчить себе жизнь, я решила не ходить на улицу с коляской, тем более что там все равно была непролазная грязь, и вывезла коляску с Андрюшей на балкончик, чтобы он там поспал. Сама побежала на кухню – надо было успеть приготовить еду. Кухня в другом конце квартиры, балкон закрыт, я не слышу, что там происходит. Через какое-то время слышу настойчивый звонок в дверь. Открываю – бабушки-соседки. «Ваш ребенок орет так, что мы уже милицию вызывать собираемся». Я бегом на балкон, и действительно, Андрюша там надрывается. Я его взяла на руки, и он тут же успокоился, а меня еще долгое время мучило невероятное чувство вины за то, что я его оставила спать на балконе одного.

С чувством вины приходилось сталкиваться еще не раз. Однажды я положила Андрюшу в центр нашего большого двуспального дивана, а сама на минуту отошла. Андрюша лежал на животике, диван огромный, я думала: «Что может случиться? Он же маленький, полтора месяца всего, даже вертеться толком не умеет, не то, что ползать». Через секунду буквально слышу стук и дикий крик. Что произошло – я так и не поняла. Наверное, он попытался приподняться на ручках, одна ручонка не выдержала, подогнулась, и он скатился с этого дивана на пол. Я кинулась его поднимать, и мне показалось, что нос у него немного приплюснутый. Крови не было, никаких признаков повреждений тоже. Но я жутко испугалась и кинулась звонить в «Скорую». «Сколько лет ребенку?» – спрашивают меня. «Полтора» – «Года?» – «Нет, месяца». – «Мама, вы что? Не может быть! В полтора месяца дети с дивана не падают». Но все-таки приехали. Андрюха к тому времени уже поел и спит себе. «Ну показывайте вашего красавца, что с ним?» – говорят врачи. «Ну вот же, у него, наверное, сотрясение, может, сломан нос, или рука, вот, смотрите, складочки на ней не так расположены!! Смотрите внимательнее», – волнуюсь я. Врач распеленала его, на стол положила, за пальчики дергает, он хохочет. «Мама, – говорит, – не волнуйтесь, все у него прекрасно. Хотя, конечно, я несколько удивлена, что он у вас в полтора месяца с дивана сигает. Всякое видела, но такое в первый раз». Всё обошлось, но я долго потом себя корила – что ж я за мать такая, не могу за дитем уследить.

Вскоре я вовсе перестала отличать один день от другого. Я вдруг поняла, почему Мадонны на полотнах великих художников всегда получаются такими возвышенными и неземными. Да они просто не спят по несколько месяцев, поэтому находятся на энергосберегающем режиме. «Что воля, что неволя – все одно». Такое состояние у меня длилось довольно долго. Молодым мамам жилось тогда очень непросто. Никакой доступной среды не было и в помине. На руках я Андрюшку уже не могла долго держать, он был тяжелым, а въехать в магазин с коляской не представлялось возможным, везде было тесно, пороги, ступеньки – условий никаких. Магазины тогда не в каждом доме были, и в каждом из них продавался свой вид товара – в одном хлеб, в другом молоко, супермаркеты были редкостью. К тому же пока упакуешь ребенка, пока доедешь до магазина – он уже намочил пеленки и вопит. А еду добывать как-то надо – Игорь тоже был занят с утра до ночи. И вот я пробиваюсь к прилавку с коляской и орущим в ней младенцем, люди смотрят на него и осуждают меня, что же вы, мол, мамаша, ребенок-то у вас вопит, нехорошо. Улицы убирались плохо, по мокрому снегу коляска ехать отказывалась, и однажды у нее все-таки отвалилось колесо, прямо посреди улицы. Я уже прикидывала, как сейчас брошу эту сломанную коляску и понесу Андрюху дальше на руках, но, слава богу, помог мужчина, который неподалеку чинил свою машину и заодно приладил мне колесо.

Когда Андрюше было два месяца, молоко у меня практически исчезло. И это было неудивительно – мы питались гречневой кашей, картошкой и свеклой в основном. Игорь в театре зарабатывал приблизительно сто долларов в месяц (если пересчитать по курсу в рублях). Из этой суммы надо было выделить деньги на оплату квартиры, на еду и на проезд в метро. Помню, как моя подруга Ира Газманова, мама Родиона Газманова, однажды спросила меня: «Ирочка, а где ты обычно пьешь кофе, в “Национале” или в “Балчуге?”» Я говорю: «Если есть деньги на самый дешевый растворимый кофе в жестяной банке, то я его пью дома». Ира удивилась. Она с подругами любила пить кофе в ресторане гостиницы «Балчуг». Для нас тогда это было бы непомерной роскошью. Слова «такси» и «ресторан» практически отсутствовали в нашем лексиконе.

Однажды моя подруга актриса Лена Кондратова, которая в этот период взяла надо мной шефство и консультировала меня по всем детским вопросам, позвонила и говорит: «Во МХАТе раздавали гуманитарную помощь, и в том числе там были банки с детским питанием. Могу вам отдать». И это был ценный подарок. На фоне полнейшего дефицита банка иностранного детского питания произвела большое впечатление. Банка такая красивая была, бело-голубо-розовая, хотелось поставить на видное место и никогда не выбрасывать. Мы кормили Андрюшу из бутылочки этим питанием. И вот однажды Игорь сказал: «Давай ты поспишь, а я его покормлю». Я с радостью согласилась. Приготовила бутылочку с молоком, рассказала ему, как ее греть, а потом рукой махнула: «Вообще можешь не греть, просто дай ему бутылку, как только он начнет кряхтеть». Поставила все рядом с ним – и корзинку, и бутылку. Легла спать. Слышу сквозь сон – ребенок кряхтит. Думаю: «Ха, можно же не просыпаться, все же хорошо, Игорь сейчас проснется и покормит». И опять проваливаюсь в сон. Через некоторое время слышу кряхтение уже более разнообразное по интонации, более решительное. Потом Андрюша стал уже просто кричать криком, это было невероятно громко. Игорь продолжал спать. Я твердо решила ничего не делать. Если обещал – пусть помогает. Тихонечко толкнула его, он вздрогнул: «А? Что?» Я говорю – тут ребёнок твой в лицо тебе кричит, ты его обещал покормить. Он проснулся вроде, взял бутылку – минуты через полторы опять ор. «Что ж такое?!» – думаю. Открываю глаза и вижу: Игорь спит, рука с бутылкой свисает вовнутрь этой люльки, но так, что ребенок не может соску схватить, пытается изо всех сил, но не достает. И он гневно орет. В общем, больше я с ночным кормлением не экспериментировала, кормила сама.

Игоря тоже было жалко, он работал с утра до ночи, сильно уставал, не всегда успевал поесть. В 90-е годы всем жилось несладко, в стране все менялось непонятно в какую сторону, процветал бандитизм, было время крестных отцов, и бесконечные группировки – солнцевские, таганские, люберецкие – выясняли между собой отношения. Людей на улицах убивали. В магазинах появились так называемые талоны. Надо было пойти в ЖЭК, получить, скажем, талон на «масло животное» и по нему купить пачку сливочного масла. Без талона масло вам бы не продали. Также давали талоны на табачные изделия и алкоголь, и я менялась с дядей Валерой. Для него, понятное дело, вопросы добычи алкоголя были гораздо актуальнее, поэтому он мне отдавал талоны на масло, а я ему талоны на сигареты и водку. Еще были талоны на приобретение каких-то вещей, можно было на выбор купить чашку с блюдцем или какие-то китайские вязаные перчатки. Смотря что тебе было нужнее. Я выбрала перчатки – вязаные, желтенькие – и очень их берегла. Странная жизнь была, конечно. Тяжелая. И многие мои коллеги рассказывали, как непросто было выживать. Александр Домогаров вспоминал, что они с женой как-то разорились на какую-то крупную покупку, и потом на неделю растягивали одну-единственную пачку макарон.

Стали появляться стихийные рынки или, как их тогда называли, «толкучки». И там продавались весьма странные вещи сомнительного качества, которые мы считали модными – вареные джинсы непонятного производства или майки, на которые горячим утюгом клеили резиновые аппликации. Поскольку все это делалось какими-то подпольными артелями, качество было соответствующее. Я пыталась сама красить футболки – покупала в хозяйственном магазине краску, завязывала узлами белую футболку и варила в этой краске, потом сушила, развязывала и в результате получались такие красивые психоделические разводы. А один раз я так решила покрасить колготки. Варила их, варила, достала, высушила – красивые, розово-бордовые. А когда начала их надевать – колготки расползлись прямо у меня в руках. Как говорится, «выкрасил и выбросил».

Люди крутились, как могли. Один знакомый, кандидат медицинских наук, лишился работы и зарабатывал деньги, продавая в подземном переходе метро щипцы для завивки волос, которые он где-то раздобыл. Другой добыл вагон сахара и продал его чуть дороже. Все зарабатывали, как могли. Даже я, человек максимально далекий от какой-либо коммерции, пошла торговать. В то время у нас в Москве появилось несколько американских косметических фирм, и я пошла в одну из них дистрибьютором. Мне показалось, что у меня может получиться. Люди же во все времена за собой следят, а значит, будут вкладывать средства в косметику. Ну и потом, это про красоту, а не про какие-то там вагоны с сахаром, значит, должно быть интересно. Я выкупила на свои деньги базовый набор этой косметики и пыталась всячески его продавать. Собирала у себя дома людей, приходили какие-то подружки, с радостью все эти тестеры на себя намазывали, красились, я тратила на них по два-три часа, а заканчивалось все тем, что кто-нибудь покупал карандаш или помаду. В результате мне с трудом удалось вернуть вложенные деньги. Я еще тот бизнесмен.

Но этому опыту я очень благодарна, потому что меня в той фирме научили базовым приемам ухода за собой. Меня же никто никогда этому не учил. Бабушка считала, что умыться с утра мыльцем – уже хорошо, а остальное – баловство. А тут консультанты объяснили, что существует трехэтапный уход, он достаточно простой, но эффективный: очищение, тонизирование, увлажнение. Еще я в общих чертах освоила классический макияж и с тех пор могла сама накраситься и неплохо выглядеть на мероприятиях.

Домашнее хозяйство тогда отнимало огромное количество времени и сил. Надо было постоянно что-то гладить. Это сейчас можно купить одежду из такой ткани, которую достаточно повесить на вешалку, и она, высохнув, не потребует глажения. Тогда такой одежды не было. Одежда из кримплена не в счет. Я гладила и постельное белье, и салфетки, и скатерти. Когда приходили гости, я обязательно накрывала стол бабушкиной скатертью ручной работы, белой с вставками из полупрозрачного кружева. Можно себе представить, во что эта скатерть превращалась после приема гостей. Я ее стирала, выводила пятна, вываривала, крахмалила, гладила. При этом чувствовала я себя по-прежнему не очень здорово, силы никак не возвращались.

Вскоре мы заработали денег на простенькую пластмассовую стиральную машинку – большой квадратный тазик такой с крышкой и пропеллером внутри, которая ставилась над ванной на деревянный помостик. Я ее обожала, потому что она существенно облегчила мне жизнь.

Игорь работал в театре и подработать толком нигде не мог, поскольку у них там была жесткая дисциплина. Иногда удавалось что-то заработать «на стороне». Но редко. Директором театра «Детектив» стал человек, который никогда не имел к театру никакого отношения, он всю жизнь на производствах проработал. И никак не мог понять, почему это артисты приходят в театр так поздно – они же зарплату получают, пусть работают, как все, начиная с 9 утра. А артисты, в свою очередь, не понимали, зачем приходить в такую рань, если репетиции обычно начинаются часов в 11, – артист, играющий вечером спектакль, занят до 11 вечера и по всем законодательствам, его рабочий день должен начинаться позже. А бывает так, что у человека в этот день вообще нет ни репетиций, ни спектакля. Но директор обязал приходить – и бедные артисты являлись на работу к 9 и потом слонялись неприкаянно по ДК. Деваться было некуда, время такое, не покапризничаешь особо. А потом Василий Борисович Ливанов придумал вдруг бороться с курением. Пригрозил всем, кто будет курить, вычитать рубль из зарплаты. Артисты убегали во дворы, прятались там, курили – а куда деваться? Если ты куришь, тебе же надо где-то это делать. А однажды кто-то вошел в кабинет к самому Ливанову и увидел, как тот дымит в форточку, притом что вообще-то Василий Борисович, как думали многие, сам не курил. На этом борьба с сигаретами окончилась.

Игорь дома бывал нечасто, но, к его чести, надо сказать, что время на ребенка он как-то выкраивал. Когда Андрюхе назначили курс массажа, чтобы справиться с его гемосиндромом, ходил с нами в поликлинику. Массаж был ребенку необходим – надо было сделать так, чтобы те мышцы, которые скрутило, как-то размялись и пришли в форму. В поликлинике сделали только 10 сеансов массажа и сказали: «Приходите в следующий раз через полгода, мест нет». Мы с Игорем, насмотревшись, стали делать массаж сами и в результате победили этот диагноз, ручки-ножки у него полностью выровнялись. Но проблемы с поджелудочной железой остались, и это было уже навсегда. Я тщательно подбирала ему диету и, когда он стал уже взрослым, внимательно следила за тем, что он ел. Не сказать, что он был очень сильно обделен, я исключила только откровенно вредные вещи вроде сладкой газировки, жирной и острой пищи и походов в «Макдоналдс».

Вымотаны мы были оба невероятно. Я как бледная тень ходила и иногда даже забывала, поела я сегодня или не поела. С готовкой были большие проблемы. На нашей маленькой коммунальной кухне, где стояли три стола и плита, совершенно не было места для Андрюши. Оставлять его на балконе я боялась, одного в комнате тоже не хотела бросать надолго. А в кухне его можно было только на подоконник положить. Я старалась не носить ребенка в места общего пользования. Дело в том, что наш сосед, милейший алкоголик дядя Валера, страдал открытой формой туберкулеза. Вы понимаете, в какой ужас пришла я, узнав об этом? По закону, людям с таким диагнозом должны были давать отдельное жилье немедленно, – болезнь очень заразная и опасная для окружающих. Но инстанции никак не реагировали, и мы продолжали жить бок о бок с этой бомбой замедленного действия. К тому же ни дядя Валера, ни вторая наша соседка не заморачивались проблемами уборки общих помещений. Я иногда, выходя в коридор, приходила в ужас: под ногами хрустел песок. Толком вымыть пол в коридоре не представлялось возможным – паркет был старый, деревяшки вздымались, их легко можно было вынуть и положить обратно, песок забивался в щели между паркетинами. Я, конечно, пыталась его как-то приводить в порядок, но поскольку интересовало это только меня, получалось плохо.

В общем, с бытом была беда. Однажды, помню, в гости приехал Аристарх. И привез «заказ». Была тогда такая форма распределения дефицитных продуктов: по месту работы человеку за небольшую сумму выдавался пакет, в котором были сплошные деликатесы – банка консервов, например печень трески, колбаса, апельсины. Подозреваю, были люди, у которых такие заказы случались каждый день, и была в них не печень трески, а кое-что покруче. Но артистам такое счастье выпадало редко. И вот Аристарх приезжает в гости с этим заказом и выдает нам из него несколько апельсинов. Это был настоящий подарок.

Но еще больше меня впечатлил приезд Василия Борисовича. Он взглянул на Андрюшу, гордо произнес: «Наша порода!» (хотя по крови никакого отношения к нему не имел) и выдал Игорю конверт. Я уже тогда знала, что Игорь помогал ему ставить спектакль в его театре. Прекрасный детский спектакль под названием «Иоахим Лис – детектив с дипломом», детектив и мюзикл в одном флаконе, там играли Валентин Смирнитский и мой хороший друг Владимир Стуканов. Жена Василия Борисовича – потрясающий театральный художник по костюмам – сделала шикарные костюмы. Получилось очень зрелищно, на том моменте, где главный герой переодевается в привидение, дети визжали от восторга. Проблема была только одна – Василий Борисович никак не мог поставить его сам, он служил в театре всего четыре месяца, а дальше занимался кинокарьерой и в театральных постановках не разбирался совсем. Игорь практически самостоятельно все поставил. И вот однажды Василий Борисович лично приехал к Игорю домой, чтобы поблагодарить за сделанную работу и вручить конверт.

Понятное дело, что в процессе постановки мой муж пропадал в театре постоянно. Мало того, у него была еще и главная роль там, невероятно сложная, очень подвижная: танцы, песни, быстрые переодевания. На нем держался спектакль, и выматывался он невероятно. Но и я уже была никакая, и однажды Игорь пригласил меня посмотреть на его работу и заодно хоть немного отдохнуть. «Знаешь, у меня есть знакомая, она хорошо с детьми ладит. Давай ее позовем к нам и попросим посидеть с Андрюшкой, а ты приедешь посмотреть спектакль». Она пришла, я начала суетиться, волноваться, показывать, где у нас пеленки лежат, рассказывать что-то про то, как надо с Андрюшей обращаться. Она меня быстро успокоила: «Идите, ради бога, я справлюсь со всем сама».

И вот я сижу в зрительном зале, а ощущение у меня такое, будто я вышла в открытый космос. Илон Маск просто-таки отдыхает. Полчаса до спектакля. 15 минут. Я не выдерживаю, бегу за кулисы звонить домой, как они там без меня. Думаю: «Вот опять я плохая мама, оставила ребенка, он сейчас расплачется, а она не будет знать, что с ним делать». Но мне сообщили, что дома все в порядке. Я успокоилась, уселась в кресло. Смотрю спектакль, и у меня в мозгу две параллельные вселенные: в одной мой муж на сцене, а в другой – плачет мой сын и без меня скучает. Но я взяла себя в руки и досидела спектакль до конца. Потом поняла, что такие короткие отлучки-встряски здорово спасают, отвлекают, дают возможность прийти в себя и ставят голову на место. Потом всем знакомым молодым мамам советовала находить в себе силы и отрываться от дома и детей, хоть иногда выходить в свет в одиночку. Оставить на хозяйстве бабушку или няню и спасать себя. Потому что потом вы домой в другом совершенно состоянии возвращаетесь, перезаряженными морально.

Весной мы опять оказались на мхатовской даче. Там не было горячей воды и приходилось снова греть воду и стирать в тазике, но я готова была мириться с чем угодно, лишь бы у ребенка был свежий воздух и не было рядом соседа-туберкулезника. К тому же Андрюшина бабушка помогала мне готовить и стирать. Андрюшку выносили во двор в манеже, тоже доставшемся нам от кого-то по наследству, и он сидел на солнышке под деревьями, играл, а я в это время могла отдохнуть и что-то даже почитать. Это была совсем другая жизнь.

А потом мне поступило интересное предложение. Одна моя ростовская знакомая, Людмила Уланова, которая уехала из Ростова раньше нас и была помощником режиссера в Театре Табакова, сказала, что Олег Павлович ищет актрису на временную работу: одна из его актрис оказалась в больнице, ей предстояла операция и долгая реабилитация. «Не хочешь попробовать?» – говорит она мне. Так я попала в «Табакерку» времен ее расцвета и четыре месяца играла в культовом спектакле «Обыкновенная история». Я не очень понимала, как в театре все устроено, не знала про штатное расписание, оклады и репертуар на следующий год, где все уже распределено и расписано. И наивно полагала, что если буду на сцене выкладываться на все сто, то он увидит, какая я, и оставит меня у себя. И я очень старалась. Но Олег Павлович очень мягко и разумно мне все объяснил, расставаясь со мной: «Ты девочка талантливая, у тебя все получится. Но в театре я тебя оставить не могу. У меня на каждую роль по одной актрисе, эту играет Марина Зудина, эту – Дуся Германова. Мне надо своих артистов кормить, поэтому я не могу взять еще одну актрису. Но у тебя все будет хорошо». И с этим напутствием я вышла в жизнь. И первая профессиональная запись в моей трудовой книжке – Театр Табакова.

После работы у Табакова я много пробовалась в различные кинопроекты, но с кино в те годы дело обстояло печально, и я начала смотреть в сторону более стабильного заработка. В то время у нас начали появляться первые модельные агентства, и я устроилась в одно из них. Начала ходить на кастинги. Правда, тогда такого слова не существовало, мы просто приходили, и нас отсматривали для той или иной коллекции, куда-то брали, куда-то нет. Я ходила по подиуму за какие-то копейки, но все-таки это были деньги. А потом в наше агентство поступила заявка – найти девочек для игры в массовке фильма, главную роль в котором играла Ольга Дроздова, ныне супруга Дмитрия Певцова. Фильм назывался «Ваш выход, девочки», и речь в нем шла о жизни манекенщиц. Тогда слово «топ-модель» только входило в наш язык, и всем очень интересно было узнать про профессиональную и личную жизнь представительниц этой загадочной профессии. Мы должны были оттенять героиню: ходить по подиуму, сидеть в гримерках. Когда я сказала помощнику режиссера, что я дипломированная актриса, он очень обрадовался. Давай, говорит, мы тебе слова какие-нибудь дадим. Я, конечно, согласилась.

Наступил день съемки. Но, как назло, Игорь оказался чем-то срочно занят, и я не нашла никого, кто бы мог посидеть с Андрюхой. Ему не было еще года тогда. И я поняла, что его надо брать на съемку, никаких других вариантов у меня нет. И я впервые за долгое время вызываю такси (незнакомое для меня слово в те времена). Беру большую сумку с марлевыми подгузниками и какими-то вещами, Андрюшину еду, мешок его спальный, приезжаю на площадку. Там все, конечно, умиляются, тетешкаются с ним. Начались съемки. Я попросила устроить Андрюшу в костюмерной, предварительно его накормила и переодела. Помощница художника по костюмам говорит: «Не волнуйся, иди снимайся, я с ним посижу тут». Я заверила ее, что он будет спать как минимум час, и побежала сниматься. Через какое-то время прибегает эта помощница, глаза квадратные: «Ирина, идемте скорее». Я бегу в костюмерную и слышу, как орет мой ребенок. Оказывается, туда пришла художница по костюмам, включила свет, увидела спящего малыша и устроила дикий крик: «Что такое?! Вы что тут устроили?! Тут костюмы!» Я до сих пор не понимаю, как может навредить костюмам девятимесячный малыш, упакованный в спальный мешок и спокойно спящий на стульях в углу. Но делать нечего, пришлось забрать его оттуда, принести прямо на площадку, кто-то из девочек его взял на руки, и вот таким образом Андрей первый раз оказался на съемках, а я смогла закончить работу и получить свою зарплату.

Потом я еще раз снималась в роли модели в фильме «Шоубой». Кастинг был грандиозный, нагнали сотни моделей, выбрали трех, в их числе была и я. Декорации, в которых мы снимались, были покрашены какой-то очень ядреной черной краской. А нас попросили сняться босиком. И краска впиталась во все, что только можно, у меня вся одежда была в таком виде, как будто я шахтер и вышла только что из забоя. А подошвы ног я долго не могла отмыть, в ванную лилась непрерывно черная вода, пачкавшая и ванну, и все вокруг. Такой вот у нас «легкий и незатейливый» актерский труд.

Следующий фильм, в котором я играла, назывался «Путана». Я прекрасно знала, кто такие путаны, поскольку собиралась играть в спектакле «Интердевочка». На пробы я пришла в боевом настроении, сразу с порога сообщила режиссеру: «Значит, так, я пить, курить и материться в картине не буду. Раздеваться тоже!» Режиссёр улыбнулся и спокойно так говорит: «Вашей героине вообще-то и не надо». Странная, думаю, путана, которая не пьет и не курит. Ну ладно, думаю, пообщаемся. Позже режиссер говорит: «Вы нам подходите на главную роль, съемки в Одессе, готовьтесь». И я стала готовиться. Было лето, бабушка с дедушкой приехали из Киева и жили на мхатовской даче в Серебряном Бору. Я договорилась с ними, чтобы они посидели с Андрюшей, пока я буду зарабатывать деньги, в том числе и на оплату дачи.

Мне было обещано, что снимем мы все быстро. Тогда были такие времена, что никто особо не задумывался о каком-то там трудовом законодательстве и продолжительности рабочего дня, все экономили деньги, снимать надо было очень быстро, и сценарный план был расписан плотно. Все, что можно, снимали либо с искусственным светом в квартире, либо подсвечивали улицы по вечерам, если естественного света не хватало. Так что за две недели мы должны были уложиться и отснять мою роль. Но эти две недели предстояло работать очень напряженно.

Собиралась я в поездку тщательно. Взяла все лучшее – я же актриса и еду на съемку. Позаимствовала у подруги чемодан (не ехать же в люди с тем самым чемоданом с надписью «Матрац»), затолкала туда все свои вещи, вызвала такси. И только мы выехали в аэропорт, как на город обрушился такой ливень, какого в Москве не было, по-моему, никогда. Машины плавали по улицам с залитыми моторами. Водитель, как мог, пытался найти объездные пути, чтобы не попасть ни в пробки, ни в низины, где машина просто тонула, но в какой-то момент все-таки заглох под одним из мостов. Под капот попала вода и залило свечи. Стало очевидно, что в аэропорт я опаздываю. Я выскочила из его машины, задрав юбку и сняв обувь, как-то добрела через потоки воды с этим своим чемоданом до обочины, с трудом поймала другую машину, приехала в аэропорт. Чуда не случилось, самолет мой улетел.

Это был мой первый самостоятельный перелет на самолете. Я вообще не имела понятия, что надо делать, как покупать билет, куда идти. В полном отчаянии была. Мобильных телефонов ещё и в помине нет, позвонить я никому не могу, знаю только, что меня там, в Одессе, должен встретить водитель, с которым нет никакой связи. И в этот момент очень удачно включилась моя ростовская генетическая Лыхобаба, я отправилась прямиком к директору аэропорта, ворвалась в кабинет, растолкала людей, которые там стояли и чего-то от него все хором хотели. У кого-то рейсы отменены, у кого-то еще какая-то беда. Я размахиваю бумажкой, в которой сказано, что я приглашена на съемки и говорю: «Значит, так!» Он смотрит на меня совершенно ошалевший. «Я опоздала на свой рейс по погодным условиям! Если вы меня не посадите на самолет – будете платить неустойку за сорванный съемочный день, потому что я актриса». Директор аэропорта на мне сфокусировался, остальные замолчали, и все повернулись ко мне. «Что вы от меня хотите?» – спросил этот усталый задерганный человек. «Посадите меня на любой ближайший рейс в Одессу!» – «Да ради бога, посажу, не вопрос, у нас самолеты в Одессу часто летают. Будете лететь на месте стюардессы». Я говорю: «Я даже стоя могу полететь, как в автобусе, это меня как раз не волнует». Сажусь в самолет, прилетаю – нет водителя, уехал, естественно, меня не дождавшись. Беру такси и говорю: «Мне на Одесскую киностудию». Потому что единственное, что я знала – гостиница рядом с киностудией. А потом зачем-то прибавляю: «Я первый раз здесь у вас и понятия не имею, где это». У водителя загорелись глаза, он почуял легкую наживу, сначала поломался для порядка, объясняя, что это очень далеко от аэропорта, а потом посадил в машину и начал катать по городу кругами, заломив в итоге какую-то несусветную сумму. Потом выяснилось, что гостиница совсем рядом с аэропортом, но тогда я этого не знала и к тому же уже мало что соображала, безропотно отдала ему деньги. Вошла в гостиницу, таща на себе чемодан, взяла ключи от своего номера, уверенная, что буду жить там одна. Вхожу в комнату и вижу девушку и молодого человека. Они явно что-то празднуют: вино на столе, накурено так, что топор можно вешать. Я сразу с порога им говорю строгим голосом: «Так, во-первых, я не курю, а во-вторых, хочу спать, и поэтому все лишние покиньте помещение немедленно». Они оба замолчали, распахнули окна, и на их лицах было написано: «Ну все, хана, теперь работай с ней». Потом мы с этой девушкой – Катей Кмит – очень подружились.

На следующий день меня ждал сюрприз – оказалось, что главную роль в этом фильме отдали другой девушке – жене Владимира Машкова Елене Шевченко. Я удивилась, конечно. Но, к счастью, меня в картине оставили, и я играла подругу главной героини. А парень, которого я выставила из номера, тоже снимался вместе с нами. Играл гея. А это по тем временам был отдельный экспириенс.

На третий день съемок мы окончательно убедились в том, что режиссер ничего не смыслит в кино, ни одного фильма в своей жизни не снял, и вообще он бывший комсомольский работник, который нашел где-то денег и решил войти таким образом в историю. Он ходил по площадке, ничего вообще не понимал, таращился на все: «О, это камера, да? Артисты, да?» Путал термины «крупный план» и «общий». Артистов, кстати, он набирал из соображений внешности, а не профессионализма, и его не смущало, что некоторые из тех, кто оказался на площадке, вообще не понимают, что там нужно делать. Мы сначала напряглись, а потом поняли, что вариант у нас один – вместе спасать ситуацию. Мы, артисты, придумывали перед съемочным днем все сцены, а потом звали его и рассказывали, как все это будет сниматься, что мы тут планируем, что доносят наши герои и так далее. Оператор, который оказался нормальным парнем, тоже включился в процесс.

Поскольку я проходила пробы на одну роль, а в итоге получила другую, мне пришлось смириться с тем, что моя героиня курит. С сигаретами на съемках сложно. Снимаются несколько дублей, и сигарета в кадре должна быть одной длины. Поэтому бедная Катя Кмит прикуривала мне сигарету, докуривала до нужной длины и отдавала мне, чтобы я ее держала, вроде как курю. В итоге я не затянулась ни разу, а моя подруга накурилась так, что чуть сознание уже не теряла. Потому что за свою героиню ей тоже приходилось дымить.

Но кое-как мы этот фильм общими усилиями досняли, и я даже получила деньги. Я понимала, что их надо привезти домой, потому что предстояло не только квартплату выделить из них, но и дачу оплатить – жили мы на мхатовской даче, естественно, не бесплатно. И вот я держу гонорар в кулачке и умом понимаю, что тратить нельзя ни копейки, но так хочется! Занесло меня в торговые ряды, где торговали какими-то турецкими шмотками и изделиями местных артелей. И я купила себе совершенно дурацкие шорты длиной до колена из какой-то парусины, разрисованные адским принтом: сверху синее, типа небо, внизу желтое – типа пляж – и на этом желтом изображены солнечные зонты, на которых красовалась надпись кока-кола. Я их надела, и мне показалось, что я в тренде. И шлепанцы еще купила – темная подошва, к которой прикреплялись ядовито-неоновые резинки. Я была абсолютно счастлива. Все это стоило копейки, а у меня было ощущение, что я модная. Я впервые за долгое время смогла себе что-то купить. А оставшихся денег хватило на оплату трех месяцев дачи и покупку продуктов.

Андрюша, кстати, тоже начал в то время зарабатывать деньги. Когда ему исполнилось полтора года, он впервые снялся в рекламе. Речь там шла о какой-то частной клинике, где лечили бесплодие. И люди в белых халатах рассказывали, как у них хорошо, а в конце появлялся улыбающийся карапуз. Это и был мой Андрюша. Сам по себе на руках у чужого дяди он улыбаться не хотел, поэтому режиссер сказал мне: «Вы возьмите его на руки, повернитесь спиной, мы возьмем крупный план и будем его развлекать». В кадре он пробыл в общей сложности буквально 15 секунд, но ему заплатили гонорар. И я потом ему рассказывала, что первую зарплату он получил в полтора года. Смешную, конечно, но это уже не имело значения.

Вторая реклама случилась в Андрюшиной жизни, когда ему исполнилось два. Он рекламировал какую-то шоколадку. Надо было откусывать от батончика и делать такое выражение лица, как будто ему очень нравится. А у него в этот день поднялась температура. Я сразу не заметила, думала, он вялый из-за того, что жарко, или потому что обстановка непривычная. В общем, Андрей один раз попробовал этот сникерс, второй. И не просто попробовал, а хороший такой кусок куснул и съел. А когда его попросили сделать третий дубль, говорит: «Не хочу больше». Я говорю – ребят, я постараюсь договориться с парнем, чтоб был третий дубль, но больше трех мы точно от него не добьёмся, это маленький ребенок, и он уже объелся сладкого. Подхожу к нему и говорю: «Андрюш, вот те, предыдущие, сникерсы были обычные, а этот другой. Даже если ты его откусишь совсем чуть-чуть, начнется волшебство». А сама трогаю его лоб и понимаю, что он горячий. Говорю съемочной группе: «Баста, этот дубль будет последним». И все начали скакать вокруг него, Андрюша улыбнулся, и все было снято. Я ему потом говорю: «Какой же ты герой! Ты с температурой снимаешься, как настоящие артисты».

На следующий день Андрюшка уже был в полном порядке, болезнь как рукой сняло. Мы добавили денег к его гонорару и купили маленькой снегокат.

А еще несколько лет спустя мой сын снялся в рекламе с самим Вячеславом Тихоновым. Это был очень красивый социальный ролик, за кадром звучали стихи, а в кадре были разные сцены. Снималось все в очень дорогом магазине детской мебели, там были кроватки в виде кораблей и машинок. Мы ходили, удивленно крутили головами – для нас это была невероятная, непозволительная роскошь. Я думала: «Боже, как бы я хотела ребенку такую спальню!» Много лет прошло, прежде чем я смогла ему такую спальню купить.

Сняли все очень красиво. Вячеслав Васильевич (играющий писателя) сидел за столом, а Андрюша (играющий его внука) у него в ногах на маленьком стульчике. Окно раскрыто, легкие занавески развеваются, бумаги со стола разлетаются, и мальчик собирает их и приносит дедушке.

Когда Андрюшу представили Тихонову, я ему говорю: «Посмотри на этого дядю. Твоя прабабушка, которую ты никогда не видел, очень любила этого артиста». А сама смотрела на этого уже взрослого, но по-прежнему очень красивого мужчину с благородной сединой и не могла поверить в то, что это реально – мой сын действительно снимается с тем Штирлицем, на которого когда-то буквально молилась моя бабушка.

Глава 14. Карьера модели

Лето мы обычно проводили на даче в Серебряном Бору, с бабушкой, дедушкой и кузиной Ниной – так мы звали дочку Аристарха и его жены Ларисы. На даче жило несколько семей, но поскольку входы в дом у нас были разные, мы могли не пересекаться. Условия там не шли ни в какое сравнение с комнатой в коммуналке – на даче был свежий воздух и свои люди. Мы все собирались за завтраком на кухне, готовили, ели, слушали радио. И там же, в Серебряном Бору, мы познакомились с семьей Газмановых.

Недалеко от нашей дачи было небольшое, но очень красивое озеро под названием Бездонное. Мы с Андрюшкой ходили туда гулять, а однажды я взяла в прокат простенький катамаран, и мы отправились на водную прогулку. И вот плывем мы себе, лопасти крутятся, солнышко светит. И вдруг я замечаю, что неподалеку плавают мальчишки и один из них явно очень устал. Плывет кролем, но головой вертит как-то странно – видно, что он уже на пределе своих возможностей. Мы подплыли к нему, я аккуратно выдернула мальчика из воды и вытащила на поплавок нашего катамарана. Он отдышался немного и смотрит на меня. «А я вас откуда-то знаю», – говорит. Я говорю: «И я тебя знаю. Ты, случайно, не Родион Газманов?» А его тогда сложно было не узнать. Мальчик, который пел про собаку Люси, был известен на всю страну. «Да, – говорит, – это я и есть». Так и познакомились. Родион тут же сообщил нам с Андрюшей, что приехал он сюда на велосипеде, что у него есть немецкая овчарка, а папа ему дает пострелять из воздушного ружья. Андрюша смотрел на него во все глаза. Этот мальчик мгновенно стал его кумиром. Еще бы, у него и собака, и ружье, и велосипед. И неважно, что он был старше Андрея, мой сын привык общаться со взрослыми, он рос среди взрослых людей.

Я с самого Андрюшиного детства не переставала удивляться тому, как он умел внимательно слушать и задавать совсем не детские вопросы. Казалось бы, мальчики в пять-шесть лет только и делают, что носятся сломя голову, рвут штаны и сбивают коленки. За Андреем такого не наблюдалось. Сорванцом он никогда не был, он любил общаться с людьми, причем по-взрослому. Помню, ко мне однажды на дом пришла барышня делать маникюр (моя профессия все-таки обязывала иногда приводить себя в товарный вид, а на дому делать маникюр всегда было выгоднее). Маникюрша привела своего ребенка, одногодку Андрюши, ей не с кем было его оставить. Мы расположились на кухне, а мальчикам я предложила поиграть в комнате. Через какое-то время я услышала крик. Вошла в комнату и увидела, что Андрей стоит, во все глаза смотрит на мальчика, который прижимает изо всех сил к себе машинку и кричит: «Не отдам!» А никто у него эту машинку и не отбирает. Андрей говорит: «Играй, пожалуйста, кто же тебе не дает?» А через некоторое время подходит ко мне и тихо спрашивает: «Мам, а когда этот мальчик уйдет?» – «А что случилось? Вы поссорились?» – интересуюсь я. А он говорит: «Нет, не в этом дело. Просто нам не о чем больше говорить». Я-то думала, что мальчики одного возраста легко найдут общий язык, а оказалось, нет.

А вот с Родионом они общий язык нашли мгновенно. Родя приходил к нам с велосипедом, с овчаркой и один раз даже винтовку принес, и они с Игорем пошли стрелять по банкам. Бабушка, правда, быстро пресекла это дело, сказала, что с оружием к нам нельзя. Родион был невероятным сгустком позитивной энергии. Он был сообразителен, умён, хорошо воспитан, вежлив. И я видела, что Андрюшка от него в восторге. Так Дрю приобрел нового друга. Мы познакомились с его мамой Ириной и часто бывали у них в гостях. Андрей всегда ехал туда с удовольствием – у Родиона одного из первых появился компьютер, они там что-то изучали, обсуждали, говорили про каких-то орков и джедаев, я мало что поначалу понимала, но видела, что мой сын страшно всем этим заинтересован.

Ира жила в квартире с видом на Белый дом. Настолько близко, что в 1993 году, когда начался штурм, ей пришлось сидеть в кухне на полу. На улице стреляли. Горело здание Белого дома. Был реальный риск того, что до ее окон долетят пули. И боялась Ира не напрасно – потом она показывала мне выщерблины от пуль на стене ее балкона. Страшное время тогда было.

Мы во время переворота были на даче, телевизора там не было, работало только радио, Матвей Ганапольский вещал из студии «Эхо Москвы» в прямом эфире, описывая все происходящие события – им с крыши дома на Новом Арбате, где находился офис радиостанции, было видно все, что творилось в Белом доме. Даже на даче в Серебряном Бору, вдалеке от этих ужасов, было не по себе. Тревожно и непонятно, что будет в стране дальше. Напряжение висело в воздухе – если что-то случится, денег хватит на пару месяцев, а дальше? Будет ли работа? Будет ли еда? По центральным каналам телевизора крутили сплошное «Лебединое озеро». Но это не успокаивало. Лебеди все танцевали, а напряжение все росло.

И вдруг среди этого бедлама Игорь говорит: «Мне надо отлучиться по делам» – и уезжает. Нет его и нет. Мы начинаем уже напрягаться, но через какое-то время он появляется и говорит как ни в чем не бывало: «Я был у Белого дома». Мы все были в шоке – и я, и его родители.

После рождения ребёнка моё мировоззрение очень изменилось. Раньше я и сама бы пошла с Игорем бороться за правду на баррикады. Но когда я стала мамой, моим приоритетом стала семья, появилось чувство ответственности перед ребенком, его судьбой, судьбой близких. Я была в недоумении, что мужчина значительно старше меня так мог рисковать своей жизнью. А если бы с ним что-то случилось, как бы мы без него жили дальше? Но слава богу, тогда все обошлось, и жизнь стала постепенно возвращаться в привычную колею.

Кино в то время по-прежнему снимали очень мало, а деньги были нужны. Я продолжала работать моделью, ходила по кастингам и время от времени появлялась на подиумах. На одном из кастингов меня выбрали для показа в одном из павильонов ВДНХ. В то время ВДНХ представляла собой печальное зрелище. Павильоны, некогда роскошные, были забиты каким-то барахлом, внутри, в разделенных жуткими пластиковыми перегородками боксах, торговали всем подряд – от секонд-хенда до кустарных изделий каких-то фирм средней руки. Там организовали какую-то выставку-продажу оптовой продукции, и бизнесмены приходили, чтобы посмотреть, выбрать, закупиться и потом уже торговать по всей стране. Мы представляли какой-то турецкий джинсовый бренд среднего пошиба и по несколько раз в день ходили по подиуму в джинсовых рубашках, юбках, шортах, демонстрируя товар лицом. А в перерывах болтались по ВДНХ, сидели на скамейках около павильона и ели самую дешевую еду из всех, что удавалось там найти – иначе можно было бы весь свой заработок проесть.

Я обратила внимание на одного из парней-моделей, которые работали вместе с нами. Он был невероятно красив, но при этом, в отличие от остальных парней – его коллег, подававших себя, как будто они как минимум Элвисы Пресли, был спокоен и скромен. У него был плеер с наушниками – тогда они были в новинку, не все могли себе позволить такое. А когда он не слушал плеер, непрерывно что-то напевал. Мы с ним разговорились, и он сказал, что зовут его Кирилл Андреев, работает он в Доме моды Вячеслава Зайцева, самого известного на тот момент модельера, но хочет быть певцом. Через несколько лет он действительно стал солистом группы «Иванушки Интернешнл», у него были гастроли и толпы поклонниц, а я наблюдала за взлетом его карьеры и вспоминала, как мы сидели на скамейке на ВДНХ и он делился своими планами на жизнь.

В один из последних дней выставки нам предложили купить со скидкой те товары, которые там выставлялись. Одна девушка поступила очень хитро – она в отличие от нас не снимала выданные нам сапоги-казаки, в которых ходила по подиуму, а продолжала гулять в них и во время перерыва, и подошва этих жутко модных тогда сапог сильно поистрепалась. Она пришла к организаторам и говорит: «Видите, что с ними случилось? Продать вы их теперь все равно не сможете, отдайте мне». Организаторы с ней согласились, и девушка совершенно бесплатно получила дорогую и ультрамодную по тем временам обувь. Мы такой наглостью похвастаться не могли, поэтому пошли выбирать товар пусть со скидкой, но все-таки за деньги. Мой взгляд упал на сумочки. Я гуляла вдоль полок, прикидывая, что я могу себе позволить. Столкнулась там с Кириллом. Он тоже был явно заинтересован сумками. «Девушке выбираешь?» – «Нет, маме», – признался он и продолжил выбирать – тщательно и с большой любовью. Меня этот факт тогда, помню, поразил. Парень работал с нами всю неделю, заработал денег, мог бы себе купить джинсы или еще что-то интересное. Но он решил порадовать маму. Это было невероятно трогательно.

А еще на этой выставке я познакомилась с девушкой-моделью, которая, взглянув на меня, сказала: «У тебя очень хорошие волосы. А ты не хочешь пойти работать к Сергею Звереву? Я слышала, что ему нужны модели в его телепередачу». Я тогда слыхом не слыхивала ни про какого Сергея Зверева, и она посоветовала мне посмотреть его программу. Я впечатлилась – оказалось, что он очень крутой модный парикмахер, и образы придумывает невероятные, и макияж обалденный. Сам Сергей тоже выглядел сногсшибательно – стройный, эффектный, стильный. Моя новая знакомая предложила меня познакомить с ним. Мы пришли в салон «Велла», единственный тогда в Москве, туда в основном ходили иностранцы, богатые роскошные женщины, Дима Маликов, Анжелика Варум, дипломаты – в общем, высший свет. Простая стрижка – без краски, без помывки головы – стоила 40 долларов. Для меня это были просто космические деньги. И вот я прихожу туда, сажусь в кресло, и мне начинают мыть голову. Первый раз в жизни кто-то другой, не я сама, мыл мне голову, и не в обычном душе, а в специальной мойке, в заведении, где сплошной ВИП и люкс. Зверев подходит, исследует мою голову и говорит: «Приходи, послезавтра съемка».

На съемочной площадке программы царила суровейшая дисциплина, поскольку руководила всем этим директор салона WELLA Долорес Кондрашова, железная бизнес-леди. Когда она появлялась в салоне – все стояли «руки по швам». Она все замечала: грязную раковину, беспорядок в красках – от нее ничего не ускользало. Но Зверевым она восхищалась и говорила, что он ее надежда и лучший мастер.

Краем уха я услышала разговоры про то, что скоро состоится очередной конкурс парикмахерского искусства, а у одного из членов команды, который выступал за сборную России, нет модели. У меня прямо голова кругом пошла. Сборная по парикмахерскому искусству? Так бывает? Я понимаю, когда речь идет о сборной по вольной борьбе или там по футболу. Но я никогда не слышала о том, чтобы парикмахеры соревновались. Выяснилось, что это очень популярный и зрелищный конкурс, его транслируют в телеэфире, туда рвутся все парикмахеры мира, а лучшие участники от нашей страны работают у Долорес. Одна из них, Светлана Рыжкова, у которой как раз не было модели, предложила мне поехать на конкурс вместе с ней. Я, естественно, сразу спросила, оплачивается ли это. Света честно сказала, что оплата небольшая, а работа тяжелая. Но выбора у меня не было, лучше небольшая оплата, чем вообще никакой. В результате я месяц пропадала с утра до вечера в парикмахерской, готовясь к конкурсу. Подготовка – очень важная часть, участников тренируют, как спортсменов. В тот раз тренер приехал из Германии и буквально натаскивал их на каждый этап конкурса. Пока Света оттачивала на моих волосах свое мастерство, я все успела изучить. Конкурс проходит в три этапа. Во время первого спортсмены должны намочить волосы модели и сделать укладку головы на скорость. Им дается всего 15 минут, и по истечении этого времени все должно быть готово. Второй этап – авангардная укладка. Тут можно экспериментировать, добавить в волосы цвет с помощью баллончика с краской или приколоть дополнительные пряди. Третья укладка – вечерняя, там уже не обойтись без накладных волос (на профессиональном языке это называется постиж), цветов, блестящих булавок, меховых аксессуаров и многого другого. При этом модель три раза переодевается, к каждому образу полагается своя одежда, серьги, макияж. Проходит это все в одном огромном зале вроде бального, там стоят столы с зеркалами, модели сидят на расстоянии метра друг от друга, на стульях, перед ними небольшое пространство, где разложены брашинги, расчески, фены. Каждая страна представляет по несколько моделей. 15 минут дается на укладку, потом раздается сигнал, и мастер отходит, а модель замирает, и все ждут, когда подойдет жюри. 40 минут длится проход жюри, и все это время надо сидеть в фиксированной позе. Не шевелиться вообще. Только взгляд представителя жюри в зеркале ловить. Я, когда посмотрела на окружающих меня моделей и увидела, что они все, как на подбор, сидят печальные, как Аленушки, решила, что это не мой вариант. Я буду не просто сидеть, а еще и улыбаться. Все 40 минут. Меня прозвали улыбающейся моделью. Говорят, что это тоже работало на общий командный успех. Не знаю, так это или нет, но меня запоминали члены жюри, и у нашей команды были в основном призовые места на всех чемпионатах.

В общем, как меня и предупреждали, работа оказалась изматывающей. Поскольку трансформация должна быть четкой, быстрой, на этапе подготовки к конкурсу тренер оттачивает с командой каждое движение до бесконечности, пока не получится идеальный результат. А модель одна. И голова у нее одна. И волосы по сто раз в день моются, красятся, снова моются. И все время фен, шпильки, булавки, парикмахеры нервничают, спешат, дергают расческой волосы, а тренер ходит и говорит: «Здесь не досушено, здесь плохо уложено, здесь недоработано!» И все по новой. Сидеть целый день неподвижно тоже сложно – затекает все, а положение тела менять нельзя. Позы, как назло, придумывали самые вычурные – согнутые колени, неестественный разворот. Пока тренировались, я каждый день измотанная домой приходила. И все девушки-модели были в таком состоянии.

Андрей однажды зашел ко мне на работу вместе с папой, они гуляли где-то неподалеку и решили заглянуть, посмотреть, что делает мама. А мы сидим неподвижно, все одинаковые в парикмахерских пеньюарчиках, на головах одинаковые стрижки, все в макияже конкурсном. И сын, не разобравшись, кинулся к другой женщине, кричит ей: «Мама!» – и видит: это не я. Испугался здорово. Пришлось мне его позвать, успокоить.

Во время конкурса мы побывали в нескольких европейских городах. Селили нас в отелях уровня «Хилтон», где одна ночь стоила 250 долларов, но карманных денег у нас при этом не было совсем. Впрочем, даже если бы и были – чашка кофе там стоила три доллара. Мне в голову бы не пришло такие деньжищи на кофе тратить. Помните, как Алла Пугачева рассказывала, что возила с собой на гастроли кипятильник, чай в пакетиках, колбасу и консервы? Вот и мы так же примерно действовали. Заселившись в отель, шли в ближайший супермаркет и покупали что-то максимально недорогое и сытное, чтобы утолить голод. Я, например, пристрастилась к мытой морковке в пакетиках – дешево и сердито. Зверев шутил: «Вот было бы классно номера эти наши сдать кому-то, самим снять мотельчик, чтобы было где лечь и где душ принять, а разницу проесть!» Но увы, мы жили в роскошных номерах, а в местные магазины ходили, как в музей, позволить себе мало что могли, даже в недорогих брендах типа С&A или H&M.

Впрочем, на магазины времени не было. Меня потом спрашивали: «Как тебе Голландия? А Германия?» – я говорила: «Неплохо. Из окна автобуса». Конкурсный день иногда начинался в четыре утра. В нашей команде было всего два визажиста, и им надо было перед конкурсом всех накрасить. Мы тянули жребий, кому краситься первым. Если тебе повезло, и на макияж ты идешь последним – можешь спать почти до завтрака. Если нет – пожалуй в кресло визажиста к четырем утра. Но хуже всего другое. Когда тебя уже накрасили – тебе нельзя после этого шевелить лицом. Вообще ничего нельзя – ни смеяться, ни улыбаться, ни нос почесать. Есть тоже нельзя, потому что начнешь жевать – и тут же проступают носогубные складки и стирается помада. Можно только что-то очень маленькое – конфетку или цукат. И не жевать, а рассасывать.

По правилам конкурса голову перед укладкой мочили до абсолютно мокрого состояния, но ночь перед выступлением модели проводили в бигуди, и тогда в течение дня у корней накрутка все-таки немного сохранялась. А еще был лайфхак – в воду, которой смачивали волосы, добавлялся спирт, и так она быстрее испарялась и можно было оперативнее сделать укладку феном.

И вот теперь представьте. Вы с четырех утра не спите, сидите в полном макияже, со стразами и перьями, налепленными на веки, глаза открыть невозможно (мы шутили: «Поднимите мне веки»), в парах спирта, которые испаряются с ваших волос. Перед началом конкурса переодеваетесь в общем зале на стульях, которые надо еще успеть занять. (Тут, кстати, тоже выручала российская смекалка – мастера бегом врывались в зал и с большого расстояния метали свои кофры на стулья, чтобы застолбить их и чтобы моделям было где переодеться и переобуться. Страшные интриги были, как в спорте.) Вы быстро переодеваетесь, звучит гонг, и понеслось. Со всех сторон дует, Светлана помимо того, что успевает работать, еще со всех сторон меня своим телом закрывает, чтобы прическу не сдуло соседними фенами. Я научилась подавать шпильки и брашинги нужного размера – как опытная медсестра, которая подает хирургу зажим, спирт, скальпель, тампон и прочее. И голову наклоняла на автопилоте. Звучит очередной гонг, и все резко останавливаются. Света сдергивает с меня пеньюарчик, хватает за подбородок и выставляет голову. И отбегает. А дальше следуют 45 минут моего звёздного часа – надо сидеть без движения, улыбаться, встречать и провожать жюри взглядом через зеркало. Потом я мчусь переодеваться, мыть голову, переделывать макияж. И так три раза. После того, как соревнования закончились, все ходят и ждут награждения. Расслабиться нельзя, сесть нельзя – все должны оставаться при макияже и нарядах, потому что потом команду-победителя будут фотографировать для всех модных журналов. Есть тоже нельзя, хотя все уже в полуобмороке от голода, за целый день съедено несколько маленьких цукатов, настолько крошечных, что их не надо даже жевать, и выпита пара пакетиков сока через трубочку. Потом надо еще посетить обязательный прием, приехать в отель, снять ненавистный макияж, отмыть от лака голову, и хорошо если к часу-двум ночи я могла наконец-то лечь в свою постель. А с утра в автобус и в аэропорт.

Неудивительно, что после нескольких дней такого напряга Сергей Зверев умудрился потерять собственный приз. Ему на конкурсе в Голландии вручили «Золотой тюльпан» – очень престижную награду среди парикмахеров, «Оскар» практически. Он ее взял, поблагодарил всех присутствующих, потом поставил куда-то за кулисами, отвлекся. И вот мы уже сидим в автобусе, готовимся в гостиницу ехать, полуживые и совсем уже без сил, и кто-то говорит: «Зверев, ну дай хоть подержать в руках приз-то». Зверев роется по своим многочисленным пакетам (у него всегда с собой была масса фирменных брендовых пакетов, в которых лежали разные важные вещи) и вдруг бледнеет. Нет приза. Кинулся в зал обратно – приз стоит там, где он его оставил, нетронутый. Европа, что тут скажешь.

Во время этого конкурсного путешествия у нас выдался один свободный день. Случилось это в Голландии, в городе Утрехт, недалеко от Амстердама. Мы, конечно, не могли упустить такую возможность, сели в электричку и поехали гулять по городу. И первая же улица, на которую нас занесло, оказалась довольно фривольной. Сначала мы гуляли по ней, ничего не подозревая, а потом вгляделись в витрины и обнаружили, что прогуливаемся вдоль секс-шопов. Мне стало страшно неудобно, я не привыкла к такому зрелищу. А все остальные – и туристы, и местные жители, ходили вдоль этих витрин как ни в чем не бывало. Наши тоже расхрабрились, Зверев говорит: «Давайте зайдем». Я говорю: «Зачем?» – и от стыда краснею. «Там не только то, что ты думаешь, продается, – объясняет Сергей, – там белье, между прочим, тоже есть, и колготки в сеточку, которые вам, моделям, нужны будут для следующего конкурса». Пришлось зайти. Внутри все, как полагается в таких заведениях: плакаты и постеры соответствующей тематики, видеокассеты на полках, понятно с какими обложками. Меня начало подташнивать. Я оглянулась в поисках отдела, в котором могло бы продаваться белье, вдали мелькнули пух и стразы, я туда бегом – а там наручники и плетки. Мое пуританское воспитание подсказывало мне, что надо срочно искать выход, но тут по счастью впереди-таки замаячил отдел с бельем. Повезло, думаю. Вглядываюсь в товар на полке и вижу, что странный он какой-то. Латекс сплошной. И молнии на разных занятных местах. Но все-таки колготки в сеточку мы нашли, пошли к кассе, и вдруг мой взгляд упал на свечки занятной формы. Очень похожи они были на косточки для собак. Стоп, думаю, это же не зоомагазин, зачем тут косточки? Начинаю приглядываться – а это и не косточка вовсе. В форме косточки эта свечка только с одной стороны, а с другой стороны по-другому сделана. В общем, я в абсолютном внутреннем зажиме дошла до кассы, заплатила и вышла из этого магазина вон. А подруга моя не удержалась и купила пищащий резиновый сувенир в виде этой самой недокосточки. Зверев там, кстати, тоже прикупил кое-что, не буду вдаваться в подробности, взрослый человек, имеет право.

Потом мы все разошлись каждый по своим делам. Темнело. Видим – идет Сережа, а за ним толпа каких-то подозрительных личностей на некотором расстоянии держится. Зверев, надо сказать, всегда питал страсть к разным громким брендам, ему нравилось роскошно одеваться. Даже стриг в «Версаче» часто, а уж на вечеринки ходил – заглядеться можно. Немцы подшучивали над ним: «Сергей, вы удивительный мастер, вы стрижете в одежде, в которой мировые кинозвезды на красную дорожку выходят». Но его эти шутки не смущали, и он продолжал скупать ассортимент модных бутиков. В Амстердаме тоже не смог удержаться. И вот мы видим, идет Сергей в роскошной черной куртке «Версаче», с золотыми молниями и логотипами, обвешанный пакетами с надписями «Кельвин Кляйн», «Босс», «Армани». И содержимое этих пакетов, очевидно, тянет на весьма солидную сумму. Поэтому темные личности вокруг него со страшной силой концентрируются. Мы видим – дело плохо. Кричим: «Сережа, иди к нам скорее!» Он нас видит, рукой машет, и темные личности начинают по одной отпадать, понимая, что им не светит. А неподалеку от нашей компании расположился какой-то бомж, сидит, деньги клянчит, перед ним шляпа для подаяния. И Зверев, заметив его, направляется к нему и начинает выгребать из карманов мелочь. Евро у голландцев тогда еще не было, в ходу были гульдены, увесистые такие монетки, довольно дорогие, курс гульдена к доллару был примерно один к одному. Зверев зачерпывает прямо полную ладонь этих гульденов и готовится уже ссыпать их в шляпу этого клошара. Я говорю: «Ты что делаешь? Ты ему это все хочешь отдать просто так? В курсе, сколько они стоят?» Сережа был не в курсе и страшно удивился, когда я ему сообщила, какую сумму он собирается подарить бомжу. «Хорошо, что ты меня просветила. И вообще, это прекрасно, что я вас встретил, потому что, честно говоря, я тут заблудился и последние полчаса уже не имел представления, как дойти до пригородной электрички», – сообщил он. Вообще, конечно, Сережа Зверев тогда был совершенно не приспособлен к быту. Когда мы уже собирались вылетать в Москву, прибыли в аэропорт и директор сказал: «Давайте все обратные билеты, пойду вас регистрировать», Сережа поднял на него удивлённые глаза и спросил: «Какие еще билеты?» – «Сереж, у каждого из нас был на руках билет туда и обратно, – терпеливо объяснил директор, – я вам их раздал на руки перед вылетом из Москвы и сказал, чтобы вы их не выбрасывали, обратно лететь по ним же». Думаю, не надо объяснять, что Зверев выкинул этот билет, как ненужную бумажку. В те времена никаких электронных билетов не существовало и в помине, и, если у человека на руках не было бумажного квитка, в самолет он не попадал. Мы улетели, а Звереву был куплен билет на следующий рейс, к нему пристегнули намертво кого-то из провожающих, взяв с него твердое слово вот с этого парикмахера со всеми его фирменными пакетами глаз не спускать и обязательно проследить, чтобы на рейс он все-таки сел.

От этого периода моей жизни на память у меня осталась игрушка-медвежонок. Заприметила я его в первом же дьюти-фри, в Дюссельдорфе. Это был первый подобный магазин в моей жизни, и мне показалось, что я попала в рай. Это был предел всех мечтаний – можно было гулять вдоль витрин, разглядывать косметику, пробовать помаду, понюхать все духи. И на одной из полок я увидела маленького медвежонка. Он был совершенно волшебный – маленький, в ладонях у меня помещался, мягкий, с маленькой бабочкой на шее – красной в горошек. Я его взяла в руки и не могла никак отпустить. Подходит мой мастер Света и говорит: «Нравится?» У меня чуть ли не слезы на глазах. Но купить я его себе не могла никак, это было баловство, а деньги нужны были семье. А когда мы уже вернулись в Москву, Света вручила мне этого медвежонка – на память. Она, видимо, прямо там, в Дюссельдорфе, его купила и возила за собой, с тем чтобы мне подарить в финале нашей поездки. Это было невероятно трогательно.

После конкурса моя модельная карьера развивалась стремительно и неожиданно. В один прекрасный день мне позвонили из модельного агентства и предложили встретиться с представителем агентства «Элит», известного на весь мир. Этот француз приехал из Парижа специально для того, чтобы провести в Москве кастинг русских моделей. Тогда русские модели еще не были так известны на мировом подиуме, Наташа Водянова появилась значительно позже. И вот я прихожу на кастинг. Француз говорит: «Поверните голову вправо. Теперь влево. Можете подойти к окну? У вас цветные линзы в глазах?» Я тогда понятия не имела, что бывают вообще какие-то там цветные линзы. Да и если бы знала, тратить сто долларов на то, чтобы изменить цвет глаз, считала глупостью в высшей степени. «Точно нет линз? А почему у вас такой цвет глаз?» – интересуется француз. «От природы, – говорю, – такой». Он говорит: «Это правда? Можно я вымою руки и потрогаю ваш глаз пальцем, чтобы убедиться, что линз там нет?» Взял и аккуратненько провел пальцем вправо-влево, а потом говорит: «Да, действительно, линз нет». Видимо, его частенько обманывали девушки, меняя цвет глаз. «Вы нам подходите, ваши параметры нас полностью устраивают, – подытожил француз, – а теперь слушайте, как будет организована наша работа. Вы приезжаете в Париж, мы вами занимаемся, вкладываем в вас деньги, оплачиваем пластические операции, если таковые потребуются. Фитнесс-тренеров нанимаем, салоны красоты – все за наш счет. Мы учим вас позировать, ходить по подиуму, обучаем всем премудростям. Но первый год вы гонораров не получаете. Да, мы вас содержим, даем какие-то свободные деньги, но гонорары забираем. Второй год вы работаете за проценты, отдаете нам половину ваших доходов. А на третий год вы свободны, работаете сами на себя». Я стою, все это слушаю и не верю ушам. Париж… целый штат людей, занимающихся только мной… про кого это он вообще говорит? Неужели про меня? Но потом я быстро вернулась с небес на землю. И задала ему один-единственный вопрос: могу ли я взять с собой своего двухлетнего сына? «Это исключено, – сказал француз, – вы не сможете совмещать воспитание ребенка и работу, вы просто не понимаете, что вообще это за работа. Вы будете просыпаться в разных точках планеты. У вас не будет времени ни на что, кроме вашей работы. Ребенка вы видеть не будете, даже если повезете его за собой в Париж». И закрыл тему на этом, не захотел больше ничего обсуждать.

Я пришла домой и рассказала обо всем случившемся Игорю. Он сначала предположил, что с Андреем может пожить бабушка. Потом даже подумал, что, может, он сам сможет поехать в Париж с Андреем и пожить там, но я видела, что радости у него эта идея не вызвала. И я, поразмыслив, отвергла сказочное предложение француза.

Была и еще одна причина отказаться от карьеры топ-модели. Примерно в это же время меня утвердили на роль в исторической картине. Это во все времена было очень престижно, а уж тогда и подавно. Картина называлась «Ричард Львиное Сердце», а впоследствии из одного фильма было сделано два, и вторая серия называлась «Рыцарь Кеннет». Получить эту роль мне помог фотограф. Раньше перед кинопробами делались фотопробы в гриме и в костюме. Меня загримировали и превратили в аристократическую блондинку, английскую принцессу, родственницу Ричарда Львиное Сердце. Я прониклась этим образом, стараюсь во время фотосессии из него не выпадать, но вдруг фотограф говорит: «Ирина, давайте сделаем так, чтобы вы выглядели более манко и сексуально. Ротик приоткройте, пожалуйста». Я говорю: «Зачем? Я же английская принцесса! Она не может такой быть». Он говорит: «Ну давайте один кадр такой сделаем, а все остальное, как вы хотите: достоинство, порода». И именно эту фотографию с полуоткрытым ртом и выбрал потом режиссер.

Кстати, с этой ролью получилось очень смешно. Когда я сказала французу, мечтавшему сделать из меня мировую знаменитость, что не могу поехать в Париж, потому что у меня съемки фильма, он тут же первым делом спросил: «Сколько они вам платят?» Я гордо говорю: «50 долларов». – «В час?» Я говорю: «Нет». – «В неделю?» – «Нет». – «В месяц?» – с ужасом спросил француз. «И при этом вы утверждаете, что у вас главная роль?» Мне кажется, он решил, что либо я сумасшедшая, либо его разыгрываю.

А я не шутила и не разыгрывала никого. Ситуация в стране была катастрофическая. Кино не снималось вообще. По четыре картины в год максимум. А тут такая удача – большая историческая картина, в главной роли Сергей Жигунов, который уже проснулся знаменитым после «Гардемаринов», вторая мужская роль – Джигарханян. Ричарда Львиное Сердце Александр Балуев играет, Андрей Болтнев – одного из рыцарей тамплиеров. Такие предложения бывают раз в жизни. Я не могла отказаться.

Картину мы снимали в Коктебеле, в дикую жару. На мне было платье из очень плотной бархатной материи, и ремень, украшенный крупными железными бляшками. От жары бляшки раскалились так, что я, положив руку на пояс, по-настоящему обожглась. А еще у меня на голове был парик. Его очень долго и муторно каждое утро надевали на меня: сначала плотно затягивали на голове хлопчатобумажную ленту, потом туго-туго заплетали множество косичек, чтобы объем собственных волос был как можно меньше. Потом все это закреплялось тугой резинкой от чулок, она надевалась поверх головы и держала прическу. И только потом натягивался парик. А сверху еще железный обруч – такой, как английские принцессы носили. Когда его делали, не учли, что помимо объема парика будет еще объем моих собственных волос, поэтому он налезал на мою голову с трудом, и на лбу после целого дня ношения этого обруча образовывалась вмятина. Хорошо, что художник по костюмам додумалась проложить между обручем и лбом кусочек поролона, чтобы хоть как-то уменьшить давление.

В общем, парик этот я не снимала в течение съемочного дня, ела в нем и купалась тоже в нем – снимала платье и в купальнике и парике шла в море.

А главный герой фильма во время этих съемок упал в обморок. На нем были настоящие железные доспехи – кольчуга, латы, шлем – почти полная реконструкция. И однажды мы, увлекшись процессом, услышали грохот, как будто груда железа упала. Смотрим – Балуев на земле лежит. Он на лошади верхом все это время сидел и в итоге так перегрелся там внутри в своих доспехах, что рухнул в обморок прямо с коня. Мучились мы, как потом выяснилось, не зря – картина получила впоследствии кинопремию «Ника» в номинации «лучшие костюмы».

Глава 15. Сложности в семье

На этих съемках произошла история, очень сильно повлиявшая на мою жизнь. В Коктебель навестить меня приехали двухлетний Андрюша с Игорем. И однажды я поехала сниматься, и они тоже сели в автобус вместе с группой – недалеко от съемочной площадки находился очень красивый дикий пляжик. И вот мужчины мои ушли плавать, мы отсняли первую половину дня, начинается обеденный перерыв, и вдруг я вижу – идет Игорь, а на плече у него спит Андрюша. Ну, думаю, перекупались, наверное, жарко, мальчик уснул. Игорь говорит: «Нам нужна машина, мы хотим поехать в пансионат». Хорошо, говорю, сейчас машина, которая нам обед привезла, поедет обратно. Но меня насторожило, что дышал Андрюшка как-то странно, непривычно. «Что с ним?» – спрашиваю. «Воды морской нахлебался, накупался, вот и все», – говорит Игорь. Машина стояла неподалеку, и он сразу отправился к ней. Меня позвали сниматься, я пошла, но на душе было как-то тревожно.

Снимали в тот день до поздней ночи. Приезжаю после съемки домой, иду в свой номер, открываю – никого. А на моей подушке записка: «Не волнуйся, мы в больнице». Я в панике начинаю метаться в поисках хоть какой-то информации, ни телефонов, ни других средств связи нет. Выбегаю к воротам пансионата, стучу в будку охранников – никого нет. Они съемочную группа впустили да и разошлись по домам. На улице кромешная ночь, ни одного фонаря, ни одной машины и ни души. Да и если бы были – куда я поеду? Я даже не знаю, в какой стороне больница. Да и одна ли она в городе? Возвращаюсь в наш корпус, стучу в дверь нашему помощнику режиссера – его тоже нет, видать, все отправились сидеть на берег моря, отдыхать после съемки. Так я металась по номеру, плача, до утра. Утром хотела уже бежать искать ближайший рейсовый автобус в город, и тут мне навстречу идет кто-то из нашей группы и говорит: «Ира, там машина тебя ждет, Игорь дозвонился до нас и сказал, что они в больнице, в пульмонологическом отделении». Я бегом в эту машину, приезжаю в больницу, ищу отделение. Открываю дверь, и мне навстречу по коридору несется Андрей в огромной больничной пижаме, не по размеру, на штанине у этой пижамы вырван клок ткани, как будто за ним собаки гнались, на ногах какие-то кожаные тапки, в которых он как на лыжах. Я его хватаю, прижимаю к себе, говорю Игорю: «Объясните, бога ради, что у вас случилось?» А он на меня сразу в ответ нападать начинает: «Ты почему не приехала в больницу?» Я говорю: «Подожди! Куда я должна была приехать и как? Ты мне адреса не оставил, ничего толком не рассказал, машины у меня нет, телефона нет, как я вас нашла бы ночью в чужом городе?»

И только потом он начал рассказывать, что случилось. Оказывается, Андрей играл в песочке, Игорь за ним наблюдал, а потом решил, что Дрю будет и дальше лепить куличики, надел маску и ласты и уплыл. Нырял под воду, выныривал, смотрел на сына – тот спокойно играл. В какой-то момент Игорь вынырнул, а Андрея нет. Хорошо, что было мелко, был штиль, и Игорь по движению воды распознал, где именно под водой находился в этот момент малыш. Вынул его – мальчик почти не дышал. Игорь стал реанимировать ребенка, как мог. Андрей задышал, и тогда муж взвалил его на плечо и быстро пошел к нам на гору. В общей сложности от момента утопления до того, как Игорь дошел до меня, прошло минут 20.

Я дар речи от возмущения потеряла. Я проходила курсы первой помощи, занималась в санитарной дружине и умела оказывать первую помощь утопающему. Знала, что 20 минут – время не критическое. Человека можно в себя привести. А вот потом может быть уже поздно. Скажи мне Игорь сразу, что произошло, я б приняла меры и, конечно же, остановила бы съемку, помчавшись с ними в больницу. Но муж предпочел промолчать, решил скрыть от меня это происшествие. А когда скрыть не удалось, еще и напал с обвинениями на меня. Не утешал, не успокаивал, а обвинил в том, что я плохая мать и не нашла их ночью в чужом городе в непонятно какой больнице.

Андрюшу выписали из больницы, но, внимательно изучив выписку, я поняла, что дело обстоит отнюдь не так волшебно. «Состояние после утопления», – было написано в справке. Врачи предупредили, что сохраняется опасность отека легких. Больница, в которую он попал, была самая что ни на есть затрапезная, никаких толковых лекарств и тем более барокамеры, чтобы как-то справиться с последствиями, у них не было. Андрею сделали пару каких-то уколов и сказали, что лечить его толком нечем. К тому же мы были не местные, а это еще усложняло процесс. Я выяснила, какие нужны препараты, купила шприцы и подготовилась к тому, чтобы перевозить ребенка в Москву. Врачи пугали, что в таком состоянии его опасно грузить в самолет, взлет и посадка могут спровоцировать осложнения, но я, на свой страх и риск, повезла его домой. Сама ему делала уколы – до вылета (прямо в аэропорту на скамейке) и после посадки.

После этой истории Андрюшка стал чаще болеть разными ОРВИ. И надо было постоянно следить за тем, чтобы он не переохладился, хотя раньше я его постоянно закаляла по системе Никитиных, и он не боялся ни сквозняков, ни холода. А еще после этой истории у меня осталась серьезная психологическая травма. Меня очень обидело, что Игорь так повел себя в критической ситуации. Мало того, что он оставил двухлетнего ребенка одного на берегу и ушел плавать, так еще и меня сделал виноватой в этой истории.

Отношения наши становились все более напряженными. Игорь замыкался в себе. У меня все реже получалось с ним разговаривать, обсуждать что-то, делиться своими переживаниями и проблемами. У Игоря масса потрясающих качеств, как профессиональных, так и человеческих. Но вот эти недоговоренности, которые накапливались, с каждым годом портили отношения все больше и больше. Мы медленно отдалялись друг от друга. Я ни с кем не могла поговорить, обсудить что-то, что меня по-настоящему тревожит. С подругами? Игорь всегда считал, и я с ним была солидарна, что сор из избы не выносят. Сейчас я слушаю лекции семейных психологов, и там очень верно говорится о том, что «работа» мужчины (кроме того, чтобы содержать семью) – выслушивать свою жену. Минимум 40 минут в день. Что бы она ни несла при этом, как бы это не казалось мужчине неинтересным и скучным, мнимым или реальным – надо ее выслушать. Это ее успокаивает, она начинает больше доверять мужчине и сближается с ним. Женщина чувствует, что о ней заботятся. Да и просто элементарно «пар выпускает» таким образом. Можно считать, что именно это – основной супружеский долг, а не то, что мы все подразумеваем под этим.

И я долго не могла себе в этом признаться, гнала от себя эти мысли, но понимала, что, случись непоправимое, я не смогла бы дальше жить с Игорем. Неважно, какая часть его вины была бы в происшествии. Просто не смогла бы. Я в тот момент абсолютно точно осознала, как важен для меня мой сын и что эта кроха для меня значит. Когда он только родился, я была очень счастлива, но как-то не особо прочувствовала всей глубины чувств по отношению к нему. Что такое ребенок? Это бессонные ночи, низкий гемоглобин, мама шатается, она полна страхов и вымотана до предела, а зачастую и вовсе находится в послеродовой депрессии. Молодая неопытная мама думает: «Неужели теперь такая жизнь навсегда?» А когда случается беда – воображение показывает другое развитие событий: были бы волны чуть больше или пробыл бы малыш чуть дольше под водой – мозг рисует страшные сюжеты, и что-то в тебе ломается. Ты начинаешь бояться. Бояться потерять ребенка. Да, я гнала от себя эту мертвящую мысль, уговаривала себя, что дети спотыкаются, падают, могут съесть что-то не то, с ними случаются разные непредсказуемые вещи. Что надо как-то учиться справляться со своими страхами. Но это все равно было очень сложно.

Мы договорились с Игорем не рассказывать его родителям об этой истории. Всё-таки они уже были немолоды, и нам не хотелось их волновать. Когда отдавали Андрюшку на выходные бабушке, и она попросила на всякий случай привезти ей его медицинскую карту – мы вырвали из нее те страницы, которые касались несчастного случая. Мы не хотели, чтобы они переживали. И хотели, чтобы малыш как можно скорее забыл об этом тоже.

К бабушке с дедушкой Андрей всегда ездил с удовольствием. Хотя, на мой взгляд, Нина Тимофеевна была излишне строга к нему, дисциплина – это был ее конек. Дедушка и бабушка Андрея всю жизнь работали в детском кукольном театре, между спектаклями и репетициями рожали детей, воспитывали их, возили на море. Собственно, на морях и была основная работа – они устраивали кукольные театры в пионерских лагерях. Проработав много лет с пионерами, бабушка была уверена: главное – дисциплина. А мне всегда казалось, что не нужно слишком уж давить на ребенка, заставлять его по часам спать и есть. У нас все всегда было просто. «Хочешь спать? Спи. Не хочешь – пеняй потом на себя ближе к вечеру». – «Андрюша, хочешь есть? Нет? А если подумать? Обед будет только в два часа». И если он понимал, что до обеда не дотянет, ел то, что предлагали. Если не хотел – не ел. Я никогда не заставляла его есть что-то, что ему не нравится. И приучала к осознанному выбору. Например, мы шли в магазин, и я говорила: «Андрей, выбирай сам, что ты будешь есть утром». Иногда у нас возникали пререкания, Андрей рассказывал, что вот этот йогурт он есть не будет, а хотел бы другой. И я решила, что, если он из предложенного мамой ассортимента выберет себе еду сам, скандалить уже особо не получится. У бабушки такие вольности, конечно, не прокатывали. У нее все было, как в пионерском лагере: первое, второе, третье и компот. Я всегда возмущалась, ну это немыслимо даже для взрослого – столько есть. Тарелка борща с хлебом и сметаной, потом пюрешка с котлетками и потом еще яблоко. Разумеется, он в какой-то момент начинал капризничать и отказываться от еды.

Еще она очень любила его кутать, ей все казалось, что он мерзнет. Приезжаю зимой к ним – мальчик по тёплой квартире ходит в шерстяных колготах, шерстяных шортах, в рубашке, поверх которой шерстяной свитер. Щеки у него, как помидоры, пар от него валит уже, но раздеть его никто не пытается. Бабушке же холодно, ей дует по полу. Но бабушка не учитывает, сколько ей лет и что она по-другому чувствует холод.

Впрочем, это были единственные поводы для споров и несогласия с бабушкой, во всем остальном она была безукоризненна. Занималась с Андреем так, что к четырем годам он уже знал много стихов, и не только детских авторов, но и Фета с Тютчевым, начинал писать слова. С дедушкой он учился пилить-строгать, дедушка был рукастый. Чувство юмора у деда было прекрасно развито. Правда, шутки иногда были островаты, но тут уже Андрюша его воспитывал. После обеда, после того как бабушка их накормила и отправила в комнату заниматься какими-то мужскими делами, дед однажды пошутил: «Ну что, поели? Теперь можно и по бабам». Ребенок не понимал, естественно, о чем идет речь. Но заметил, что это звучит грубовато, и поправил его: «Нет, дедушка, так плохо говорить. Нужно сказать не “по бабам”, а “по девочкам”».

Дедушку Андрей обожал, и к бабушке, несмотря на всю ее строгость, относился с огромной любовью. Однажды она ему сказала: «Я за тобой не успеваю, я старенькая». Он обернулся, посмотрел на нее удивленными глазами и сказал: «Это другие бабушки старые, а ты у меня красавица». Что с ней случилось тогда! Она расцвела прямо и неделю потом летала, как на крыльях.

Дело в том, что в семье у родителей Игоря красавцем всегда был дед. Он и в пожилом возрасте был хорош: благородная седина, осанка. А уж в молодости, да еще учитывая, что на войне огромную часть мужского населения просто выкосило, пользовался невероятным успехом у дам. Бабушка полюбила деда, но между ними вклинилась какая-то красотка, и дед совсем было ушел к ней, но тут его скосил тиф, и он оказался на больничной койке. Красотку как ветром сдуло, а бабушка каждый день варила ему картошку и яйца и ходила за много километров, чтобы накормить его, поухаживать, а потом возвращалась обратно. Дед выбрал бабушку, хотя поженились они, когда их младшему сыну Игорю было 7 лет – неслыханная по тем временам ситуация. Бабушка всегда стремилась доказать, что она лучшая жена и самая заботливая хозяйка. Полностью перестроила свою жизнь под его нужды, любой каприз исполнялся мгновенно, все было наглажено, постирано, приготовлено. Даже солонка на столе стояла так, чтобы деду не надо было тянуться за ней далеко. Свекровь меня многому научила – как готовить, как с бытом справляться. И я, выходя замуж, тоже думала, что стану лучшей женой, муж меня будет ценить, дома будет счастье, а в семье лад. Но выяснилось, что семейное счастье зависит не только от этого.

Глава 16. Муж стал звездой

Однажды меня пригласили на пробы в картину под названием «Тридцатого уничтожить». В то время страну наводнили западные боевики, в которых актеры вовсю демонстрировали владение боевыми искусствами. Самыми известными кинодрачунами были Брюс Ли и Ван Дамм, и фильмы с ними были самыми приличными, количество же третьесортных лент, в которых все наперебой махали руками и ногами, не поддавалось исчислению. Но для публики это было в новинку и всем страшно нравилось. Наши киношники тоже принялись снимать боевики. Я пришла на пробы в один из них. Режиссер говорит: «Вы нам подходите. Будете играть жену главного героя. Только вот беда – героя пока мы найти так и не смогли». Я по своей привычке пристраивать всюду всех своих знакомых говорю: «А расскажите мне про него, какой он? Может, помогу вам чем-нибудь?» – «Да вот история у нас, понимаете. Есть два брата, они служат вместе. Вы будете играть жену младшего брата, а старшего у нас играет артист Аристарх Ливанов». Я прямо чуть не закричала от удивления. «Это же старший брат моего мужа! Вы знаете, что есть такой артист Игорь Ливанов?» Режиссер протянул: «Поняаатно» – и мгновенно потерял интерес к разговору, решил, что я сейчас буду какого-то непонятного мужа ему рекламировать. Но я была настойчива. «Вот только не надо, – говорю, – этих ваших “понятно”, вы ведь даже не знаете, что у него пояс по тхэквондо! – И тут же обращаюсь к женщине, второму режиссеру: – Вы хотя бы посмотрите на него, он же не просто брат Аристарха, он у Василия Ливанова в театре работает». Они немного успокоились и говорят: «Ну пусть приходит».

Домой возвращаюсь, хвастаюсь мужу, что пристроила его на пробы, а он, смотрю, как-то не очень доволен. «Мне кажется, – говорит, – что это недостойно – своего мужа или свою жену предлагать на пробы. Я бы тебя не стал так сватать режиссерам». Сказал – как отрезал. Мне стало ужасно обидно. Хотелось спросить: «Ты действительно меня считаешь настолько плохой актрисой? Почему я с радостью и гордостью тебя рекомендую, а ты считаешь, что по отношению ко мне делать то же самое – недостойно?» Но, разумеется, я ничего тогда ему не сказала.

Игорь отправился на пробы, и его сразу же утвердили. А потом на одну из ролей решили пригласить Олега Павловича Табакова. И он сказал: «Да, конечно, я буду сниматься, но только если там найдется роль для моей жены Мариночки». И не смущаясь, предложил ее на одну из ролей. Для Мариночки там могла найтись только одна роль – моя. И она нашлась. Я не очень обиделась, мне вполне хватало того, что кто-то из нашей семьи роль в этой картине получил. Тем более я понимала, что Марина Зудина более медийная актриса, чем я. У меня к тому времени в активе была только пара небольших ролей и не вышедший еще на экраны «Ричард Львиное Сердце».

Картина выстрелила. Игорь на следующее утро после начала проката проснулся знаменитым. Он не мог пройти по улице и шага без того, чтобы кто-то из братков не прицепился к нему и не принялся обниматься. Некоторые преступные элементы этой страны считали, что он – один из них, и я все время слышала слова «коптевские», «солнцевские», «таганские» (ребята с кастетами пытались выяснить, к какой из группировок он принадлежит). Слышала и думала: «Мама дорогая, пронесло бы мимо этой вот радости». С ним все норовили сфотографироваться, руку пожать, звали выпить и как следует гульнуть в теплой компании. В общем, Игорь стал звездой боевиков, но нигде, ни в одном интервью, не рассказал, как именно ему досталась эта роль и кто замолвил за него словечко.

На съемках этого фильма он довольно сильно подорвал свое здоровье. С самого начала решил все трюки выполнять без каскадеров. Я его уговаривала не горячиться, потому что, имея опыт съемок в «Ричарде Львиное Сердце», видела, насколько это бывает опасно. Но Игорь слышать не хотел. В фильме есть такой момент, когда его машину прижимает к какой-то конструкции и он не может выбраться. Каскадеры что-то там не рассчитали и впечатали его джип в эту конструкцию с такой силой, что у Игоря чуть коленки назад не вывернулись. Спину ему повредили. А у Игоря и до этого уже со спиной были нелады. Еще в советские времена он решил заняться йогой. В то время было много разных запретов, например, за занятие карате можно было в тюрьму угодить. Йога тоже считалась опасным делом, чем-то вроде секты, и не приветствовалась официальными инстанциями. Но поклонников у нее была масса, люди пытались изучать науку самостоятельно и передавали друг другу самиздатовские распечатки с рисунками, поясняющими, как и что надо делать. Я тоже краем глаза взглянула на эти трактаты и обнаружила, что это вовсе не опасно, а даже интересно. Слова «чакры», «асаны» и прочие звучали таинственно. А уж сами упражнения оказались не опаснее лечебной физкультуры. Но Игорь начал осваивать йогу слишком решительно и истово. Он сел в какую-то замысловатую асану, где надо было взять в руки большие пальцы ног и лбом коснуться их. Делать это надо было мягко и постепенно, но для Игоря преград не существовало, и он изо всех сил тянул себя. Результат – сильное растяжение, вернее, надрыв мышц спины. Эта история осталась с ним навсегда, спина часто болела, и пока он снимался в боевике, я непрерывно искала мануальных терапевтов, которые могли бы ему помочь.

Через некоторое время история с утверждением на роль повторилась. Меня пригласили на пробы в картину «На углу у Патриарших». Фотопробы сделали как-то совсем уж формально. Меня загримировали в какую-то бледную моль, кофтейку затрапезную напялили, взглянула я на фотографии и говорю: «Боже, я сама бы себя не утвердила». Но режиссер все-таки захотел на меня посмотреть. Мы мило пообщались, он сказал, что живьем я гораздо интереснее, чем на фото. А я по своему обыкновению говорю: «А что у вас с главной ролью? Нашли уже кого-то?» Он называет фамилию артиста, а потом рассказывает, каким должен быть в фильме главный герой. Я удивляюсь: «Зачем же вы именно его взяли? Вам нужен другой! Ваш артист классный, но он сочувствия не вызывает, а у вашего героя сложная судьба, он не может быть двухметровым красавцем». – «Вы правы. Но что же делать? У нас мало времени». – «Давайте сделаем так. У меня есть муж, но он очень обидчивый, не любит, когда за него…» – «Муж?!» – режиссер мгновенно скис. Я говорю: «Вот зря вы так. Давайте я принесу вам одну кассету и поставлю кусочек видео, это займет ровно пять минут времени. Это пробы на роль в фильме Абдрашитова, он у него снимался» «У Абдрашитова?! Это меняет дело. Вадим Юсупович – мой любимый режиссер».

И я приношу ему видео, где Игорь играет, а Абдрашитов ему подыгрывает. Режиссер утверждает моего мужа, а меня, естественно нет – кто-то из ассистентов ему шепнул: «А зачем нам два Ливановых в титрах?» И вместо меня берут Оксану Фандеру. Впрочем, я опять была не в обиде – Игорь получил работу и гонорар.

Фильм режиссера Вадима Абдрашитова, фрагмент из которого я принесла на пробы, стал для Игоря знаковым. Абдрашитов всегда очень придирчиво относился к выбору актеров и искал их долго и тщательно. Фильм «Пьеса для пассажира» не стал исключением. Перепробовали уже, казалось бы, всех – никто не подходил. И Вадиму Юсуповичу посоветовали обратить внимание на актера Ливанова, который только что сыграл в фильме «Тридцатого уничтожить». «Это же боевик!» – поморщился Вадим Юсупович. «Но вы все равно посмотрите, судя по его лицу, этот Ливанов не только боевики сможет осилить». И его пригласили на пробы.

В фильме был эпизод, где к главному герою, который сидел в тюрьме за махинации, приезжают жена и дочка. Едут долго, через снега и сугробы на перекладных, а на обратном пути дочка заболевает и умирает. И герой Игоря говорит: «Я вернулся из тюрьмы, а дочки нет. Жена мне не сказала о трагедии, и я ничего не знал. Считал, сколько сейчас дочке: год, три, пять. Пришел домой – а у меня нет дочки». Есть артисты, способные сыграть любую эмоцию так, чтобы она пронизывала насквозь. Но если талантливый актер сам прошел через то, что ему предстоит сыграть, у него это получится просто наотмашь. Абдрашитов, когда увидел пробы этого эпизода, увидел, как Игорь душераздирающе сыграл эту сцену, тут же его утвердил.

Снималось кино в Одессе. Мы с Андрюхой поехали туда вместе с Игорем. Наблюдать за процессом съемок было очень интересно: на площадке Сергей Маковецкий, Юрий Беляев. Вадим Абдрашитов и сценарист Александр Миндадзе ходят, как Станиславский и Немирович-Данченко, то темпераментно спорят, то мирятся. Вадим Юсупович, едва нас увидел, сказал: «Так, мальчика кладите спать и сразу ко мне в номер». Оказывается, каждый вечер у Абдрашитова накрывались столы – на Привозе закупались продукты, выпивка, и вся группа ужинала. Дело в том, что в съемочной группе был один человек, чье состояние вызывало некоторое опасение – коллеги боялись, что он может уйти в запой. За ним все время следили, не отпускали ни на минуту, после съемки караулили, чтобы он только душ успел принять и сразу к режиссеру пред ясны очи. Он его кормил сначала и только под конец вечера чуть-чуть наливал и сразу спать отправлял, велев проводить до двери. Это был прекрасный режиссёрский ход.

Я, проводя каждый вечер на этих посиделках, все больше восхищалась Вадимом Юсуповичем. Не уставала поражаться тому, какой он удивительный рассказчик, мудрый и талантливый человек. Смотреть на него в работе, особенно в тандеме с Александром Миндадзе, было невероятно уморительно и вместе с тем поучительно. У дяди Саши были нелады с сердцем, и он время от времени приносил Абдрашитову свои кардиограммы, вешал на гвоздь и говорил: «Вот! Такая была вчера, а эта сегодняшняя. Видишь, что твой фильм со мной делает, сердце уже работать перестает!» А Вадим Юсупович отмахивался: «Ничего тебе не поможет, все равно эта сцена будет сниматься так, как я сказал!»

Однажды мы с Андреем шли мимо Абдрашитова, который сидел на диване в фойе отеля, ждал машину, чтобы ехать на площадку. Вадим Юсупович попросил Андрея остановиться и сесть с ним рядом. У Андрея в руках была книжка, Абдрашитов предложил вместе ее почитать. Открывает страницу – а на ней пираты какие-то нарисованы, разбойники. Андрюша, показывая на пирата, говорит: «Вот это оператор. Он плохой». (Ребенку, росшему в киношной среде, слово «оператор» было хорошо знакомо, а кто такой «пират», он знал тогда плохо.) Вадим улыбнулся в усы. «Оператор, говоришь, плохой? И что надо делать с плохими операторами?» – «Плохих операторов надо убивать!» – бойко ответил Андрюша. «А ведь ты прав! Я бы тоже так поступал, если бы можно было. Ира, парень-то у нас гомо сапиенс!» – пришел в восторг Абдрашитов. «Андрей, это Вадим Юсупович», – спохватываюсь я, осознав, что представить их друг другу не успела. «Вадим Усупыч», – повторяет за мной Андрей. «Спасибо, что хоть не “Супыч”, меня так звал один мальчик», – смеется Вадим. И с тех пор, видя Андрюху, он всегда его звал гомо сапиенс.

Когда Андрей оканчивал школу и ему предстоял выбор профессии, он позвонил Абдрашитову: «Я бы хотел стать режиссером. Возьмите меня к себе на курс». Вадим Юсупович говорит: «Андрюш, скажу честно, как оно есть. Ты можешь поступить и скорее всего поступишь, но мне кажется, для того чтобы быть хорошим режиссером, нужен жизненный опыт, опыт потерь, расставаний, любви, радости. А у тебя такого жизненного багажа пока нет, о чем ты будешь снимать кино. Поступи куда-нибудь еще, поживи, поучись, а потом я тебя с радостью возьму». Андрей не внял его словам и позвонил Эльдару Александровичу Рязанову. Рязанов сказал ему то же самое. «Андрюша, не надо поступать в 18 лет во ВГИК». – «Но вы-то сами поступили туда в 16!» – сказал Андрей. «Ну и что, разве вышло из меня что-то толковое?» – парировал Рязанов. Андрей, конечно, шутку оценил, но к словам Эльдара Александровича прислушался.

Снявшись в фильме «Пьеса для пассажира», Игорь мгновенно оказался среди артистов совершенно другого ранга. Все, кто когда-либо снимался у Абдрашитова, получали знак качества. Чулпан Хаматова, сыграв во «Времени танцора», стала культовой актрисой, и с другим ее коллегами то же самое произошло. Игоря пригласили на фестиваль «Кинотавр» и разрешили взять с собой жену. Тем более что с председателем фестиваля Марком Рудинштейном мы уже были знакомы. Кто-то мне шепнул, что можно попробовать уговорить Рудинштейна взять с собой и Андрюшку. Мне очень хотелось вывезти его на море, а денег лишних не было совсем. Я приехала в дом актера, где у Марка Григорьевича был офис, долго ждала, когда можно будет пройти к нему в кабинет. Туда непрерывно заходили люди, подписывали какие-то бумаги, что-то согласовывали. Я набралась смелости и вошла, Марк поднял голову, у него были одни очки на глазах и еще одни на лбу, и он сказал устало: «Привет, Ира». Я изложила свою просьбу, что, мол, нам позарез надо поехать на фестиваль с сыном, потому что мы живем с туберкулёзником в одной коммунальной квартире, и ребенку необходим морской воздух. «Ты меня без ножа режешь. Ты же понимаешь, что это сложно? Ты же бывала на фестивалях». А я, честно говоря, нигде до этого не была. Он говорит: «А где я его поселю, у меня все расписано?» «Он маленький, спать будет в одной кровати со мной». – «А есть?» – «Из моей тарелки». – «А в самолете лететь?» – «У меня на ручках». Марк махнул рукой и говорит: «Девочки, впишите ребёнка в список!» У меня аж слезы брызнули из глаз.

Целый месяц мы готовились к поездке, рассказывали Андрею, что есть такой благодетель, Марк Рудинштейн, что именно благодаря ему он поедет на море. Андрей был очень воодушевлен, расспрашивал про чаек, про рыбалку, про других детей, которые там будут.

И вот фестиваль, наконец, начался. Мы прилетели в Сочи, стоим в лобби отеля, с одной стороны Александр Гордон с женой Катей (я тогда еще подумала: «Надо же какая гармоничная пара, он рассуждает, а она молчит, слушает. Уважает его, наверное»). С другой стороны Олег Иванович Янковский. Сзади какие-то французские киношники. Все свои, все профессионалы. А из окон уже видно море, и такое это чудо, что мы вот здесь, среди всей этой красоты.

На второй день подходит к нам на пляже Вадим Юсупович. «О, Андрюша, гомо сапиенс, как дела? Как там плохие операторы? Пойдем, я тебя познакомлю с Рудинштейном». И берет его за руку, ведет по пляжу, туда, где расположились Марк Григорьевич и режиссер Владимир Хотиненко. Я за ними наблюдаю издалека. И вижу, что Андрей что-то говорит, а потом раздается гомерический хохот. Хотиненко смеется – только что со стула не падает. Рудинштейн берет Андрюшу за руку и подводит ко мне. «Знаешь, – говорит, – что твой ребенок сказал? Он подошел ко мне и важно произнес: “Андрей Ливанов. Русский”. И протянул мне руку. Как ты думаешь, что мне пришлось ответить? “Марк Рудинштейн. Еврей”».

Я испугалась сначала, думаю – с чего ему вдруг взбрело таким образом представляться, мы вообще дома не обсуждаем национальности. Но Марк Григорьевич меня успокоил, не бери в голову, говорит, он ребенок, мало ли чего сболтнул. А Марк с тех пор только так и говорил при встрече: «Андрюх, привет, это Марк Григорьевич, помнишь меня?»

Началась фестивальная жизнь. Мы вовсю наслаждались приятной компанией, морем и фруктами, которые иногда могли себе позволить купить на местном рынке. Однажды сидим на пляже, едим черешню. И вдруг я поднимаю голову и вижу своего старого знакомого Кирилла Андреева. Я удивилась – что он, манекенщик, делает на кинофестивале. Оказалось, что Кириллу все-таки удалось исполнить свою мечту, и он приехал в Сочи как солист новой группы «Иванушки Интернешнл». На «Кинотавре» должно было состояться их первое выступление. Кирилл очень волновался, как оно пройдет. К тому же у них совсем не было денег – гастроли у них еще не начались, но они уже успели потратиться на костюмы, которые покупали на свои деньги, чуть ли не в долг. «Представляешь, – говорит, – нас сюда привезли, поселили, а на довольствие не поставили – не хватило на нас еды». И до меня доходит, что он уже давно тут, а значит, жутко голодный. Я предложила ему черешни, он начал отнекиваться, кивать на Андрюшу, мол, ему нужнее. Но я чуть ли не силой вручила ему оставшиеся ягоды и не позволила возражать.

На красной дорожке я произвела в тот год настоящий фурор. У меня были одни-единственные приличные туфли – темно-синие, а у подруги, которая хорошо шила, нашлись остатки ткани – чёрной в белый горошек. И она сшила мне из нее платье-бюстье и болеро с рукавами. Я была довольна тем, как выгляжу, единственное, что меня категорически не устраивало – волосы. После участия в парикмахерском чемпионате прошло уже много времени, специфическая конкурсная стрижка – сзади под ноль, спереди длинные пряди – отросла, стали видны корни, а на концах волосы были пережжённые и абсолютно белые. Денег на парикмахерскую не было, и я решила, что справлюсь сама. Забрела на оптовый рынок и купила баллончик с краской. В аннотации было написано, что она легко смывается. Цвет назывался загадочно и маняще: «Индийское лето» и на картинке выглядел вполне благородно. Я не учла одного – как он будет смотреться на моих вытравленных в ноль волосах. Купила баллончик и взяла с собой в Сочи.

На второй день фестиваля, насмотревшись на красавиц, которые туда приехали, я поняла, что так продолжаться больше не может, надо приступать к решительным действиям. Взяла краску, намазала ее на свои волосы, надела сверху пакет, выждала положенное время и отправилась смывать. Цвет воды, который стекал с моих волос, меня несколько насторожил. Я никак не ожидала увидеть такой ярко-малиновый поток. Краска все стекала и стекала, я уже было решила, что на волосах совсем ничего не останется. Отжала волосы белым отельным полотенцем. Посмотрела на него и обомлела. Полотенце было сплошь в ярко-оранжевых и малиновых сполохах совершенно дикой интенсивности. И на голове был такой же пожар. Я помыла голову еще раз 10, но краска в мои вытравленные насмерть волосы, которые блондировали и сушили феном по семь раз в день, впиталась железно, решила я и пошла в таком виде в люди. На следующий день после купания выхожу из воды, а мне говорят: «Ира, у тебя по спине краска течет». Эта краска испачкала все, что можно – наволочка стала розово-оранжевой, пришлось ее вывернуть наизнанку, чтобы не бросалась горничным в глаза, а полотенце отстирать так и не удалось.

В общем, освежила я свою прическу на славу. Готовясь к выходу на красную дорожку, я надела платье, туфли, окинула себя в зеркале взглядом и думаю: «Хорошо бы голову оторвать, конечно!» Положение немного спасла ярко-красная помада. Подруга мне ее дала и напутствовала: «Если не знаешь, что делать – крась ярче губы, это всегда поможет». Я воспользовалась ее советом, и цвет помады хоть как-то уравновесил взрыв на моей голове. Зато на дорожке я была заметна. И вне дорожки тоже. Рудинштейн подошел ко мне как-то и говорит: «У меня номер на самом верхнем этаже гостиницы, и я иногда стою у окна, наблюдаю, как люди идут внизу по дорожке из отеля в зимний театр. Так вот что я тебе скажу – тебя я вижу сразу. Ты не боишься режиссеров распугать?»

Кстати, действительно, после моего феерического появления на том «Кинотавре» предложений на пробы некоторое время не было. Видимо, мужчины-режиссеры не догадывались, что волосы можно перекрасить. Я много раз слышала от них: «Ну она же брюнетка, эта актриса, а у нас по сценарию блондинка. Не парик же ей нацеплять». – «А перекрасить нельзя?» – спрашиваю. Они страшно удивляются – как? А так можно? Мужчины, видимо, считают, что блондинки у нас сплошь от природы.

В тот год на «Кинотавре» была шикарная кинопрограмма. Организаторам удалось привезти на фестиваль Сильвию Кристель (знаменитую Эмманюэль) и Жерара Депардье. Депардье попал на «Кинотавр» совершенно неисповедимыми путями. Денег, чтобы пригласить его официально, ни у кого, конечно же, не было. За несколько дней до начала «Кинотавра» кто-то из руководителей фестиваля был в Париже по делам и там встретился с Жераром. Сначала пытались его уговорить приехать в Сочи, а потом напоили, и он дал свое согласие. Его погрузили в самолет, где он благополучно всю дорогу проспал, а потом, когда приземлился – не понял, где он и зачем. Смотрит на надпись «Сочи» у летного поля и спрашивает: «Что это? Гуччи? Мы в Италии?» – «Это Сочи, – говорят ему. «Сочи? А это где вообще?» – Депардье аж протрезвел от ужаса, но все-таки не до такой степени, чтобы соображать. Приехал в отель, его отвели в номер. Он говорит: «Что это за место? Я должен здесь подождать, пока меня в мой номер заселят?» – «Нет, – говорят, – это и есть ваш номер». Начали ему рассказывать, какие планы у него с утра, какие встречи, с какими киношниками, а он, не говоря ни слова, рухнул прямо в куртке на кровать и уснул тут же.

На следующий день было представление фильма, в котором играл Жерар. Набился полный зал народу. Выходит Марк и говорит: «Вы знаете, друзья, нам предоставилась редкая возможность – лицезреть в гостях всемирно известного и любимого всеми актера Жерара Депардье». Мы все подумали, что он шутит. Но Жерар действительно вышел на сцену. В каких-то помятых брюках, кожаной куртке, несмотря на жару. Сделал один шаг на сцену. Потом второй. Потом косо посмотрел в зал. Потом повернулся направо и увидел занавес, закрывающий экран, – роскошный занавес, по низу шитье. Подошел к нему, взял в руки и начал пальцем ковырять шитье. Как ребенок, который увидел что-то любопытное. Марк говорит: «Жерар, пожалуйста, вам слово». Он снова поворачивается к залу, делает еще пару шагов, вглядывается в темноту, не понимая, есть ли там кто-то. Пошатывается, руки в карманах. Дошел до микрофона, сказал: «Бонжур» и ушел. Вот такое состоялось интересное выступление Жерара Депардье на фестивале «Кинотавр».

Сильвия Кристель тоже поразила всех. Мы ожидали увидеть феерическую женщину в сногсшибательных нарядах – все-таки как-никак французская актриса, звезда эротического кино. Но перед нами появилась скромная, маленькая, с короткой стрижечкой, милая женщина, одетая очень просто, – в темную юбку, неяркую блузку и туфли-лодочки на низком каблуке. Вышла застенчиво на сцену, мило поблагодарила собравшихся. Я сама удивилась своей реакции. Вроде я была далеко не ребенком, но почему-то ждала от этих артистов какого-то чуда. Какой-то феерии. Я же смотрела их в кино, фильмы, в которых они снимались, давно стали классикой, а они сами – небожителями. Я ожидала платьев от-кутюр, искрометных речей, огня. А увидела усталых взрослых людей. Даже Рудинштейн не выдержал и прокомментировал появление Кристель таким шутливым образом: «Знаете, а я ведь продюсером стал только для того, чтобы когда-нибудь познакомиться с Сильвией Кристель. И вот я стою с ней на одной сцене, но я уже не молод, приехал сюда с женой, да и Эмманюэль уже не та».

Время на том «Кинотавре» мы провели прекрасно. Были все свои, киношники, чужих тогда на фестиваль не пускали. Машков, с которым мы уже были знакомы по работе у Табакова, ставил капустник на арене цирка, и мы все очень смеялись, когда Рудинштейн выезжал на манеж на верблюде между его горбов. Было солнце и море. Было море общения, креатива и позитива. И ужасно не хотелось уезжать.

Глава 17. Магазин на диване

В один прекрасный день меня пригласили на необычный кастинг. Первый вопрос, который мне там задали, буквально огорошил. «Вы любите украшения? Ювелирные, например?» – «Понимаете, – говорю, – какая история. У меня никогда не было возможности проверить, люблю ли я их, потому что никогда в жизни не было денег, чтобы их купить». Вспомнила свою однокурсницу, которая в ближайшем к нашему училищу ювелирном магазине перемерила все колечки, которые только было можно найти. Она прямо как Кащей над златом, чахла над прозрачным прилавком и приговаривала: «Вот накоплю денег и куплю себе вот это с изумрудиком. Или нет, вот это, с сапфиром». Вот это, я понимаю, была любовь к ювелирным украшениям. А мне уже во время второго похода в тот магазин стало неимоверно скучно, и я сбежала. «Вы с какой целью интересуетесь?» – спрашиваю человека, задавшего мне столь неожиданный вопрос. «Мы запускаем первый в России ТВ-шоп. Магазин на диване. Вам нужно будет в кадре рекламировать кольца и серьги, расхваливать их на разные лады, чтобы зрители по ту сторону экрана захотели купить у нас все сразу». Дальше он мне объяснил, как технически все это будет происходить – мы будем в прямом эфире, внизу будет «бегущая строка», где зритель будет видеть цену, каратность, телефоны, по которым надо будет звонить и заказывать понравившиеся украшения, которые покупателю потом доставят прямо на дом.

Я все это выслушала, иду домой и думаю: «Ты молодец, Ира. Тебя спрашивают, нравятся ли тебе украшения, которые тебе предстоит рекламировать, а ты выступаешь, как с теми помидорами. “Любите ли вы помидоры?” – “Есть люблю, а так нет”. Наверняка тебя теперь не захотят взять ведущей в эту программу».

А с другой стороны – все честно. Что я тогда знала о драгоценностях? Вот они все, на мне – крошечные копеечные сережки в ушах и обручальное колечко. Когда родился Андрюша, один из наших друзей (его звали Армен) подарил мне позолоченное кольцо, чем меня очень удивил. А его, в свою очередь, удивил Игорь, который не подарил мне ничего (оказывается, женщине за рождение ребенка всегда было принято дарить что-то ювелирное). А еще одно украшение – тончайшая золотая цепочка – было преподнесено мне на 18-летие моими хорошими ростовскими друзьями, семейной парой, они были старше меня и очень помогли мне в свое время, настроив меня правильно для поступления в театральный. Помню, они не знали, какой у меня размер шеи, и решили эту проблему очень изящно. Друг посмотрел на меня и говорит: «У тебя шейка такая тоненькая. Интересно, мои руки ее обхватят или нет?» Я удивилась, мол, странные вопросы он задает. Он взял мою шею руками и говорит: «Ты представляешь, получилось, и даже запас остался». А через несколько дней пришел на мой день рождения и принес длинную коробочку, в которой лежала золотая цепочка, нежная, невесомая. Я была в невероятном восторге. Еще я помнила мамины сережки с александритом, которые мне в детстве нравились. Очень было интересно забираться вечером к маме под бок, когда она, лежа на диване, смотрела телевизор, и исследовать, какого цвета сегодня камень (у александрита есть свойство менять цвет в зависимости от температуры и освещения). Больше никакого опыта общения с драгоценностями у меня на тот момент не было.

В общем, я решила, что, как говорил в таких случаях Валерий Сюткин, «завалила участок». Но на следующее утро последовал звонок. «Ирина, приходите, пожалуйста, на пробы. Наш продюсер принял решение взять двух ведущих – блондинку и шатенку (вас) – и посмотреть, у кого лучше пойдут продажи. На кого из вас аудитория лучше отреагирует, ту и оставим». Я прихожу на пробы и вижу, что конкурентка-блондинка – моя однокурсница по ростовскому училищу искусств. Это, конечно, было просто удивительно. Оля, помнится, всегда мечтала уехать в Москву, шутила, что выйдет замуж за любого, кто увезет ее в столицу. Как известно, в каждой шутке есть доля шутки. Так и произошло. Я же никогда в Москву не рвалась, но встретились мы с ней именно в этом городе, на кастинге, в качестве соперниц. Ольга, помимо симпатичной внешности, обладала еще и невероятной напористостью, и я понимала, что она продаст все, что захочет. «Недолго я тут проработаю», – думаю я, но все же приступаю к работе. Ну а вдруг?

Меня очень подкупило то, что телеканал позволил нам самим выбрать себе одежду для эфира. В дело вписался один из известных тогда российских брендов, набирающих обороты и одевающих зарождавшийся офисный «планктон». Все было строгое, серое, простенькое, но тем не менее там было из чего выбрать. Единственное условие, которое нам поставили, – юбки должны быть короткими. Покупателя завлекали всеми возможными способами, в том числе голыми ногами ведущих. Мы сидели на барном стуле в туфлях на высоких шпильках, одна нога согнутая, на ступенечку опиралась, вторая на полу. Рядом с нами возвышалась тумба, на которой стояла коробочка с этой самой ювелиркой. И надо было сидеть в такой загадочной позе в пол-оборота, чтобы выигрышно демонстрировать все сразу – и себя, и колечки. Это было жутко неудобно, все затекало. А колечки и сережки первое время норовили выскользнуть из пальцев и упасть на пол. Но я старалась, как могла.

Работали мы не с самыми дорогими ювелирными изделиями, чистота изумрудов была максимум три или четыре, жемчуг культивированный, бриллианты не особо крупные – но на экране смотрелось все дорого и богато. Операторы умели показать игру граней на этих камнях так, что их хотелось купить. А у меня появилась еще одна обязательная статья расходов. Поскольку мои руки были в кадре крупным планом, и любой изъян маникюра был тут же заметен, пришлось найти доступную по цене парикмахерскую и регулярно перекрашивать ногти. Сама себе я бы ни за что не смогла сделать маникюр так, чтобы на большом экране не было видно дефектов. Так что с каждой зарплаты приходилось откладывать еще и на это.

А еще одна трудность заключалась в том, что в эфире надо было все время говорить. У меня не было ни телетекста, ни бумажек (за исключением набросанного на скорую руку небольшого вступления), надо было постоянно импровизировать. Единственное подспорье – информация о том, что такое-то кольцо сделано из золота, вставки – бриллиант и сапфир, чистота камня такая-то, а каратность такая-то. Ни гостя в студии, который мог бы переключить внимание на себя, ни даже фоновой музыки, которая позволила бы мне сделать хоть какую-то паузу, дыхание перевести. Я предложила пустить музыку фоном, руководители программы отказались – дорого это было или технически невозможно, уж не знаю. Так что за те полчаса, что шла передача, я говорила непрерывно, вдохнуть некогда было. И при этом постоянно вертела в руках колечки, показывая их в наилучших ракурсах.

Мне говорили: «Делай, что хочешь, но ты должна продать товар». А мы помним еще по истории с моими попытками стать дистрибьютором косметики, что продавец из меня еще тот. И я придумала ход. «Давайте, – говорю, – я лучше буду истории рассказывать, это я умею гораздо лучше». И мы вместе со сценаристом программы находили всякие байки о драгоценностях, к примеру о любимой жемчужине Клеопатры, или о том, как царица Екатерина своему фавориту графу Орлову подарила трость, на которой был огромный бриллиант, названный его именем. У этого камня была непростая судьба – его крали, пилили, даже убивали из-за него. В общем, всю быль и все легенды про камни я рассказала. И между делом ещё массу полезной информации выдавала: о том, например, что изумруд – редкий камень и очень хрупкий. Настолько хрупкий, что может раскрошиться от удара кольцом о стол. И поэтому на кольце он держится с помощью закрепки под названием «крапан», защищающей камень со всех сторон. А вот с бриллиантами можно как угодно обходиться, хоть стекло ими резать между делом. Но основной специализацией моей все равно были, конечно, сказки о ювелирных изделиях. Я такая, как «В гостях у сказки», садилась и нежным голосом говорила: «Здравствуй, дружок». Однажды я разговорилась с женой музыкального критика Артемия Троицкого. И она мне рассказала: «Знаете, когда у нас с Артемием родился ребенок, он был очень беспокойный, я не спала неделями, уже не было никаких сил. И однажды мы включили ему “Магазин на диване”, он услышал ваш голос и успокоился. И я успокоилась. С тех пор я его могла уложить только под вашу “сказку”». Это было невероятно трогательно – услышать такое признание. В основном мне говорили, что изучали по моему маникюру и макияжу тренды сезона, это тоже, конечно, было приятно, но куда менее трогательно.

Надо сказать, что в итоге никто из ведущих никого не победил, и мы с Олей так и вели эфир вдвоем, по очереди. Продюсер нам честно признался: «Мы посмотрели продажи – и они одинаковые. Мы решили оставить в эфире вас обеих, вы разные и отлично дополняете друг друга». Так мы и продолжили. Я была такой Шахерезадой, а Оля – заправским продавцом, сообщавшим покупателям, что лучший подарок к 8 Марта – вот именно эти сережки. У меня это получалось хуже. Помню свою прекрасную оговорку: «Вы еще можете успеть купить девушке кольцо, букет и бутылку вина». Дальше я хотела подытожить, что кольцо – лучший подарок, но у меня против моей воли вырвалось: «Вино – лучший подарок для девушки». Фраза эта широко цитировалась потом в нашем узком кругу, кто-то неизменно прибавлял: «Ну а если вина нет – самогонки бутыль подарите, тоже хорошо зайдет». Веселились, в общем, как могли.

А однажды мы в погоне за эффектным кадром чуть не сорвали прямой эфир. Снимали рождественскую передачу, в студии стояла наряженная елка, и кто-то решил для пущей романтичности поставить еще и свечу. Свеча горела-горела и вдруг накренилась, и упала. Продолжая при этом гореть. В прямом эфире. Оператор быстро перешел на крупный план, взял фокус на мои руки, по рации велел коллеге быстро исправить ситуацию, и тот по-пластунски пополз к свече, погасил ее и утащил. В кадре получилась красивая картинка. Свеча горит. Елка мерцает. Пламя отражается в игрушках. Потом свеча кренится. Потом падает. И потом просто-напросто исчезает. Прямо фокус какой-то. Очень эффектно получилось, ничего не скажешь!

Я уже была ведущей с неплохим стажем, но тем не менее каждый день мучительно пыталась справиться со страхом эфира. Очень волновалась перед каждой командой «Мотор», перебирала в голове, что мне необходимо успеть сказать, какие характеристики упомянуть, какие даты не забыть в своих историях. Объектов было много, и надо было успеть сказать про каждый, и не останавливаться, и выуживать из головы все новые и новые факты. В общем, я волновалась и от этого несколько зажималась. И продюсер после каждой программы устраивал разбор полетов, неизменно мне говоря: «Ира, руки у тебя сегодня опять дрожали, а тут ты запнулась, а здесь недосказала, в общем, можешь лучше, старайся!» И вот однажды я решила перед эфиром забежать в туалет, посмотреть на себя в зеркало, поправить прическу, убедиться, что все в порядке. В Останкино коридоры длинные, пока дойдешь до туалета, пока вернешься – эфир. И вот я смотрюсь в зеркало, потом на часы и понимаю, что, если я сейчас же не сорвусь с места и не побегу – опоздаю. И я побежала. Рванула, как спринтер на Олимпиаде. И не заметила открытую дверь, которая на меня смотрела торцом и была практически не видна. Естественно, я со всего маху в тот торец вошла. Раздался звон, зубы клацнули от удара. А у меня первая мысль: «А шишка есть?» Я не подумала о том, есть ли у меня сотрясение мозга, сломала ли я нос и целы ли мои зубы. Главное, чтобы без шишки обошлось, а то зрители увидят. Несусь в студию, отрабатываю программу, думая лишь о том, не растет ли у меня на лбу в этот момент шишка. После эфира иду к режиссеру в аппаратную, ожидая разноса. И вдруг он мне говорит: «А вот сегодня все прекрасно! Можешь же, когда захочешь!» И я понимаю, что вот этот стресс, в котором я находилась все полчаса, пока шла программа, выбил у меня из головы страх эфира.

А еще один раз у меня вздулся флюс. Просыпаюсь утром – щека раздута, как у хомяка, рот плохо открывается и дико болит. А на работу надо, никуда не денешься. Я прополоскала рот фурацилином – стало еще хуже. Щека не уменьшилась, а язык и губы стали ярко-желтыми. Приезжаю на студию, гример на меня смотрит и говорит: «Да, Ира, сегодня на украшения вряд ли кто смотреть будет, все внимание на тебя будет направлено». Накрасили меня помадой поярче, чтобы желтые зубы казались белее, посадили в профиль, велели рот открывать осторожно. Потом кто-то из знакомых, видевших мой эфир, говорит: «Вы концепцию поменяли? Видел, как ты в профиль сидела. Но вы молодцы, в этом что-то есть, больше акцент на украшениях получается».

В какой-то период мы стали работать по ночам. Не было уже прямого эфира, и мы записывали сразу по пять-шесть программ. Режим дня у меня был такой. Я с утра отвозила Андрюшу в школу в переполненном троллейбусе, возвращалась домой, потом ехала обратно его забирать, делала домашние дела, а ночью отправлялась на запись. Возвращалась домой утром и снова с Андреем в школу. Как меня выматывал этот режим – не передать словами. А еще в студии было жутко холодно. Дядя, заведовавший кондиционерами, включал их и на ночь уезжал. Щиток он закрывал на замок, так что отключить их мы не могли. В студии холод – зуб на зуб не попадает, я в короткой юбке, барный стул, на котором я сижу, – металлический, тумба покрыта стеклом, кольца-серьги ледяные. У меня в буквальном смысле слова синели пальцы. Гример говорил: «Крась поярче ногти, чтобы они оттеняли твои сиреневые пальцы». Губы мне ярко красили по той же причине, нос пудрили сильно, чтоб не краснел. В перерывах гример мне делала горячий чай, и я пила его, стуча зубами о кружку. И к концу бессонной ночи совершенно выбивалась из сил. А потом домой и снова в колею. Других вариантов не было, деньги были очень нужны.

Глава 18. Мои роли в исторических фильмах

Примерно в этот же период меня утвердили на роль принцессы Анны Византийской в фильме «Рыцарский роман». После того, как на экраны вышел «Рыцарь Кеннет», это было неудивительно, я неплохо смотрелась в роли исторической героини.

Снимали картину в натуральных декорациях, там, где эта история на самом деле и происходила – в Стамбуле. Нам сопутствовала редкая удача – съемочной группе разрешили работать внутри знаменитого собора Айя-София. Кстати, это был последний раз, когда киношникам разрешили туда войти, после нас такие вольности внутри памятника архитектуры уже не допускались.

В Стамбуле я была впервые, и меня совершенно заворожили все эти запахи, краски, звуки, эти голоса с минаретов, музыка, весь этот восточный шум. Нас поселили в маленькой гостинице, она была скромная и недорогая, но мне, неизбалованной девушке, даже скромный шведский стол – брынза, помидоры, перец – показался райски вкусным. Тем более что ели мы на улице под тентами, и запах еды смешивался с запахом прогретого воздуха.

Актерский состав был потрясающим. Моего киноотца, императора Византии, играл Василий Лановой, маму, императрицу Ирину – Любовь Полищук, а моего жениха, кесаря – Николай Еременко-младший. Он на тот момент был одним из главных секс-символов нашего кинематографа, снялся в фильмах «Пираты XX века», «31 июня», его обожали все женщины страны. Все это были люди-легенды, и я долго не могла поверить, что играю с ними в одном фильме. Вообще со мной такие вещи часто случались. Вроде и был у меня уже какой-то опыт работы с великими артистами, и привыкла я находиться на одной съемочной площадке с самыми невероятными людьми, но время от времени накатывало странное осознание: «А что я здесь делаю? Я же девочка из простой семьи, дворничихина внучка, как я вообще сюда попала? Имею ли право находиться здесь, рядом с ними?» Меня уже все воспринимали как «лебедя», а я сама все еще чувствовала себя «гадким утенком». И уговаривала себя, что я на своем месте, что я не самозванка и могу смело разговаривать с этими людьми, смеяться с ними, гулять по прекрасному городу и меня принимают и признают за мной это право.

С Еременко случилась забавная ситуация. По сценарию он активно претендовал на руку и сердце моей героини, но захаживал к рабыне-наложнице. Анну это задевало. И вот мы играем сцену, в которой кесарь общается с Анной, а за колонной в это время прячется наложница его, такая вся в легких шароварчиках, и все знают об этом романе, и все смотрят на мою героиню, она пытается держать лицо, но ей это непросто дается. Наутро после съемочного дня я выхожу из своего номера в отеле, тут же встречаю в коридоре Любу Полищук, живущую по соседству, и мы идем завтракать. Вижу Николая, улыбаюсь ему и говорю: «Ну что, ночью, как обычно, все по наложницам ходили?» Ничего особенного, стандартные актерские шутки. А он с каменным абсолютно лицом проходит мимо меня и садится за столик. Я напряглась. Думаю, может, он обиделся? На что? Я неуместно пошутила? А Люба, слыша мои подколы, ухохатывается. Я говорю: «Люб, я, наверное, должна извиниться перед ним за свою шутку? Он обиделся?» А она отвечает: «Ира, я должна открыть тебе невероятную тайну. Мы с Колей много снимались вместе. Он отличный актер и прекрасный человек, но у него абсолютно нет чувства юмора. Просто никакого». «Как же так? – удивляюсь я. – Он же анекдоты рассказывал, очень смешные, все хохотали». – «Это совсем другое. Он может рассказать анекдот, потому что знает, что он смешной. Но если рассказать анекдот ему, он не будет знать, где смеяться и смеяться ли вообще». В общем, Люба посоветовала мне с Еременко не шутить, потому что смеяться он не будет, а обидеться может. Я была сильно удивлена и с тех пор стала внимательнее относиться к выбору шуток.

Картина получилась каскадерская, трюков было очень много. Главного героя играл знаменитый каскадер Александр Иншаков, он же был сопродюсером картины. И, разумеется, на съемках было полно каскадеров. Жили они в нашей гостинице, отчего она слегка начала напоминать казарму – эти ребята без сантиментов и стеснения такие вечеринки закатывали каждый вечер, что надо было тихо проходить мимо них и быстро закрываться в номере. Их тянуло на разные подвиги и неоднозначные комплименты. Но работать с ними было очень интересно. С утра идешь к морю на место съемки и видишь, как каскадеры и художники по костюмам вытаскивают доспехи, шлемы, кольчуги и начищают их, вся эта амуниция лежит на траве и блестит под лучами солнца. И когда все эти доспехи, кони, люди в костюмах той эпохи собираются в одну большую картину, создается ощущение, что машину времени все-таки изобрели и ты туда, сам того не заметив, пробрался и случайно перемахнул на много веков назад.

Самые фантастические ощущения накрыли нас во время съемок в Айя-Софии. В верхнем правом приделе есть балкон, и на нем сохранившиеся фрески, где есть и Ирина, и Анна, и Константин. И вот мы стоим, киношные Ирина, Анна и Константин, разглядываем изображения наших прототипов, сравниваем короны, камни, которыми украшены шейные воротники, и понимаем, что наш художник по костюмам сделал все очень здорово, один в один. И я говорю: «Люба, а ты знаешь, Ирина на тебя действительно похожа». А она мне отвечает: «Да и Анна – вылитая ты». Мы сели на этом балконе на троны, к нам пришли рыцари, и было полное ощущение, что мы все разом оказались в том времени. Только камеры несколько сбивали общий настрой.

А несколько дней спустя я стояла на самой высокой крепости, среди зубцов, и смотрела на пролив Босфор. И это было уже совершенно невероятно, как из каких-то детских сказок про принцесс. На мне платье с длинным шлейфом, вокруг какие-то паланкины, в которых нас носят, кругом древние замки – полное ощущение, что я действительно и есть Анна Византийская.

С Любовью Полищук мы в той экспедиции очень подружились. Она была совершенно невероятная женщина и своей энергией заряжала всех вокруг. Турки от нее просто млели. Помню, как мы с ней пошли покупать ей шлепанцы. Люба со своим сорок вторым размером ноги совершенно загоняла продавца, прося принести ей все новые и новые модели и капризничая, что они не садятся на ее ногу. Но продавец каждый раз, опускаясь перед ней на колени и смотря снизу вверх на Любины роскошные длинные ноги, приходил в такой восторг, что, наверное, запомнил эту покупательницу на всю жизнь. Наконец, она нашла подходящую модель, с завязывающимися вокруг щиколотки кожаными ремешками, турок надел на Любу эти сандалии, и у него был такой вид, что он сейчас будет прямо тут просить ее руки.

Тогда русские только начинали ездить в Турцию – в основном это были «челноки», скупавшие на базарах все подряд, запихивающие товар в огромные клетчатые баулы и везущие его в Россию на продажу. Но турки уже выучили русские имена и кричали из своих лавок: «Натаща, коллега, заходи ко мне, помнишь, ты у меня вчера кожу покупала?» Я сначала вздрагивала и пыталась объяснить Любе, что никакую кожу ни у кого не покупала и, наверное, продавец меня с кем-то перепутал, но Люба, смеясь, объяснила мне, что дело не во мне, и Наташами они называют всех русских женщин, такой маркетинговый ход.

Мы накупили на базаре какой-то совершеннейшей ерунды, пластиковой посуды, каких-то солонок и подставок для салфеток. Все было яркое и дешевое, мы не смогли удержаться. Люба в запале приобрела даже раскладную сушилку для тарелок и чашек, приговаривая, что на даче это все ей до зарезу необходимо. И потом все это паковала и отправляла в Москву вместе с киношным багажом – доспехами и ящиками с гримом.

А еще я купила себе дубленку. Это совершенно неожиданно получилось. Первая же ночь, проведенная в том нашем недорогом отеле, показала, что поселили нас, мягко говоря, не очень удачно. Рядом с дискотекой. Судя по всему, в том здании когда-то располагался дельфинарий, и потом на его месте решили сделать дискотеку. В чаше бассейна соорудили фонтаны, сверху натянули тент. Вокруг чаши барные стойки, столики, танцпол. Страшно модное место было, там собирался весь Стамбул, ночная жизнь била ключом. Спать в отеле по соседству с этим злачным местом было решительно невозможно, от громкого звука только что окна не вылетали. Мы решили поговорить с продюсером фильма на эту тему, мол, хорошо было бы переселиться. Александр Иванович славился своим умением мгновенно решать конфликты. Он посмотрел на нас и говорит: «Выбирайте: либо я вас переселяю в другую гостиницу, дороже, либо вы остаетесь здесь, и я вам на руки выплачиваю разницу между той гостиницей и этой». Мы, как только услышали, о какой сумме идет речь, решили, что как-нибудь потерпим дискотеку под окнами, не так уж она и шумит, в конце концов. И в результате домой я приехала с горой подарков для домашних и дубленкой для себя.

В нашем отеле жили девочки гоу-гоу, которые работали на этой самой дискотеке. И они нас однажды пригласили посмотреть, что там происходит. Поскольку спать все равно не представлялось возможным, мы решили хотя бы повеселиться. Там в этот вечер была презентация компании, которая сигаретами торгует, она наняла танцоров, которые устроили представление, – с батута прыгали в бассейн с фонтанами. Все было очень красиво: подсвечено все, музыка ревет, парни-танцоры крутят сальто и падают в воду. В конце представления танцоры синхронно нырнули в фонтан с бортика бассейна. И вдруг смотрю – суета какая-то. Официанты засуетились, и один стал расстегивать на себе рубашку, сбросил ее и нырнул в бассейн. Вынырнул и вытащил парня, одного из танцоров. Танцор, когда нырял, видимо, ударился головой о трубу, которая проходила там по дну бассейна. Парень был совсем плох, не дышал. И тут я, не знаю, почему, вскочила со своего стула и кинулась в толпу, к этому парню. Расталкиваю зевак и фотографов, которых там в тот вечер было много, с криком «Ай эм э доктор».

Надо сказать, что доктором я с детства мечтала стать и всегда с интересом следила за тем, как мама кипятит шприцы и проделывает разные другие медицинские манипуляции. В школе с удовольствием и интересом прошла курсы оказания первой помощи и санитарной дружины, где нам рассказали много полезного и в том числе довольно подробно объясняли и показывали, как спасать человека при утоплении. Так что я знала, что делать. Показываю окружившим меня людям, что мне нужна помощь. И объясняю, как могу, что его надо взять за ноги, перевернуть вниз головой, чтобы вылить воду. Меня, разумеется, никто не понимает. Тогда я становлюсь на одно колено, второе ставлю под прямым углом, парня поднимаю и животом кладу на свое колено. Вода из него вышла, и я стала делать непрямой массаж сердца. Потом воздух вдохнула ему в легкие – и из него вылетела еще одна огромная порция воды. Он с жутким свистом вдохнул воздух и задышал. Лицо было бледно-зеленое, но, по крайней мере, я видела, что он жив. И тут подоспела «Скорая», врачи положили парня на носилки и унесли.

Спустя несколько секунд я прихожу в себя, понимаю, что сижу на полу в луже воды, и от пережитого стресса меня начинает трясти. Василий Лановой, стоявший рядом со мной и все это наблюдавший, говорит: «Может, тебе выпить что-то?» – «Я не пью», – говорю. И тут к нам подбегает взволнованный турок, хорошо одетый, в дорогих часах, и говорит: «Я вам очень благодарен, спасибо, вы спасли парня, я теперь готов любого из вашей съёмочной группы пропускать сюда бесплатно и предоставлять выпивку всем вам за счет заведения». Хозяин клуба оказался, как потом выяснилось.

А наутро Александр Иванович Иншаков принес нам турецкую газету и показал заголовок: «Русская актриса спасла турецкого танцора». И фотография невнятная – полно людей, и в центре я вниз головой, какие-то манипуляции проделываю с парнем. Так я стала героем дня и спасительницей турецких танцоров.

Следующий фильм, в котором я снималась, был тоже исторический, но совершенно другого плана. Снимал его режиссер Иван Дыховичный. Он решил снять пародию на успешный российский боевик «Крестоносец». Поскольку снимать фильм планировали на греческом острове Родос, но денег особых, как это обычно бывает, не было, Ивану Владимировичу Дыховичному нужна была проверенная команда актеров, которые не будут капризничать и затягивать съемочный процесс. «Я не хочу рисковать, мне надо, чтобы они не болели, не пили и не терялись», – сказал Дыховичный, советуясь с продюсером. И выбор пал на нашу команду, в которой были Виктор Павлов, Василий Лановой, Николай Еременко. Вместо Любы Полищук, которая была занята, пригласили актрису Валентину Теличкину. Меня тоже пригласили на пробы.

Я пришла на встречу с режиссером Иваном Владимировичем Дыховичным. Ему было 50 лет, мне 30, но он показался мне очень взрослым, мудрым и вместе с тем очень современным. «Ты видела фильм Цукера “Голый пистолет”? Вот я хочу снять что-то такое», – сразу с порога объяснил мне он. «Мне нужна внешне абсолютно такая же героиня, которую ты сыграла в “Рыцарском романе”, но совершенно противоположная по нутру и по характеру. Сможешь?» Я говорю: «Дайте сначала прочесть сценарий». Фильм Цукера я видела и примерно представляла себе, что может меня ждать. Вдруг, думаю, слишком смело будет, и я не справлюсь. Пробежала сценарий глазами и немного успокоилась – моя героиня была довольно мягким вариантом, все остальные роли получились гораздо отвязнее. «Мне подходит, – говорю, – я сыграю».

«И меня тоже все устраивает, к тому же о вас рекомендации как о человеке, который дисциплинированно и хорошо работает», – кивнул Иван. В моей жизни это было одно из самых легких утверждений на роль.

Через два дня я приехала на примерку костюма. Вошла в тот же кабинет, только вместо Дыховичного там была художник по костюмам. Она сказала: «Приподнимите вашу блузку, я сделаю замеры». Я говорю: «Тут как-то не очень удобно, люди посторонние». Она говорит: «Давайте быстренько, мужчин тут нет, никто не зайдет». Я поднимаю майку, она берет сантиметр, начинает мерить, и тут вдруг открывается дверь, и входит некий совершенно дерзкий персонаж. Молодой мужчина с окрашенными в какой-то неестественный блондинистый цвет волосами. Костюмер говорит: «Молодой человек, а вы не хотите отвернуться?» Он садится в режиссерское кресло, улыбаясь, продолжает смотреть на меня и говорит: «Нет, не хочу, мне все нравится». Я опустила майку и говорю: «Выйдите, пожалуйста, молодой человек, у нас тут примерка». Он еще какое-то время крутился в этом кресле, улыбался во все свои 42 зуба, на меня смотрел комплиментарно и при этом дерзко. И потом все-таки вышел. «Кто это был?» – говорю. «А, – говорит костюмер, – это Сергей Безруков, актер “Табакерки”. Тоже будет играть в этом фильме». И тут я вспомнила, что смотрела у Табакова спектакль «Бумбараш», там совершенно невероятная актриса Ольга Блок-Миримская играла этакого Батьку Махно в юбке, такая у нее получилась анархическая мадам в мехах и с револьвером. И был у нее целый гарем из молодых парней, они вокруг нее кордебалет на сцене устраивали. И вот одного из этих парней играл этот наглый блондин. Он еще студентом был, но играл, как говорится, на всю зарплату. Его энергия просто сносила первые ряды.

А еще я его видела… у себя дома. У меня на стене висел календарь, который выпускала ассоциация каскадеров. Каждый месяц был представлен кем-то из актеров. В январе на меня с календаря смотрела Люба Полищук, в феврале Александр Иванович Иншаков, я сама в костюме из «Рыцарского романа» представляла какой-то летний месяц. И на одной из страниц на фоне кирпичной стены позировал вот этот товарищ. И я на него смотрела и думала: «Надо же, какая фамилия смешная – Безруков». Целый месяц в собственном доме я на его фотографию смотрела и не узнала. Вот такие смешные ситуации нам иногда Вселенная подкидывает.

Прилетаем мы в Грецию, на остров Родос. Я там была впервые и была поражена, сколько всего интересного умещается на острове длиной чуть больше 70 км. Там были и древние замки, и остатки монументального Колосса Родосского, и город Линдос – белый с голубым, как принято в Греции, и Акрополь, куда туристы поднимаются на осликах. Многочисленные пляжи и море. Серферы, байкеры и молодежная тусовка с барами и дискотеками, и тихий отдых, который любят немцы и англичане с детьми.

Поселили нас в пятизвездочном отеле, и условия там были такие, о каких я и мечтать не могла. Я жила в бунгало с выходом на пляж и, сидя за белым ажурным кованым столиком, смотрела на прибой. Завтраки не поддавались описанию. В первые дни люди из нашей группы, потеряв волю, набирали себе стопками бутерброды, запасаясь на целый день. официанты с удивлением на них смотрели. На третий день это безобразие прекратилось – кормили на съемочной площадке прекрасно, не хуже, чем в отеле. Кроме этого, нам давали хорошие суточные, и мы могли позволить себе ужинать даже в ресторане отеля. Но мы быстро сообразили, что там дороже, и нашли на соседнем пляже ресторанчик, где за копейки брали по тарелке роскошных королевских креветок на гриле, какие-то невероятно вкусные стейки и греческие салаты в нереальном объеме.

В общем, это был месяц рая. Мы даже не каждый день снимались, успевали отдыхать, что по тем временам было неслыханной роскошью. Однажды скинулись, взяли в прокат машину и поехали кататься по всему острову. Это что-то невероятное было. С одной стороны Средиземное море, с другой – Эгейское, а между ними тонкий перешеек, метров 200 шириной – песчаная коса, заканчивающаяся зеленым полуостровом. С одной стороны – волнующееся море, а с другой – спокойное. И ты купаешься в волнах, а потом переходишь эти 200 метров – и рассекаешь абсолютную гладь. Где еще такое чудо найдешь?

Единственное, что мешало – дичайший ветер. Во время съемок иногда парик с головы сдувало, и, если бы не корона, которая его держала, пришлось бы степлером, наверное, его к волосам прибивать. Звуковики хватались за голову – звук задувало со страшной силой, и мы им говорили: «Читайте по губам, мы потом переозвучим». Мне в глаз попал песок, и на веке выскочил огромный ячмень. Что делать? Гримеры показали все свое искусство, шпаклевали мне мой фиолетовый глаз и поверх ресниц клеили еще огромные накладные. Но ветер был такой силы, что и накладные ресницы норовил сорвать.

Впрочем, трудностей я особо не замечала. Атмосфера на площадке была потрясающая. И все благодаря Ивану Дыховичному. Он удивительный был человек, со всеми умел находить общий язык, а когда начинал рассказывать свои истории, мы все открывали рты и слушали. Он был легкий в общении, хлебосольный, гостеприимный. Один сплошной антистресс. Жаль, что так рано ушел. Я знаю, что Иван мужественно боролся со своей болезнью. Его жена рассказывала, что даже в больнице после дикой химиотерапии, когда остальные пациенты лежали пластом, каждое утро вставал и идеально заправлял постель. И никому никогда ни на что не жаловался. Это был его способ бороться с болезнью. Увы, она победила.

Иван окружал себя молодежью, они общались с ним, на мой взгляд, несколько панибратски, например, могли сказать: «Ну куда вы с нами гулять собрались? В вашем возрасте пора уже и о вечном подумать!» И 50-летний Дыховичный парировал: «Это вы, ребята, так считаете! А я вам скажу, что 50 лет – не приговор!» Иногда после съемок он нам говорил: «Ребята, мы в таком роскошном месте сегодня снимали! Мне там так понравилось. Пойдемте после съемок туда, я присмотрел чудесный ресторан, угощаю». В результате мы побывали в самых роскошных местах острова. Иван был настоящим гурманом, сам готовил замечательно и всегда восторгался творчеством других поваров, если оно того заслуживало. Мы сидели за длиннющим столом, смеялись, пили прекрасное вино, ели невероятные блюда, и Иван все время говорил: «А вот попробуйте еще вот это, они здесь шикарно готовят!»

Оператором на картине был Максим Осадчий, гениальный, в макушку Богом поцелованный человек. Он всегда был жизнерадостный, оптимистичный. К камере шел с вожделением, потирая руки, как к любимой женщине на свидание. Смотреть на это было сплошным удовольствием. И когда говорили: «Стоп!» – он неизменно повторял: «Это было супер!» или: «Это было классно». Я однажды попыталась разобраться в этой классификации и спросила его: «А что лучше, “классно” или “супер”?» «Супер, конечно», – ответил Макс. «А бывает “плохо”?» – «У меня? – удивился Осадчий, – нет, у меня не бывает».

Художница по костюмам у нас тоже была потрясающая, обшивала в свое время старшего Райкина. Она рассказывала, что скроила ему специальный мягкий каркас, который он надевал под пиджак. Фигура у Аркадия Исааковича была, мягко говоря, неидеальная, позвоночник кривой. Но за счет этого каркаса и специального кроя пиджаков выглядел он безукоризненно, идеально просто. И вот она за мной наблюдала там, на Родосе, и вдруг говорит: «Ира, пойдемте, я куплю вам кое-что из одежды». Я говорю: «Нет у меня такой возможности, мне деньги очень нужны, я все гонорары домой планирую привезти». Она говорит: «Мы много денег не потратим, но купим вам несколько вещей, которые вы будете носить много лет, и они не будут выходить из моды». В результате я вернулась в Москву в кожаной куртке типа косухи, которую действительно потом еще долго носила, и в черных брюках, которые идеально сидели, не мялись, быстро сохли и служили мне палочкой-выручалочкой несколько лет. Разумеется, не обошлось без футболок с акулами для Андрюхи, подарков Игорю и бабушке с дедушкой. А самое главное – на гонорары с этой картины мы купили машину.

В общем, атмосфера на картине была потрясающая. Настолько дружелюбная, что Дыховичный даже уговорил меня сняться в эротической сцене. Дело было так. Подходит ко мне Иван и говорит: «Готовься, будем снимать вашу с Колей Еременко постельную сцену». Я удивилась: «Давай-ка поподробнее с этого момента, пожалуйста, потому что в сценарии этого не было!» Иван уверяет: «Ира, не бойся, я все спрячу, все будет деликатно! Короче, сцена такая. Вы с мужем занимаетесь сексом, и в совершенно неподходящий момент вламывается твоя пьяная матушка. Ты же помнишь, что вы с матушкой сильно выпивающие особы?» Я кивнула, вспомнив, как Валентина Теличкина, игравшая в фильме мою мать, всегда смеялась: «Ира, это же надо было найти во всем советском кинематографе двух абсолютно непьющих актрис – тебя и меня – и дать им роли жутких пропойных баб с нулевым нравственным порогом!» В общем, Дыховичный объяснил, что именно во время этой страстной сцены мы должны произнести ключевые для зрителя слова. Как потом оказалось, в сценарии была нестыковка, и только таким образом, уложив нас с Колей в постель, можно было эту нестыковку устранить.

Дыховичный позвал нас с Колей в режиссерскую палатку, чтобы объяснить, как он будет решать ключевую сцену. Меня гримируют, надевают на меня легкую маечку-топик, черные трусы-стринги, халат и ведут к Ивану. Там уже Коля Еременко сидит в шортах и с голым торсом. Мы несколько напряжённо друг на друга поглядываем, слушаем, что скажет режиссер. Дыховичный объясняет, что внутри большой съемочной палатки будет стоять маленькая палатка, сделанная из очень тонкой ткани. Там надувной матрас, застеленный простыней, подушка и еще одна простыня. Иван говорит: «Ребят, я все придумал. Я на улице ставлю зеркало большое, оно отражает солнечный свет. Выгоняю всю съёмочную группу из палатки, оставляю только оператора. А вы находитесь в палатке, и вас видно, как будто вы в театре теней. Солнечный свет через зеркало мне высвечивает все это, как прожектор. Коля лежит на спине, ты сидишь на нем верхом. Телодвижения вам, надеюсь, объяснять не надо, взрослые люди, догадаетесь. Единственный момент – тебе придется снять верхнюю часть одежды, но, надеюсь, Коля это переживет, может даже глаза закрыть» (в этом месте Коля попытался довольно активно возражать, но Дыховичный его остановил и продолжил): «В момент страсти Коля должен зацепиться вот за этот кусок ткани и сделать вид, что он от страсти рвет палатку. А Ира тут же падает обессиленная. Оргазм вы должны изобразить с большим знаком “плюс”, все должно быть гиперстрастное, вы должны рычать, визжать, пищать. Но это должно быть смешно. Все поняли? А, да, еще одно. После того, как все кончилось и вы проговорили все важные слова, ты поворачиваешься к своему обессилевшему мужу, который лежит на животе, сдергиваешь с него простыню и чмокаешь его в задницу». – «Что??!» – возмущаюсь я. «А мне бы это понравилось!» – улыбается Коля. Мы вступаем с Иваном в переговоры, я говорю, что не согласна принимать участие в этом трэше, Дыховичный доказывает, что весь фильм от начала и до конца и есть один сплошной трэш, что это жанр такой (и он был абсолютно прав). В итоге я соглашаюсь, но с одним «но»: «Я не буду целовать Еременко в зад!» И вдруг Дыховичный говорит сакраментальную фразу: «Почему? Здесь ничего такого нет! Ну хочешь, я тебе покажу?» Немая сцена. Все затихли. И я громко в тишине говорю: «Да, Иван, я очень хотела бы это увидеть!» Режиссер опешил, видимо, не ожидал, что я так скажу. Все смотрят на Дыховичного, вся группа, гримеры, операторы. Тишина звенящая. Иван Владимирович подходит, сдергивает с Еременко простыню и смачно, примерно вот с таким звуком: «МММММуа» – чмокает его в зад. Раздаются овации. А Коля встает и гордо говорит: «Ну все, я теперь могу говорить, что меня режиссер на съемках в жопу целовал». После этой фразы я расхохоталась, и мы приступили к работе. Когда начали репетировать сцену, обнаружилась нестыковка. Дыховичный говорит: «Ира, когда ты сидишь верхом на Коле, твоя голова не умещается в кадр. Я тебя не вижу». Придумали такой вариант: я должна скакать не верхом на Еременко, а в метре позади него. В кадре тени наложатся одна на другую, и зритель все увидит, как надо. Я говорю: «Меня такая схема еще больше устраивает». Коля начал было шутливо протестовать, но мы его быстро заткнули. И вот мы скачем, каждый по отдельности, смотрим в разные стороны, народ на площадке валится друг на друга от хохота, но в результате получается совершенно гениальная сцена. Я боялась, что будет пошло, страшно и неприятно, а вышло смешно и легко.

Я впервые снималась в эротической сцене и не думала даже, что это можно обставить так весело. Мало кому даже из самых опытных и бывалых актрис доставляет удовольствие голышом ходить перед группой. Это только профессиональные стриптизерши, которых иногда приглашают дублировать героинь, забывают одеться. Для них раздетыми быть естественнее, чем одетыми. Но это профессиональная деформация. У актрис все-таки нет этого. В этом тоже проявился режиссерский талант Дыховичного – что я получила редкостное удовольствие от сцены, от которой ждала большого стресса.

Были в этом фильме и несколько совместных сцен с тем самым крашеным в блондина молодым человеком, который разглядывал меня в Москве, во время примерки. И постепенно я осознала, что начинаю смотреть на него немного другими глазами. Он так себя вел на площадке, что смеялись до колик все присутствующие. Сергей – привет «Голому пистолету» – играл сержанта милиции под прикрытием, и сценаристы ничего лучше не придумали, как переодеть его в женщину. А из него получилась такая красотка, что просто не было сил на него смотреть без смеха. Розовые ногти, губы, рыжий парик, бюстгальтер – все дела. Он так «по-девичьи» кокетничал. Это был Сережа Безруков самого его солнечного периода, тот самый, про которого Табаков сказал: «Этот мальчик проглотил атом солнца». Безруков, появившись где бы то ни было, никому не давал шанса, затмевал решительно всех, тягаться с ним никто не мог. И при этом он со всеми ладил, со всеми взрослыми артистами дружил, и с Иншаковым был на короткой ноге. Александр Иванович, выступавший в этом фильме в качестве сопродюсера, так хотел получить его на эту роль, что выкупил из репертуара театра. Съемки были в сентябре, и в «Табакерке» уже начался сезон, а Сергей, естественно, был очень плотно занят в репертуаре. Олег Павлович говорил: «Вы с ума сошли! Вы мне оголяете репертуар, я не могу его отпустить!» Я не буду озвучивать ту сумму, которая была предложена театру, чтобы худрук отпустил артиста. Олег Павлович согласился и в итоге просто заменил спектакли с участием Сергея на другие. Табаков всегда был мудрым менеджером, хорошим хозяином и понимал, как зарабатывать и как тратить деньги, чтобы его артисты были довольны. Все, что было заработано, тратилось на театр и на артистов. Он придумал даже, как их кормить бесплатно – за счет ресторана, который арендовал помещение при входе в арку театра. Из ресторана в театр вело окошечко, и повара этого ресторана кормили актеров «Табакерки». Люди Табакова жили за ним, как за каменной стеной.

В общем, Безрукова отпустили на съемки, он там был одной из ключевых фигур, и я через некоторое время стала ловить себя на мысли о том, что мне как будто чего-то не хватает, когда этого парня нет на площадке. Когда он появлялся рядом, моя жизнь расцвечивалась другим цветом. Но в тот момент я еще не отдавала себе в этом отчета. Точнее, не хотела отдавать. Я была замужем. У меня был определенный статус, который не позволял допустить и мысли о романах на стороне. Я не очень серьезно к астрологии отношусь, но где-то прочитала, что мы, овны, не можем вести двойную жизнь, для нас это невыносимо. Нам проще закончить что-то одно и только потом начать другое. И я с этим согласна. Знаю людей, которые годами изворачиваются и живут на две семьи, и мне кажется, это настоящая пытка для всех.

Но тогда я вообще об этом не думала. Я просто наслаждалась легким общением с классным парнем, веселым балагуром и очень талантливым актером.

Однажды случился день рождения у главного спонсора и мецената картины. Это был вполне такой конкретный мужчина, у которого было много денег и который не терпел возражений, всегда получая желаемое. Я в тот день очень сильно надеялась после тяжелой съемки просто поплавать в море, потом упасть в кровать и заснуть. Но ко мне подошёл Александр Иванович Иншаков и сказал: «Ира, извини, наш спонсор не поймет, почему те, кого он пригласил, не пришли. У него сегодня день рождения, и он хотел бы, чтобы артисты были». Я вздохнула. Делать нечего. Переоделась и отправилась в ресторан. Сергей туда тоже пришел, и не один, а со своей девушкой – роскошной ухоженной красоткой, которая прилетела к нему на съемки. В какой-то момент я подошла к Иншакову и взмолилась: «Александр Иваныч, спасите меня от пьяных спонсоров!» Он посадил меня за стол между собой и еще одним громадным каскадером. А надо сказать, каскадёры меня обожали, поскольку я тогда была вегетарианкой. Они быстро смекнули, что Ира мяса не ест и куриная ножка, предназначавшаяся ей, может достаться тому, кто в данный момент рядом. Я с ними на сьемках едой менялась: вы мне салат, я вам котлету. Так что тот каскадер, огромный, в центнер весом, был просто счастлив оградить меня от пьяных спонсоров.

Я всегда ужасно не любила эти вечеринки, этих банкиров, которые приехали отдыхать без жен. И хотя для определенного рода утех они привозили с собой определенного рода девиц, даже просто танцевать с ними было огромным напряжением. А гуляли они, надо сказать, с размахом. Спонсор говорит: «Налейте Ирине “Вдовы Клико”». Я говорю: «Это что еще такое?» Мне шепнули, что это дорогое шампанское, 250 долларов бутылка. Каскадеры стали смеяться и вычислять, сколько стоит один глоток этого шампанского. Сумма впечатляла. Помимо «Вдовы Клико» были на столе омары, икра ложками, в общем, гулял товарищ на все деньги.

В какой-то момент, когда начались пьяные возгласы: «О, а тут у нас артистка, оказывается», я опять попросила Александра Ивановича: «Отпустите меня в номер, мне работать завтра». И в этот момент я вижу, что встает девушка Сергея и тянет его за собой. Они мимо нас проходят, и Сергей, глядя на меня, почему-то руками разводит: мол, извините, ничего не могу поделать, вечер закончился. И Иншаков говорит: «Ты смотри, повели парня. Ну что, дело молодое!» Мы посмеялись на эту тему. Но только я попыталась сделать то же самое, то есть незаметно покинуть собравшихся, на меня наткнулся пьяный хозяин вечеринки: «А ты куда?!» И у меня в голове рождается абсолютно спонтанная странная фраза: «А вы знаете, сколько мне слов учить на завтра?» Я не сказала ни «текст», ни «сценарий», ни «роль», то есть не оперировала привычными мне словами. Я сказала именно это корявое «знаете, сколько слов учить». Как в школе при подготовке домашнего задания. Спонсор наклонил голову и попытался осознать услышанное. Иншаков говорит: «Беги, пока он подзавис». И я быстренько выскользнула из-за стола.

На следующее утро поняла, что ушла тогда очень вовремя. Весь отель гудел, пересказывая друг другу истории о том, как теплая компания ночью отплыла на яхте от берега, чтобы совершить морскую прогулку, как бросали за борт девушек из эскорта, как спонсор в какой-то момент достал пистолет и целился в капитана, потому что тот куда-то не туда хотел плыть. Потом устроили пальбу в воздух из всего оружия, что было на борту (тут я вспомнила, как ночью проснулась от жуткой канонады, которая должна была означать салют в честь дня рождения). И я поняла, почему так испуганно выглядели на завтраке немцы – постояльцы отеля, вероятно, стрельба из российского оружия навевала на них не самые приятные ассоциации. В общем, погуляли они тогда «красиво», как умели гулять в 90-е годы.

После того вечера я заметила, что Сергей начинает оказывать мне знаки внимания. Я сначала подумала: «Хорош красавец, нечего сказать! Только что сплавил обратно в Москву свою девушку и подбивает клинья к замужней женщине». Но я не могла сказать, что мне это было неприятно. Однажды мы сидели большой компанией, потом все куда-то рассосались, и остались я, Сережа и какой-то мальчонка, за которым вот-вот должны были прийти его родители. Сергей играл на гитаре, пел песни, и я не хотела уходить. Да и мальчонка был прекрасным предлогом, чтобы подольше не уходить. Сергей перешел на романсы и проникновенные песни, и получалось, что адресовал он их лично мне. Я краснела, смущалась и ничего с этим поделать не могла.

Когда съемки закончились и мы возвращались домой, я поймала себя на мысли, что мне бы хотелось продолжить общение, но сомневалась. Сергей сделал все сам. «Ира, ты же фотографировала там, на Родосе? Поделишься потом фотографиями?» – попросил он, записал мне номер своего телефона и приписал: «Жду». И поставил три восклицательных знака.

Глава 19. Переезд из коммунальной квартиры

Вернувшись домой, я окунулась в бездну бытовых проблем. В то время весьма активно решался вопрос с нашей квартирой. На одном из «Кинотавров» ко мне подошел телеведущий Борис Ноткин, у которого я пару раз до этого была на программе, мы разговорились, и он, к слову, задал вопрос: «А дача у вас есть? Где вы вообще живёте?» – «Какая дача! – говорю, – мы в коммуналке живем, у нас одна-единственная комната, а у соседа туберкулез, и ему все хуже и хуже!» Он очень удивился. «Подождите! Как же так? Не имеют права не дать вам отдельную квартиру! А Минздрав? А другие инстанции?» – «Да, туберкулезник стоит вот уже три года на очереди на квартиру, но вы же понимаете, дело это сложное, очередь не двигается». Ноткин был очень впечатлен моим рассказом и пообещал помочь. Я была уверена, что это только разговоры из вежливости, чтобы беседу поддержать. Но оказалось, что Борис действительно очень проникся нашим бедственным положением. Он знал, к кому обратиться, поскольку играл в теннис с Борисом Ельциным. Тогда очень многие вопросы решались на теннисном корте – все нужные и важные люди занимались этим видом спорта. Нашему соседу дяде Валере вскоре пришло письмо, что ему выделили отдельную квартиру. Правда, письмо это припозднилось – за пару дней до этого дядя Валера умер. Прямо в коридоре нашей квартиры. Прободение, кровь в легких. Ожидаемый финал. Комнату дяди Валеры отдали нам. Мы быстро сделали там какой-то немудреный ремонт, ободрали старые обои, отмыли все, покрасили окна и радиаторы белой краской, а стены белой водоэмульсионкой. И принялись уговаривать вторую соседку, Наташу, разъехаться. Предлагали ей разные варианты, но она, прожившая с нами бок о бок десять лет, почему-то насторожилась, медлила с принятием решения. К счастью, именно в это время она встретила мужчину – югослава, приехавшего в Россию строить отели, вышла за него замуж. Нам удалось все-таки с ней разъехаться, Наташе досталась небольшая однушка, а нам очень маленькая двушка в удручающем состоянии, в ветхом панельном доме, на фоне которого любая хрущевка казалась раем. Но зато это была отдельная, своя квартира. К тому же была надежда, что этот дом вскоре пойдет под снос, и это улучшит наши жилищные условия.

Первое, что нас поразило в нашей новой квартире – провода, свисающие со всех стен гроздьями, как елочные гирлянды. Розетки тоже висели в воздухе, обожженные. Я долго не могла понять, что не так и зачем бывшим владельцам нужно было тянуть такое количество проводов. Потом мне объяснили: это было сделано для того, чтобы обмануть счетчик и не платить за электричество.

В квартире прогнило все насквозь. Так называемый ковролин, который лежал при входе, был такого цвета и так пах, что становилось жутко. Заплесневелая ободранная ванная с облезшей эмалью и проржавевшим стоком для воды тоже мало радовала. Ржавый сток был в таком состоянии, что можно было ноги поранить, если босиком в ванную встать.

Но вариантов у нас не было, надо было переезжать. Незадолго до переезда у Игоря обострились проблемы со спиной, он с трудом двигался. А я не самая крепкая женщина, у меня ручки слабенькие, да и хватательный рефлекс не такой сильный, как обычно бывает у ростовчан. Денег на грузчиков не было. Выручили друзья. Они помогли нам, загружали коробки в машину, Игорь, стиснув зубы, тоже пытался принимать участие, превозмогая боль. Такой характер. Он по гороскопу Скорпион, а они ребята крепкие, если уж принимают решение, то держись.

Въехали в квартиру и только после этого стали ее ремонтировать. Пришлось позвать электрика и двух малярш, сами бы мы не справились. Ванную комнату привели в порядок – задекорировали ее самоклеющейся пленкой цвета «розовый мрамор». Пленка не только скрыла жуткие стены, покрашенные зеленой водоэмульсионкой, но и послужила теплоизоляцией. Ванная наша примыкала к подъезду, и зимой там было дико холодно. Чтобы хоть как-то ее прогреть, надо было включить кипяток и минут десять подождать. Но сразу кипяток было включать запрещено – человек, который покрывал новой розовой эмалью нашу жуткую ванную, предупредил: «Если горячая вода попадет на эмаль, она долго не продержится». И все домочадцы были выдрессированы – сначала включаем холодную воду и только потом горячую, иначе останемся без ванной.

Ванная получилась розовенькая, как в домике Барби, это было мило. В комнате Андрюши клеили максимально светлые обои, потому что его комната была очень темной, дерево за окном практически не пропускало солнечные лучи. Но нас ждало разочарование – сквозь наши светлые обои тут же проступили жуткие желтые пятна от какой-то гадости, которая осталась на стенах от прошлых хозяев. Пришлось закрашивать прямо поверх обоев все той же белой водоэмульсионкой, а по периметру наклеить бумажный бортик с машинками на нем, чтобы хоть как-то обозначить детскую тематику. Андрей был в восторге от того, что у него теперь были свой собственный стол, своя кровать, свой шкаф и много места для игрушек. До этого о своей комнате он мог только мечтать.

Кухня в квартире была такого размера, что, если я становилась в центре и протягивала одну руку вправо, другую влево – касалась окна и стены одновременно. Стол представлял собой доску ДСП, одной стороной прочно закрепленную под подоконником, – как в купе поезда – а с другой стороны к ней привинчивались две ножки. Других вариантов не было, нормальный стол в кухне бы не поместился. Еще туда влезали две табуретки, небольшой холодильничек и маленькая, 40 см шириной, стиральная машинка, которая была с большим трудом втиснута к мойке. Пол в кухне от времени прогнулся к центру, и стиралка, когда отжимала, норовила сползти со своего места и немного пожить собственной жизнью. Но все это были мелочи по сравнению с тем, что эта квартира была целиком нашей, никаких соседей у нас больше не было, мы были хозяевами. Мы устроили новоселье и потом регулярно принимали у себя гостей, пекли пироги, торты «Наполеон» и вообще старались жить на полную катушку.

Еще одним критерием выбора квартиры было ее расположение относительно школы, которую мы выбрали для Андрея. Школу я начала искать заранее и однажды в компании разговорилась с деканом одного из хороших московских университетов. «Куда бы вы отдали вашего ребенка?» – спросила я его. Он сказал, что у него есть одна любовь в жизни – это лицей Фридмана. Только, говорит, он не всем по силам, там ребенка при приеме будут серьёзно тестировать, потому что дети учатся много и идут по школьной программе очень бодрым темпом – у них там по пять уроков с первого класса, большие домашние задания и учеба в субботу. «Но, – говорит, – оно того стоит – я ни в одной школе, которую посещал, не видел, чтобы шестиклассник несся сломя голову, увидев взрослого, притормаживал, вежливо здоровался и только потом несся дальше».

Декан был прав – тест оказался совершенно зубодробительным. Андрей его прошел, но впритык. И уже в первом классе ребенок пахал так, что еле сил хватало. И мы все работали вместе с ним. Первая книга, которую ему задали прочесть («Не жалейте ребенка, пусть страницу читает он, а страницу вы, не помогайте ему!») оказалась ни много ни мало «Маленьким принцем». Не «Курочка Ряба» или какой-то там «Колобок», а сразу Сент-Экзюпери. Они проводили исследовательские работы, делали интереснейшие проекты. А в конце первого класса у детей были экзамены. Один из вопросов звучал так: «Определите этимологию слова “нравственность”». Это первый класс. И я не шучу.

Подавляющее большинство родителей учились вместе с детьми, а иногда и вместо них. Сидели за них в библиотеках, писали доклады. В школе образовался настоящий «мамкин клуб», они приходили за детьми за час до окончания уроков и с жаром обсуждали, что задавали на дом и как решить ту или иную задачу. Случайных родителей там почти не было – многие из них сами окончили эту школу и своих детей готовили к поступлению туда за три года. Я не могла себе позволить сидеть в библиотеке, готовя проект первокласснику. Мне надо было зарабатывать деньги. У меня не было возможности стать домохозяйкой и сесть на шею мужу, все время посвящая учебе сына в школе. Частенько я доверяла воспитание и образование своего ребенка маме Андрюшиного друга Пашки – они учились в одном классе, и мама Павла забирала Андрея после школы к себе, если я не успевала. У меня времени не хватало обсуждать учебу сына с другими мамами, я могла только подлететь к школе на всех парах, схватить Андрюшу и бегом бежать дальше. Поэтому сын мой в школе учился хорошо, но отличником не был.

Глава 20. Съемки в фильме «Коля»

Родители Игоря и Аристарха переехали в Москву. Я была очень рада этому обстоятельству – они были прекрасные, самоотверженные дедушка и бабушка, очень помогали нам с Андреем и Аристарху с его дочерью. Мы участвовали деньгами в их переезде, в том числе и с помощью моих гонораров оплачивали разные там контейнеры для перевозки вещей. Нина Тимофеевна однажды сказала: «Мы очень вам благодарны за то, что вы нам так помогаете, у вас у самих жизнь непростая». Я говорю: «А кому же нам еще помогать, как не вам? У нас с Игорем одни родители на двоих. Тем более что вы нам помогаете ничуть не меньше». Когда они переехали в Москву окончательно, я получила возможность оставлять им Андрюшу по мере надобности и гораздо больше сниматься.

Но оставляла я сына только в том случае, если не было другого выхода. Если была хоть малейшая возможность брать его с собой на съемки – я уговаривала режиссеров и директоров картин, Андрей ехал со мной. Однажды я привезла Андрюшу в Чехию на съемки фильма «Графиня де Монсоро», и Евгений Дворжецкий, который играл моего венценосного супруга, короля Франции, очень удивился: «Ира, зачем вы сына привезли? Тут же не для детей место, тут пиво, тусовки, клубы. Приехали бы в одиночестве – сейчас бы тусили вместе с нами!» Я говорю: «Знаете, Женечка, вам сложно понять, но мне в сто раз интереснее проводить время с ним, а не с моими коллегами за кружкой пива».

И действительно, Андрей с каждым годом становился все более интересным собеседником. Еще бы – он рос в семье говорунов (мы все работники разговорного жанра) и впитывал грамотную речь и умение складно выражать мысли с самого детства. И он всегда был какой-то не по годам взрослый, даже когда был еще совсем ребенком. Он задавал интересные вопросы, учился рассуждать, спорить. Скучно мне с ним не было никогда.

Однажды меня позвали на пробы и попросили приехать вместе с Андреем. В Россию приехал чешский режиссер Ян Сверак, ему для съемок в его новом фильме «Коля» требовалась русская актриса – мама шести– или семилетнего мальчика, который готов был бы поработать в кадре вместе с мамой. Ян остановился у Миры Гавьяровой, которая тогда была пресс-атташе чешского посольства. Встречи происходили в ее дипломатической квартире. Мира всех радушно встречала, предлагала чай-кофе, жарила бананы в карамели, оладьи пекла. Увидев Андрея, она спросила, как его зовут, и мальчик отрапортовал: «Андрей Ливанов». – «Надо же, а у нас есть такое слово – “леванэчки”, это такие маленькие оладушки. Ты оладушек?» Андрей в свою очередь спросил: «А вас как зовут?» – «Пани Мира». Андрюша услышал «Ира» и удивился: «О, мою маму так же зовут». С тех пор мы подружились и дружим с пани Мирой все эти годы.

В комнате, где проходило прослушивание, я увидела двух людей, один был с бородой, похожий на Шона Коннери. А второй худой, долговязый, в очках и с длинным носом. Того, который был похож на Коннери, звали Зденек Сверак. Это имя известно любому чеху, Зденек – драматург, актер, певец и вообще народный любимец. Много лет назад, когда стало известно, что Вацлав Гавел болен и не сможет долго быть у власти, Свераку даже предлагали баллотироваться на пост чешского президента. Зденек отказался. А Ян Сверак, режиссер того фильма, на который мы пришли пробоваться, был его сыном. И я в первый же момент, узнав об этом, почему-то подумала: «А, ну ясно, это знаменитый папа, а это его сын-мажор». В России много таких мальчиков-мажоров, которые стали режиссерами вслед за знаменитыми папами. Мы все их знаем и называть сейчас не будем, отметим только, что уровень детей в этом случае значительно слабее уровня отцов. Вот и у них, наверное, такая же ситуация, подумала я.

Сначала я пообщалась с Яном один на один, потом позвали Андрюшу, они рассматривали его, разговаривали с ним, попросили нарисовать что-то. А потом начались пробы. Надо сказать, что Андрей уже к тому времени имел опыт работы в кино. Он снимался со мной в фильме Милианы Черкасовой «Золотой туман», где играли Станислав Садальский, Марина Зудина и другие известные актеры. История была такая: главный герой, боец, который участвует в боях без правил, во время боя теряет передние зубы. И вспоминает, что в детстве у него уже была такая ситуация – он тогда тоже себе зубы выбил, молочные. Так вот Андрей и сыграл главного героя в детстве. У Андрюши в тот момент как раз не было передних зубов, молочные выпали, коренные еще не выросли. Для съемок это было очень удобно. Его одели в какой-то тулупчик, поставили рядом со снежной кучей. Ему надо было упасть и зареветь. Но Андрюша же не профессиональный актер, он не может заплакать по команде. Долго думали, как этого добиться. И придумали. Когда прозвучала команда: «Камера, мотор!» – его без предупреждения, резко, но аккуратненько положили лицом в сугроб. Андрей опешил – он не ожидал такого коварства от людей, которым доверял. И тут началось – крик, вопли, он протестовал, как мог, отжимался от сугроба ручонками в попытке встать, падал опять в него лицом и плакал. Режиссер говорит: «Андрей, да подожди ты реветь, это шутка. Мы тебе игрушку купили!» Как-то в общем отвлекли его, успокоили, он даже обрадовался этой игрушке. Но понадобился еще один дубль. Я говорю: «Значит, так. Больше никаких истерик! Мы должны придумать ход, который минимально травмирует психику ребенка». Как заставить его плакать, не макая лицом в сугроб? Решили сделать вот что: Андрею вручили хоккейную клюшку, о которой он давно мечтал, сказали: «Это тебе, дарим, стой тут и держи ее». А когда прозвучала команда: «Камера, мотор», клюшку отобрали со словами: «Ой, мы ошиблись – эта клюшка не тебе, другому мальчику». Андрей поднял такой крик, так зарыдал, так широко разинул рот, что было видно гланды. Дубль сняли, клюшку мальчику вручили обратно, прибавив к ней еще какую-то машинку, опять успокоили, но воспоминания о съемке у него остались на всю жизнь. И не самые приятные, разумеется.

Поэтому, когда Ян сказал: «Андрюша, я хочу тебя поснимать», он тут же отошел, отвернулся от него лицом в угол и объявил: «Я не буду сниматься ни в каком кино!» И уговорить я его не смогла. В результате в этой роли снялся другой мальчик – Андрей Халимон.

У Яна была идея, чтобы маму и сына в фильме играли настоящие мама и сын, так было бы проще. Но мой Андрей отказался от роли, и я подумала, что мне теперь тоже не светит. Но я ошиблась. Яну очень понравились мои волосы. Он сказал: «Это прекрасно, что у мамы героя будут такие роскошные длинные волосы». Интересно, думаю, а моя игра его вообще никак не интересует? Но, как бы то ни было, Сверак предложил мне сыграть роль мамы, я подписала с ним контракт. Роль у меня была небольшая – только завязка и развязка фильма. Съемки планировались в Чехии. Мне прислали сценарий – на английском языке. Поскольку английский мой был от идеала далек, а Игорь владел им прилично, даже иногда играл в англоязычных спектаклях, я ему дала сценарий с просьбой его перевести. «Весь?! Целиком?!» – «Нет, хотя бы мою роль». И Игорь перевел. Я поняла, что текст незамысловатый, сыграть эту роль мне не составит труда, и успокоилась, принялась ждать вызова в Прагу.

Сюжет в фильме был такой: моя героиня приезжает в Чехию, потому что ей нужен фиктивный брак. В советские времена гражданка Советского Союза не могла выйти замуж за гражданина страны, относящейся к западному блоку, ей нужен был промежуточный брак – с кем-то, кто проживал в стране восточного блока. И в этом случае выручал фиктивный жених. Женщина находила какого-нибудь чеха, болгарина или поляка, который за деньги готов был на ней жениться, они играли шумную свадьбу, потом разводились – и игралась уже настоящая свадьба, с человеком, за которого она действительно собиралась замуж. В Чехии это был вполне себе организованный бизнес, они зарабатывали на фиктивных свадьбах неплохие деньги. Так вот, моя героиня выходит замуж за чеха, гуляет свадьбу, даже имитирует брачную ночь, а в Германии ее ждет настоящий жених.

Однако случился небольшой казус. Игорь, когда читал сценарий, упустил один важный момент. Моя героиня – переводчица с немецкого языка, синхронист. И текст, который она произносит, разговаривая по телефону со своим женихом-немцем, идет на немецком языке. Текст ерундовый, но я никогда не учила немецкий, тонкостей произношения не знаю. Если бы Игорь сказал мне об этом заранее, я бы подготовилась, поработала бы с носителем языка, выучила бы эти фразы, отрепетировала бы. Но узнала я о том, что буду говорить по-немецки, уже на съемочной площадке, и отступать было некуда.

«Будем зеркалить», – сказал мне оператор. «Это как?» – удивилась я. Он объясняет: «Я говорю фразу по-немецки, выдерживаю паузу – и вы за мной повторяете слово в слово, копируя интонации и произношение». Так мы и поступили. Меня снова выручил мой хороший музыкальный слух, я идеально скопировала произношение. И до сих пор помню чудесное немецкое слово «wundеrbar», что означает «удивительно». Помимо немецких мне пришлось спешно учить и чешские слова – команды на площадках произносились по-чешски, и к концу съемок я уже довольно неплохо понимала, что от меня хотят. Удивительное свойство памяти – в состоянии стресса запоминается любой объем информации.

Вообще, надо сказать, меня просто поразил уровень организации этих съемок. Я-то думала, что еду сниматься в средненьком фильме у какого-то мальчика-мажора, которому папа отстегнул небольшую сумму, чтобы мальчик развлекся. А все оказалось далеко не так. Это был первый западный проект, в котором я снималась, продакшн был английский, продюсер из Великобритании, а режиссер – чех. И организация процесса была западная, на высшем уровне. Меня встретили в аэропорту с табличкой, усадили в машину, девушка, сопровождавшая меня, прекрасно говорила по-русски, мне дали телефон с местной сим-картой, чтобы я не тратила деньги, общаясь по работе. В телефон были предварительно забиты все номера съемочной группы, которые мне могли бы понадобиться, я могла всем звонить в любое время дня и ночи.

Мне дали вызывной лист – такую бумажку, на которой написано, кто из группы к какому времени должен куда подъехать и какая работа намечена на завтра. Я смотрела и не верила своим глазам – живут же люди. В России вызывной лист и сейчас-то не всегда дают, все меняется каждую секунду, у всех какие-то обстоятельства. А уж в 1995 году и вовсе можно было прождать своей смены с утра до вечера. А тут мне дают лист, на котором не просто время и место написано, а указано, во сколько у меня обед, грим, перерыв. Расписана погода и атмосферные явления, которые на завтра прогнозируются (чтобы я знала, как мне одеться), указано время заката и рассвета, проставлена геолокация, показано, как проехать к месту съемки. Сказано, что в 7.45 я должна стоять на тротуаре около отеля. Водитель подъехал ровно за две минуты до указанного в вызывном листе времени. Все было четко и организованно.

В тот период я была вегетарианкой. В первый же день ко мне подошел повар кейтеринга, который нас кормил, и подробно обговорил, как меня будут кормить. Прихожу на обед, а мне говорят: «Ирина, для вас мы приготовили сыр камамбер жареный и спаржу». Оператор услышал это и обрадовался: «А тут спаржей кормят?» – «Да, – говорю, – но только тех, кто не ест мясо». – «Надо бросать есть мясо, – говорит оператор, – камамбер со спаржей – это вам не какая-то там курица с рисом!» Меня один только раз спросили, какой кофе я предпочитаю, и с тех пор каждый день приносили кофе ровно такой температуры, как я сказала, и в нем было столько молока и сахара, сколько мне нужно. Запомнили с одного раза и навсегда. А вообще еда на площадке была всегда, коробейники разносили в перерывах шоколадки к чаю, а особо голодных на выходе из павильона ждали подогреваемые подносы с супом-пюре, вторыми блюдами и чай-кофе. Помереть с голоду не получилось бы при всем желании. Плюс к этому у меня были еще хорошие суточные, которые я могла тратить по своему усмотрению.

Когда режиссер отснял часть материала, он предложил мне посмотреть, что получилось. Для меня такое отношение к актерам было тогда полнейшей неожиданностью, наши режиссеры часто предпочитали делать вид, что актеры ничего не понимают в киноискусстве и советоваться с ними – абсолютно лишнее.

В общем, уже на второй день работы со Свераком мне стало стыдно, что изначально я была такого невысокого мнения о нем. Он явно был профессионалом с большой буквы и абсолютно точно знал, что и как хочет снимать. Он продумывал все до мельчайшей детали. Когда мы снимали свадьбу, я вошла в павильон, где была сделана наша квартира, и очень удивилась. Дома, которые были видны из окна этой квартиры, были нарисованы на ткани. В них видны были окошки. Но для правдоподобности они были не просто нарисованы, а прорезаны, а за тканью располагался настоящий телевизор, чтобы в прорезь было видно, как он мерцает. Яну было важно, чтобы даже на заднем плане свечение экрана телевизора в маленьких окнах дальних домов было настоящим.

Я все это осознала, и буквально на третий день мое отношение к Яну изменилось. Я стала, как говорится, ему «в рот смотреть». Он это заметил и шутливо говорит: «Ирина, что с вами случилось? Вы как-то странно на меня реагируете». Я говорю: «Вы знаете, я только сейчас поняла, с кем работаю». – «Мне больше нравилось, как раньше. Раньше вы более адекватной были, давайте все вернем, как было», – чувства юмора ему было не занимать.

Со Свераком с удовольствием работали чешские знаменитости. Одну из них, актрису Либуше Шафранкову, хорошо помнит старшее поколение, она играла одну из главных героинь в фильме «Три орешка для Золушки». Представляете мою реакцию, когда я пришла на площадку и увидела там принцессу из моего детства? Это было чудо.

Мы подружились со Свераками, и с Яном, и с его отцом Зденеком, который в фильме играл главную роль. Мне потом сказали: «Ты осознаешь, что перед тобой настоящая элита чешского кинематографа?» Я говорю: «Странно, что в них нет ни грамма пафоса, так свойственного нашим представителям киноэлиты». Между тем у Яна на тот момент уже были все мыслимые и немыслимые награды и призы, и даже студенческий «Оскар» – американская киноакадемия раздает такие же «Оскары», только меньшего размера, начинающим кинематографистам. Однажды мы были в гостях у Свераков, и они показали мне эту награду, она стояла в спальне у мамы Яна. «Оскара» он получил за фильм, в русском варианте носящий называние «Нефтеядные» («Ропаци»). Это удивительная картина о зверьках, которые якобы живут на нашей планете, выглядят они как что-то среднее между жабой и лысым бобром, обитают в местах выхода на поверхность нефти и газа, ими же и питаются, а чистым воздухом дышать не могут. Фильм был снят как репортаж об исследовательской экспедиции. Разумеется, никаких нефтеядных в природе не существовало, Ян снимал кукол, обмазал их каким-то маслом и жиром, и в кадре они смотрелись настолько правдоподобно и живо, что зрители поверили в существование этих зверьков и смотрели фильм как документальную ленту.

Режиссер попросил меня взять из Москвы несколько моих платьев, чтобы не тратить время на примерку и шитье костюма. «Вы знаете, у меня очень скромный гардероб, не для кино», – говорю я. «Это то, что нам нужно, ваша героиня – весьма скромная в быту женщина. И да, не забудьте взять свадебное платье». Я усмехнулась, вспомнив, в чем выходила замуж. Вышла из положения, захватив с собой наряд, который мне подруга шила к премьере «Ричарда Львиное Сердце» – элегантное белое платье с жемчужными пуговками. Режиссер с радостью его утвердил.

С этим платьем смешно получилось. Надела я его, иду по лестнице, и вдруг мне в спину кричат: «Позор!» Думаю, господи, неужели все так плохо? Неужели оно настолько неказистое, что и на людях в нем нельзя появиться, сразу «Позор!» кричат. Оборачиваюсь. А женщина, которая мне это крикнула, на ломаном русском объясняет, что у этой лестницы крутые ступени. И смеется: «Вы первый раз в Чехии? Наше слово “Позор” на русский переводится как “Внимание”. Знаки на улицах увидите с таким словом – не пугайтесь, просто будьте внимательнее».

Девушка, которая меня сопровождала во время моего пребывания в Праге, еще в аэропорту предупредила: «Имейте в виду, тут не все люди радушно относятся к русским, особенно старшее поколение». Я пришла в некоторое замешательство. Почему? Мы же вроде всегда были друзьями? В школе мне, разумеется, никто никогда не рассказывал про Пражскую весну 1968 года, о том, что наши танки стояли в Чехии, и что чешское население выходило на протесты против них, что погибли люди. Ассистент по актерам в двух словах ввела меня в курс дела, я отреагировала как ребенок: «Но это же не я танки ввела!» – «И тем не менее, – мягко сказала девушка, – просто будьте милосердны к людям, которые, услышав русскую речь, иногда могут странно реагировать». Я учитывала это, проявляя максимум вежливости и обходительности к людям, не желавшим со мной общаться, и иногда они даже меняли гнев на милость, видя, что я отношусь к ним с симпатией и не желаю никакого зла.

О том, что «Коля» будет выдвигаться на «Оскар», я знала еще в процессе съемки. Поэтому не удивилась, когда узнала от Миры, что фильм номинирован американской академией как лучшая иностранная картина. С Мирой мы тогда плотно общались, она бывала у нас на даче, была знакома с родителями Игоря, мы ее кормили борщом и пирожками. И вот в один из дней она мне сообщила, что картина едет в Америку. По протоколу фильм обязаны были сопровождать оба Сверака с женами (поскольку один был режиссером, а другой сыграл главную мужскую роль) и Андрей Халимон, поскольку он сыграл центральную роль в картине – русского мальчика Колю. Андрея должен был сопровождать кто-то из взрослых. И продюсеры решили, что с этим вполне справлюсь я, это будет очень хорошо, потому что я киношная мама Андрея, и вместе мы на церемонии будем смотреться вполне органично. Но настоящая мама Андрея решила по-другому и не стала оформлять на своего сына отдельный заграничный паспорт, просто вписала его в свой. Таким образом получилось, что ехать без своей мамы мальчик не мог, а места, чтобы взять в эту важную поездку еще и меня, не нашлось. Ян Сверак сделал все возможное, чтобы я все-таки поехала с ними. Он сказал: «Я возьму на себя твое проживание в Штатах и питание, единственное, что тебе придется сделать – найти деньги на билет». Билет в Штаты тогда стоил 900 долларов. У меня и в помине не было таких денег. Вся наша семья жила на сто долларов в месяц, то есть мне пришлось бы потратить на поездку в Америку почти годовой бюджет семьи. Но с другой стороны – это же «Оскар»! Я понимала, что вряд ли мне когда-нибудь еще представится такая возможность – попасть в знаменитый зал, где раздают награды киноакадемиков, да еще не просто так, а имея шанс подняться на сцену за наградой. Я хотела где-то раздобыть эти деньги, занять, придумать что-то. Но ничего из этого не вышло.

О том, что «Коля» завоевал награду, я услышала по телевизору. Меня как будто на секунду выключили, а когда включили обратно, я обнаружила, что скачу по дивану и кричу от радости, как будто мне пять лет. Я была невероятно счастлива. И не сомневалась, что уж теперь, после того как фильм, в котором я сыграла, стал оскароносным, моя кинематографическая судьба изменится к лучшему. Я ждала предложений. Но ничего не произошло. Ничегошеньки. Страна ничего не узнала. Только Андрей Плахов в малюсенькой заметочке в «подвале» какой-то газеты упомянул, что, мол, состоялась церемония вручения «Оскара», жаль, что наш фильм с Олегом Меньшиковым («Кавказский пленник») не взял приз, а победил чешский «Коля», в котором снялась русская актриса Ирина Ливанова. Вот и вся моя слава.

Впрочем, один раз все же мне удалось приобщиться к оскароносной компании. В Россию на ММКФ приехали Харви Вайнштейн (тогда он еще был на коне, один из влиятельнейших кинопродюсеров) и Квентин Тарантино. Они представляли на Московском кинофестивале фильм «Убить Билла-2». Группа «Uma2rman» исполняла песню «Я так ждала тебя, Вова», зал хохотал, все поглядывали на Квентина, как, мол, он отреагирует, но никто не подходил к нему и заговорить не пытался. Более того, когда Тарантино и Вайнштейн проходили сквозь толпу – вокруг них вакуум образовывался. Они не могли взять в толк, что происходит. А происходило вот что. В те времена западные звезды не баловали нас своим присутствием. И наш бомонд еще не понимал, как к ним относиться. Все ревностно следили друг за другом, кто первый подойдет к звездам и начнет с ними разговаривать, лебезить, заискивать и прочее. И все хотели сохранить чувство собственного достоинства, мол, мы и сами с усами, не нужен нам ваш Голливуд, еще не хватало кланяться всяким западным звездам! Один Ярмольник сделал было шаг навстречу Тарантино, но, увидев ироничные взгляды коллег, отступил назад. В зале Квентин Тарантино сидел прямо за моей спиной, а переводил ему мой хороший знакомый Василий Горчаков. Василий, чувствуя напряжение Квентина, решил спасти положение и сделать так, чтобы хоть кто-то заговорил с голливудской звездой. Он обращается ко мне: «Ира, хочешь поговорить с Тарантино?» Вокруг все затихают, звенящая тишина, коллеги наблюдают, что я стану делать. Я думаю: «Почему нет?!» и говорю: «Да, с радостью!» Вася представляет меня: «Квентин, это Ирина – наша Николь Кидман». Я, конечно, так не считала, но была польщена, что он так меня повысил в статусе. «Как вам, – говорю, – Квентин, наша зима?» На дворе был июнь, но июнь в том году не удался – на улице было 13 градусов и проливной дождь, а «красную дорожку» в тот раз разрешили сделать зелёной, она как нельзя более выгодно подсвечивала нездоровым светом лица звезд, и без того продрогших до костей. На всех фото с того фестиваля гости выглядели как десант людей из преисподней. Квентин оценил мой сарказм, засмеялся и сказал, что ничуть не удивлен, у них в Калифорнии как раз всегда такая зима бывает. Потом я думаю, надо и Вайнштейна привлечь к беседе, тем более есть тема – его компания «Мирамакс» прокатывала фильм «Коля» по Штатам. Я говорю: «Вы меня, Харви, наверное, знаете». Он удивленно смотрит на меня, вглядывается, силясь вспомнить. «Помните фильм “Коля”, который вы недавно прокатывали? Он еще “Оскар” выиграл? Я там снималась». Харви кивнул, заверил, что прекрасно помнит фильм и меня, а Квентин, услышав слово «Оскар», навострил уши. И после того, как показ «Убить Билла» завершился, уже смело подошел ко мне – как же, мы, оскаровские лауреаты, должны держаться вместе – чтобы поинтересоваться моим мнением относительно его фильма. Я говорю: «Прекрасный, чудесный фильм!» Он вздыхает: «Что-то ваша публика его слишком спокойно встретила». Я чувствую, что надо снова спасать положение и как-то оправдаться перед мировой знаменитостью за вялую реакцию моих коллег во время просмотра: «Не переживайте, – говорю, – мы же Европа, мы более сдержанные».

Глава 21. Развод с первым мужем

В тот момент со мной рядом был уже не Игорь Ливанов, а Сергей Безруков. От Игоря я тогда уже ушла. И решение это далось мне ой как непросто.

Так случилось, что я влюбилась в Сережу. Просто потеряла голову. Точно так же, как влюбилась когда-то в Игоря. Я каждый раз выходила замуж по большой любви и навсегда. И это действительно так, я не лукавлю. Те, кто пытался усмотреть тогда в моих поступках какой-то другой мотив, кроме любви, глубоко заблуждались. Никакой меркантильности там не было и близко. Меркантильность – это вообще не про меня. С Игорем я 10 лет прожила в коммуналке. Когда уходила к Сергею, в его распоряжении была комната 10 квадратных метров в родительской квартире, 20 минут пешком от метро «Выхино». И сам он ездил в метро с рюкзачком за плечами. Какая меркантильность, о чем вы?

Причина была самая простая и понятная многим. И дело было вовсе не в том, что мой первый муж был старше меня почти на 13 лет, разница в возрасте тут была ни при чем. Просто на тот момент наши отношения с Игорем исчерпали себя. Вот и все. Я последние годы нашего брака всеми силами, насколько умела, пыталась выстраивать отношения в семье так, чтобы там была гармония. Но со временем стало понятно, что гармония не может быть достигнута силами одного человека. Она возможна только в том случае, если стараться будут оба.

Семейная жизнь для многих из нас – терра инкогнита. Никто никого не учит, как надо строить отношения в семье. И мы все в этом вопросе – дилетанты. Мы вступаем во взрослую жизнь, получив школьный аттестат и очень хорошо зная формулу бензольного кольца, законы Ома и правила склонений имен прилагательных. Но правил, по которым строятся отношения между людьми, мы не знаем. Как вы думаете, сколько раз мне в жизни пригодились знания формулы бензольного кольца? При условии, что я гуманитарий? А вот знаний, которые нужны каждому из нас – как вынашивать и рожать детей, как вести семейный бюджет, как поддерживать гармоничные отношения в паре – никто нам не дает. Мы можем познать это только на собственном опыте и опыте своих семей. Мы видим, как наши бабушка и дедушка воспитывали папу и маму, как наши папа и мама пытались, методом все тех же проб и ошибок, воспитывать нас. Дилетанты в семейных вопросах рожают и воспитывают таких же дилетантов, и так до бесконечности.

Я всегда стремилась жить в гармонии, с открытым сердцем. Я очень сильно любила Игоря. Вначале. Но мне объяснили, что самое важное – не выносить сор из избы. И я, как послушная жена, согласилась. Не выносила. В результате даже ближайшая моя подруга понятия не имела, почему мы вдруг решили разводиться. Я начала ей раскрывать какие-то нюансы нашей семейной жизни – у нее глаза на лоб полезли: «Почему ты раньше мне этого не говорила?» Вот так. Не приучена была.

Люди не обучены сохранять в браке любовь и уважение. Некоторым это удается, но таких единицы. И это великое счастье. А все остальные живут себе привычно, у них распределены обязанности, им удобно друг с другом, они понимают, как взаимодействовать, они – словно отлаженный механизм. Эдакие «попутчики». Да, что-то не устраивает, но это такой, знаете, привычный вывих, ты понимаешь, как с ним обходиться, закрываешь на него глаза. Просто терпишь. Жить можно. Чувства исчезли, но жить можно. Многие же так живут. А когда вдруг влюбляешься в кого-то другого – понимаешь, что вот оно, настоящее. Вот так должно быть.

Помните фильм «С широко закрытыми глазами»? Мы его вместе с Игорем смотрели, и я долгое время находилась потом под впечатлением от увиденного. Я еще сказала тогда Игорю: «Этот фильм нельзя смотреть парам в момент кризиса, это рушит браки». Том Круз, кстати, с Николь Кидман расстался как раз после него. Так вот, там женщина нехотя исполняет супружеский долг и делает вид, что все нормально, но мечтает о другом. И, целуя своего мужа, представляет на его месте человека, которого она любит. Вот это состояние для меня было невыносимо. И я понимала, что так долго продолжаться не может.

Надо сказать, что, когда я заговорила с Игорем о разводе, никаких перспектив в отношении с Сергеем и близко не было. Просто я поняла, что не могу вести двойную жизнь, что я люблю другого. Подруга меня очень предостерегала от такого шага, она говорила: «Зачем тебе непременно разводиться? Тебя что, кто-то замуж зовет? А если и не позовет никогда? Посмотри на него, он молодой, талантливый, у него вся жизнь впереди, у него такая улыбка, что женщины вокруг него штабелями ложатся. А ты старше его на восемь с половиной лет, да еще и с ребенком. Ты в своем вообще уме?! А если даже он тебя позовет к себе – куда пойдешь, на 10 квадратных метров в доме родителей? У тебя здесь своя квартира, заработанная, выстраданная!» Все эти доводы были резонны. Но я говорила одно: «Я не могу жить так, как сейчас. Не могу никого обманывать». Просто все закончилось. И это было для меня очевидно.

Я набралась смелости и поговорила с Игорем. Разговора этого я очень боялась, точнее, боялась реакции Игоря. Не знаю сама, почему вдруг это случилось. Игорь не посмел бы никогда ударить женщину, он не такой человек вообще. Но почему-то мне казалось, что, если ему наш разговор не понравится – он меня убьет. До трясучки боялась.

В Игоре всегда была очень мощная энергия. Это помогало ему преодолевать трудности, темпераментно играть свои роли. Но у силы есть и обратная сторона. И в гневе он был очень страшен. Даже Андрей, когда был маленьким, рефлекторно поднимал ручки и закрывал ими голову, слыша папин крик, хотя Игорь до него никогда пальцем не дотрагивался.

Андрей вообще был очень чувствительным мальчиком, ему нелегко было в нашем мире. Есть специальное слово, обозначающее людей с такими особенностями, как у Андрея, – эмпат. Эмпаты чувствуют боль и страх даже совершенно незнакомых им посторонних людей как свои собственные. Я ему говорила: «Жалко, что ты не хочешь стать детским доктором. Дети иногда плачут, а взрослые не понимают, из-за чего. Ты бы почувствовал, где у ребенка болит, и помог ему». Очень часто, бывало, так, что Андрей подходил к какому-то человеку, а потом говорил мне: «Мама, у этого человека болит желудок». И это действительно оказывалось так.

Андрей чувствовал чужую боль и не умел отключать это состояние. Ему тяжело было долго находиться в местах большого скопления народа. Когда нас с ним приглашали на какую-нибудь тусовку, он говорил: «Мам, а я могу отказаться? Там же будет много людей, и среди них обязательно будет кто-нибудь больной». Помню, мы как-то плыли на яхте в большой компании, и я обнаружила Андрея на палубе в одиночестве. «Чего ты в каюту не пойдешь? – говорю. – Ты же замерзнешь». А он объясняет: «Там в каюте человек “после вчерашнего”, и ему плохо, я не могу находиться рядом с ним, лучше посижу тут». Как можно было жить с таким свойством и при этом сохранять здоровую психику? Не знаю. Он был очень отзывчивый мальчик. Я говорила: «Давай найдем таких же людей, как ты, пообщаемся с ними. Наверняка у них те же проблемы. Пусть они объяснят, где у них кнопка, как они научились отключать это ощущение чужой боли».

Меня Андрей чувствовал так, что нам даже разговаривать не надо было. Он просто подходил, обнимал меня и прижимал к себе, стараясь взять на себя частичку моей боли. Сильный и тонкий человек, который выглядел обычно, вел себя обычно и никому не показывал, как ему тяжело ежедневно сталкиваться с чужим страданием.

Да, были люди, на встречу с которыми он шел с радостью. Семья Задорновых, например: если он знал, что мы к ним приглашены, был просто счастлив. И таких друзей у нас было много: Леночка Кузнецова, семья Богатыревых, Александр Богданович Литвин, Аурелия Фусу, семья певца Филиппа Шияновского. Режиссер Михаил Сегал – Андрей его даже на день рождения свой пригласил. А в остальных случаях затащить его на тусовку можно было только по острой необходимости, например, если меня некому было сопроводить. Так, например, мы с ним пошли на ММКФ. У него потом на всех фотографиях было такое лицо, как будто он чуть-чуть недоволен. Я-то хорошо понимала, почему это так. И все, кто его знал, тоже были в курсе, насколько он на самом деле мягкий, добрый, улыбчивый и гармоничный пацан. Просто Андрей не любил большие скопления непонятных людей и терпеть не мог, когда его фотографировали.

Когда Андрей был подростком, моя подруга-психоаналитик однажды спросила меня: «Он у тебя сильно бузит? Грубит тебе, двери закрывает в свою комнату?» – «Да нет, – говорю, – не особо». – «Плохо, – говорит подруга, – чем больше он у тебя будет сейчас бузить, тем проще ему будет потом. Пришло его время отклеиться от мамы, перерезать пуповину. Он должен встать крепко на ноги. А как отклеиваться от мамы, если мама хорошая? Значит, надо найти, где она плохая. От плохой мамы легко уйти – дети из семей, где с мамами не сложилось, в 15 лет сбегают из дома сплошь и рядом. А от хорошей мамы отстроиться непросто. У вас обоих есть понимание, что вы друг для друга созданы. Ему будет сложно». – «Что же мне делать?» – говорю я. «Провоцировать. Стать немного более плохой мамой, чем ты есть на самом деле. Он объясняет тебе, например, как компьютер устроен, а ты прикинься непонимающей. Мол, глупая я, объясни еще раз». Я так и поступила. Андрей говорит: «Мам, я тебе второй раз объясняю, куда нажимать, почему ты никак не поймешь?» – «Вот такая я, – говорю, – никак не въеду. Ты же умный, ты лучшая версия родителей, ты более продвинутый, чем мы. А мама у тебя глупая, непродвинутый юзер». На третий раз, правда, Андрей меня раскусил, улыбнулся и сказал: «Хватит меня троллить!»

Кстати, когда мы расходились с Игорем, я интуитивно проделала то же самое. Я догадалась, что от плохой жены уходить легче, и сделала все, чтобы Игорь так думал про меня. Он кричал: «Да ты всегда гуляла, я знал это, я подозревал!» Я говорила: «Да». Хотя ни разу в жизни мне и в голову не могло прийти изменить мужу. Игорь создавал в своей голове образ какой-то совершенно жуткой женщины, от которой надо было бежать сломя голову. Я подыгрывала ему в этом. Сейчас понимаю, что делала это напрасно. Но тогда мне было решительно все равно, что он обо мне думает. Я хотела только одного – уйти.

Однажды мне пришлось пережить очень непростой момент. Позвонила некая дама, обладающая академическим театральным прононсом и с неприятными металлическими нотками в голосе. И важно сказала в трубку: «Вы знаете, вы совершаете большую ошибку! Игорь сейчас в таком состоянии, что может убить своего соперника». А спустя некоторое время Сергей рассказал, что его маме позвонил какой-то «доброжелатель» и сказал: «Передайте вашему сыну, пусть этот парень от нее отцепится. Или вы хотите, чтобы вам его голову на блюде принесли?» Я не шучу, фраза была именно такая. И вот после этого мне стало по-настоящему страшно.

Я не хотела причинять никакого зла человеку, которого полюбила. Проревела много часов подряд. И в тот момент, когда поток слез ненадолго остановился, позвонила одна знакомая – ассистент по актерам и говорит: «Ира, есть мероприятие, тебя на него зовут, платят за присутствие на нем небольшую денежку и дают какие-то подарки. Все это будет происходить в очень хорошем ресторане, будут люди, будут СМИ, тебе надо идти». Я говорю: «Я никуда не пойду, я сижу дома и рыдаю». Она говорит: «Тогда тем более ты должна прийти. Именно сейчас. Ты должна накраситься как можно ярче и выйти в свет». Я так и сделала. Оделась, поярче нарисовала глаза и губы. И пошла. Поначалу я была в панике – совершенно не готова была к общению. И вдруг в этой толпе наткнулась на певца Евгения Осина. Я была с ним незнакома, но песня «Плачет девочка в автомате» звучала тогда чуть ли не из каждого утюга. Я посмотрела на него, тут же вспомнила песню и подумала: «А ведь это про меня сейчас, только я не в автомате плачу, а в собственной квартире». А потом начались разные фотосессии, в том числе и коллективные. Женя встал рядом со мной. Я ему говорю: «Евгений, вы бы отошли от меня лучше». – «В чем дело?» – спрашивает он. «Нет, вы не подумайте, вы мне нравитесь, мне нравится ваша музыка и ваш стиль, все эти клеша и прочее. Но я сейчас с мужем развожусь – вашей девушке будет неприятно, если завтра все СМИ напишут, что ушла я от него к вам». Он говорит: «Наоборот, это то, что мне нужно. Девушка, за которой я ухаживал (солистка известной девчачьей группы), меня бросила. Пока она лежала в больнице со сломанной ногой, и я носил ей апельсины – все было хорошо, а как только она оттуда вышла, я ей оказался не нужен. Так что мы с вами просто обязаны составить пару». – «Мне не до отношений сейчас», – говорю. «Да и мне тоже, я про отношения не говорю, предлагаю сымитировать». И я впервые в жизни сыграла, что называется «от противного». Нарочно демонстрировала на камеры таблоидов отношения, которых нет. Обычно журналисты выдумывают всякую ерунду, чтобы хоть как-то заработать денег. А тут и делать ничего не надо было – я на глазах у фотографов стала Женю кормить с вилочки, Женя послушно ел. А потом мы вместе стали позировать, он кокетничал, на колено встал. Фотографы руки потирали. И уже наутро все эти снимки были на первых полосах.

Игорь приехал в нашу квартиру забрать что-то из своих вещей, а на самом видном месте эта газета лежит. На следующий день я приняла Женино предложение приехать к нему в гости. Опять напомнила ему, что никаких отношений у нас быть не может, он только отмахнулся – что, мол, ты заладила с этими отношениями: «Я ремонт сделал, хочу похвастаться, собака у меня есть, чихуа-хуа, покажу тебе. И еду вкусную приготовлю – я вегетарианец, как и ты. Сына бери, ему тоже будет у меня интересно, у меня в квартире теннисный стол, поиграем в пинг-понг». Мы приехали к Жене в гости, и Андрей говорит: «Мам, я должен бабушке позвонить (у них было условленное время, когда Андрюша обязательно ей отзванивался). Кстати, рассказывать, где мы?» – поинтересовался мой деликатный сын. «Обязательно, – говорю, – расскажи, как ты с дядей Женей играл в теннис и как он тебе клюшку подарил». Андрей звонит бабушке и говорит: «Бабушка, знаешь, где мы с мамой? У дяди Жени. А знаешь такую песню, про девушку в автомате? Вот у него». До Игоря, вероятно, эта информация дошла, он тут же все это сопоставил – мой визит к Осину и заметку в газете. Наверное, эту заметку прочитали и те, кто угрожал Сергею – звонков больше не поступало.

А с Женей мы потом только пару раз виделись. Он рассказал, что встретил девушку – познакомились в Сбербанке, когда он пришел какой-то платеж оформлять. И теперь он хочет на ней жениться, но смущается, что она не совсем его круга. Я ему что-то там советовала и была за него очень рада.

Угрозы прекратились, но Сергея та ситуация все равно очень напрягла. И он попросил меня о встрече. Мы сидели в кафе, и Сергей говорил: «Я боюсь за маму, у нее был сердечный приступ. Нам лучше какое-то время не встречаться». Я решила, что на этом все. Наши отношения закончены.

Впрочем, мой развод не зависел от наших отношений с Сергеем. Процесс был запущен, и его было не остановить. Мы с мужем жили в одной квартире, но как будто в разных реальностях. Потом мне моя подруга-психолог сказала, что я все тогда правильно сделала. Проживи я с Игорем еще три-четыре года – погрузилась бы в глубокий невроз. Брак было бы все равно не спасти, и мы оба вышли бы из него в гораздо более печальном состоянии. Жить в состоянии постоянного насилия над своей душой – невозможно. И даже если бы я не влюбилась в Сергея, все равно бы не смогла ничего склеить.

Принимая решение о разводе, больше всего я волновалась не за себя и не за Игоря. Самым уязвимым звеном в этой истории был, конечно, Андрей. Если бы не он, я бы не стала так долго раздумывать и взвешивать все «за» и «против». Просто ушла бы, и все. А тут мне пришлось принимать решение не только за себя, но и за сына. Любая мама, прошедшая через похожие душевные терзания, поймет меня. Но мне повезло услышать от опытных людей такую фразу: «Не надо жить в браке, который себя исчерпал, ради ребенка. Ребенок вряд ли вам скажет спасибо потом за это». И я подумала, что это правильно. Оставаясь вместе из чувства долга, мы мало того, что вынуждаем детей расти в нелюбви и невероятном стрессе (а они не могут не чувствовать проблем в отношениях между папой и мамой). Так еще потом у мамы рано или поздно обязательно вырывается обвиняющая фраза: «Я с твоим папой жила только ради тебя». Отгадайте, что скажет маме на это ее ребенок? В девяноста процентах случаев он скажет: «А я тебя разве об этом просил?»

И будет прав. Никому не нужен такой «героизм». Ни взрослым, ни детям.

Для того, чтобы решить все эти вопросы, бесконечно крутящиеся в голове и мешающие мне жить, я пошла на психологический групповой тренинг. Это было что-то вроде группы поддержки, каждый человек, пришедший туда, рассказывал свою историю. Я сначала боялась того, что мне придется разоблачаться перед незнакомыми людьми и показывать им изнанку своей жизни, но после того, как послушала остальных, вздохнула с облегчением: у меня-то был всего лишь развод! И вот там, в этой группе, ко мне подошел один из психологов и сказал: «Если вы чувствуете, что ребенку очень тяжело переживать ваш развод, я могу рекомендовать вам один детский лагерь. Там очень занятная схема – дети находятся как будто бы на самоуправлении. Им кажется, что они все решения принимают сами, вплоть до того, что им есть и когда просыпаться. Но это иллюзия. На самом деле их направляют взрослые опытные психологи. И они же ненавязчиво и бережно разбирают с каждым ребенком его ситуацию, в которой он оказался в жизни. Работают там с детьми и в группах, и индивидуально». Были летние каникулы. В лагерь Андрей поехал со своим лучшим другом и одноклассником Пашей. Во время школьной учебы они практически не расставались. Так что друзьям было в лагере не скучно.

Приехав вместе с мамой Паши, Надей, к ним на родительский день, мы с удовольствием наблюдали за воодушевленными детьми, которые носились по лагерю и делали, что хотели. Но, как и предупреждал психолог, это было только на первый взгляд. Он объяснил мне: «Мы разрешаем детям не мыть тарелки. И они очень радуются – дома-то их заставляют это делать. Но наступает время следующего приема пищи, и дети приходят в замешательство. Тарелка-то у каждого одна. И она грязная. Таким образом, делается вывод, что посуду надо мыть, причем лучше сразу, пока к ней не присохли остатки гречки, например. Вывод этот делается самостоятельно, и, что наиболее важно – добровольно». С детьми в этом лагере потрясающие метаморфозы происходили. Пока они жили дома с мамой, они не замечали, сколько всего мама для них делает. А тут им пришлось делать все самим – убирать комнату, застилать постель, мыть посуду, что-то готовить. И если до этого они в голову даже не брали – сколько времени занимает, к примеру, чистка картошки, то после посещения этого лагеря им открылся новый мир. Первое, что сказал Андрей, когда приехал из лагеря: «Мама, чем тебе помочь?» Пашина мама рассказала то же самое. Ее ребенок, который не особо стремился раньше помогать ей по хозяйству, едва войдя в дом, сказал: «Мамочка, давай я вынесу мусор и посуду на полку расставлю. А чем еще помочь?» Мы с ней были просто счастливы, что отправили детей туда.

С психологической точки зрения это тоже было очень правильное решение. Психолог мне потом сказал: «Вы вовремя его привезли. У ребенка в голове начался какой-то ад. И связано это было с тем, что его пугало слово “развод”, он понимал, что это что-то плохое и страшное, но не понимал, что оно конкретно означает. Он начал фантазировать на эту тему, и его фантазии не имели уже никакого отношения к реальности». Психолог первым делом объяснил мальчику, что вообще означает «развод» и что это слово будет означать применительно к нашим отношениям с Игорем. А меня попросил как можно больше разговаривать с сыном и делиться с ним своими чувствами. «Расскажите ему, что вы чувствуете, что думаете. Спрашивайте его – и вы много любопытного от него услышите».

В какой-то момент позвонила бабушка Андрея, очень расстроенная и напряженная. «Ира, ты теперь, наверное, не будешь нам давать Андрея? Не разрешишь с ним видеться?» Я была поражена – что это еще за глупости? У меня и в мыслях не было запрещать сыну общаться с его собственным отцом и его семьей. Даже несмотря на то, что поначалу, после этих двух– или трехдневных визитов к папе Андрей приезжал взвинченный и как будто обиженный на меня. Уж не знаю, что ему про меня там говорили, может быть, вели при нем вот эти разговоры о том, разрешу ли я теперь семье Игоря видеться с Андрюшей, но это было так. Игорь в то время восстанавливал душевное равновесие в мужской компании, друзья его поддерживали, как могли. Там были и бары, и рестораны, и клубы с конкурсом «мокрых маек», и разные другие типично мужские способы склеивать разбитые сердца. Об этом мне поведал один из наших общих друзей. Однажды побывав на праздновании папиного дня рождения, Андрей вернулся домой простуженным. Я спросила, что произошло, он сказал, что уснул на диване, а взрослые ходили курить на балкон, забывали закрывать дверь, и он простыл. Правда, «простыл» – это было не совсем то слово. У Андрея был острый гайморит. Пришлось мне брать отгулы, тратить последние деньги на билет в Сочи и лететь туда, чтобы на море лечить сыну гайморит. А однажды Игорь приехал и похвастался, что у него появилась девушка. И что она на 25 лет моложе его. Я говорю: «Я рада за тебя. Видишь, как в результате все повернулось хорошо». Андрюша тоже очень хорошо отзывался о новой спутнице своего папы. Он говорил, что она классная, что она своя в доску, что у нее хорошее чувство юмора и что она очень вкусно делает блинчики. Я думала: «Это же здорово, что у ребенка будет хорошая мачеха». Слово «мачеха» в моем воображении было чем-то страшным, чем-то из сказок про злую тетку, которая детей своего мужа непременно на мороз выгоняет. А тут такая удача.

В какой-то момент снова появился Сергей. Подруги подтрунивали: «Ну что, женится он на тебе?» И я устала их убеждать, что не хочу, чтобы на мне кто-либо женился. Я была уже замужем, сначала это был прекрасный период жизни, о котором приятно вспоминать, а потом мы растеряли все наши чувства, брак превратился в рутину, в сплошные обязанности и прохладные нейтральные отношения, которые никак нельзя было назвать близкими. Так что о замужестве речь не шла.

Сергей с Андрюшей быстро нашли общий язык, общались, как два равных мужчины немного разного возраста. Никто не собирался разыгрывать потенциального отчима, воспитывать, давить. Они обсуждали фильмы, книги, игровые приставки, конструкторы лего, машинки, рыбалку.

Глава 22. Сын взрослеет

У Андрюши в то время было много занятий, свободного времени почти не оставалось. Ему нравилось читать, у него был широкий кругозор. Помимо этого, он занимался спортом, ходил на дзюдо. Но основное время, конечно, отнимала учеба в лицее – справляться с той учебной программой, которую требовали в их школе, могли единицы. Андрей не был отличником, но даже для того, чтобы на «хорошо» учиться, ему приходилось очень много работать.

А однажды он написал пьесу. Вернее, сначала это было школьное сочинение, из которого потом учительница должна была сделать пьесу и поставить ее на школьной сцене. Из всех работ класса выбиралась только одна. И когда объявили, что это будет сочинение Андрея (у него получилось что-то вроде сказки на современный лад), в его одноклассниках, как сказала потом учительница, проснулась небольшая ревность. И кто-то из детей спросил ехидно: «Ну ты сам, конечно же, сыграешь главную роль – этого своего принца? Как же иначе, пьеса-то твоя?» – «Разумеется, – сказал Андрей, – только это будет очень смешной принц. Знаете, бывают спящие красавицы, а мой принц будет спящим красавцем – в пижаме, домашних тапках и короне. Он будет играть на балалайке и при этом скакать по сцене, как гитарист группы AC/DC – в низком приседе на одной ноге». И показал, как он это сделает. Все засмеялись, ревность, зависть и напряжение моментально исчезли.

В пьесе, которую учительница написала по мотивам Андрюшкиного сочинения, речь шла о борьбе с вирусами. Тогда в школе детям раздавали в качестве профилактики противовирусные препараты. И Андрей придумал такой сюжет: на одно королевство напал вирус гриппа, волшебница сварила волшебное противовирусное зелье и спасла население королевства. Получилась милейшая, очень смешная сказочка – ухохатывались все, кто ее смотрел.

Одним из действующих лиц в пьесе была красавица Маша. Она там неслучайно появилась – Андрюха был тогда влюблен в девочку, которую звали Маша Белокурова. Это было первое серьезное чувство, не просто привязанность. Он взял фотографию Маши, вырезал из красной бархатной бумаги маленькое сердечко, приклеил это сердечко на фотографию девочки в район груди. Потом мы поехали в магазин, выбрали красивую серебристую рамочку, в эту рамочку он вставил фотографию с сердечком и поставил себе на письменный стол. Делал уроки и смотрел на Машу. Потом выяснилось, что Маше больше нравится его друг Паша. Андрюша страдал где-то год примерно, а потом сказал: «Я ради друга готов на все!» И отказался от притязаний на Машу. А Павлу в этот момент вообще ни до каких Маш не было никакого дела, он совершенно был индифферентен ко всем Машам на свете. Так они и дружили втроем: Маша за Пашей тянулась, Андрей за Машей, а Паше просто нравилось проводить время с ними обоими.

По мере того, как Андрей рос, мне приходилось все чаще отпускать его от себя, хоть давалось мне это непросто. Сначала я сама возила его в школу, но потом поняла, что время пришло – если я хочу, чтобы он вырос самостоятельным и взрослым парнем, пора разрешить ему ездить самому. Когда этот день настал, я испугалась. Мы сотни раз ходили этим маршрутом, до школы было всего две остановки. Андрей прекрасно знал, что, выйдя из троллейбуса, надо сначала пройти по нашей стороне улицы Юных Ленинцев, а потом перейти на другую сторону по наземному переходу. Я каждый раз у этого перехода останавливалась и как мантру повторяла: «Посмотри налево-направо, даже если горит зеленый сигнал – все равно убедись, что машины остановились!» Но, разумеется, как только он отправился в школу один, подсознание начало подкидывать мне всякие страшные картинки. Я застыла у окна, вцепившись в подоконник, и с трудом удерживала себя, чтобы не побежать за ним. Потом думаю: «Да что ж такое! Что ж я творю! Я в его возрасте сама ездила в троллейбусе на другой конец города и справлялась с этим, ничего со мной не случилось!» Я, конечно, понимала, что в моем детстве все было проще, дети днями самостоятельно гуляли во дворе, ходили сами в школу, пока работали их родители. Но состояние тревоги никак не отпускало. И тогда я вспомнила о теории, про которую прочла незадолго до того. Об энергетической связи матери и ребенка, которая существует до подросткового возраста, и о том, что ребенку передаются эмоции матери, он ее чувствует, как и она его. Я подумала – если теория верна, то мой страх сейчас передаётся Андрею. Я взяла себя в руки и стала представлять, как у него в данный момент все хорошо, он легко идет по улице и переходит все дороги в положенном месте на зеленый свет. И меня немного отпустило.

Паинькой Андрюша не был. Он рос обычным мальчишкой, способным на шалости. Однажды я сидела дома, Андрей был в школе, и вдруг звонок. Голос в трубке говорит: «Ирина Владимировна?» Я внутренне напрягаюсь. Любая мама знает, когда из телефонной трубки к вам обращаются по имени-отчеству – скорее всего, это звонок из детского сада или из школы. «Здравствуйте, – продолжает голос, – вы можете приехать за своим сыном?» У меня, естественно, сразу сердце в пятки ушло. Что, говорю, случилось? «Не волнуйтесь, с ним-то как раз все в порядке, а вот со школой – не совсем». Приезжаю, поднимаюсь на третий этаж, туда, где находится их кабинет, и вижу картину маслом – залитый водой коридор, ведро, мокрые тряпки, и парочка довольных хихикающих друзей, Андрей и Пашка. Один в каких-то чужих шортах не по размеру, в кедах без шнурков и какой-то незнакомой майке. Второй тоже в весьма сомнительной на вид одежде. Я спрашиваю у учительницы: «Что здесь произошло?» Она объясняет, мол, так и так, один отпросился руки помыть, второй за ним пошел – в туалет якобы. А через несколько минут прибегает уборщица и говорит, что в туалете сорвало какой-то шланг и хлещет вода. А ученики бегают там и резвятся, мокрые как мыши. Их отловили, переодели в вещи, которые кто-то из учеников забыл в спортзале, а школьную форму сорванцов положили сушиться. «Так, – говорю, – сейчас я с ними разберусь!», а сама едва сдерживаю смех. И иду на Андрея грозно. А сзади голос учительницы: «Вы же не будет его сильно наказывать? Вы же его не бьете?!» Нет, успокоила я ее, бить не будем, но будет проведена строгая беседа.

Сажаю Андрея в машину, смеюсь и пытаюсь выяснить, как это все случилось. «Понимаешь, мам, нам с Павлом на уроке очень весело стало, а потом он говорит, что у него ручка протекла и надо помыть руки. А поскольку мы не досмеялись, я пошел за ним, чтобы продолжить разговор». В общем, один заперся в туалете, а второй начал в кабинку водой брызгать и потом ничего лучше не придумал, как взять швабру и пытаться дотянуться в кабинку этой шваброй. Для того, чтобы стать повыше, встал на трубу, которая проходила возле плинтуса. Труба была состыкована с черным водопроводным шлангом. Нога соскочила на этот шланг, он оторвался, и начался потоп. Они кое-как все заткнули и потом еще за собой все попытались своими силами убрать. В общем, я, как ни старалась, не нашла в том поступке никакого злого умысла. Сказала: «Легко отделались. И заодно полы помыли. Будет что после окончания школы вспомнить!» Единственное, о чем попросила – не частить с подобными шалостями.

Однажды к ним в школу пришла новая учительница. Она всем очень понравилась. Мальчишки были в восторге: «Она такая же, как мы, она играет в те же компьютерные игры, она своя в доску!» Но прошло буквально три дня, и мнение о ней переменилось. Выяснилось, что учительница всеми силами хочет втереться в доверие к ученикам, поэтому заигрывает с ними. Но при этом слова своего не держит.

А еще через несколько дней Андрей пришел и сообщил, что новая учительница к нему придирается. Стали разбираться, что к чему. Оказалось, что Андрей обратил ее внимание на то, что она что-то такое пообещала и не выполнила. Пристыдил ее, в общем. Кому такое понравится? Мы начали разбирать ситуацию, и я сыну сказала все, как есть: «Смотри. Я считаю, что ты прав. Но ты против себя настроил взрослого, да еще и учителя. Да, ты пытался бороться за справедливость, но получил в ответ только раздражение и предвзятое отношение. Можешь и дальше продолжать бороться, но у тебя будут заниженные оценки. Взрослые люди – они тоже люди, учителя тоже бывают несправедливыми и мстительными. Выбор за тобой. Но учти – школа когда-нибудь закончится, а атмосферу вокруг себя тебе надо будет как-то поддерживать. Будь мудрее». Он говорит: «Я все понял». И решил, что провоцировать ситуацию не стоит.

Я всегда придерживалась принципа честно говорить с сыном о том, что вижу. Давать честную оценку. Я могла ему сказать, что учитель не прав, потому что я не из тех взрослых, которые всегда учат, что взрослый знает лучше только на том основании, что он старше. Учитель – не господь бог, он может быть усталым и злым, у него могут быть неприятности дома или может что-нибудь болеть. Я предпочитала с Андреем беседовать, как со взрослым, и он это ценил. И знал, что я встану всегда на его сторону, если будет прилюдное обсуждение ситуации, но когда мы придем домой и останемся наедине, спрошу его: «Ты сам-то понимаешь, красавчик, что ты сделал?» Впрочем, таких случаев за всю его школьную жизнь практически не было. Меня это даже настораживало. Человек учится общаться с коллективом именно в школе, где еще делать ошибки, как не там? Но Андрей всегда умел легко выходить из щекотливых ситуаций, даже когда был совсем маленьким. Помню, как он пошел в садик, и не прошло и пары дней – вернулся домой с фингалом. Я говорю: «Что случилось?» Он говорит: «У нас там есть один сильный мальчик, его все боятся, он меня ударил». Мне это, конечно, не очень понравилось, я не хотела, чтобы моего сына в саду лупил более крепкий детина. Но через неделю Андрей приходит и сообщает, что он с этим парнем подружился, парень хоть и драчливый, но в целом нормальный. Дипломат растет, думаю я. Так и пошло дальше – Андрей во всех житейских ситуациях выступал как миротворец, сглаживал все конфликты, со многими ребятами дружил или, по крайней мере, выстраивал разумные отношения.

Глава 23. «Норд-Ост»

Наш с Игорем развод протекал, в общем и целом, без особых эксцессов, никаких сложных имущественных споров у нас не было. Он забрал все, что ему было нужно, и уехал от нас на той машине, которую мы с ним вместе купили на гонорар за мою работу в фильме «Незнакомое оружие, или Крестоносец-2». Но я не придала этому значения, решила, пусть забирает все, что угодно. А потом пришел момент, которого мы ждали, еще когда были в браке: наш дом пошел под снос, а нам взамен маленькой двушки должны были дать квартиру в новом доме. Опытные люди подсказали мне, что предлагать будут несколько вариантов квартир в разных районах, и чтобы нам досталось что-то стоящее, мне надо приложить усилия. Я пошла в ЖЭК, чтобы разведать обстановку. В ЖЭКе меня любили: я всегда четко за все платила, всех знала и со всеми всегда здоровалась. Говорю: «Нам в этой квартире, которую нам дадут, все равно не жить, менять будем. Но хотелось бы получить что-нибудь получше, чтобы выгодней потом разменять». Мне рассказали, куда поехать и с кем поговорить. Приезжаю по названному адресу – вижу замученную женщину, которую осаждали взволнованные бабульки. У нее был взгляд, как у вареной рыбы, причем вареной уже давно. Дошла очередь и до меня. Я говорю: «У вас же сейчас обеденный перерыв? Идите отдохните, спокойно поешьте, я вас дождусь». Она, бедняжка, думала, что я сейчас буду скандалить, а услышав мои слова, оживилась, побежала есть и обратно пришла уже совсем в другом настроении. И я ей спокойно изложила свою просьбу, что, мол, хотелось бы что-то побольше, чтоб не первый этаж, не крайние подъезды. Она подумала и говорит: «Есть такая квартира, но там метров больше, чем вам полагается. Надо будет выкупать эти метры у государства». Выкупать тогда дополнительные метры можно было по себестоимости, это были не такие огромные деньги по сравнению с рыночной стоимостью, но эти деньги тоже надо было где-то брать. Я объяснила ситуацию Игорю, сказала, что и ему было бы лучше, если бы у нас получилась большая и удобная квартира, ее потом можно было бы выгоднее поделить. Он сказал: «Ты со мной разводилась, не я с тобой. Твои проблемы». В общем, что-то заняла, что-то заработала сама, выкупила лишние метры. Хорошая такая была квартирка, сама бы в ней жила, ЕСЛИ БЫЛА БЫ ТАКАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ. Продали в результате за 33 тысячи. Риелтор, которая мне помогала с поиском покупателей и оформлением, говорит: «С вас за услуги тысяча, 500 заплатишь ты, 500 – муж». Но он снова отказался. Игорь получил свои 11 тысяч, а я с Андрюшей получила 21 (минус тысяча за услуги). Он купил себе квартирку в очень хорошем районе. А мои деньги легли в основу той квартиры, которую мы планировали купить с Сергеем. В общем, квартирный вопрос был урегулирован, имущественных претензий у нас друг к другу не осталось.

Примерно в этот период Андрея снова пригласили сниматься в кино. Предложение поступило от режиссера Юрия Кары, которого все знают по фильму «Мастер и Маргарита». Ему нужен был мальчишка в картину «Я – кукла», речь там шла про бои без правил, про гладиатора, которого держали взаперти и выпускали на свободу, только когда надо было на арене биться с другими гладиаторами. Он работал за еду, а его тюремщики зарабатывали на нем большие деньги. В какой-то момент парень сбежал и на свободе встретил мальчика. Мальчик и гладиатор подружились. Но поскольку действие происходит в горах Северного Кавказа, они попали в эпицентр вооруженного конфликта. В картине было много огня, взрывов, оружия – в общем, такое брутальное кино в реалиях конца 90-х. Мальчика должен был играть Андрей, а гладиатора – его кумир Александр Домогаров. Андрей видел Сашу в облачении графа де Бюсси в нашем проекте «Графиня де Монсоро», и в его глазах Домогаров был настоящим рыцарем – со всеми этими своими шпагами, плащами и шляпами. И вот этот рыцарь из его детства вдруг неожиданно стал полноценным партнером по фильму. Исполнилась детская мечта.

Пока проходили пробы, я, по своему обыкновению, присоветовала в картину еще одного родственника. Режиссер обмолвился: «У нас пока нет еще одного героя. Мы ищем актера, который смог бы сыграть важного генерала. Роль небольшая, но заметная». Я говорю: «Ну я знаю, кто вам нужен. Аристарх Ливанов». Так мы с Андреем подсказали режиссёру взять на роль и «дядю Арика».

Мы приехали на съемки в Ялту, поселили нас в простеньком пансионате советского типа, со столовой, в которой на завтрак давали сразу и борщ, и котлеты с гарниром, и тут же сладкую кашу с оладушками. Из огромного чайника в граненые стаканы разливался чай, который мы все хорошо помним еще по пионерским лагерям. Знаете, такой, когда в большую выварку, доверху заполненную водой, кидают щепотку чая, много сахара и все это кипятят. И на вкус получается такой сладкий пареный веник.

Я всегда следила за тем, что и как Андрюша ест, поскольку его проблемы с поджелудочной никуда не делись. И за завтраком я говорю: «Андрей, выбери что-то одно – или сырники, или кашу, давай не будем все в одну кучу мешать». Сергей Никоненко, который тоже был занят в той картине и тоже пришел вместе с нами на завтрак, сказал: «А я буду борщ и котлеты». Дядя Арик с ним согласился. Они набрали еды и начали воспитывать меня, учить, как надо кормить ребенка. Мол, надо завтракать так, чтобы наесться на целый день вперед. Я говорю: «Он же не верблюд. У нас есть еда на площадке, и с собой я ему оладьи возьму на всякий случай, покормлю, если есть захочет». Никоненко стал рассказывать, что, когда он был маленький, его мама варила большую кастрюлю борща, ставила его в погреб и по утрам заставляла его есть этот борщ, как можно больше, потому что до школы было шесть километров пешком и столько же обратно. И поэтому он привык есть на завтрак много и обильно. Андрей слушает его и веско резюмирует: «Знаете, что Никоненко хорошо, то Ливанову смерть». Сергей Петрович посмеялся и перестал уговаривать его есть побольше.

Приезжаем на место съемок, и я понимаю, что сладко парню не будет. Работа предстоит тяжелая. Пиротехники как раз заряжали взрывчатыми веществами дорожку, по которой Андрюше предстояло пробежать, – между взрывов, петляя и уворачиваясь. Я начала нервничать, понимая, что Юрий Кара снимает трюковое кино со взрослыми актерами и нянчиться с Андреем на площадке никто не будет. Режиссеер тоже нервничает и говорит: «Вы позанимайтесь со своим ребенком, чтобы он правильно настроился и не боялся. Объясните ему, что к чему». И я беру Андрея за руку и прохожу с ним всю эту дорожку, попутно объясняя: «Вот здесь закопаны заряды, когда они будут взрываться, будет очень громко, но ты не бойся. Тебе главное – запомнить, где находятся эти заряды, и петлять между ними, чтобы тебя взрывы не задели». Потом Сашу Домогарова попросила еще раз пройти с Андреем всю сцену. Начинают снимать первый дубль, и я вижу, насколько опасные дела творятся на площадке, – заряды уложены под землю и взрываются не понарошку, а прямо очень мощно – огонь, комья земли в разные стороны. Андрей пробежал по этой дорожке первый раз и подошел к нам. Пытается разговаривать, как обычно, а сам не замечает, что кричит – оглушило его, видать. И тут же случилась еще одна неприятность. Пиротехники закопали в землю цинковые ведра с какими-то тряпками, пропитанными горючим раствором, они должны были чадить и создавать эффект того, что взрыв произошел всерьез. И какое-то из ведер взорвалось, горящая тряпка взлетела в воздух в направлении камеры. Упала оператору на ногу. У него загорелась штанина, но он даже не мог ее потушить толком, потому что проверял, все ли нормально с камерой и не угодило ли в нее это горящее ведро. Я говорю: «Может быть, было уже? Может, одного дубля достаточно?» «Нет, – говорит режиссер, – снимаем второй дубль, мне нужен другой ракурс». А я первый-то дубль еле пережила, ночь, горы, тряпки эти горящие, ведра летающие – страшно. Говорю: «Поговорите с пиротехником, чтобы он зарядил все тщательно, я боюсь за ребенка». Мне говорят: «У нас хороший пиротехник, лучший из тех, что есть на “Мосфильме”». Я говорю: «Лучший? А с остальными что? Их в живых нет уже?» Грубая, конечно, шутка была, но в тот момент я очень сильно была напугана. Андрей пробежал второй раз. Был еще третий дубль, потом, слава богу, у пиротехников закончились заряды, и все угомонились.

Следующая сцена снималась тоже ночью. В горах стало холодно, Андрей стучал зубами, он явно очень устал и хотел спать, но держался. В этой сцене Саша и Андрей должны были сидеть в каком-то разбомбленном КПП, вокруг опять вонючие мазутные тряпки и шины, все это горит и чадит, взрывается, Домогаров отстреливается из всех щелей. В общем, непростое было кино.

А на следующий день снималась сцена, чисто технически совсем несложная. Но психологически она далась всем очень непросто. Киношным папой Андрея в этом фильме был Сергей Никоненко, он играл начальника воинской части, на которого охотился снайпер, но он об этом не знал. И вот мальчишка, которого играет Андрей, идет из школы, Никоненко его встречает, берет на руки, подбрасывает, а снайпер в этот момент стреляет и попадает ребенку в голову. По сценарию – ребенок погибает.

Обычно в таких случаях на тело актера крепятся мешочки с бутафорской кровью, они подшиваются под одежду или в волосы, и нажатием кнопки имитируется выстрел и разливается кровь. С Андреем решили такую штуку не проделывать, просто сняли два дубля – первый, как Никоненко его подбрасывает и ловит, и второй – как ребенок у него на руках обмякает. Но я все равно не стала смотреть на это, ушла. И вот мы все это сняли, выдохнули, но вдруг режиссер говорит: «Я придумал еще одну сцену». Неужели, думаю, опять про войну и снова Андрею надо будет бегать между взрывами? Оказалось, наоборот. Юрий Кара говорит: «Я так проникся к Андрюхе, что решил не убивать его героя. Посмотрев сцену, которую мы только что сняли, зритель будет думать, что ребенок погиб и спас тем самым жизнь отцу. Но в финале картины, когда герой Никоненко приедет домой, к нему выбежит пацан с забинтованной головой. И зритель поймет, что мальчик жив, а пуля прошла рикошетом». И мне это очень понравилось. Начали готовиться к съемке. Гримеры говорят: «Мы не умеем правильно бинтовать голову, нужно где-то найти медработника, потому что это сложное дело, специально учиться надо». Я говорю: «Не нужен медработник, я умею, сейчас все сделаю». И забинтовала голову Андрея. Гримеры намазали повязку искусственной «кровью» – получилось очень правдоподобно. Герой остался жив, чем всех несказанно порадовал.

Когда Андрею было 10 лет, его пригласили на прослушивание. На этот раз продюсеров интересовала не я, а мой сын. Кастинг проводился на участие в новом мюзикле, который тогда только запускался. Мюзикл, поставленный по роману Вениамина Каверина «Два капитана», назывался «Норд-Ост». Андрей никогда профессионально не пел, но, узнав про возможность поучаствовать в мюзикле, почему-то согласился. В проект набирали большую труппу – там было много детских ролей, и поскольку предполагалось давать спектакли каждый день, нужны были сменные артисты. Набирали больше 30 участников разных возрастов и потом еще дополняли детскую труппу по мере того, как старшие вырастали из своих ролей.

Задача была непростая. Продюсеры прослушали очень много поющих детей из эстрадных студий. Но им мало кто подходил. Андрея попросили спеть и сыграть этюды. То есть он должен был изобразить что-то, а взрослые, его прослушивавшие, должны была угадать, что он делает. Андрей придумал лепить снежную бабу и насмешил этим всех до колик. А потом еще принялся бросаться в жюри воображаемыми снежками. Еще он прочел стихи, которые тоже всем понравились, а потом рассказал, что у него есть кое-какой опыт работы – и про рекламу рассказал, и про фильмы, и про работу в озвучке. Как раз незадолго до этого на экраны вышел фильм «Проклятый путь» с Томом Хэнксом, и там Андрюша озвучил одного из главных героев. Еще он работал над фильмом «Анна и король», его голосом говорил сын героини Джоди Фостер. Фильмы были на слуху, его сразу вспомнили, и это был большой плюс – навык Андрея управляться с липсингом (уметь сказать так, чтобы его слова попадали в движение губ героев на экране) показался продюсерам полезным.

Выручило и наличие у Андрея музыкального слуха, поскольку петь в мюзикле, конечно же, пришлось. Со слухом у мальчика было все в порядке с детства. Когда Андрюше было шесть лет, я даже подумывала отдать его в музыкальную школу. Спросила: «Не хочешь ли заняться музыкой? Может, выберешь себе инструмент? Я вот, например, играла в детстве на скрипке». Он только отшутился: «Ты мне еще бальные танцы предложи!» И вспомнив, с какой неохотой я в его возрасте занималась игрой на скрипке, больше этот вопрос не поднимала.

Когда Андрея взяли в детскую труппу мюзикла, стало понятно, что у педагога, который этим занимается, не очень получается работать с детьми – его не слушались. Человек явно был не на своем месте. И я предложила продюсерам рассмотреть другой вариант. Мой хороший друг Владимир Стуканов (тот самый, с которым я вела дискотеку в тот день, когда у меня умерла бабушка) создал в Москве одну из лучших детских театральных студий. Он служил в музыкальном театре «Экспромт», то есть работа актера ему была знакома не понаслышке, и при этом отлично управлялся с детьми как руководитель студии. В его студии были прекрасные дети, он воспитывал из них актеров-профессионалов, но при этом (что немаловажно) не травмировал им психику. Мы все знаем массу примеров, когда ребенок прекрасно играет в кино, но потом, повзрослев, спивается или опускается на дно, потому что режиссер выжал из него все соки, а о сохранности психического здоровья не позаботился. С детьми, которые занимались у Стуканова, этого не происходило. Конечно, они шалили, это же дети, но очень его уважали, там была доброжелательная атмосфера, но строгая дисциплина.

Продюсеры сказали: «Ладно, мы с ним познакомимся». И едва Володя пришел в «Норд-Ост», у детей загорелись глаза, а у взрослых появилась надежда, что все получится. Андрей был хорошо знаком со Стукановым. Он был другом нашей семьи, мы ходили в гости друг к другу, они к нам с Игорем, мы к ним, общались с его женой и дочкой. Поначалу наша дружба давалась Володе непросто – он был учеником Игоря, Ливанов руководил его курсом в Ростовском театральном училище. И в мозгу у Володи навсегда отпечаталось, что Игорь – его педагог. Володя был ему за многое благодарен и признателен, Игорь, с его ЛГИТМИКом за плечами, действительно многое дал своим ученикам. Курс был сильный. И вот этот пиетет по отношению к Игорю Евгеньевичу остался у Стуканова надолго. Помню, был случай, когда Володя, чтобы как-то выразить свое почтение и теплые чувства, подарил Игорю на день рождения собаку. Ротвейлера. Чем поставил меня в абсолютнейший тупик. «Ты не мог посоветоваться со мной? – говорю. – Это же все равно что младенца в дом принести». В итоге мы все очень полюбили эту собаку и были просто счастливы, что она у нас живет, но была проблема – он уже в четыре месяца одним рыком Андрея на табуретку загонял. Серьезный рос пес. А однажды он заболел. Ему стало очень плохо, и мы поняли, что он умирает. Игорь вызвал ветеринарную «Скорую», пошел на улицу ее встречать, а я делала собаке искусственное дыхание. Я не ветеринар и делала псу вентиляцию легких и непрямой массаж сердца так, как делают это людям. Мне казалось, что мы можем продержаться до прибытия врачей. Но когда Игорь с врачом вернулся, он сказал мне: «Оставь его уже, ты не видишь? Он умер». И я сидела на полу и плакала. Я привязалась к этой собаке, и совершенно невыносимо было видеть, как живое существо смотрит на тебя беспомощным взглядом и угасает. До сих пор помню горечь на своих губах – из его пасти пена выходила, видимо, с желчью.

А Володя со временем немного привык к Игорю и стал его близким другом. Узнав про наш развод, он растерялся. Мне, честно говоря, тогда вообще не до общения было. Но я подозревала, что Володя где-то там, в мужских компаниях, поддерживает друга. И я ему была признательна за это, мне в тот момент было важно, чтобы Игоря поддержали, чтобы он – с его темпераментом – не наворотил дел. А однажды звонит и говорит: «Тут такое дело. Игорь сказал всем вашим общим друзьям, что они должны выбрать, с кем останутся после вашего развода – с тобой или с ним». Я понимала, что нашим друзьям тоже не просто. Поэтому взяла себя в руки и говорю: «Я пойму тебя, если ты останешься с Игорем». Он говорит: «Нет, я уже все решил и ответил ему, что Ира мне не сделала ничего, кроме добра, я останусь с ней и с Андреем». Я была ему очень благодарна. Но, кстати, никогда не была в претензии к тем, кто сделал другой выбор.

В общем, Володю мой сын знал хорошо и с самого раннего детства. И всегда называл именно Володей. А тут пришел с репетиции и рассказывает про Владимира Михайловича. «Кто это?» – говорю. «Стуканов. Просит его так называть». Панибратства во время работы между ними не было. Я очень не хотела, чтобы Володя относился к моему сыну снисходительно и прощал то, что не простил бы другим студийцам, и повторяла все время: «Если Андрей недостаточно талантлив – скажи мне, не надо держать его в труппе только из-за нашей с тобой дружбы». Я реально смотрела на вещи, понимала, что он действительно может не дотягивать – мальчик не учился ни музыке, ни актерству. Но Стуканов говорил: «Ты не понимаешь, к нам приходят дети из известных песенных коллективов, но они как марионетки, абсолютно неживые. Только и умеют, что качать головой вправо-влево перед микрофоном, и больше от них ничего нельзя добиться, ни одной эмоции. Вроде и маленькие еще, но уже проштампованные насквозь. Нам нужны другие дети, живые, с которыми еще можно что-то сделать. А Андрею никаких поблажек не будет, даже не думай». И действительно, там самые разные дети работали, один мальчик, который пел одну из главных партий, вообще из неблагополучной семьи, с 13 лет был предоставлен сам себе. И каким-то образом Стуканову удавалось выстраивать внутри этого разношерстного детского коллектива нормальные отношения.

Репетиции длились долго, чуть ли не год. Дети занимались вокалом, танцами и актерским мастерством наравне со взрослыми. Проект был очень масштабный, под него был арендован целый Дворец культуры, в нем перестроили сцену, переделали всю машинерию – для того чтобы на сцену мог спускаться самолет, а из-под пола появляться огромный корабль. Было несколько составов артистов, они сменяли друг друга, потому что спектакли шли каждый день. Центральные арии пели Алексей Кортнев, Катя Гусева и Ирина Линдт, супруга Валерия Золотухина. Люди там работали просто прекрасные, со многими из них я по сей день дружу.

В то время вся моя жизнь была посвящена «Норд-Осту». Я забирала Андрея после школы и прямо в форме везла на репетицию. Или на спектакль, перед которым обязательно тренинг, разминка, распевки. В результате с двух часов дня и до вечера он был в театре. И нам еще повезло – Андрюшины сцены были только в первом акте, и мы могли возвращаться домой не очень поздно. Большинство детей после финала оказывались в своих кроватях после полуночи. А надо же было еще и уроки успевать делать. Мы выкручивались так: между тренингом и распевками актеров сажали на грим. У Андрея он был несложный, времени много не занимал, и в этот момент я его отлавливала, кормила и сажала за учебники. Но это было очень сложно – сосредоточиться нормально не давали.

Так прошло два года – год репетиций и еще год спектаклей. «Норд-Ост» был, наверное, лучшим российским неадаптированным мюзиклом. Там были совершенно уникальные номера (один степ на лыжах чего стоил!), уникальные декорации, невероятная работа актеров, музыка – все было на высшем уровне. Дети-актеры тоже были ХОРОШИ, некоторые из них, как Саша Розовская и Маша Иващенко, стали профессиональными артистами.

И они все там очень подружились. Андрюху все обожали, он всех обожал. Наблюдать за ними было огромное удовольствие. Помню, как они на 8 Марта сочинили «капустник» для взрослой труппы. В мюзикле был номер, в котором арию исполняли секретарши. Они пели, клацали по клавишам своих машинок, а вокруг них листы бумаги летали. Так вот пацаны переделали этот номер, переписали текст, переоделись в платья этих барышень-секретарш, нацепили парики, натолкали в бюстгалтеры ваты и сыграли этот номер. Спели вживую, станцевали. Только вместо писчей бумаги взяли туалетную – рулоны нацепили себе на шею. И в том месте, где в оригинальном номере секретарши начинают бумагой швыряться, стали отрывать от рулонов кусочки туалетной бумаги и бросать вверх. Все зрители от смеха рыдали. Андрей не мог в полной мере участвовать в репетициях, был занят в лицее, и ему дали роль, которая не требовала долгой зубрежки. Он изображал уборщицу тетю Глашу. Взял мой цветастый сарафан, который был ему до пят, сверху напялил на него синий халат уборщицы, на голову платок, а уши выпустил – как у бабки из «Лицедеев», которая бегала вокруг самовара. Вооружился шваброй и подыгрывал ребятам в этой сцене.

В этом был весь Андрей. Он не хотел выделяться, быть красивеньким на сцене, не хотел максимума внимания. Он был сдержан и скромен, и его устраивали такие роли. Я вообще был удивлена, что он в результате оказался и в кино, и на сцене. Ему нравилось общаться с людьми, а не с публикой. Он с удовольствием встречался с друзьями, со взрослыми знакомыми, с близкими, с одноклассниками. Но как только в его поле зрения появлялся фотоаппарат, камера или требовалось обратить на себя внимание публики, он старался этого избежать. Может быть, это была профессиональная деформация – все дети известных артистов проходят через: «Ой, какой мальчик хорошенький, а давай мы тебя сфотографируем с мамой или с папой? А вот еще отчим твой, ты как к нему, кстати, относишься, расскажи-ка нам!» Это говорят совершенно незнакомые посторонние люди, которые окружают актерского ребенка на любой премьере, в любом театре. И у Игоря, и у Сергея постоянно была масса поклонниц, они далеко не всегда вели себя адекватно. А были ведь еще и таблоидные журналисты, для которых вообще ничего святого никогда не существовало. У нас с Андреем была шутка, что мы «спинным мозгом» чувствуем папарацци. Действительно, так и было. Нам удавалось их избегать, отходить в сторону, ускользать от их объективов. Андрей никогда «не тянул одеяло на себя», как это делают некоторые актерские дети, радуясь, что можно получить внимание к своей персоне. Не любил этого. А на сцену при этом выходил с удовольствием.

В «Норд-Осте» он играл Вальку Жукова, парня, который обожал всякую живность. Про него пели:

«Здесь у Жукова под койкой

Два ужа и землеройка —

Новичка всегда кусают, как заснёт!»

И он ходил в кругленьких очках и с банкой, а в ней жила какая-то зверушка. И его спрашивали: «Что за ящерка смешная?» А он говорил: «Я и сам не очень знаю, продавали, говорят – хамелеон. Только не взрослый, а пока что эмбрион». И он так это слово выговаривал важно и палец кверху поднимал, что в зале всегда смеялись. Я ждала – засмеются зрители или нет, оценят шутку или пропустят.

Когда состоялась премьера мюзикла, все жутко волновались. Я купила одну розу, чтобы вручить ее сыну, когда он будет выходить вместе со всеми на поклоны. Андрей, увидев меня с цветком, очень смутился, но ненадолго. Подошел к краю сцены, взял розу, улыбнулся и пошел в общий ряд, кланяться. Я была очень рада за Андрея и невероятно горда.

В мюзикле Андрей проиграл год. В театре все было прекрасно, но на школу времени почти не оставалось, и он чуть было не завалил всю учебу. Оценки резко поползли вниз. Лицей требовал максимальной отдачи, они там уже писали какие-то научные работы. И в конце учебного года Андрей был уже вымотан до предела. А в конце летних каникул, когда впереди уже маячил сбор труппы и новый театральный сезон, Андрей вдруг сказал: «Мама, я в “Норд-Ост” больше не пойду». Ни с того ни с сего. Не было никаких разговоров о том, что ему надоело играть, или о том, что ему разонравилось. Я была в растерянности. Говорю: «Андрюша, что случилось? Тебя кто-то обидел?» Головой мотает. «Тебе не нравится твоя роль?» Тоже нет. «Мама, ну как мне тебе объяснить?» – говорит мой сын и смотрит на меня как взрослый, который подыскивает слова, чтобы маленькому ребенку растолковать, что такое бином Ньютона. Я его этот взгляд с детства знала. «Мам, понимаешь, мне это больше не приносит радости», – сформулировал наконец Андрей. И поняла, что спорить бесполезно. Бесполезно топать ногами и кричать: «Нет, ты пойдешь, что это за блажь такая!» Многие мамы на моем месте сделали бы именно так. Но я знала своего сына. К тому же он уже стал достаточно взрослым для того, чтобы принимать решения. Я попробовала схитрить: «Пойдем, – говорю, – на встречу-то сходим. Ты ребят не видел с весны. Заодно и сам скажешь им, что больше не придешь». Он сказал: «Нет. Я туда не пойду. Я их очень люблю и, если увижу – они меня уговорят, и я останусь». Поняла, что шансов нет, и отправилась на сбор труппы без него. Вопрос у всех, кого я видела, был один: «А где Андрей?» Нам дали еще несколько дней, чтобы подумать и принять окончательное решение, но мой сын не сдался. Сказал – как отрезал.

А через два месяца во время спектакля случился теракт.

Я узнала обо всем по телевизору. Услышав новость, осела на пол и сидела без движения, глядя на весь этот ужас. Как только Андрей пришел из школы, я его сгребла в охапку, меня колотила дрожь. И я думала только об одном: «Какой же он молодец, что принял такое решение. Сын сам себя спас».

Как Андрей переживал случившееся – я передать не могу. Мы же знали все подробности. Знали больше, чем зрители, следившие за происходящим по телевизору. Мы знали, что, начав операцию по освобождению заложников, спецназовцы пустили внутрь здания никакой не усыпляющий, а самый настоящий нервно-паралитический газ.

В тот момент, когда произошло нападение, Володя Стуканов как раз репетировал с детьми, у них были занятия по танцу, движению и актерскому мастерству. Кто-то из артистов успел выбежать со сцены, крикнул: «Нас захватили, теракт!» Володя побежал по коридорам и кричал, чтобы все, кто мог бежать – бежал, а кто не успевал – закрывались в гримерках. На обратном пути его уже схватили. Но он как-то выкрутился, объяснив, что ему надо быть с детьми, и убежал к своим подопечным. Он мог улизнуть из здания, у него было время, но он не стал этого делать, остался с учениками. Террористы его заперли на балконе вместе с его воспитанниками и педагогом по танцам. И основной удар газа пришелся именно туда, на балкон. Двое детей, мальчик и девочка, умерли сразу. Остальные получили серьёзные отравления и потом очень долго и тяжело болели.

Некоторым взрослым артистам удалось покинуть здание – они связывали костюмы и по ним спускались со второго или третьего этажа. И очень хорошо, что им это удалось, – ребята смогли сообщить ОМОНу расположение гримерок, как внутри устроен Дом культуры. Это очень помогло при штурме.

Володин крик о том, чтобы все баррикадировались кто где мог, помог спасти несколько жизней. На первом этаже была комнатка, где дети переодевались и делали уроки. В незапамятные времена там был обменный пункт и от него осталась железная дверь, ее при ремонте не стали менять. И там закрылись мамы с мальчиками. Дверь пытались открыть, несколько раз прострелили, но не справились и оставили их в покое. Позже альфовцы срезали решетку автогеном и вытащили пленников через окно. Дети были в шоке. Когда с ними работали психологи и просили рисовать разные тесты, они выбирали из всех красок только черный карандаш. Один мальчик нарисовал виселицу и повешенного на ней. Сказал: «Это я». Второй ребенок стал писать слова в зеркальном отображении.

Когда маленькие артисты оказались на свободе, психологи не придумали ничего лучше, чем попросить тех студийцев, кто оставался на свободе, с ними поговорить. Андрей позвонил одному из мальчиков, спасенных из той самой простреливаемой комнаты, долго говорил с ним, правда, в основном его речь сводилась к однообразным «Угу» и «Ага». Он слушал и кивал. Но у него было при этом такое лицо! Белое абсолютно. Ни кровинки. Я своего ребенка таким никогда не видела.

В один из дней мы ездили к месту событий. На подступах к зданию установили кордон, дальше не пускали никого, и все, у кого внутри оказались родственники, ждали известий возле этого кордона. В одном из домов поблизости находился штаб: жильцы пустили родителей студийцев в свою квартиру, на пол положили матрасы, на которых эти бедные мамы и папы спали по очереди, потом вставали и опять несли свою вахту, ждали у кордона, пытаясь раздобыть хоть какую-то информацию о том, что творится с их детьми там, в захваченном здании. Папа одного из мальчиков (он остался в итоге жив, но очень долго болел), заметив меня вместе с Андреем, кинул на нас красноречивый взгляд. Я поняла все, что он хотел мне сказать. И не могла его в этом винить. Мой ребенок был в безопасности и был рядом со мной. «Не надо нам сюда больше приезжать», – подумала я. Странное ощущение не покидало меня: смесь счастья (от того, что мой ребенок жив) и острой вины (от того, что их дети, товарищи Андрюши, там, на грани жизни и смерти).

Многим артистам в день захвата просто повезло. Катя Гусева, которая пела главную партию и находилась на сцене почти каждый день, именно тогда взяла выходной. Дочка Володи Стуканова Даша, игравшая героиню Гусевой в детстве, тоже должна была выйти на сцену, но накануне ей пришлось срочно подменить заболевшую напарницу, и в день захвата она тоже была выходная.

Студийцы, оставшиеся на свободе, постоянно созванивались друг с другом, думая, как помочь своим друзьям. Андрей говорил: «Мама, давай напечем чего-нибудь вкусного и отнесем в штаб, хотя бы накормим людей». Но там и без нашего участия еды было очень много, люди везли провизию целыми сумками, бедных родителей уговаривали поесть и поспать хоть немного, но это было бесполезно. Бедняги ходили с красными глазами в полуобмороке, им было не до еды и не до сна.

Я в те дни безмерно зауважала Иосифа Давыдовича Кобзона, который пошел к террористам на переговоры и вывел из захваченного зала женщину и трех детей. С Кобзоном мы были знакомы, он с Андреем подружился, когда однажды на одном из фестивалей пригласил всех друзей к себе на застолье. Был богатый стол, на котором стояла в том числе вкуснейшая икра. Иосиф Давыдович сказал: «Ешьте, гости, икру, не стесняйтесь». Андрей, как его и просили, не стал стесняться, взял кусок осетрины и намазал на него щедрый слой икры. «Посмотрите на Андрея, вот он ест икру абсолютно правильно», – засмеялся Кобзон. Иосиф Давыдович и его жена Нелли очень прониклись к моему сыну, всегда с ним общались. Но Андрей, разумеется, знал Кобзона только с одной стороны – как хлебосольного хозяина дома, известного артиста. И мы даже предположить не могли, что он такой отважный человек. У него были свои дети, внуки, ему было что терять. А он пошел внутрь, в захваченное здание, спасать чужих детей. Мог он этого не делать? Мог. Но совесть ему не позволила. Хотя террористы с ним могли обойтись как угодно. Он им сказал: «Меня забирайте, а женщин с детьми отпустите». И они отпустили и его, и несколько заложников.

Когда штурм все-таки случился, и те, кто выжил, оказались на свободе, они рассказывали о том, что творилось все эти три дня внутри здания, – и слушать это было невозможно. Людям не давали не то что есть – даже пить. Они все три дня сидели без движения, в абсолютном ужасе и ожидании смерти. В туалет ходили в оркестровую яму. Там была просто клоака. Невозможно даже представить, что они пережили.

После штурма Володя Стуканов остался, слава богу, в живых, но оказался в госпитале. Я приезжала, привезла препараты для детоксикации (было очевидно, что все заложники были отравлены газом). И он очень быстро пошел на поправку. Я договорилась с фирмой, которая выпускала эти препараты, их привезли в больницу бесплатно, и все, кому они достались, первыми вышли из больницы.

На похороны двух студийцев, погибших при штурме, собралась вся труппа. Арсению было 13 лет, Кристине 14, они были очень нежно и трогательно влюблены друг в друга и погибли вместе. Я не нашла сил, чтобы пойти туда, понимала, что не смогу смотреть в глаза родителям, у которых случилось такое горе.

После трагедии студийцы каждый год собирались вместе, чтобы почтить память погибших ребят. Я однажды тоже приехала и видела, как ребята (к тому времени уже вполне взрослые) разливают понемногу водку в пластиковые стаканчики. Андрей не пил даже пива, он вообще считал, что алкоголь не нужен человеку, это какой-то лишний продукт. Но тут, вижу, мой сын тоже держит стаканчик. По-моему, это был первый глоток алкоголя в его жизни, совсем небольшой, и, естественно, я даже не стала это никак комментировать.

С Володей мы продолжали дружить, я очень близко общалась с его дочерью Дашкой, она была и остается очень близким мне человеком. Даша приходила на многие мои премьеры, и было очень забавно наблюдать, как она растет. Помню, как мы все вместе пришли на премьеру детского фильма «Подарок с характером» – главную роль играл Миша Галустян, а я играла украинскую няню, которая воспитывает сына олигарха. Меня пришли поддержать и Андрей, и Даша. Когда Андрей видел свою подругу детства последний раз, она казалась ему совсем малышкой. И тут они встречаются – Даша в каком-то умопомрачительном бюстье, и Андрей в элегантном костюме и белой рубашке. Они вдруг увидели друг друга совсем другими глазами, не так, как в детстве. Это было забавно и трогательно.

Глава 24. Андрей. Выбор пути

Андрей становился не просто интересным человеком – он стал моим лучшим собеседником. Нашим любимым занятием было сидеть по ночам на кухне друг напротив друга, пить чай и разговаривать. Я тогда уже побывала в Китае и освоила там чайную церемонию, у нас дома водился очень хороший чай. Обычно для ночных разговоров мы предпочитали улун. Андрей мог поддержать разговор на любую тему, и я не уставала удивляться, откуда он все знает. Однажды увидела у него книгу и поинтересовалась, что это он читает. «Кодекс Бусидо», – ответил мой сын. Чем немало меня удивил – мне казалось, что он еще несколько маловат для таких серьёзных книг, как кодекс самураев. Но Андрей утверждал, что нашел для себя там массу интересного. Постепенно он все глубже стал погружаться в изучение японской культуры.

Тем временем учеба в лицее давалась Андрею все сложнее. Он был явным гуманитарием, тяготел к языкам, читал, стихи запоминал прекрасно и чудесно их читал. Каждый раз это было целое представление. Учительница говорила: «А теперь к доске идет Андрей Ливанов», а сама садилась за свой стол, подперши кулачком подбородок, и слушала, как Андрей читает. А школа тем временем все больше требовала технических знаний, косяком пошли какие-то лабораторные работы, физические и математические олимпиады. Андрею все это давалось с большим трудом.

Катя Стриженова однажды рассказала мне о школе «Золотое сечение», где училась ее старшая дочь – тоже очень творческий ребенок, которому стало сложно в рамках обычной общеобразовательной школы. Школа эта была, в отличие от лицея, платная, но мы задумались – может быть, это подходящий вариант для Андрея?

Наверное, мы бы еще долго думали, но в это время мне позвонила классный руководитель сына и говорит: «В нашу школу пришла новая завуч, хочет с вами встретиться». Я была, мягко говоря, удивлена. К нам отродясь ни у кого в школе претензий не было. Классный руководитель Андрея – прекрасная женщина, с которой он замечательно общался и играл в футбол с ее сыновьями – обязательно сказала бы мне, если бы возникли какие-то вопросы. Я пошла в школу. И попросила Сергея сопроводить меня.

Заходим в кабинет завуча и видим этакую домомучительницу, этакую Мисс Эндрю из фильма «Мэри Поппинс» в исполнении Табакова. Железобетонный стержень внутри и очень недобрый взгляд. «Андрей может подождать в коридоре, а вы заходите», – кивнула она нам. И прямо с порога начала: «Значит, так! Вот эти ваши богемные семьи! Ребенку некогда учиться из-за вашего образа жизни!» Я аж рот открыла. «Нормальный разговор пошел!» – думаю. «Подождите, – говорю, – минуточку». – «Нет, это вы погодите! Вы меня выслушаете!» – и дальше продолжает намекать на то, что у нас дома вертеп и мы своими пьянками мешаем мальчику уроки делать. Классная руководительница, которая тоже была в кабинете, во все глаза на нее смотрела, не понимая, что делать. Сергей застыл на месте. Он в то время был просто гиперпопулярен, и его появление в любом кабинете, где есть женщины, обеспечивало ему внимание всего коллектива, дамы таяли от его обаяния. Но на эту женщину его присутствие повлияло иначе. Комплексы какие-то в ней всколыхнуло. Тетя закончила свою псевдонравственную тираду и замолчала. Я говорю: «А теперь вы меня слушайте. Какие у вас претензии к мальчику?» – «Он мне портит картину успеваемости. У него иногда тройки по математике проскакивают». Я говорю: «Но вы же знаете, что их со следующего года будут делить на потоки, он пойдет в гуманитарный класс, с русским и литературой у него все прекрасно, и он перестанет вам портить картину». Но завуч снова начинает свой разговор про богему и вертеп. Я, в свою очередь, говорю: «Значит, так!» Сергей аж в стену вжался от звуков моего голоса. «Вы меня не знаете, первый раз видите. У Андрея есть все условия для учебы – отдельная комната, стол, компьютер. Мы с мужем не пьем ни капли спиртного (в этом месте крашеные брови завуча полезли на лоб – она, видимо, не предполагала, что существуют на земле актеры, которые не пьют). Мы никогда дома не устраиваем никаких вечеринок и даже дни рождения празднуем в кафе. Этот ребенок никогда не оставался один и не был предоставлен сам себе. За ним всегда кто-то приглядывал – в основном я, а в мое отсутствие папа, сестра, бабушка-дедушка. С чего вы взяли, что наш образ жизни чем-то отличается от вашего?»

Завуч слегка присмирела. В этот момент с ней можно было как-то договориться, но я поняла, что потом она все равно не даст жизни моему сыну – очевидно, что чем-то мы ей все не нравились. Решение пришло мгновенно. И неожиданно я сказала: «Скажите, пожалуйста, как я могу забрать прямо сегодня документы ребенка? Хочу перевести его в другую школу». Классная чуть в обморок не упала, принялась меня отговаривать, но я пошла в приемную директора и забрала личное дело Андрея. Так он оказался в школе «Золотое сечение». После школы Фридмана взяли его туда с распростертыми объятьями.

Оказалось, что в этой школе учатся дети очень серьезных людей, дипломатов, например, в том числе и иностранных, но русским языком в полной мере владеют далеко не все из них, и учителя очень обрадовались уровню образования и подготовки Андрея. Но ему иногда там было не по себе. Там учились те, кого тогда называли мажорами. Дети богатых родителей. Одна девочка захотела на собственный день рождения нарядиться в платье «как у Бейонсе» – искомое платье через несколько часов прибыло к ней из дорогущего бутика. Другой мальчик, по рассказам Андрея, приезжал в школу с личным шофером на своей «Бугатти». «Стоп, – говорила я ему, – это не его “Бугатти”, а его папы, это большая разница». Но, как бы то ни было, наш «Фольксваген Гольф», который я тогда водила и на котором иногда подкидывала сына до школы, выглядел на общем фоне очень скромно. Зато учеба не доставляла ему никакого труда. Я спрашивала его: «Почему ты вечером так быстро уроки делаешь? Вам мало задают?» Нет, говорил он, успеваю все на уроках делать. И учителя им были довольны. Пришло время выпускного, и перед нами встал вопрос, как мальчика одеть, чтобы он не выглядел бледно на фоне этих девочек и мальчиков. А подготовка шла нешуточная – мальчики выбирали, «Бриони» им покупать или «Армани», девочки обсуждали, в каких салонах будут наращивать волосы и ногти. «Я не вижу смысла в покупке дорогого костюма», – сказал Андрей. Он тогда стремительно вырастал из всех вещей, и было очевидно, что выпускной костюм он бы надел в лучшем случае пару раз.

Стали думать, как быть, и тут ему пришла в голову смелая мысль. «Давай твою портниху попросим сшить мне килт». Я переспросила: «Что сшить?» – «Килт, – говорит, – обычный шотландский килт, ты не ослышалась. Позвони, пожалуйста, портнихе и спроси, есть ли у нее ткань с рисунком в клетку?» Я осторожно задала подруге вопрос, она заверила меня, что у нее найдется зеленая клетка, Андрей махнул рукой, мол, подойдет, шей. Взял у меня оранжевый берет, нашел пиджак, галстук и белую рубашку, черные гольфы и ботинки и выдохнул с облегчением – костюм на выпускной был готов.

Я смотрела на него с удивлением. Все еще не могла понять, как это он решился – среди всех этих «Версаче» и «Армани» оказаться в килте. Но Андрей прямо очень воодушевился. Выпускной гуляли на полную катушку. Во дворе школы расстелили «красную дорожку», поставили «пушку», которая стреляла золотыми конфетти. Андрей приехал в обычной одежде, тихонько переоделся в кабинете в свой килт и отправился на «дорожку». Учительница потом делилась впечатлением от появления Андрея на публике. «Знаете, мы в нашей школе разное видели, в чем только дети не приходили на мероприятия! Вы же понимаете, дети каких родителей у нас учатся. Но так, чтобы выпускник заявился в килте – такого еще не было. Другие дети на его фоне просто потерялись». Оно и понятно, подумаешь, кого там мог удивить костюм от дорогого бренда с отливом или бриллианты в ушах. Кто их не видел. В общем, мой сын произвел фурор.

Поступать Андрей решил в театральный. И это было понятно. Один дедушка у мальчика был музыкант, второй – артист, про нас с его отцом и говорить нечего. Потомственный актер, словом. Но он не был до конца уверен в том, что хочет идти по нашим стопам. Он слишком хорошо знал все плюсы и минусы этой профессии: видел, как мы ждали работы месяцами, как нервничали, когда ее не было, какой ажиотаж возникал вокруг любого известного актера, куда бы тот ни пришел. Все это Андрею было очень хорошо известно. Да и по складу характера Андрей был скорее философ, скорее по типажу – Пьеро, а не Арлекин. Именно поэтому в его голове возникла идея пойти на режиссуру, но после того, как два маститых режиссера, признанные мастера в своем деле, в один голос принялись его от этой идеи отговаривать, Андрей одумался. И отправился на подготовительные во МХАТ. Курсы тогда вел Игорь Золотовицкий. И все вроде у Андрея шло хорошо, но не горел он этими занятиями, горячего желания не наблюдалось. Однажды я сидела в пиццерии напротив МХАТа и ждала, когда Андрей выйдет с занятий. В пиццерию зашел Золотовицкий. Я говорю: «Игорь, скажи мне честно, какие перспективы у мальчика?» Он говорит: «Ты же сама знаешь, что все будет зависеть от конкурса, от количества человек на место. И вроде у него все классно, но нет такого, знаешь, куража абитуриентского. От детей, которые действительно хотят стать актерами, энергия такая идет, что из ушей дым валит. У Андрея я этого не вижу». Я говорю: «Ну он другой человек. Он по типажу не такой, как Ролан Быков, он скорее, как Баталов, Хабенский или Тихонов. Не всем же торпедами быть». Игорь говорит: «Я согласен с тобой».

Андрей дошел до третьего тура. Дальше было решающее испытание. И я попросила его поговорить с Золотовицким, может быть, он что-то посоветует. «Знаешь, что он мне сказал, мама? Чтобы поступить, я должен прыгнуть выше своей головы. А я не уверен, что смогу», – сказал мне мой сын. А потом говорит: «Я тут подумал (в этом месте я привычно насторожилась, ничего хорошего обычно эта фраза не сулила.) – мне также очень нравится японистика. Я бы поступил на факультет востоковедения». Это было в высшей степени неожиданно. «Ты ж понимаешь, что значит японский язык? Им надо было со второго класса заниматься, там одних иероглифов несчетное количество!» – попыталась возразить я.

Конкурс во МХАТ был безнадежно завален. Как я сейчас понимаю, это было к лучшему. Все-таки артист – это призвание. Нельзя кое-как поступить и кое-как отучиться, а потом быть хорошим актером. И получиться на этой стезе что-то может только у того, кто просто не видит свою жизнь вне сцены или съемочной площадки. По-другому никак.

На факультет востоковедения, куда нацелился Андрюша, экзамены были чуть позже, и поэтому он успел, попробовав свои силы в творческом конкурсе, перекинуть документы в Институт стран Востока. И поступил туда. Учиться было очень непросто. Я наблюдала, как Андрей, скрипя зубами, заучивал эти иероглифы, учился рисовать их, бесконечно корпел над тетрадями, выписывая символы в клеточках. Однажды не выдержала и пошла общаться с преподавателями. Мне казалось, что Андрей уже на грани отчаяния. «Посоветуйте, что делать? У него уже мозг вскипел – учить японский». И мне сказали: «Вы должны успокоиться. У Андрея все идет в целом хорошо, другое дело, что многие его однокашники учились в языковых школах, и от них он отстает. Главное для него – продержаться первые два года. К концу второго курса у человека что-то в мозгу щелкает и переключается. Он становится настоящим японистом. Но до этого момента не все дотягивают». Андрей был чуть ли не единственным на своем курсе, кто занялся этой наукой так поздно. Его однокашники интересовались японской культурой чуть ли не с детства, многие бывали в Японии регулярно или вообще жили там с родителями. Но ему очень нравилось учиться, у него горели глаза. Приходит, например, из института и говорит: «Мам, у нас сегодня было драконоведение». Я в изумлении – есть такой предмет?! Оказывается, да. В жизни японцев мифология имеет большое значение, они очень тщательно изучают все, что связано с мифами, в том числе и драконов тоже.

Постепенно под влиянием этой культуры восприятие мира у Андрея стало меняться. Он уходил от догм, навязанных школой и нашим социумом, стал более объемно смотреть на мир, говорить очень интересные вещи. И я думала, что уже рукой подать до того момента, когда, как выразился его преподаватель, «щелкнет». Но этого не произошло.

В один прекрасный день Андрей пришел домой и говорит: «Все, я больше не могу. У меня ничего не получается. Я смотрю на своего друга Илью и вижу, что у него идет японский, а у меня буксует. Мне интересна эта культура, эта страна, но японистом я стать не смогу. 99 процентов ребят на нашем курсе уже имеют работу. Они потомственные японисты, у них уже будущие рабочие места есть, в том числе и в Японии. А мне что останется? Преподавать на курсах японского?» – «Переводчиком будешь», – говорю. «Нет, мам, ты не понимаешь. Они уже все – готовые переводчики. Зачем нам столько переводчиков с японского? Сколько народу учится на нашем факультете, сколько в Питере, а уж на Дальнем Востоке специалистов по японской культуре вообще пруд пруди». Я подумала: «Ну да, это не вариант – пять лет проучиться, чтобы потом быть вечно недовольным своими перспективами». Но вслух сказала другое: «Андрей, а ты в курсе, сколько тебе лет и что с тобой произойдет, если ты сейчас бросишь вуз? В армию хочешь?»

Естественно, как и многие мамы, я не планировала мальчика в армию отдавать. И дело не в том, что я боялась каких-то непомерных нагрузок – спорт в жизни Андрея присутствовал всегда, он сам дома делал зарядку и растяжку, у него были нунчаки, скейт и деревянные мечи, с которыми он умел управляться. И не в том было дело, что я боялась каких-то неуставных отношений – тут тоже всегда все было нормально, Андрей находил общий язык со всеми и везде – и в школе, и в труппе «Норд-Оста». Он умудрился ни разу никому не расквасить нос и вообще в драки не ввязывался, предпочитая все решать словами. Просто я не для того 18 лет лечила сына, старалась прививать ему основы здорового образа жизни и питания, поддерживала его поджелудочную, чтобы ему угробили ее в армии за один год. Там же никто не стал бы заботиться о его режиме и диетах. В общем, я была уверена, что ничего полезного в армии нет. Мальчик тоже туда не рвался. Говорил: «Ты же знаешь мои взгляды на этот вопрос: я против войны и вообще пацифист, не вижу смысла в том, чтобы брать в руки оружие». Но проблема была в том, что государству не было никакого дела до того, видит ли Андрей Ливанов смысл в оружии или нет. Оно не очень интересовалось мировоззрением Андрея.

Я готовилась к этому вопросу заранее. Обследовала его, фиксировала в медицинской карте неполадки с поджелудочной железой, плоскостопие, которое у него обнаружили лет в 13. Но, как бы то ни было, все равно оставался риск, что Андрея заберут с какой-нибудь формулировкой «Годен к нестроевой». Поэтому одну медкомиссию на свой страх и риск он прошел, доктор сказал, что проблем со здоровьем много, но это еще не гарантия освобождения – надо пройти еще одну, окончательную.

Я решила поговорить с сыном: «Ты точно хочешь в армию? Нет? Тогда срочно выбери вуз, переведись туда и доучись. Чтобы снять уже этот вопрос».

Андрей выбрал лингвистический профиль, перевелся в Московский государственный открытый университет. Английский он знал хорошо, и перевод в другой вуз не составил труда. Его с охотой туда приняли, и чудесный декан Жанна Генриховна полюбила его, как родного.

Учеба давалась Андрею легко еще и потому, что у него была хорошая языковая практика. У Сергея состоялись гастроли в Америку, они возили туда показывать антрепризный спектакль «Сирано де Бержерак». Я поехала с ним и уговорила взять с собой еще и Андрея. Сергей согласился и, более того, сказал, что Андрей там будет очень полезен. У них в группе был только один переводчик, а объем перевода, естественно, предстоял немалый. Андрей действительно очень помог, был буквально нарасхват, бегал от художников по костюмам к звуковикам, от водителей к осветителям, все обговаривал, выяснял, координировал. Вся труппа его полюбила. И для него это был колоссальный опыт общения. Однажды мы были в Бостоне, и я увидела, как Андрей, уже набегавшись, после начала спектакля, когда его миссия была окончена, сел на ступени лестницы у служебного входа и долго общался с парнем, местным охранником. Я слышала, как свободно, легко и с юмором они между собою переговариваются. Как Андрюшка вообще не напрягается, не подбирает слова. И я подумала, что это именно та практика, которая ему нужна. Сама я не сильна в языках – во времена железного занавеса мы не совсем понимали, зачем нужно учить иностранные языки, иностранцев никто из нас в глаза не видел, а потом было не до языков – работа и семья отнимали все силы. И я очень хотела, чтобы сын был более свободным в этом вопросе, мог общаться с иностранцами. «А как же, – говорю, – шутки? Это же очень специфическое умение – уметь шутить на чужом языке». – «Мам, ты видела у меня на столе книжку с английскими идиомами? Я их учу», – говорит сын. Я была очередной раз поражена – когда он все успевает? Как его хватает на все?

В общем, тот вояж пошел Андрею на пользу, учился он легко. Мы подружились с деканом Жанной Генриховной, даже в гостях у нее были неоднократно. Удивительная женщина – по ее книгам до сих пор студенты изучают английский. Однажды она звонит и говорит: «Ира, только ваш сын может нам помочь. Вузу 80 лет скоро будет, нам надо сделать документальный фильм о нашем университете, а у нас только один ребенок из творческой семьи – ваш Андрей!» Мы сели с ним на кухне и устроили мозговой штурм, а потом Андрей создал небольшую команду из студентов и сделал вместе с ними полноценный документальный фильм. Я тоже внесла посильную лепту – когда у ребят закончился бюджет, а закадрового голоса не было, безвозмездно озвучила то, что нужно было по сценарию. Дело было так. Приезжаю к ним в институтскую студию и вижу, что это не студия никакая, а обычный кабинет. На столе на треноге стоит микрофон каких-то лохматых годов выпуска, который норовит все время упасть с громким стуком. Я его как-то там книжкой подперла, начитала текст, а Андрей говорит: «Не укладываешься в тайминг! Сокращать текст не дам, там каждое слово важно, ужимайся, как хочешь». В общем, руководил мной, но получилось в итоге классно.

Как бы мы ни были с Андреем откровенны, но одну сферу его жизни я старалась не трогать. Я по возможности не вела с ним разговоры о том, что касалось девушек. Хотя видела, что к девчонкам он относится с большим пиететом с раннего детства. У нас на даче по соседству жила девушка Наташа, ей лет 25 было. Замечательная была соседка – веселая, игривая, озорная девчонка. Она очень тепло относилась к маленькому Андрюше, всегда предлагала погулять с ним, помочь мне, пока я была занята стиркой и уборкой. И Андрей с удовольствием с ней проводил время. Бабушка с дедушкой стали подшучивать над ним, мол, невесту выбрал себе подходящую. Наташа отвечала тоже шуткой: «Я, Андрей, тебя дождусь». Ему тогда лет пять было от силы. И вот однажды возвращается Наташа с Андреем с прогулки, ведет его за руку и смеется. «Я сегодня, – говорит, – получила такое удовольствие от общения с этим мужчиной!» Наташа его спросила, сколько ему лет. Андрей задумался. Он прекрасно знал свой возраст, но решил, что это несолидно – признаваться, что тебе всего пять. Да еще и перед девушкой, которая тебе нравится. А поскольку дед у него тогда был в авторитете, он стремился быть на него похожим, то немного годков себе накинул. И во всеуслышанье объявил: «Мне 70!»

Когда Андрей был в саду, ему разные девочки нравились, я даже запомнить их имена не успевала. Но выбирал он всегда девочек с характером, с харизмой, чтобы огонь в глазах и моторчик внутри. Относился к ним с вниманием. Как-то мы пошли покупать продукты на оптовый рынок – обычное дело, там было все намного дешевле, и можно было сразу в одном месте купить все, что надо. И среди гречки и мороженных «ножек Буша» увидели лоток с какими-то копеечными игрушками и прочей детской ерундой и мелочовкой. И среди всего этого барахла Андрей углядел колечки. Проволочные, тоненькие, а по центру ажурный цветочек, увенчанный «драгоценным камнем». Андрей заинтересовался, подошел посмотреть и говорит: «Мам, давай купим». Я удивилась – зачем это? «Мне так девочка одна в саду нравится! Хочу ей подарить!» «А второе кому?» – «Ну как кому? Тебе!» Это кольцо у меня хранится до сих пор.

Андрей всегда прислушивался к желаниям своих друзей и родственников, запоминал, кто из них о чем мечтает, и всегда дарил желанные подарки. Говорил: «Мам, ты летишь в Испанию? Зайди там в “Хард-рок-кафе”, купи для Илюхи медиатор, ему он очень нужен». И я искала нужный медиатор, понимая, как для Андрюхи важно подарить другу именно тот подарок, о котором он мечтает: медиатор, футболку или какой-то диск, который был сто лет назад заказан, пришел из другой страны по почте, но это был именно тот диск, который друг хотел, нужную книгу или редкий сорт чая – да мало ли, кто о чем мечтал.

Так вот, про девушек. Их наличие в жизни сына я никогда с ним не обсуждала. Видела, что он с кем-то переписывается, сидя в компьютере. Он тогда увлекался компьютерными играми, у них была какая-то группа по интересам, они там общались. Но в какой-то момент разговоры начались явно личного характера – Андрей стал просить меня покинуть комнату, когда начиналась беседа. Однажды меня пригласили на мероприятие в Дом-музей Булгакова. Звонит Андрей и интересуется, где я. Я говорю: «Тут такая прекрасная выставка фоторабот по “Мастеру и Маргарите”! Я именно так себе их и представляла, когда читала». А мы буквально накануне обсуждали, что уже два фильма посмотрели по этому произведению и ни один нас не впечатлил – не совпал с нашим ощущением книги. Андрей говорит: «Это очень интересно! Я сейчас к тебе приеду, но я буду не один». И приезжает с девушкой. Говорит: «Мама, знакомься, это Полина». Я оставила их смотреть выставку, ушла в кафе, а через несколько минут захотела что-то спросить, зашла за ними в зал и вижу, как они рассматривают фотографию, а сами держатся за руки. В этом было столько нежности, чистоты. Я сразу вышла, не стала им мешать. И целый день потом ходила и улыбалась. Через некоторое время я увидела, что Андрей стал замыкаться в себе, стал какой-то задумчивый. Спросила его, в чем дело, он сказал: «Как только я захочу об этом говорить, я обязательно с тобой поделюсь». А потом сообщил мне, что они с Полиной расстались. Я стала спрашивать, что произошло. Он поставил меня в совершеннейший тупик. «Понимаешь, она поступила в институт в Питере. И мы решили закончить наши отношения, потому что на расстоянии их продолжать невозможно». Я начала его уговаривать, объяснять, что это опрометчивый шаг – она же сможет приезжать, и он будет ездить к ней. Но он как отрезал: «Я, – говорит, – ее отпустил. Потому что у нее будет другая жизнь, и ей каждый раз надо будет отрывать меня от сердца, когда она будет уезжать. А это тяжело».

Его решение очередной раз меня поразило. Между ними явно была не просто симпатия, там явно зарождалось глубокое чувство. И насколько надо было быть зрелыми людьми, чтобы вот так трезво все обдумать и принять взвешенное решение. Не мучить друг друга, не отрубать хвост по частям, а закрыть тему.

Сейчас я понимаю, что он был прав. Психологи говорят, что близкие люди не могут находиться друг без друга больше двух недель без потерь для отношений. Потом они уже начинают учиться жить по отдельности. Теряют чувство опоры. И это означает конец их романтической связи. Но откуда такие нюансы мог знать молодой парень?

Я не стала его уговаривать и убеждать, что можно попробовать любить на расстоянии. Понимала, что это его дело и мне лучше не вмешиваться. Мой сын вообще всегда очень четко расставлял границы и не позволял мне заходить за них. Еще в детстве он удивлялся: «Мама, а почему ты не стучишься ко мне в дверь, прежде чем зайти?» Я, как свойственно многим мамам, норовила эти границы снести, хотя бы подвинуть. Но он мне четко дал понять, что он отдельная личность и имеет право на свою территорию. Я пыталась противиться. Объясняла, что я же мама, я его родила, я знаю, как он устроен, и вообще, он же сейчас одет – нет повода для конфузов. «Дело не в одежде. Мама, выйди и закрой дверь», – говорил Андрей.

Андрей меня воспитывал не меньше, чем я его. Это был обоюдный процесс. И как-то, во время наших ночных посиделок я сказала ему, что во многом была не права. Что я сожалею, что многое заставляла делать против его воли, давила на него, И что, наверное, я бы могла его меньше принуждать. Но для меня тоже было внове – быть мамой, я училась, пусть и на ошибках, делала выводы.

У нас на эту тему были споры с бабушкой Андрея. Бабушка была сторонницей строгости в воспитании, говорила, что мальчика надо воспитывать, «пока он поперек кровати лежит, мол, когда уже перестанет помещаться поперек – будет поздно». Но я видела, что ребенок растет понимающим, старалась меньше навязывать свое мнение и давать ему возможность принимать решения самому. А когда он вырос – поняла, что свободы могло бы быть еще больше, и это Андрею пошло бы только на пользу.

Я часто говорила сыну спасибо, за то, что он выбрал меня своей мамой. Андрей неизменно на это отвечал: «Пожалуйста». Вообще в нашей семье было принято выражать свою любовь. Я каждый день говорила сыну, как я его люблю. А когда он возвращался домой, и я слышала ключ в замочной скважине – оставляла свои дела и выходила его встречать. Мы обнимались и некоторое время стояли так. «Я тебя люблю», – говорила я. «Я знаю», – неизменно отвечал он. Это звучало несколько сдержанно и с юмором.

Андрей меня не стеснялся. Когда его друг Илья создал собственную группу и стал давать концерты – приглашал меня. И его нисколько не смущало, что он, взрослый парень, приходит на рок-концерт с мамой. Наоборот, всем с гордостью говорил: «Это моя мама».

У Андрея был хороший вкус. Однажды мы пошли в кинотеатр, который располагался в жутко дорогом и пафосном торговом центре. Андрей, проходя мимо одной из витрин, увидел пальто и сказал: «Оно мне нравится». Я скользнула по витрине глазами и отметила про себя: «Фенди. Неплохой выбор». Конечно, позволить себе такое мы не могли и просто заказали знакомой портнихе похожее. Получилось очень стильно. Но при этом весь его гардероб умещался в маленьком пространстве. Для него не было пределом мечтаний купить новую шмотку, кроссовки носил долго, и пока не сносятся – новые не покупал. На вопрос, чего ему не хватает из одежды, неизменно отвечал: «Мама, у меня все есть». А одежду он выбирал себе с детства. Сам. Я старалась не вмешиваться. Однажды мы с ним поехали в магазин, и Андрей выбрал какой-то умопомрачительный комплект из несочетаемых между собой майки, штанов «с заниженной мотней» и кепки. Бабушка, увидев его в этом наряде, выразительно на меня посмотрела. Но я сказала, что это выбор Андрея, и я его уважаю. Когда еще ему экспериментировать, как не в этом возрасте. Единственное исключение составляли мероприятия, где мы появлялись вдвоем. У него были дежурные классические костюм-рубашка-галстук-туфли, и я могла быть спокойна за его внешний вид.

Когда Андрей только поступил в институт, он задумался о карманных деньгах. В то время одна моя подруга работала в концертном зале «БАРВИХА LUXURY VILLAJE». Его только построили, и он считался одним из самых престижных ЗАЛОВ, куда тут же начали возить самых раскрученных западных звезд. Подруга обмолвилась, что они ищут администраторов – молодых мальчиков и девочек, скромных, воспитанных и умеющих себя держать. Предложила Андрюше прийти на собеседование – вдруг он подойдет? Андрею идея понравилась, а, увидев репертуар зала, он и вовсе пришел в восторг. Пошел на собеседование, и его взяли.

Барвиха тогда была самым пафосным местом во всем Подмосковье, добраться туда без машины было сложно, и я, поскольку планировала поменять свой автомобиль, предложила Андрею взять мой «Гольф». Но он воспротивился. Сказал, что на метро и маршрутке до концертного зала добираться быстрее, чем за рулём. Он меня этим очень удивил, я думала, что нет на свете мальчишки, который отказался бы от собственного автомобиля. Но Андрею это было не нужно. «Зачем мне машина? – говорил он. – Ее парковать надо, о ней заботиться, обслуживать. А на метро я за полчаса окажусь в любом районе Москвы». Дисциплина на его работе была строгая, во время концертов администраторам не разрешалось присутствовать в концертном зале, но иногда можно было слышать из-за двери, что творится на сцене. А еще Андрей мог наблюдать, как артист за кулисами готовится к своему выходу, и это ему очень нравилось. Иногда зал закрывался на спецобслуживание – там играли чьи-то роскошные свадьбы. Андрей не говорил, чьи именно – им строго-настрого запрещалось разглашать эту информацию.

Дороговизна в том районе, где Андрею пришлось работать, была баснословная. Чашка кофе стоила там каких-то нереальных денег, а уж об обеде и говорить было нечего. «Где же вы там едите?» – интересовалась я. Оказалось, что если спуститься в подземный паркинг под этой лакшери-деревней и пройти его насквозь, можно было набрести на столовую, куда ходили те, кто паркует машины, продает одежду в бутиках и стрижет лакшери-посетительниц в местных салонах. Один раз мы с Андреем даже эту столовую посетили. Там все было, как в Советском Союзе: подносики, железный стол, салатик с капустой, пюре с котлеткой. Да, и в Барвихе, оказывается, такое было.

Когда Андрей получил первую зарплату, у меня с приятельницей (ее сын тоже там работал) состоялся один интересный разговор. «Я хочу, чтобы из моего мальчика вырос мужчина, который понимает, что надо платить по счетам, – сказала она. – Поэтому вчера я объявила сыну, что отныне он должен платить за проживание в нашей квартире. Разложила ему все по полочкам – сколько мы платим за воду, за свет, за вывоз мусора и домофон, показала все счета и посчитала его долю». Я была под впечатлением. Через несколько дней подруга сообщила, что сын согласился на ее условия. Поначалу он был возмущен, но потом посмотрел объявления о сдаче квартир и понял, что мама просит совсем немного – снять комнату в какой-то посторонней квартире на эти деньги он не смог бы при всем желании. Идея подруги вдохновила меня на разговор с Андреем. И дело тут было вовсе не в том, что мне нужны были его деньги. Я подумала, что это хороший воспитательный момент. Рано или поздно он обзаведется семьей. И для того, чтобы нормально жить, он должен знать цену деньгам. Научиться не только зарабатывать их, но и распределять разумно. Я изложила ему свои мысли. Он меня выслушал и говорит: «Ты серьезно?» Я дала Андрею время, чтобы все обдумать, и через несколько дней он пришел и принес деньги. «Есть резон в твоих словах, мама, я же зарабатываю и могу помочь с оплатой квартиры».

Вообще я старалась все покупки, которые касались моего сына, делать из собственных заработков. И ремонт в его комнате затевать, и одежду ему покупать. Разумеется, Сергей был бы не против дать деньги на все это, но мне такая постановка вопроса казалась неправильной. Папа на Андрея алименты не платил, я посчитала, что взыскать их через суд можно, но не стоит. Понимала, что папино недовольство может больно ударить именно по сыну. И отказалась от этой мысли.

Именно в это время Андрей стал проявлять интерес к благотворительности. Началось все с того, что он поинтересовался, куда ему можно отдать старый, но еще работающий компьютер. А я тогда активно помогала одному детскому дому – там жили дети, чьих родителей лишили прав. Узнала я об этом заведении от Елены Цыплаковой, она давно им помогала, но не деньгами – деньги обычно до детей не доходили, растворялись где-то по дороге. Елена предпочитала делать ремонт в помещении детского дома или покупать что-то нужное детям. Узнала, например, что по нормам воспитаннику детского дома полагалось две пары носков в год. Представляете? В год. Две пары. Мы кинули клич по людям, собрали денег и пошли в магазин покупать эти самые носки. Привезли ребятам несколько ящиков – так, чтобы уж точно на год всем хватило. Точно так же закупали им игрушки и разную канцелярию. И вот Андрюша решил этим детям отдать свой комп. Мы приехали в детский дом. Навстречу нам вышли дети. И взгляды у многих из них были такие, какие бывают у малолетних преступников: колючие, напряженные. Это было не удивительно, ребята росли в семьях, где приходилось натурально выживать. Посетителей, приносящих подарки, они тоже не очень жаловали. Им было не очень приятно, что кто-то все время приезжает и благодетельствует их – дарит какую-то ерунду, чтобы потом сделать селфи на фоне подарков. Но когда мы сказали, что привезли им компьютер, началось настоящее веселье. Андрей, правда, до последнего переживал, что комп не новый, не мощный, и спрашивал у меня, прилично ли вообще кому-то дарить такое старье. Но когда мы вошли в компьютерный класс детдома и увидели мониторы, на которых они работали – такие желтоватые кубической формы коробки, из далекого прошлого, похожие на допотопные телевизоры, – вопросы отпали сами собой. Андрей захватил из дома диски с играми, в которые уже не играл, и у детей было абсолютное счастье.

Андрей долгое время находился под впечатлением от посещения детского дома – до этого он никогда не видел таких детей и, наверное, даже не подозревал об их существовании. А потом мы еще посмотрели фильм, в котором шла речь про усыновление. Он долго обдумывал увиденное и вдруг выдал: «Мам, а я родной?» «Вот это заявка!» – думаю. «Андрей, ты точно родной. Посмотри на себя. Ты похож на нас на всех – и на папу, и на маму, и на бабушек с дедушками». Но он еще некоторое время продолжал меня пытать: «Точно? Ты ничего от меня не скрываешь?» Я говорю: «Тебя даже в роддоме перепутать не могли, мне же тебя сразу дали в руки, и я тебя рассмотрела как следует, у тебя родинка на шее точно такая же, как у меня». Этот аргумент его убедил.

Когда учеба в институте стала подходить к концу, я опять завела разговор с сыном о том, чем он планирует заняться в будущем. «Я хотел бы помогать планете и человечеству», – объявил мой мальчик. «Так, – говорю, – прекрасный план. Звучит красиво. А как-то конкретно он формулируется? В чем выражается?» – «Я бы хотел работать либо в ООН, либо в ЮНИСЕФ – в международных организациях, которые оказывают влияние на всю планету». Это была не просто идея – Андрей в свои выходные дни действительно стал посещать офис Фонда защиты дикой природы. Они набирали волонтеров, и Андрей с удовольствием к ним присоединился. Однажды пришел домой, а вид такой, как будто он мешки ворочал целый день. «Ты откуда такой уставший?» – спрашиваю. «Понимаешь, мы там устроили мозговой штурм. У фонда мало денег, а сделать надо многое, и мы с волонтерами сидели думали, как продвигать фонд с наименьшими затратами и наибольшей отдачей». – «То есть вы выполняли работу человека, который сидит в этом фонде на окладе? – интересуюсь мягко. – Ты же понимаешь, что за такую деятельность вообще-то деньги платят?» Андрей сначала отмахнулся, мол, сама же учила – делай добро и бросай его в воду. Но, поучаствовав еще в нескольких штурмах, понял, что действительно выполняет чью-то работу. Но благотворительностью заниматься продолжал. Получив зарплату, 10 процентов отчислял фонду. Я в то время тоже помогала различным фондам. Андрей следил за моими действиями и через некоторое время стал эти свои 10 процентов от зарплаты приносить мне – я, мол, лучше знаю, как ими распорядиться. И эта привычка – отдавать часть денег нуждающимся – осталась у него навсегда.

Глава 25. Мои роли в кино

Ни для кого не секрет, что в то время, когда мы познакомились с Сергеем, я была гораздо более узнаваема, чем он. Таблоиды писали: «Молодой артист увел жену у Игоря Ливанова». Но уже тогда было понятно, что у Сергея большой творческий потенциал. Помню, как моя подруга-психолог первый раз попала на его спектакль «Жизнь моя, иль Ты приснилась мне?» в театре Ермоловой. Спектакль был средним, ставился он под местную приму, которая, несмотря на то что была уже в летах, играла Айседору. Сережа играл Есенина. Ему тогда было 23, но, пробуясь на роль, он наврал о своем возрасте, сказал, что он старше. Женщины, проводившие кастинг и принимавшие решение, увидев его, удивились: «25? А выглядишь гораздо моложе!» – «Да ладно, бросьте, бабы!» – сказал он веско. «Бабы» сомлели, и роль досталась Сергею. Играл он шикарно. Мы с подругой сидели в первом ряду, смотрели во все глаза. А после спектакля она мне говорит: «Ты знаешь, мы имеем дело с обыкновенным гением! Да. Я психоаналитик и знаю, о чем говорю». Потом она объяснила, чем гении отличаются от просто талантов. Талантливые люди щедро одарены, но при этом психически слабы и нестабильны. А у гения при тех же творческих данных более крепкая психика. Талантливый человек может впасть в депрессию от отсутствия работы и спиться. С гениями такого не происходит.

Сергей действительно был тогда одним из лучших молодых актеров в стране – невероятно эмоциональный, чувственный и при этом уже в том возрасте обладающий потрясающей актерской техникой.

Когда мы поженились, он служил у Табакова и играл спектакли в театре Ермоловой. Плюс к тому он еще и снимался понемногу. Мне время от времени стали предлагать роли в антрепризах. И пару раз я даже соглашалась. Например, с радостью приняла предложение культурного центра при чешском посольстве сыграть спектакль по абсурдистской пьесе Вацлава Гавела. Я всегда с радостью ходила в этот центр на вечера, которые организовывала моя подруга Мира Гавьярова. Там показывали лучшие чешские фильмы в русском переводе, туда приезжали известные кинорежиссеры, там было очень интересно. И вот она меня как-то зовет к себе в гости и говорит: «Ирочка, у нас возникла такая идея – надо поставить пьесу. Я нашла режиссера, он работает у Марка Розовского и готов нам сделать спектакль. Нам нужны три актера – два мужчины и одна женщина». Я почитала пьесу, она мне понравилась, но показалась короткой, и мы решили добавить туда еще пару пьес Беккета. Спектакль назвали по одной из пьес: «И все это полная белиберда». Мы репетировали где придется, костюмы подбирали из тех вещей, которые могли найти, но были увлечены творческим процессом, и в результате получился прекрасный спектакль. Сыграли мы его настолько успешно, что потом еще ездили с ним на гастроли в Прагу.

Но если Мире я отказать не могла, то, получив еще одно приглашение в антрепризу, пошла советоваться с Сергеем. И он сказал: «Ты знаешь, что такое антреприза?» – «Догадываюсь», – говорю. Сергей говорит: «Ты знаешь, что произойдет, когда ты согласишься? Мы просто перестанем видеться. Я буду ездить на свои съемки, ты отправишься по стране с гастролями. Дан приказ – ему на запад, ей в другую сторону…» И я поняла, что он прав. И, конечно же, я думала об Андрюше. Если честно, у меня возникали мысли о том, что сын в какой-то момент придет и скажет: «Я решил жить у папы». Он имел на это полное право. И я очень переживала, что он этим правом вдруг захочет воспользоваться. Этого не случилось. Андрей виделся с папой, приезжал к нему на выходные, общался и быстренько возвращался.

На Сергея именно в этот момент нашей жизни свалилась настоящая слава, а вместе с ней и все сопутствующие моменты в виде беспрестанных интервью и приглашений на съемки. При этом никакого агента у него не было. Сергей не помышлял тогда об этом. А помощь ему явно была нужна. Он говорил: «Я не успеваю вычитывать интервью, а это плохо – журналисты же могут у себя там понаписать что угодно». Был такой период, когда журналисты считали, что визировать материалы не обязательно, можно писать, что хочешь. Путалось все – имена, фамилии, названия спектаклей и картин. И это было ужасно. Я Сергею говорю: «Давай я тебе буду помогать». Смотрела присланные сценарии, пересказывала Сергею их сюжет, читала в машине вслух, если он был за рулем. Встречала в аэропорту, чтобы он мог хотя бы немного поспать, пока я везла его домой. И перестала думать об антрепризах, все силы бросила на то, чтобы разгрести его дела. Бывало так, что уже за полночь, весь дом спит, а я сижу и правлю эти бесконечные интервью. Но это был мой осознанный выбор и мое решение.

И, кстати, мое давнее хобби – пристраивание мужей на работу – никуда не делось. Сергей никогда не скрывал, как он попал в сериал «Бригада». – «Если бы не Ирина, наверное, я бы не снялся в сериале “Бригада”», – говорил он во многих интервью.

С «Бригадой» получилось так. Продюсер проекта, который планировал снимать сериал и с которым Сергей дважды уже до этого работал, сказал ему: «У нас сценарий есть – бомба. Сага, что-то наподобие “Однажды в Америке”, только русская, про 90-е годы. И там есть главный герой – мы пишем его, ориентируясь на тебя. Роль твоя». А спустя какое-то время кто-то «добрый» сообщил Безрукову, что пробы на главную роль в новый сериал уже давно начались и там успел попробоваться весь российский кинематографический генофонд, порядка 300 человек. Сергей страшно удивился. И обиделся. Сказал: «Если это действительно так, и если на пробы меня не позвали – лучше пусть и не зовут. Пусть снимают, кого хотят». Ну и, разумеется, тут же возник продюсер с предложением прийти на пробы. Продюсер стал всячески выкручиваться, что-то такое Сергею объяснять, уговаривал не обижаться и все-таки приехать. И я помню, как накануне проб Сергей сказал: «Нет, я не поеду, так не делается, это не по-человечески и не по-дружески». Сомневался прямо до последнего. И я его прекрасно понимала – обидная ситуация получилась. Сценарий был очень хорош. Главная мужская роль. Но я понимала, что в лоб действовать нельзя, надо как-то осторожно уговорить его хотя бы попробоваться. И я говорю: «Ты сценарий читал?» – «Да, читал, сценарий отличный, но вот этот момент с пробами… Нет, знаешь, что я решил? Я пойду завтра. И специально им там плохо сыграю!» Я говорю: «Конечно, так и сделай. Пойди сыграй плохо. И они скажут: “Ну да, надо дальше искать, Безруков-то плохой артист, никчемный!”». И вдруг вижу – Сергей сфокусировался на этой фразе, перестал «жевать» свою обиду. И утром встал уже с совсем другим настроением. Я ему говорю: «Пойди и покажи им всем! Даже если они тебя не возьмут, пусть хотя бы увидят, какой ты классный актер!» Вернулся он домой довольный и говорит: «Ты представляешь, я играл сцену, где по моей щеке должна была скатиться скупая мужская слеза. И в первом дубле мне все удалось, слеза скатилась. Но мне говорят – нужен еще дубль. А на кону уже многое: все смотрят на меня, и лицом в грязь ударить совершенно невозможно. И она вытекла именно из того глаза, который был повернут к камере. Просто так получилось. С тех пор в кинематографических кругах гуляет легенда, что Безруков может заплакать тем глазом, которым захочет.

Сережу утвердили на роль. А я, прочитав сценарий, обнаружила, что одна из главных героинь очень похожа на меня: была там такая женщина, играющая на скрипке. И я говорю: «Слушай, мне сымитировать игру на скрипке несложно, с детства умею. Может, я попробуюсь?» Сергей говорит: «Я тебе сейчас пару сцен дам, прочти». И дает мне сцены, где его герой ссорится с этой героиней, гуляет от нее. «Я не хочу играть вот это все с тобой». Опасения его были понятны – бывает, что артист, погружаясь в образ, может перенести его в реальность. И можно сто раз говорить, что это всего лишь работа, но мы все знаем случаи, когда актеры в реальности разводились после работы над фильмом, в котором разводятся их герои. Или, наоборот, заводили роман после того, как отыграли любовные сцены в кино. И я согласилась с Сергеем, что лучше не рисковать. И потом, у нас бы было слишком много совместных сцен, мы бы с головой ушли в работу, и не совсем понятно, кто бы занимался Андрюшей, который на тот момент был еще маленький и не совсем самостоятельный.

Так постепенно я оказалась полностью в тени мужа, помогая ему с его делами, решая бытовые вопросы и воспитывая сына. Мне тогда казалось, что это правильно. Что гармония в семье дороже карьеры. Сергей, находясь в творческом запале, отключался от всего, забывал есть и пить. И в мою задачу входило сделать так, чтобы он элементарно выжил в этом рабочем цейтноте. Я спрашивала его: «А ты сегодня ел?» Он глаза в потолок уставит: «Знаешь, я не помню». Некогда о еде думать, когда все так интересно, надо отсняться, потом к монитору подбежать – посмотреть, что получилось, с режиссером поговорить, а это в то время, когда другие обедают. Остановиться же невозможно!

Статус Сергея менялся очень быстро, за несколько лет из малоизвестного молодого и талантливого парня он превратился в суперзвезду экрана. И как жена, я следила уже и за его имиджем. За тем, как он выглядит, во что обут, одет, как пострижен. Но меня это не сказать чтобы очень сильно напрягало. Словом, я была очень счастлива помогать мужу реализовываться, мне казалось, что это естественно и правильно, ведь мы семья! Тем более что очевидно – без моей помощи он просто надорвался бы. Работы у него было грандиозное количество, бесконечные перелеты-переезды, и как следствие – тотальный недосып.

До встречи со мной он иногда выпивал. Ну то есть как выпивал? Как все. Вечером бокал вина или немного виски. Но однажды наутро он мне признался: «Знаешь, вчера с друзьями посидели, а сегодня я сам себе удивляюсь, не могу собраться». И я ему сказала: «Будешь продолжать в том же духе – сил на профессию уже не хватит». Актер должен выдавать во внешний мир энергию, много энергии. Иначе он профнепригоден. А когда у человека с утра плохое самочувствие и голова болит – какая уж тут работа. В результате Сергей пить перестал вообще. Не пил ни капли. После спектаклей или съемок, когда его приглашали посидеть, поболтать, отметить, он всегда говорил: «Нет, я в номер – готовиться к следующему дню». Работы было много, несколько параллельных проектов сразу. Он о ней мечтал, он ее получил и жадно хватался за все. Иногда съемки продолжались до ночи, ночью он ехал на озвучку, с утра репетиция и так далее.

Я взяла на себя все, чтобы он мог спокойно работать. Он всегда был чисто и аккуратно одет. У него никогда не было проблем с тем, чем поужинать. Я ждала его дома или ездила с ним, когда у меня была такая возможность.

Впрочем, иногда я все-таки снималась. В сериале «Участок», где у Сергея главная роль, я играю его жену. Я появляюсь в первой серии, где у героев конфликт – он отправляется участковым в какую-то жуткую дыру, а она, разумеется, этому не рада. И еще раз я появляюсь в заключительной серии – там, где супруги примиряются.

Сериал снимался под Тарусой, в селе Похвистнево. Жили мы в пансионате, который назывался «Березовая роща». Пансионат – это слишком громкое название для того обиталища, в котором мы оказались. Я, когда вошла первый раз в комнату, в которой нам предстояло жить, подумала: «Надо же, какой интересный тут запах!» Потом поняла, что это пахнет плесенью. Вода в ванной непрерывно подтекала, создавая неповторимый аромат. Еще в комнате стоял маленький холодильничек, который время от времени вздрагивал, рычал и подпрыгивал. А чтобы поймать мобильную сеть и поговорить по телефону, надо было залезть на подоконник и высунуть голову в форточку. Поскольку мы всегда старались брать с собой в киноэкспедиции Андрюшу, на эти съемки к нам он тоже приехал. Его поселили в домике дрессировщика животных. Главный герой в этом сериале – собака, у нее сложная роль, в которой присутствуют внутренние монологи и всяческие метания. Собака жила в отдельном домике вместе со своим дрессировщиком. И там у них было лишнее спальное место, куда радостно заселился Андрей и с удовольствием тусил с собакой и кинематографистами. Мы прекрасно проводили время – ходили купаться, ездили в Поленово, гуляли по Тарусе.

Второй фильм, в котором мы снялись вместе с Сережей, назывался «Есенин». История со сьемками «Есенина» тянулась очень долго. Практически сразу после того, как был показан спектакль «Жизнь моя…», в котором Сережа сыграл главную роль, появилась идея снять фильм. Было очевидно, что Сергей рожден для этой роли – он очень здорово совпал с прототипом и внешне, и по харизме. Обсуждения шли долго, я ходила на какие-то бесконечные переговоры, общалась с продюсером, который стажировался в Голливуде, вернулся сюда, чтобы делать громкие, знаковые проекты, и был полон амбиций. Естественно, предполагался полный метр. А поскольку на дворе стояли 90-е годы, и времена были занятные, некие люди, которые занимались нефтью, предлагали некие схемы: «Мы вам даем столько-то денег, вы проводите все это через свою бухгалтерию, а потом возвращаете нам часть». В народе такая схема называлась «отмыванием денег» и законом не одобрялась. Впрочем, деньги тогда отмывали в самых разных областях, и в кино в том числе. Кино даже было предпочтительнее многих сфер – тут можно было не только денег отмыть, но и заодно жену свою в какой-нибудь картине снять, и на фестивали потом поездить. Слава богу, мутные люди в результате куда-то делись, и картину сняли вполне законно и прозрачно. Но длилось все это очень долго, лет 10, не меньше.

За это время я прочла такое количество разной документальной литературы о Есенине, что знала о нем, наверное, больше, чем некоторые есениноведы. Мы изучали многочисленные версии уголовных дел, пытались понять, сам он лишил себя жизни или ему помогли и кому он помешал. Все эти версии сводились в итоге к одному – Есенин вел себя слишком темпераментно и говорил слишком резкие вещи, чем навлек на себя гнев разных структур, которым не выгодно было оставлять его в живых. Слишком уж многим он был поперек горла. Мешал. В общем, я уверена, что его убрали. Но интересно то, что его дело до сих пор засекречено, хотя, казалось бы, почти сто лет прошло. И, боюсь, всей правды уже никто не узнает.

Я познакомилась со многими интересными людьми, с его родственниками, общалась со Светланой Петровной Есениной, его племянницей. В общем, я полностью погрузилась в эту тематику. Но дело не шло, пока им не заинтересовался Первый канал и Константин Львович Эрнст. И тогда было решено снять сериал.

Мы не будем сейчас рассуждать о том, насколько хорошим он получился. Очень многие остались им недовольны. Но так бывает часто, особенно в случае с экранизацией раскрученных литературных произведений и с байопиками, в которых речь идет об известных персонах. У каждого свой Мастер, своя Маргарита, свой Иешуа, у каждого свои Маяковский и Есенин. И все же картина случилась.

К съемкам подошли очень ответственно. На тот момент сериалов, которые снимались как полный метр, было немного. На поток были поставлены недорогие мыльные оперы в картонных декорациях. А тут решили выложиться по полной программе. Находили раритеты, соответствовавшие тому времени, продумывали костюмы, снимали в интерьерах той эпохи, например, в Питере на Витебском вокзале, где с тех времен еще осталась красивая ковка. Продумывали до мельчайших деталей.

Портретного сходства героев с актерами, их играющими, добивались не всегда. Разве что только от знаковых персонажей – Есенина, Мариенгофа и нескольких узнаваемых политиков того времени. На роль Айседоры Дункан пригласили американскую актрису Шон Янг. На мой взгляд, она была слишком худа и моложава. Мы довольно неплохо знаем, как выглядела настоящая Айседора, есть немало ее фотографий и даже видеозаписи существуют, и там довольно хорошо видно, что худой она не была. Но режиссера это не смутило.

Хотя все-таки иногда привлекало именно портретное сходство. Так случилось с ролью, которую сыграла я. Однажды мы поехали в Константиново, чтобы в подробностях изучить место, в котором прошло детство нашего героя. Находясь на экскурсии в музее, я обратила внимание на фотографию одной из женщин, к которым был неравнодушен Есенин. Ее звали Лидия Кашина. Около этой фотографии мы с Сергеем остановились, и вдруг он говорит: «Смотри, как на тебя похожа! Если тебе прическу такую сделать – вылитая ты!» Кашина – это первая романтическая влюбленность молодого Есенина. На фоне деревни Константиново она была настоящая принцесса, и крестьянский паренек не мог даже мечтать о дочери помещика. Она стала его музой (именно ей он посвятил свою поэму «Анна Снегина»). А когда стал старше и вернулся в родную деревню уже несколько в другом качестве, дерзнул приблизиться к Лидии и встретил взаимность.

И в результате мне предлагают в сериале роль этой самой Лидии. Роль была совсем маленькая, буквально пара сцен. Надо было снять, как Есенин влезает в окно Лидии, они о чем-то там говорят, целуются, обнимаются, и через некоторое время он ее покидает. И вот наступает день съемок, уже под нашу сцену задекорирована изба, и я сижу в гостинице, жду, когда меня повезут на площадку. Целый день жду, размышляю, как мне это все лучше сыграть. Уж полночь близится, а команды все нет. И вот, наконец, мне говорят – пора. Сажают в машину, везут. А ехать очень далеко. Добираемся мы до съемочной площадки и тут выясняется, что гример забыла мой грим. Метнуться за ним в гостиницу и обратно – совсем не вариант, пока будем ездить – утро настанет. Ну вот, думаю, дождалась ты, Ира, своего звездного часа! Ждала-ждала – и пойдешь в кадр без грима! Говорю: «А что есть у вас?» – «У меня тут грим на Есенина только». В результате мне накладывают тон Есенина, пудрой как-то его замазывают (поскольку у него более загорелое лицо), и я вхожу в кадр примерно в таком виде, в котором ехала в машине. Хорошо хоть волосы были заранее накручены.

Но потом, увидев, себя на экране, я поняла, что все было к лучшему. Моя героиня сидит в своей комнате, на ней пеньюар, она детей уложила и вообще-то спать собирается. А когда к ней в окно вламывается Есенин, просит его не шуметь, зажигает керосинку, и они начинают беседовать. И как раз то, что у моей героини нет перекрашенного лица, нет этих налепленных ресничек и ярких румян, делает сцену более правдоподобной. Человек же практически уже заснул, а тут дубасят в окно – какие реснички, какие румяна? И по эмоциям тоже хорошо получилось – я после 12 часов ожидания оказалась на площадке, где уставший режиссер и нет грима, меня это все здорово тряхануло, и я вложила в свои реплики максимум запала.

Сергею на этих съемках досталось – будь здоров. В первый же съемочный день на натуре он порезал руку. Дело было в Константинове. Снимали живописные виды, березки, пригорки, речка, все дела. И вот Сергей садится на землю, принимает живописную позу: опирается позади себя рукой … и въезжает ладонью в разбитую бутылку. Знаете, когда от бутылки горлышко отбивают, остается так называемая «розочка» – донышко, из которого торчат зазубренные стеклянные края. Ну вот он в эту «розочку» рукой и уперся, всем весом на нее налег. Потом мы поехали в Питер и там снимали уже вплоть до зимы. И вот сцена в каком-то из проходных дворов, ноябрь, и дует так, что группа держится друг за друга, чтобы не улететь. И так продолжается сутки. Я Сергея ждала в гостинице – плохоньком таком отельчике, где половина лампочек не горела. Я добилась того, что в номер принесли обогреватель и чайник. И вот приезжает Сергей, ног не чувствует, температура 39, а следующая съемка – на следующий день. Я его отпаивала чаем с медом, укутывала, грела, в общем, поставила на ноги, он продолжил сниматься.

С каждым съемочным днем я все больше убеждалась, что мой выбор правильный. Сергей один не справился бы со всем этим бытом, с прессой, с запросами на съемки, на кинофестивали и прочее-прочее. Времени на себя у меня, как мне казалось, не оставалось совсем. Хотя, глядя на свою фильмографию, я с удивлением понимаю, что все-таки умудрялась иногда сниматься.

Вот, к примеру, картина под названием «Я виноват-2». Занятный фильм. Снимали его … цыганские бароны. Одному из них вдруг взбрело в голову, что неплохо было бы сделать кино, он подтянул к этому делу всех знакомых и друзей, снял там весь свой табор. В главной роли – его собственная дочь, в эпизодах – артисты театра «Ромен». Уже на этапе запуска картины было понятно, что ничего хорошего там ждать не приходится, но съемки происходили под Новый год, и у меня, как обычно в это время, встал актуальный вопрос: «На какие деньги покупать новогодние подарки? Не на деньги же мужа!» Вместе со мной там играл Тимофей Федоров, мой партнер по фильму «Наваждение» – была такая картина по произведению Бунина «Натали», где я сыграла главную роль. Он меня, собственно, туда и позвал. Позвонил и говорит: «Слушай, мы с тобой уже сработанные, давай сыграем? Будем изображать таких плохишей, которые главную героиню где-то там заперли и пытаются из нее выбить информацию. Сценарий чудовищный, к тому же это вторая часть фильма, а я видел первую часть, и это за гранью добра и зла. Цыганское хоум-видео, снятое профессиональным оператором». Я говорю: «Согласна, деньги очень нужны. Надеюсь, что эта картина пройдет незамеченной». Мы поменяли внешность, как могли, я сильно накрасилась, напялила на себя белый парик. Он тоже пытался с собой что-то сделать, чтобы скрыть свое истинное лицо. Когда я посмотрела первый отснятый отрывок, стало понятно, что на фоне остального актерского состава смотрелись мы вполне сносно. Хотя и бедно. Жены цыганских баронов надели на себя все лучшее сразу – ну как же, в кино же сниматься! Это были очень богатые женщины. Очень. Золотом увешанные с ног до головы. Но это не помогло – у гримерши косметику все равно увели. Так называемая «шоферская привычка» – хоть коробок спичек, а стырю. Администраторы не пожалели денег на грим, закупили все лучшее, и на второй день у гримера пропала тушь. Гримерша мне жаловалась: «Представляете, Ира, я вам вчера глаза накрасила, а потом на грим пришла женщина в собольей шубе, и после нее тушь исчезла». Кровь не водица, видимо.

Еще одна работа из серии «Никому не скажу, что я там снималась» – детектив «Даша Васильева – любительница частного сыска». Снимали большими объёмами, быстро, бегом, экономили на всем, на чем только можно было сэкономить. Съемки происходили примерно так: нас гримировали, потом мы шли в кадр. Я привыкла, что сначала снимается общий план, потом средний, потом укрупнение – то есть над одной сценой работаем целый день. Куда там! Режиссер говорит: «Камера, хлопушка, начали, входите в кадр!» А нас в сцене шесть человек, как входить-то? В каком порядке? А очень просто – вставайте все в одну линию, оператор будет вести камеру по лицам, а вы будете каждая по очереди свой текст произносить. Начали. Я было решила, что мы репетируем. Но режиссер был другого мнения. Спросил нас: «Все сказали свои слова?» Мы киваем. Он говорит: «Все, снято, переодеваемся». Я пыталась как-то возражать, что мы, мол, толком ничего не сыграли, но он меня слушать не хотел. Снято и точка. В картине с нами снимались мопсы, без которых не обходится ни одно произведение Дарьи Донцовой. Надо сказать, что мопсов на площадке было много, они друг друга подменяли, потому что собаки уставали. Люди не уставали, а собаки уставали. Собаки хотели спать и есть, а люди были железные, работали, пока не упадут. Но зато сняли все быстро и деньги на подарки на Новый год заработали. Я старалась нигде не упоминать, что снималась в этом сериале, хотя появлялась там аж в трех сериях.

Дальше в моей фильмографии идет главная роль в 12-серийном фильме «Любовь. Ру». Снимал его режиссер Владимир Басов-младший. Сергей играл небольшую роль качка-скинхеда, члена какой-то криминальной полувоенной организации, а начальником этой организации, этаким фюрером, был Иван Охлобыстин. И у него так это уморительно получилось, мы рыдали просто. А одну из ролей играла Наталья Гундарева. Мне еще до начала съемок сообщили, что у нее крутой характер и лучше держаться от нее подальше. Появившись на площадке, она сразу стала вникать во все мельчайшие подробности, на которые другие бы и внимания не обратили, например, проверяла высоту каблука героини. В тот момент в кино только появился продакт-плейсмент, и всюду в кадре стояли бутылки «Акваминерале» или чего-то в этом роде. Мы особо на это внимания не обращали. А Наталья, едва увидела эту бутылку рядом с собой, сказала твердо: «Уберите из кадра эту фигню, мне за нее деньги не платят». Я очень удивилась – так можно было? За это еще и деньги должны платить? Надо же, а моя героиня говорила: «Ну что, акваминералочки тебе?» – и я даже не задумывалась, что участвую в продакт-плейсменте.

У Гундаревой была отдельная гримерка, остальные актеры размещались в комнатах по два, по три человека. Это было понятно, у нас был разный статус. Хотя там и Виктор Проскурин снимался, и Евгений Стеблов, и Анатолий Васильев – состав был очень хороший. В какой-то момент Наталья мне сказала: «Ира, зайдите ко мне в гримерку». Я разволновалась – что же ей от меня нужно? К Гундаревой был приставлен специальный парень, который готовил ей чай-кофе, приносил в гримерку. Остальные подходили к общему столу и бодяжили себе в хлипеньких одноразовых стаканчиках растворимое нечто. Так вот она меня позвала к себе и спрашивает: «Какой ты любишь кофе?» Я, уже утомившаяся от растворимой кислятины, которую наливали на общем столе, осмелела и говорю: «Молотый, настоящий, с молоком и сахаром, сахара два куска». Она поворачивается к этому мальчику и спрашивает: «Ты все запомнил? Будешь Ирине готовить по первому требованию именно такой кофе». Он кивнул и тут же принес две чашки – мне и Наталье. Она говорит: «Что тебе ютиться у себя в гримерке, сиди у меня, у нас еще одно зеркало тут есть, тебе места хватит».

В общем, она приняла меня. А тому, кого Гундарева принимала, она становилась второй мамой. Она обо мне заботилась, мы беседовали, вместе читали сценарий, смеялись: «Боже, кто такие тексты пишет!» – и правили его. В общем, мы сдружились. А однажды я уже собиралась домой, вышла на улицу и обнаружила, что идет жуткий ливень. И в этот момент подъезжает Наталья на новенькой, с иголочки, иномарке яркого цвета, опускает стекло и говорит: «Садись, подвезу». Я испугалась, говорю: «Не надо, я вам сейчас все коврики намочу в машине!» Она рукой машет: «Садись давай, я тут газеты постелила, потом выкину!» Такие были лайфхаки у русских женщин. Газеты на коврики класть, чтобы машину не испачкать. И вот я сажусь в машину, а она такая вся роскошная, и поворотники тикают так породисто, когда включаются. «Знаешь, что, – говорит Гундарева, – давай, когда съемки закончатся, я позову своего мужа, ты – Сережу и пойдем вместе поедим суши!» Это было роскошное предложение – тогда только открылись первые суши-рестораны, и это было в новинку. Я спрашиваю: «А это вы своего второго мужа позовете?» (в тот момент как раз активно муссировался в прессе новый брак Гундаревой). Произношу эту фразу и понимаю, что получается что-то очень глупое и бестактное. Ну, думаю, поели суши с Гундаревой. Сейчас она меня из машины выгонит и больше общаться не захочет. И вдруг Наталья начинает хохотать. В голос. До слез. И говорит сквозь смех: «Ира, ну какой “второй”! Я каждый раз, когда влюблялась, брала чемодан и уходила, оставляя все, что накоплено. Как настоящий мужчина. Я из тех женщин, которые просто не могут жить с человеком, когда нет любви».

И я, услышав эту фразу, поняла, что она и про меня тоже. Я тоже не могу жить, если нет любви. Но жизнь иногда мудрее нас. С одной стороны, Игорь – пострадавшая сторона при нашем разводе. А с другой стороны – как посмотреть. Он женат, и у него двое сыновей.

Следующий проект, в котором я приняла участие, назывался «Любовь и правда Фёдора Тютчева», снимала его Наталья Бондарчук. Тютчева играл Николай Бурляев, его дочь – Анна Михалкова, а я играла любовь всей его жизни, Екатерину Денисьеву. Снимали мы в Брянске, до которого добирались поездом. У меня к тому времени уже был кое-какой статус, я ездила всегда в отдельном купе или СВ. Мы с Михалковой одновременно загрузились в один вагон, вошли вдвоем в одно купе, посмотрели друг на друга и хором произнесли: «Вообще-то я обычно езжу одна!» Еще раз взглянули друг на друга, засмеялись и потом до утра проговорили. Приезжаем в город Брянск, абсолютно не выспавшиеся, нас сажают в такси, кругом туман, светает, нас подвозят к темному зданию, в котором не горит ни одно окно, а над зданием гордая вывеска: «БРЯ». И мы понимаем, что это гостиница «Брянск», просто на вывеске перегорели некоторые буквы, но это «БРЯ» нас насмешило – мы хохотали, как безумные. Заселились в гостиницу и почти сразу же получили приглашение от Натальи Бондарчук зайти к ней в номер. Мы думали, она хочет обсудить режиссерское видение наших ролей. Но попали на встречу с каким-то местным культурным активом. Заходим в огромный номер, в гостиной большой лакированный стол, и за ним сидят дамы, представительницы местной музейной элиты. Этакие матроны с укладками и яркими губами, сидят ждут артистов. Вваливаются две актрисы в каких-то плюшевых трениках (ну, потому что они только с поезда, а впереди съемка, где переоденут, причешут и накрасят). Плюхаются перед этими дамами на стулья. Они смерили нас взглядом, поджали губы. Аня говорит: «Наталья Сергеевна, а вы видели, в какой гостинице мы живем?» «Да, – говорит, – в гостинице “Брянск”». «Нет, мы живем в гостинице “БРЯ”», – уточняем мы и смеемся. Тети сделали обиженные лица. И начали вещать о чем-то возвышенном, о Тютчеве, о культуре. Мы киваем, я на Аню поглядываю, а она делает такое выражение лица, типа «Езус-Мария, надо бежать отсюда!» И вдруг одна из женщин говорит: «Вы вот будете снимать у нас в заказнике, в доме Тютчева. И вот есть такая книга…», а вторая, глядя на нас, произносит высокомерно: «Ну я не уверена, что эти девушки ее читали!» И губы у нее такие цвета сливы с вишней, и так она их поджала, куриную гузку из них сложила. Аня на нее смотрит внимательно и вдруг серьезно так говорит: «Да мы вообще читать-то не умеем, о чем вы». И в этот момент мы понимаем, что пришло время нам срочно бежать и учить роли, потому что в этой теплой компании нам явно не место. Потом, когда они Наталью Сергеевну отпустили и мы обсуждали эту встречу, Бондарчук тоже смеялась вместе с нами. А сьемки были очень милые, все получилось отлично, мы все подружились, а Николай Бурляев с тех пор, когда звонил нам домой, всегда говорил мне: «Привет, жена». Я отвечала: «Ну привет, муж». Сергей пару раз дернулся, услышав эту фразу, но я ему объяснила, что это Бурляев, и потом он уже даже не реагировал.

А потом я «снялась» … в мультфильме. Назывался он «Столичный сувенир», и там рассказывалось о девочках, которые приехали покорять Москву. Среди персонажей была одна девочка-модель, которую звали Ира. Так вот я мало того, что озвучила эту Иру, ее еще с меня рисовали.

Похожая ситуация возникла и с мультфильмом «Князь Владимир». Мне позвонили с обычным в то время предложением: «Ирина, здравствуйте, а вы нам не поможете уговорить Сергея озвучить героя в нашем мультфильме?» Такие звонки раздавались часто. И прямо пары фраз хватало, чтобы стало понятно, что звать на роль будут не меня. Я рассматривала все предложения, которые поступали, и потом передавала суть звонка Сергею. Идея поработать над мультфильмом «Князь Владимир» показалась мне очень интересной. Он планировался как часовой полнометражный фильм, ребята прислали красивые эскизы персонажей, нарисованные вручную. Но, видя, что мы колеблемся, продюсер решил сделать ход конем. «Ирина, у нас в мультфильме есть героиня одна, ее зовут Анна Византийская». Я говорю: «Не может быть! Вы знаете, что одна Анна Византийская уже была в моей жизни». «Тем более, – сказал продюсер, – мы хотим вам предложить ее озвучить. А вы, пожалуйста, все-таки уговорите Сергея тоже с нами поработать». Проект мужу понравился, и Сережа согласился. Когда мы пришли знакомиться с фронтом работ, нас пригласили на студию, где этот мультфильм делается. Ведущий художник Юрий Кулаков увидел меня и говорит: «У нас главная героиня сейчас в проработке. Можно мы придадим ей ваши черты?» Я согласилась, и они с меня срисовали мою Анну. Только внесли единственное изменение. Мужчинам, работающим над образом, явно нравились женщины с фигурами Моники Беллуччи. Так что у моей героини было мое лицо, и мои руки, а грудь и бедра – от Моники.

Еще один мультик, где героиня говорит моим голосом, назывался «Про Федота-стрельца». Сначала это был проект аудиокниги. К нам обратился режиссер и сказал, что Леонид Филатов, автор этого произведения, очень хотел бы, чтобы Сергей поработал над ролью Стрельца. Филатов чувствовал себя уже не лучшим образом: практически не играл, вел на телевидении передачу «Чтобы помнили», посвященную воспоминаниям об ушедших товарищах и коллегах. И он очень хотел сделать из своего «Федота» аудиокнигу. Одну попытку к тому времени он уже предпринял – в постановке приняли участие очень известные артисты из Театра сатиры, и по отдельности все их голоса звучали просто прекрасно, а вместе никак не монтировались, получалось какое-то лоскутное одеяло. Филатова это не удовлетворило. Сергей согласился попробовать в одиночку озвучить всех персонажей этой истории. Он работал какое-то время над программой «Куклы» – была такая пародийная программа, где рисовали шаржи на известных политиков и звезд и говорили их голосами. Это был очень мощный актерский тренинг для него. «Единственное условие, – сказал Сережа, – я не буду делать голос Маруси-голубицы, это получится очень утрированно. Пусть его запишет Ира».

Опыт озвучания у меня тогда уже был. Один раз я озвучивала прибалтийскую актрису в продолжении «Мушкетеров» – фильме под названием «Тайна королевы Анны». А второй раз говорила за Ксению Качалину, бывшую жену Миши Ефремова, в фильме «Письма в прошлую жизнь». Ксения не смогла приехать на озвучание, была в тот момент в киноэкспедиции, в каких-то степях. И меня попросили максимально точно интонировать ее голос. А поскольку у меня хороший слух – мне это удалось. Никто так и не понял, что в фильме говорит не она. Еще я озвучивала рекламные ролики – в общем, много работала с голосом. Говорю: «Я согласна, только если ты будешь рядом и будешь режиссировать. Мне не хочется бледно смотреться на твоем фоне, я хочу, чтобы Филатов остался доволен». И мы многократно проговорили вот это: «Здравствуй, Федя, ты да я, мы теперь одна семья», пока наконец не нашли правильную интонацию. Филатов наши пробы одобрил, сказал, что очень ему понравилось решение персонажей: он никогда не думал, что генерал в его сказке может говорить голосом Брежнева. Это была идея Сергея. Во время мозгового штурма мы читали бесконечно «Федота-стрельца», и вдруг Сергей говорит: «Вот читай. “Ишь, медаль, большая честь! У меня наград не счесть, Весь обвешанный, как елка, на спине и то их шесть”. Это же про Брежнева! Я нашел голос».

Вообще, поиск голосов был невероятно интересным творческим процессом. Мы до глубокой ночи сидели на кухне, пробовали разные варианты, обсуждали, и Андрюха, бегая туда-сюда, то чаю заварить, то что-то взять из холодильника, притормаживал и с любопытством слушал, о чем мы там беседуем. И было очень приятно, что Леонид Алексеевич так высоко оценил наш труд. Потом он еще попросил Сергея поработать над «Любовью к трем апельсинам», и там уже и было полнейшее шапито, например, Моргана говорила голосом Валерии Новодворской.

Однажды мы с Сергеем ехали куда-то по делам, и вдруг он говорит: «Давай заедем к Филатову, он ждет». «А может, – говорю, – в следующий раз? Сейчас некогда». А следующего раза не случилось. Потому что вскоре Леонида Алексеевича не стало.

Но он успел сказать Сергею, что «Любовь к трем апельсинам» в его исполнении ему тоже понравилась. «Главное – моя внучка Оленька одобрила», – сказал Филатов. Для него мнение внучки было очень важно, потому что он понимал – ребенка не обманешь.

Так вот, возвращаясь к «Федоту-стрельцу». Я много раз слушала аудиоверсию, и у меня вдруг родилась идея сделать мультик. Я ехала на кинофестиваль и, зная, что там будет продюсер Сергей Сельянов, давно занимающийся мультфильмами, взяла с собой диск с записью аудиокниги. Дождалась, пока Сельянов отошел от толпы кинематографистов покурить, подхожу к нему и говорю: «Здравствуйте!» Он даже попятился. Видит – я такая в макияже, платье, каблуки. Подумал, что я, наверное, роль буду просить. А я беру клатч, оттуда достаю диск и говорю: «Вы же мультики делаете? У меня к вам предложение, а вот это – материал. Послушайте, там все уже готово, только героев нарисовать останется». Он взял диск, поблагодарил, сунул в карман пиджака и ушел. «Понятно, думаю, сейчас закинет в бардачок машины и забудет там навсегда» Проходит больше года, я уже и надеяться перестала, и вдруг звонок. «Ирина, здравствуйте, мы проводим кастинг на героев анимационного проекта про Федота. Безруков у нас утвержден на главную роль априори. Мы хотим вас попробовать». Я говорю: «На Марусю?» – «Нет, там у нас уже Хаматова. А не хотите ли озвучить принцессу?» Я даю согласие на пробы, и в этот момент у меня случается какая-то жуткая ангина, голос пропадает напрочь, я могу только молчать или шипеть по-змеиному. Но пробы пропускать нельзя. Я приезжаю, хриплю: «Здрасьте». Режиссер страшно удивился. «Вы кто?» Я, говорю, пришла пробоваться на роль принцессы. У режиссера глаза полезли на лоб. «Нет, – говорю, – вы не волнуйтесь, вообще-то обычно у меня голос высокий и чистый, а не вот то вот безобразие, которое вы слышите». Режиссер, как мне показалось, не поверил ни одному моему слову. Но я и не думаю останавливаться. Вынимаю диск с записью аудиоверсии «Федота» и протягиваю ему: «Послушайте, там мой настоящий голос! Ну уделите мне пять минут, что вам стоит!» Он понимает, что я не отстану, и машет рукой, ладно, мол, поставьте. Слушает буквально шесть секунд и с облегчением говорит: «Ну другое же дело! А то пришли и говорите голосом, которым Бабу-ягу надо озвучивать. Лечитесь, я вас утверждаю». Это было самое, наверное, необычное в моей жизни утверждение на роль. И потом мы уже мою эту анорексичную принцессу прекрасно записали, много смеялись и прикалывались. Она получилась яркая и неповторимая, очень ее люблю.

Следом опять случился мультик. Звонит девушка и сообщает, что они на одном детском канале снимают мультипликационный сериал «Хуторок», и не могла бы я посмотреть эскизы. «Да, но вот только мне очень неловко. Вы не могли бы и Сергею дать тоже посмотреть?» – «Я, – говорю, – не поняла – вы мне работу предлагаете или Сергею?» – «Вы понимаете, какое дело, там из женских ролей только бабушка. Вы сможете ее озвучить? А если вы ее озвучите, сможет тогда Сергей озвучить всех остальных героев – барана, пса и кота?»

Мы поехали на студию, чудесный художник показал нам замечательные картинки, они нам сразу понравились. Я всегда считала, что и детское кино, и мультики – это именно то, чем следует заниматься. Роу, снимавший свои невероятные сказки, останется в веках. И снимать их надо качественно. Все что угодно может быть одноразовым, но искусство, которое делается для детей, должно базироваться на нравственных законах. Должно учить добру и миру.

Мне всегда хотелось делать мультфильмы, и я была счастлива, что мне представилась такая возможность.

На студии нас встретил потрясающий режиссер Дмитрий Ершов. Мы знакомимся, а потом я замечаю что-то странное. Все, кто проходит мимо Дмитрия, останавливаются, прикладываются к его руке и говорят: «Батюшка, здравствуйте». Я говорю: «А что тут происходит?» Он говорит: «Меня можно называть на “ты” и руку целовать не обязательно, я по первому образованию аниматор. Но вообще я священник. Утром служу, а вечером рисую». Такой вот диапазон у человека был. Он потом еще снялся в роли священника в фильме «Пушкин. Последняя дуэль» у Натальи Сергеевны Бондарчук, венчал Пушкина и Натали.

Мы отлично поработали над тем мультиком, я озвучила бабушку – бабу Зину, которая выпасает всех этих персонажей и которые вечно ей доставляют массу хлопот. Она с ними как-то управляется, параллельно что-то вяжет, убирает и поет себе под нос «Ромашки спрятались…». Очень забавная такая бабулька получилась.

А потом снова случилось кино. Называлось «Полный контакт». А рабочий процесс смело можно было бы поименовать «Полный привет». Потому что другими словами это не описать никак. Однажды летним днем мне поступил звонок. «Ирина, вы можете прилететь через два дня на съемки? Понимаете, мы уже снимаем, а у вас главная роль». Я говорю: «Стоп, что происходит? Почему вы уже снимаете, у меня главная роль, и я об этом не знаю? Кто вы вообще?» – «Понимаете, у нас уже была главная героиня, другая, не вы. Но она уехала внезапно, а вот теперь главная роль ваша». – «А можно узнать, кто был до меня?» – «Анфиса Чехова». Я смотрю на себя в зеркало и говорю: «А, конечно, какие вопросы, я понимаю ваш выбор, мы же с ней близнецы! Нас же родная сестра не различит!» – «Разделяем ваш сарказм, но все-таки вышлем вам сценарий, вдруг у вас получится приехать?» Сценарий мне неожиданно понравился – такая ясная и четкая история про отношения, очень тонко выписанная. «Ладно, – говорю, – а кто еще из артистов задействован?» – «Вашу дочь играет Агния Кузнецова». Фильмы с Агнией тогда очень шумно прошли, о ней все говорили, и я подумала, что вряд ли такая востребованная актриса согласится сниматься в какой-то ерунде! И решила поехать.

Приезжаю в Питер, прихожу на встречу с режиссером по фамилии Карман. Интересуюсь его фильмографией. И он мне вдруг говорит: «Да я вообще не режиссер. Просто решил вот снять фильм. А вообще у меня небольшой рыбный заводик». Я говорю: «Вы меня разыгрываете сейчас?» – «Нет, – говорит, – правду говорю. Завтра приступаем к съёмкам».

Утром приезжаю на площадку, вижу злую Агнию. Думаю – занятно, еще ничего не началось, а она уже злая! Говорю ей: «Привет, дочка. Я буду играть твою маму». – «Ну-ну», – буркает она. И я не пойму – то ли я ей не нравлюсь, то ли настроение с утра плохое. «А ты мне можешь объяснить, что случилось с Анфисой?» – «Она, – говорит, – отснялась два дня, потом сказала в адрес режиссера длинную матерную фразу и уехала» Я было удивилась, но Агния меня уверила: «Скоро сами все поймете». Меня гримируют, я иду в кадр. И понимаю: что-то не то. Я играю свою сцену – и тишина. Никто мне ничего не говорит – хорошо, плохо или как вообще? Говорю: «Простите, пожалуйста, а вот эта сцена, которую мы сейчас сняли, – она вас устраивает?» Режиссер говорит: «Да-да, мне все нравится». Ушли на перерыв, сидим с Агнией в кафе, она под нос себе тихо матерится. Я говорю: «Ничего не понимаю, что здесь творится?» – «А вы не видите? – говорит Агния. – У нас кино снимает человек с улицы». – «Так это не шутка?» – «Нет, он действительно рыбным заводом заведует». – «Но он рассказывал, что одно кино все-таки снял». – «И вы себе не представляете, что это за кино», – ухмыляется Агния. Речь шла об очень, я бы даже сказала, крайне странном документальном фильме. Товарищ решил запечатлеть на пленку своего рода психологический эксперимент. Он опубликовал объявление о найме на работу, к нему приходили соискатели, и он протягивал им тарелку пирожных, сделанных в виде… экскрементов. И говорил: «Если вы это съедите – я вам дам такую-то зарплату». Все это снималось скрытой камерой. В общем, я поняла, что мы имеем дело с весьма необычным, самобытным режиссером.

Вскоре мне стало предельно ясно, почему сбежала Анфиса Чехова. Люди, которых понабрал режиссер, не имеют ни малейшего представления о том, как делается кино. У нас есть костюмер, но нет ни его помощника, ни реквизитора. Режиссер рассудил, что эти люди не нужны, и зачем на них вообще деньги тратить – непонятно. А кто нам все декорировать будет? Кто шторы повесит так, чтобы квартира не выглядела заброшенной общагой? Кто будет элементарно мыть чашки, если мы кофе пьем в кадре несколько дублей подряд? Кто будет заваривать его и приносить?

Актер, которому досталась главная роль в этом фильме, попал на съемочную площадку случайно. Я спросила режиссера, по каким критериям он утверждал человека на главную роль, он мне ответил следующее: «Ну понимаешь, ко мне пришел человек и сказал, что у него давно не было ролей и ему нечего есть. Я его пожалел». – «Здорово, – говорю, – а чего б просто денег ему не дать?» Нет, он не плохой актер был, просто не из этой оперы. Ну это как Шнуров вдруг будет графа Волконского играть. Постер этого фильма тоже весьма странный получился. Там моя героиня смотрит на зрителя, а из глаз вылетают «синие молнии».

В общем, я сначала напрягалась, глядя на то, что происходит вокруг, а потом думаю: «Что я от него вообще хочу? Человек рыбой торгует».

Но зато с Агнией мы подружились. Обратно ехали в купе, она вышла умыться, а я ей в это время постель застелила. Она возвращается и говорит: «Мама…» Ну да, я вошла в образ, стала на время мамой, и не только в кино. Спустя какое-то время я танцевала в проекте «Танцы со звездами» с ее мужем Максимом Петровым. И на одной из передач, прямо в эфире, объявила: «Мы с тобой родственники, я мама твоей жены, теща твоя». Он опешил. Пришлось объяснить, что я киномама.

А дальше был проект, который чуть не отправил всю нашу семью жить на улицу. Сергей решил выступить в качестве продюсера – снять кино под названием «Реальная сказка». В то время был такой период, что практически ничего детского не снималось. Все с Запада приходило. А наш детский кинематограф исчез, как будто его и не было совсем. Я много об этом думала и удивлялась: сказки снимались в нашей стране во все времена, даже в войну. А тут настало безвременье какое-то. Поэтому Сергей и решил сказку снять. И все свои, а также мои сбережения мы вбухали в этот проект. Вот буквально все, что было. У него был компаньон, который его на это дело подбил и создал совместно с ним компанию. И была договоренность – Сергей занимается творческой стороной мероприятия, а этот компаньон рулит финансами. Проект двигался очень непросто и требовал очень больших финансовых затрат. Мы обратились на киностудию «Баррандов» в Праге, они нам соорудили какие-то сумасшедшие по своей сложности декорации. По сценарию у нас там идет борьба добра со злом, борются они повсюду, в том числе и в воде. Для того чтобы снять водную битву, отстроили грандиозный хромакейный павильон с зелеными стенами и нереальной величины бассейном. Денег это все стоило нереальных, в какой-то момент они у нас закончились. Проект пришлось заморозить. Но декорации никуда не денешь, они стоят, их надо оплачивать. А, значит, мы теряем деньги просто так. После года простоя мы поняли, что надо продолжать съемки – дети, снимавшиеся в фильме в главных ролях, за это время повзрослели так, что тянуть дальше было нельзя.

Мы приехали в Чехию. Встретились с нашей подругой Мирой Гавьяровой. Она меня изрядно удивила тем, что стала приводить на нашу съемочную площадку чешские телевизионные группы, которые снимали меня в процессе работы и брали у меня интервью. Я сначала не поняла, в чем дело и чем я их так интересую. А когда ко мне на улице подошел незнакомый человек и сказал: «О-о-о! То е маминка Коли», все встало на свои места. Оказывается, чехи фильм «Коля» смотрят, как мы «Иронию судьбы», по многу раз. Из наших актрис они знают Инну Чурикову, так как очень любят фильм «Морозко» (у них он звучит как «Мразек») и Ирину Безрукову, потому что она мама Коли.

Съемки «Сказки» для меня оказались нечеловечески тяжелыми. Я играла Василису Премудрую, на мне был исторический костюм и красные сапожки. И в этих сапожках я должна была бегать по воде (якобы по болоту), борясь со злом. Сапоги черпали воду, и через несколько шагов я уже бежала, неся на каждой ноге по ведру воды – не очень-то разбежишься. А передвигаться надо было быстро, потому что под водой уже каскадеры заряжены. Сколько они могут там на глубине просидеть без воздуха? Недолго. И вот я бегу, а они выскакивают из-под воды с намерением на меня (то есть на мою Василису) напасть. И вроде я понимаю, что все тут адекватные люди и рубить по-настоящему меня никто не будет, но все равно страшно, когда вооруженные до зубов люди вдруг резко появляются на поверхности.

Бегать вот так приходилось целый день. Чтобы каскадеры не околели в своих доспехах под водой, бассейн подогревали. И павильон превращался в сауну. Побегаешь вот так в клубах пара – сердце выскакивает, ноги не двигаются. А вокруг – голые зеленые стены, глазу не за что зацепиться. У меня в какой-то момент галлюцинации начались – от этой зелени вокруг, от жара, духоты и физической нагрузки.

В общем, работы было очень много, съемки все не заканчивались, зато деньги снова иссякли. И в один прекрасный день я осознала, что сижу на своей кухне и передо мной лежит документ, гласящий о том, что мы берем кредит под залог нашей квартиры. Единственной нашей жилплощади. У меня в руках ручка, которой я собираюсь поставить подпись на этом документе. Я на секунду прихожу в себя и говорю: «Сереж, а если что-то пойдет не так, где мы будем жить?» – «Ну кино же надо доделать?» – говорит Сергей. Подходит Андрюша. Смотрит. И говорит: «Мама, не делай этого. Где мы жить будем?» Я отложила ручку.

Андрей, как обычно, появился очень вовремя, и его интуиция нас спасла. Потому что в дальнейшем вскрылись неприятные вещи – партнер Сергея просто-напросто обирал проект. Обычная такая банальная история: один партнер, пользуясь наивностью другого, обводит его вокруг пальца. Он нас практически разорил и чуть не выставил на улицу. Мы начали искать другие пути решения вопроса, пошли к телевизионным боссам, и нам удалось продать картину на каналы. Это решило проблему – мы не вышли даже в ноль, но квартиру сохранили и фильм досняли. Получилось достойное кино.

Глава 26. Губернский театр

В один прекрасный день Сергею поступило интересное предложение. Его попросили возглавить театр. Точнее, даже два подмосковных театра, которые объединили в один. Сергей назвал получившееся объединение «Московский губернский театр». Он согласился стать худруком, но, когда пришел принимать дела и посмотрел, что там происходит, пришел, мягко говоря, в недоумение. Вопросов по тому, как велись дела в этом заведении, было больше, чем ответов. Там лет 15, как минимум, не велась толком документация, часть архивных документов отсутствовала. А директор одного из этих театров предпочитал руководить подотчетным ему заведением из Карловых Вар, в Москву редко заезжал. Неплохие такие финансовые возможности у директора скромного театра. Артисты его при этом жили крайне скромно.

Мы начали разгребать эти «авгиевы конюшни». Все разговоры в доме велись только о театре, мы все были вовлечены в это дело. Андрей пришел однажды к нам, посмотрел на работу администраторов и говорит: «Мам, так гостей не встречают». У него к тому времени уже был большой опыт работы в Барвихе, он знал, что говорит. К тому времени обучение Андрюши в университете уже подходило к концу, и он мог полноценно выйти на работу. Я его стала просить помочь нам. «Я вообще-то хотел другим заняться», – сказал мне сын. Но я его упросила хотя бы год, пока мы не встанем на ноги, поработать администратором.

Хороший администратор был нам очень нужен, просто позарез. Мы себя позиционировали как театр-дом, театр, доступный для всех, в том числе для людей с особыми потребностями. Тогда так плотно о доступной среде никто не говорил, но мы решили, что это необходимо. И еще до открытия театра, на этапе ремонта, стали продумывать, как сделать все правильно. Я пригласила к нам комиссию по работе с инвалидами из Думы. Потом прибыл человек на инвалидной коляске, проехал везде и сказал: «Тут не могу проехать, а тут неудобно», и мы расширяли проемы и убирали порожки.

Новый директор, который уже приступил к своим обязанностям, предложил Андрею стать старшим администратором. Андрей посмотрел на предполагаемые должностные обязанности и сказал, что не соответствует той должности, на которую его зовут. Старший администратор – это ответственность за всех администраторов в театре плюс масса бумажной работы. Поскольку команду набирал не Андрей, а директор, там были несколько человек, за которых мой сын не то что отвечать не хотел – он бы, была б его воля, вообще бы их уволил. Сговорились на том, что сын будет координировать работу других администраторов, но отвечать за них не будет. Мы все с этим согласились.

Помню один из первых высоких визитов в наш театр. К нам приезжал губернатор Московской области. Андрей встречу высокого гостя взял на себя, его-то высокими гостями было не удивить. Протокольная служба губернатора заранее согласовала программу визита, меню, все детали визита. Приехал Андрей Юрьевич Воробьев в назначенный день, со всей свитой. Вернее, сначала приехала охрана, помощники. Они привезли с собой еду и воду, накрыли столы, проверили все входы и выходы, заняли свои места, и только тогда появился губернатор. Андрей поздоровался с ним и спокойно повел в специальную комнату для приема гостей, из которой был отдельный выход в ложу. Андрей ответил на вопросы. Сказал: «Если я понадоблюсь, я здесь» – и отошел подальше. Потом проводил губернатора в ложу, усадил, поинтересовался, все ли хорошо – в общем, мы увидели, что он в своем деле, как рыба в воде, он не волнуется, не теряется и может принять человека любого уровня.

С тех пор всех наших именитых и важных гостей встречал именно Андрей. Многие потом говорили, что так, как мой сын, редко кто может встретить гостя.

Так прошел год. Я спросила сына: «Ну ты решил что-нибудь? Определился со своим будущим?» – «А когда, мам, мне было определяться? Работа сплошная». Я говорю: «Ну, может, и на второй год останешься?» В театре было очень интересно. Работа кипела. Формировался костяк профессионалов, пополнялся репертуар. Андрей это все понимал. И сказал: «Ладно, давай еще сезон. Но потом уже не проси!»

Глава 27. Последнее путешествие Андрея

Второй сезон работы нашего театра был в самом разгаре, наступила пора, которую артисты называют словом «елки». В период новогодних праздников театры обычно работают в три смены, и все сотрудники валятся с ног. Андрей не был исключением. После того, как схлынула новогодняя горячка и были отыграны новые премьерные спектакли, он решил взять себе небольшой отпуск. И предложил мне присоединиться к нему. «Помнишь, мы мечтали когда-то съездить во Вьетнам? Давай сейчас это осуществим?» Мы с Дрю много путешествовали, особенно нас интересовала тема древних цивилизаций нашей планеты. И вьетнамские древности были в их числе.

Меня очень растрогало приглашение Андрея. Согласитесь, нечасто 25-летние сыновья приглашают мам в совместные поездки. Для меня это был знак, что мы с ним действительно на одной волне и ему со мной так же интересно, как и мне с ним. Но неожиданно нам с Сергеем пришло приглашение на кинофестиваль в Сербию. И я бы, может быть, не придала этому приглашению такого уж большого значения, но туда обещал приехать Эмир Кустурица. Мы с ним давние знакомые, были у него в деревне Мечавник, которую он построил когда-то для съемок своего фильма «Жизнь как чудо» и потом поселился там. Кустурица говорил, что это настоящий рай на земле и никакого другого ему не нужно. В этой деревне есть все для того, чтобы он, Эмир, был счастлив – и кинозал, и храм, и ресторанчик, и многое другое. Помню, как Кустурица приезжал в наш театр, и мы обсуждали идею постановки спектакля по его пьесе. И сначала говорили о постановке, а потом Эмир как-то незаметно перевел тему и стал рассказывать о коровах, которых привез из Шотландии. И в этот момент у него прям глаза загорелись. А потом Кустурица признался, что последнее время творчество его не слишком занимает. Гораздо больше вдохновения ему дает крестьянское хозяйство, его жизнь в Мечавнике.

Но так или иначе на постановку мы его все-таки уговорили. Это были долгие переговоры, Андрей нам помогал, показывал театр, переводил. Но предстояло еще обсудить массу деталей, и фестиваль был вполне подходящим местом для встречи с режиссером. Я не знала, что мне выбрать – деловую поездку или путешествие с сыном. Андрей говорит: «Я все равно полечу во Вьетнам, так что решай». У меня возникло непередаваемое чувство, что Эмир подождет. И вообще все на свете подождут. Я решила, что поеду с Андреем. Может быть, моя интуиция мне подсказывала такое решение, но я не могла полагаться только на интуицию, поэтому обосновала все для себя весьма логично: мы только и делаем, что безостановочно работаем, вне работы почти не общаемся, год выдался напряженным. К тому же возраст у парня такой, влюбится-женится – и ищи-свищи. Мы много тогда шутили на эту тему, говорили, что, может, пора уже ему подыскивать какое-то жилье, я говорила, что молодые пары должны жить отдельно. «Понимаешь, Андрей, я же буду все время на твоей стороне, а это может помешать взаимоотношениям между тобой и твоей девушкой». Он говорил: «Мам, ты успокойся, я не собираюсь приводить сюда девушку. Не встретил я еще ту самую. А если возникнет такая необходимость, сниму квартиру». – «Правильно, – говорила я, – но только не очень далеко от меня. Если что, будешь прибегать в гости, чаю выпить, поболтать, перекусить». И я все ждала, когда это случится. Подначивала его. Говорила: «В твоем возрасте надо чаще интересоваться, когда родителей не будет дома». Он смеялся: «Мам, вообще-то вас и так почти никогда не бывает дома». И это была чистая правда. Мы с Сергеем жили на чемоданах – съемки, фестивали, гастроли, театр. Дома нас редко можно было застать.

В общем, я приняла решение. Говорю Сергею: «Поезжай сам на фестиваль, там всего два-три дня, а я действительно очень хочу поехать с Андрюшкой». И мы полетели во Вьетнам.

Мы решили не экономить на себе и выбрали очень хороший отель. Я много путешествовала и знала, как важен уровень отеля в странах с влажным климатом. Заселившись в отель, поняли, что не прогадали. В номере был балкон, на котором стояли столик и огромная круглая банкетка с разномастными подушками на ней – идеальный антураж для того, чтобы пить кофе и смотреть на рай, который расстилался под окнами. А там действительно был рай – особенно если сравнить с февральской Москвой. Гамаки, пальмы, постриженные лужайки, цветы и океан. В ресторане можно было найти все, что пожелает душа – немыслимое изобилие фруктов, вкуснейшие десерты, шампанское на завтрак и прочие атрибуты роскошной жизни.

В первый же вечер мы расположились под пальмами с видом на безлюдный пляж, заказали чайник чая и приступили к любимому занятию – разговорам на самые разные темы. Людей вокруг почти не было, в темноте мерцали фонарики гирлянд – у нас такими только под Новый год улицы украшали, а там вся эта красота радовала глаз круглогодично – рядом шумело море, в общем, были созданы все условия, чтобы мы с сыном расслабились и наслаждались отдыхом.

Болтали мы чуть ли не до утра и обсудили все на свете, даже пластические операции. Я делилась с Андреем своими размышлениями о том, что все мои ровесницы себе уже подтянули все, что можно. «С одной стороны, – говорю, – я их понимаю – хочется продлить молодость, еще поиграть лирических героинь. А то опыт-то большой, а внешность уже не очень позволяет. В разряд взрослых мам и молодых бабушек переходить как-то пока не хочется. А с другой стороны – страшно. Мало ли какой результат после этих подтяжек будет?» Тогда как раз вошли в моду эксперименты с губами, девушки ходили неестественно губастые, как утки Дональды Даки. Выглядело это смешно и жалко и красоты (на наш с Андреем взгляд) им не добавляло. Андрей выслушал все мои аргументы, все мои метания по поводу того, делать мне что-то со своей внешностью или не рисковать, и ответил: «Не бойся оставаться самой собой. Потому что если тебя любят, то уж никак не за то, что у тебя где-то что-то подтянуто или где-то что-то пришито. Если ты заметишь, пластика очень редко бывает удачной». Я пыталась возразить: «Хорошо тебе говорить, ты мужчина, и тебе 25 лет. А я не молодею!» Андрей возмутился: «Послушай, что ты такое говоришь? Ты же запускаешь программу старения!» И я задумалась – может, он действительно прав?

Говорили мы обо всем. Андрей всегда поражал меня своим человеколюбием, тем, как он умудрялся избегать осуждения, как он тщательно выбирал слова для выражения своих мыслей. Я спрашивала: «Как тебе удается жить по совести?» – «А в чем смысл врать себе и другим?» – отвечал он. «А как получается общаться с окружающими, никогда не оскорбляя и не обижая их?» – «Ну так это известная истина – относись к другим так, как ты хотел бы, чтобы относились к тебе. Не у всех это получается? Так потому что надо практиковать такой подход, а не просто цитировать мудрые мысли», – объяснял мне мой 25-летний сын. И я не уставала поражаться его мудрости и зрелости. Андрей, несмотря на свой юный возраст, стал в каком-то смысле моим духовным учителем.

В вопросах веры мы с Андреем сошлись на том, что в каждой религии есть свой, особый взгляд на мир, но очень много похожих моментов – к примеру, постулат о том, что бог един. И мне кажется, что так и есть – вот этот верховный криэйтор, которого называют богом, он един для всего мира. Он создал природу, животных, каждый цветок, каждого человека. И я никогда не понимала, зачем так яростно биться, выясняя, чей бог правильнее, если он один. Однажды мы с Андреем были в Египте и пошли на гору Синай. Восхождение длилось всю ночь, и мой сын, хотя был школьником, ни разу не пискнул, что он устал или хочет есть, или ему холодно. Он стойко дошел до вершины и встретил рассвет. Вместе с нами шла самая разношерстная публика: монахини, туристы – пузатые дядьки со своими красотками, египтяне с верблюдами. А когда мы спустились, то у подножия горы обнаружили храм Святой Екатерины. А рядом с этим храмом, буквально на расстоянии нескольких шагов, стояла мечеть. И струйка туристов, спускающаяся с горы, делилась на две части – одна в одну дверь входила, другая – в соседнюю. И не было между ними никакой вражды и противоречий. Мне всегда казалось, что мир должен быть именно таким, и именно за таким миром будущее. Люди как капли в океане, вроде обособлены, но в то же время едины. В этом мнении мы с Андреем совпадали.

Мы с Андрюшей читали много книг по философии, изучали анатомию, альтернативную медицину. Читали книги Дэвида Хокинса, Эдгара Кейси, были впечатлены книгой Рэймонда Моуди «Жизнь после жизни», где собраны триста историй людей, побывавших в клинической смерти. Еще там рассказывалось о вспышках памяти у детей, отсылавших к их прошлым жизням. Поразила одна из историй: мальчик пришел с мамой в гости к незнакомой ему женщине и сказал: «Здравствуй, я твой муж». – «Но у меня нет мужа», – говорит женщина. «Я знаю, меня убили в этой комнате», – сказал мальчик и сообщил дату смерти и оружие, которым его убили. Женщина опешила и говорит: «Но ведь пулю не нашли и оружие не найдено, как ты можешь знать?» Мальчик говорит: «Пуля – вот здесь, за плинтусом». Отодрали плинтус – и действительно там была пуля. Истории, описанные в этой книге, были документально подтверждены, и каждая из них поражала воображение.

Андрей тонко чувствовал людей. Меня всегда это поражало: вроде мы оба смотрим на одного и того же человека, но я как будто рассматриваю его сквозь темное бутылочное стекло, и для меня его душа – потемки. А Андрей видит насквозь. Это его свойство начало проявляться в самом раннем детстве. Помню, когда ему был год или около того, он очень веселил публику на наших семейных сборищах. Ему говорили: «Андрюша, поцелуй свою тетю», и он смешно вытягивал губки, делал поцелуйчик. Всех это невероятно умиляло. Однажды случился чей-то день рождения, было много гостей, Андрей был в хорошем настроении, всем улыбался, ко всем шел на ручки. Одна женщина говорит: «Андрей, а меня поцелуешь?» – берет его на ручки и тянется к нему губами. И вдруг с Андреем что-то случилось. Он, как маленький котенок, уперся руками-ногами ей в грудь и в шею, начал ее отталкивать, кричать и плакать. Его никто не пугал, до этого он целовался со всеми нашими родственниками и не выражал никакого неудовольствия. А тут прямо ощетинился. Мне стало неловко, я стала его уговаривать: «Ну что же ты, Андрюша». Но он ничего не хотел слышать и орал, пока не оказался у меня на руках. Став постарше, он встретил на улице эту женщину с мужем, с ним поздоровался, назвал его по имени, стал беседовать, а на нее даже не взглянул. Я в глубине души не очень расстроилась, видя такое его поведение – мы все были в курсе того, что эта дама, мягко говоря, не самый хороший человек. Но Андрей в своем нежном возрасте не мог знать таких подробностей. Как он это почувствовал? В этом был весь Андрей.

Точно так же он чувствовал и людей, с которыми нам приходилось работать. Пришел однажды домой и говорит: «Мама, я хочу уволиться из театра!» Я говорю: «Здравствуйте, новости! А что такое случилось?» Оказалось, что на работу взяли нового сотрудника, и он оказался начальником Андрея. «Он непорядочный человек», – сказал Андрюша. Я не стала делать поспешных выводов, понаблюдала за этим парнем и вскоре пришла к выводу, что мой сын оказался прав. Новый сотрудник врал, изворачивался, сваливал недостатки своей работы на других людей, выгораживал себя перед начальством и вообще был нечист на руку. Андрей снова оказался прав. И ему достаточно было буквально взглянуть на этого человека. Он всегда очень удивлялся: «Мама, ты разве не видишь сама, что вот этот человек – недостойный?»

Когда я поняла, что мой сын действительно способен видеть людей насквозь, стала ориентироваться на его оценку, и она всегда оказывалась верной.

За дискуссиями о религии, философии, работе человеческого мозга и восприятии людей мы с Андреем провели почти всю ночь, сидя у бассейна. С утра я чувствовала себя невыспавшейся, вялой, но списала свое состояние на акклиматизацию. Мы поехали в исторический музей Дананга, любовались древними артефактами, скульптурами, чудом сохранившимися изделиями из дерева. Слушали рассказ гида, я кивала и вдруг почувствовала, что меня знобит. А потом бросает в жар. И снова знобит. Возвращаемся в отель, и я понимаю, что заболела. Отравилась, скорее всего, – все симптомы об этом говорят. День валяюсь в отеле, второй день валяюсь – пытаюсь прийти в себя и все никак не могу. Андрей говорит: «Так дело не пойдет». Раздобыл где-то градусник, померил мне температуру – 39. Андрей тут же начал меня лечить. Написал гиду, которая жила во Вьетнаме, рассказал о симптомах. Она внимательно выслушала его и говорит: «Срочно вызывай врача». Пришел врач, они с Андрюхой по-английски беседовали, он ему все про меня рассказал, и врач поставил диагноз – желудочный вирусный грипп. Андрей согласовал выписанные врачом таблетки с моим московским врачом, потому что знал, что я абы что пить не буду. И начал меня лечить.

Несколько дней, пока я приходила в себя, сын от меня не отходил. Сергей из Москвы пишет: «Как дела?» – я говорю: «Да вот, вирус подцепила». – «А Андрюха помогает?» – «Ты знаешь, он обо мне заботится так, как я сама бы о себе не позаботилась. Он на удивление терпелив». Как я ни уговаривала Андрея отойти от меня хотя бы на шаг – ничего не получалось. Максимум, что мне удалось – выгнать его от себя на балкон, чтобы он хотя бы там погулял. Все остальное время он был рядом, слушал музыку, читал и следил, чтобы я вовремя пила прописанные лекарства.

Мне становилось чуть лучше. Приехала наш гид и привезла мне местной вьетнамской еды, которую традиционно дают выздоравливающим. Я подумала – этого еще не хватало, если местное – то что-то острое, наверное. Но выяснилось, что в ее термосе был обычный куриный бульон, а в контейнере – вкуснейший рис. Проглотила с большим трудом пару ложек и расплакалась от умиления – я была ужасно слаба, и меня так тронула забота этой женщины!

Потихоньку я начала выходить из номера. Сделала первую вылазку в ресторан, дошла туда по стеночке, попыталась что-то заказать, но почувствовала себя плохо и так же по стеночке вернулась обратно в номер. Андрей так был внимателен ко мне и так опекал, что персонал ресторана решил: мы не мама с сыном, а пара. Андрей это заметил и стал смеяться: «Они, наверное, думают, что такие отношения могут быть только у влюбленных». Я парировала: «У тебя иногда бывает такое выражение лица, что на влюблённого ты не тянешь никак. И потом, мы похожи, видно же, что ты мой сын».

Когда меня немного отпустила болезнь, Андрей стал активнее выходить наружу, знакомиться с девушками: японками, кореянками. Я с интересом наблюдала за ним и пыталась выяснить, кто из них ему больше нравится. Он отшучивался: «Мама, перестань! Мне просто интересно. Мы общаемся, не более того».

Как только я смогла передвигаться относительно бодро, мы поехали в Мраморные горы. Это удивительное место. Ровное плато, вокруг которого – несколько отдельно стоящих гор. Как будто их кто-то слепил из пластилина и нарочно туда поставил. Поднялись на гору и оказались в каком-то совершенно фантастическом месте. Там много разных храмов – и пещерных, и рукотворных. Пещеры с невероятной высоты потолками, внутри естественный свет, который пробивается через расщелины в скале – такое нарочно не построишь. Внутри пещер – древние алтари, на которых курятся ароматные палочки, лежат разные подношения, цветы. Невероятно красивые водоемы с рыбами, растения – все с такой любовью обихожено. Рукотворные каменные изваяния искусно вплетены в природу, гармонируют с ней.

Я все время пыталась сфотографировать Андрея, запечатлеть его на фоне всей этой красоты, но он упирался, как мог. Он по-прежнему избегал фотографироваться. Говорил: «Мам, тут такое место, не нужно меня снимать!» Я вспоминала, как за 10 лет до этого мы путешествовали по дольменам, он зашел в один дольмен и сказал: «Меня не фотографируйте. И вообще уйдите все отсюда, мне надо побыть одному». Мы ушли, а он еще какое-то время оставался внутри.

Гуляли мы по этим горам, гуляли, надышаться красотой не могли, хотелось дотронуться до этих стен с наскальными рисунками, запечатлеть в памяти эту красоту. В одном месте увидели ступеньки – едва заметные, прикрытые растительностью. Андрей говорит: «Давай посмотрим, куда они ведут». Мы спустились по ступенькам и увидели скалу, около которой расположился мини-алтарь, а рядом – изваяние Будды. Вокруг него изваяния поменьше, его ученики. Скульптурная группа была сделана очень необычно – Будда явно был древний, первозданный, из белого камня. А учеников явно изваяли позже, они были гипсовыми, с раскрашенными лицами и выглядели куда более современными. Так, гуляя и изучая окрестности, мы, сами того не заметив, оказались уже не в туристическом месте, а в приватной части монастыря. Увидели небольшие домики на сваях, расположенные на склоне горы, и поняли, что тут живут монахи. Там было очень чисто и ухоженно, резервуары для воды, алтари, дорожки. Андрей удивился: «Надо же, даже в таком совершенно первозданном месте можно сделать так, чтобы было все аккуратно и чисто». Мы спешно ретировались, пока нас никто не заметил.

Вернувшись на туристическую тропу, мы оказались в торговых рядах. Полюбовались на статую Будды, посмеялись, что нам бы такую на дачу привезти – она будет очень эффектно смотреться у нас под рябиной. Решили сфотографировать статуи, но только потом я увидела, что на фото получилась не только статуя, но и наши тени. Моя тень была рядом с тенью Андрюши, и казалось, что мы держимся за руки.

Потом мы ждали автобус, чтобы доехать до отеля. Схлынул поток туристов, стало совсем тихо, и мы сели выпить кофе на улице. Андрей пошел купить бутылку воды, и я наблюдала, как он смеется с молоденькой продавщицей, говорит ей комплименты. А когда он вернулся – сделала еще один кадр, знаете, такой, в инстаграмной стилистике – столик, чашечка кофе, очки – и там же, в кадре, оказались его руки. Я поймала себя на том, что, сама не понимая почему, старалась каждый миг запечатлеть его на фото. Ну если не его целиком, то хотя бы руки. И я сказала ему: «Если бы ты дал мне хоть один раз сделать твою нормальную фотографию – я бы от тебя отстала». На следующий день мне это удалось: мы были у моря, у Андрюхи в руках был кокос с трубочкой, он лежал в гамаке под пальмами и подмигивал мне.

На следующий день поехали в древний город Хюэ. Взяли экскурсовода. Нам позволили зайти в местные дома, посмотреть на быт вьетнамцев. Мы удивлялись тому, как там разумно все устроено, как мебель и сами строения приспособлены к местному климату. Рассуждали о том, что, может, уже пора начать пользоваться опытом, наработанным столетиями до нас и строить современные здания, учитывая этот опыт. Как-то же удавалось древним строить так, что зимой в домах было тепло, а летом не жарко.

А потом Андрей сказал: «Мы идем есть в уличное кафе, потому что только там бывает настоящая аутентичная еда». Гид повел нас в заведение, располагавшееся в узком переулке, выглядело оно несколько непривычно: на улице вокруг крошечного стола стояли миниатюрные табуретки, а рядом с ними на мангале готовилась еда. Мы набрали всякой всячины, я посмотрела на нее, вздохнула и говорю: «Ничему меня жизнь не учит! Только что провалялась с жутким вирусом и опять экспериментирую!» Но это было очень вкусно, и, к моему удивлению, обошлось без последствий.

На следующий день наступило 8 Марта. С утра, пока я спала, Андрей пошел в ресторан отеля, принес мне фрукты. А вечером говорит: «Мама, я тебя приглашаю в ресторан, выбирай». Я выбрала красивый ресторан на берегу океана, но знала, что там дорого. И после того, как мы поели, сказала: «Андрей, это место тебе не по карману, не волнуйся, я заплачу за нас». Он ненадолго отлучился, я была уверена, что пошел в туалет. Но когда через некоторое время попросила счет, официант заверил меня, что это лишнее – счет уже оплачен. Я говорю: «Андрей, по моим подсчетам, у тебя на карточке уже должны были закончиться деньги». – «Не волнуйся, на то, что мне нужно, деньги у меня найдутся всегда. Сегодня твой день, отдыхай».

Пришло время возвращаться домой. В аэропорту на обратном пути Андрей гулял по магазинам и остановился около прилавка, где были представлены часы одного недорогого бренда, специализирующегося в основном на пластиковых детских часиках. И вдруг говорит: «Смотри, какие у них интересные часы появились». И показал мне на часы с металлическим светлым корпусом и кожаным рыже-желтым ремешком. Я отмахнулась: «Ты серьезно? В 25 лет хочешь такие часы носить? Есть более интересные бренды, для взрослых». Но он упорствовал, говорил, что они ему подходят по стилю. Я тогда для себя определяла его стиль как «городской рыцарь». За год до этого он заказал себе на день рождения… кольцо. Хочу, говорит, перстень с сапфиром, у Булгакова был такой. Я немного опешила – крупный сапфир дорого стоит. Но вскоре отправилась в Мюнхен по делам, и друзья повели меня на выставку, где продают камни и куда съезжаются ювелиры со всей Европы, чтобы купить что-то подходящее для своих изделий. И я приметила там крупный камень глубокого темно-синего цвета, который стоил вполне адекватно. Спросила у продавца, почему такая цена, и он объяснил, что это не сапфир, а танзанит. Я его купила. Андрей обрадовался, сказал, что танзанит – это еще лучше, камень редкий, всего одно месторождение в мире. Он нарисовал эскиз кольца, мы заказали его у знакомого ювелира, и с тех пор Андрей его носил.

Глава 28. Андрея больше нет

Мы вернулись в Москву. Был март, было холодно, противно, и у меня была буквально пара дней на то, чтобы прийти в себя и снова отправляться в аэропорт – предстояла поездка в Иркутск. Андрею тоже пора было выходить на работу. Но он после перелета неважно себя чувствовал – был вялый, жаловался на небольшую головную боль. «Акклиматизация, дело обычное», – подумала я.

Наступил день моего отъезда. Я бегала по квартире – то одно забыла, то другое. Подошло такси. Забегаю к Андрюхе в комнату и смотрю: он лежит. Я говорю: «Ты меня не проводишь?» Он голову от подушки с трудом отрывает и говорит: «Что-то я неважно себя чувствую». Я присела к нему на кровать, поцеловала и говорю: «Ну, мне надо ехать». – «Не переживай, мам, все нормально будет, поезжай». Я говорю: «Завтра уборщица придет, впустишь ее?» – «Да, все сделаю. Если будет нехорошо – у тебя в спальне пойду полежу, пока она тут у меня будет убирать». И я его чмокнула в щеку и побежала. Это был последний раз, когда я видела своего сына.

Прилетаю в Иркутск, пишу Андрею – он не отвечает. Ну, думаю, такое и раньше было, он меня игнорировал иногда, когда в компьютер с ребятами играл по Сети или отдыхал. Утром написала домработнице, спросила ее, как у нас дома дела, она говорит: «Андрей не очень себя чувствует, но в целом терпимо. Я убрала у вас в спальне и попросила, чтобы он туда к вам прилег. Потом он меня проводил, мы у двери постояли, поговорили, он подал мне пальто, дверь за мной закрыл, все, как обычно». Я решила, что ситуация действительно штатная, просто Андрей по какой-то причине отключил телефон. Проходит еще какое-то время, друзья меня приглашают на день рождения, я ужасно не хочу идти, но обижать людей не хочется. Сижу посреди этого всего застолья, настроение хуже некуда. Тогда я списала это на большое количество перелетов и недавно перенесенную болезнь. Просидела на мероприятии приличествующее время и вернулась в номер. Звоню Андрею – попадаю в театр почему-то. Я страшно удивилась: почему так произошло? Он же должен быть на работе. У него же сегодня премьера! И почему я звоню на его личный номер, а мне отвечает театр? Девушка-администратор говорит: «Андрей по-прежнему не очень хорошо себя чувствует, хотел отлежаться дома, а поскольку все ВИП-гости завязаны на него, он переадресовал свой телефон в театр». Звоню на домашний – там снова никто не отвечает. Я думаю – ну или звук выключил, или трубка разрядилась. Захожу к нему в «Скайп»: «Ты жив?» Два слова. Ответа не последовало.

Иду спать, но предчувствия у меня самые нехорошие. Утром звоню Андрею – попадаю опять в театр. Мне это уже совсем не нравится. Написала сестре. Племянник ответил, что Андрея уже сутки нет онлайн. Он обзвонил их общих друзей, товарищей по компьютерной игре – никаких известий. Звоню консьержке, прошу подняться и позвонить в дверь. Она пишет: «Два раза ходила и звонила – никто не открыл». Звоню директору театра, моей подруге, говорю: «Волнуюсь. Что там у него? Ты можешь приехать ко мне домой?» Она пишет: «Дверь никто не открывает», я ей в ответ: «Надо взламывать, зови МЧС». Консьержка вызвала участкового, он связался со мной, я подтвердила, что даю команду ломать дверь. Приезжают ребята из МЧС, дверь открыть не могут и решают подняться на крышу, чтобы с нее в альпинистском снаряжении спуститься до нашего этажа. Обнаруживают, что окно открыто на проветривание, взламывают его и проникают внутрь. Открывают изнутри входную дверь.

В квартиру одновременно вошли две мои подруги, участковый, бригада «Скорой помощи». Консьержка осталась в коридоре, при входе. Я все это время не отходила от телефона, ждала от них звонка.

Спустя какое-то время звонок раздался. Подруга сказала: «Ира, я не знаю, как я тебе это смогу сейчас сказать… Андрюши больше нет».

Я услышала эту фразу, но никак не могла понять, что она означает. До меня никак не мог дойти смысл ее слов. Что? Как? Я ничего не понимала. Сейчас я бесконечно благодарна своей подруге. Такую новость доносить до матери – не дай бог никому.

Андрея увидели сразу. Он лежал в коридоре на полу. Без признаков жизни.

Полиция велела оставаться всем на своих местах и начала работу. Сняли отпечатки пальцев, проверили квартиру на предмет следов взлома, которых не обнаружили.

Врачи, выясняя, что случилось, тщательно проверили все версии и в итоге пришли к выводу, что это был несчастный случай. Андрей, вероятно, мыл руки, поскользнулся на кафельном полу, ударился виском о дверной косяк и потом головой об пол.

Вот такая случилась история.

Находясь в глубоком шоке, я купила билет на ближайший рейс из Иркутска. Моя знакомая, организовавшая эти гастроли, сказала, что полетит со мной. Я заверила ее, что справлюсь. Она не стала меня слушать, достала билет на тот же рейс, чтобы сопроводить меня до дома. Весь полет я проплакала. Слезы текли по лицу, по шее и не прекращали течь, жилетка промокла насквозь. Я ничего не могла с собой поделать.

Приехала домой. Открыла дверь. Вошла в квартиру. Было ощущение, что меня оглушили чем-то тяжелым. Из глубины квартиры вышел наш кот Рамзес. Я его покормила, погладила, но он как-то странно на меня смотрел и не отпускал ни на шаг, все ходил за мной по квартире. Я вошла в свою спальню и увидела, что моя кровать, застеленная покрывалом, слегка примята. На тумбочке лежали телефон и градусник. Взяла градусник в руки, посмотрела по привычке – 37.2. Надо же, думаю, какая несерьезная температура.

Уже через час после моего приезда приехала моя сестра.

Дальше была целая череда тяжелых дней – один страшнее другого. Мне никогда в жизни не приходилось организовывать похороны. Сестричка была все время рядом, взяла на себя очень многое, в том числе и заботу обо мне. Все время спрашивала, ела ли я. Но я не могла ответить на этот простой вопрос.

Я все пыталась осознать, что же произошло. И не могла принять. Отказывалась. Все время думала: мы же только что ездили во Вьетнам, он покупал эти часы, смеялся вместе со мной.

Приехал отец Андрея. Так вышло, что после развода мы не виделись. Это было его решение, не мое. Но я не настаивала, он имел на это право. Игорь вошел в квартиру, и я увидела человека, раздавленного горем. Конечно, за 15 лет, что мы не виделись, он постарел, и мне показалось, что стал ниже ростом. Я его обняла, а он стоял весь обмякший, руки неловко висели по швам. Потом сказал: «Покажи мне его комнату». Я его проводила туда, показала на полки и шкафы, заполненные всякой всячиной, и сказала: «Если что-то хочешь взять – бери». Игорь долго сидел один в комнате Андрюши. На Андрюшиной кровати лежали две игрушки. Одну ему, еще подростку, подарила одна актриса, вторую – смешного крокодила с бантиком на шее я принесла с вечеринки журнала «Крокодил». Андрею понравилась смешная игрушка, наполненная шариками «антистресс», приятно было ее мять в руках. Крокодил поселился в его комнате. И когда я зашла проведать Игоря, он кивнул на эти игрушки и сказал: «Я понял, что он так и не вырос». А я подумала: «Ничего-то ты, как обычно, про своего сына не понял. Он вырос, и еще как».

Потом в одном из интервью Игорь говорил: «Я так много не знал о своем сыне». И вот это уже была чистая правда.

Увидев Игоря, понуро сидящего на диване, я почувствовала невероятное чувство вины. Это чувство меня не отпускало ни на минуту с того момента, как подруга позвонила, чтобы сообщить жуткую весть. Я все время спрашивала себя: «А если бы я никуда не полетела? Если бы оказалась рядом?» Любому человеку, у которого уходит близкий, знакомо это чувство. Даже если все произошло по какой-то нелепой случайности и предположить такого исхода никто не мог, мы все равно виним в случившемся себя. А когда пытаемся сами себе возражать, говорить, что мы не могли ничего предугадать, не могли предвидеть, что банальная простуда и банальное падение закончатся именно так, помогает мало. Все равно есть ощущение вины. Можно было остаться, не полететь никуда – и все изменить.

Я думала о том, что не смогла помочь Игорю убежать от его судьбы. Когда Андрей рос, я все время держала в памяти тот факт, что одного ребенка его отец уже потерял. И я очень боялась наступления этого возраста у Андрея. Вдруг история повторится? Когда мы с Игорем развелись, я решила, что вот она – эта потеря. Игорь потерял сына не в буквальном, а в метафорическом смысле. И успокоилась – мы обманули его судьбу. Но оказалось, что это не так.

Войдя в комнату, я опустилась на колени возле Игоря, заплакала и сказала: «Прости!» Это было искренним порывом, как-то само собой получилось. Игорь дотронулся до меня и произнес: «Ну что ты!» В следующий раз мы увиделись на прощании с сыном и больше не встречались.

И без того сложную ситуацию усугубляло то, что о нашей беде прознали папарацци, и я оказалась в настоящей осаде. Сразу несколько съемочных групп круглосуточно дежурили у моего подъезда, ждали, когда я выйду. И за неимением никакой информации от меня кидались на каждого, кто выходил из подъезда, совали ни в чем не повинному человеку микрофон в лицо, задавали вопросы, требовали ответов. На второй день после моего возвращения в дверь позвонила заплаканная консьержка и стала что-то говорить, но сквозь ее рыдания я могла разобрать только: «Прошу меня простить» и «Это было выше моих сил!». Я ее усадила за стол, налила чаю и попросила спокойно рассказать, что произошло. Оказалось, что она выпила снотворное и легла спать, но какие-то люди вломились в подъезд. Они представились следователями и стали задавать вопросы. Она спросонья не поняла, в чем дело, и стала честно отвечать: что видела, что знает. Только спустя некоторое время бедная женщина осознала, что ее обманули и что перед ней никакие не следователи, а съемочная группа одного из таблоидов. Она решила, что сделала что-то ужасное, и кинулась ко мне плакать и извиняться. Я ее как могла успокоила, сказала, что она ни в чем не виновата, просто есть такие люди – похоронные журналисты. Они зарабатывают деньги на чужой смерти. Консьержка, которая была далека от реалий шоу-бизнеса, хваталась за сердце и спрашивала наивно, как они могут спокойно спать после этого и есть ли у них вообще душа. Я ответила: «Есть люди, а есть нелюди. Вероятно, вот эти, которые пытали вас расспросами, – из второй категории». Меня все это не удивляло совершенно, я всякого уже насмотрелась. Но эту взволнованную и плачущую женщину было искренне жаль. Я напоила консьержку чаем и взяла с нее обещание дверь открывать только участковому и ему же отвечать на вопросы.

Впрочем, папарацци не остановил закрытый подъезд. Они проникли на мой этаж, позвонили в звонок, нацелили на дверь камеры и, думая, что мы их не слышим, начали между собой переговариваться: «Ну тут же должна быть где-то пожарная лестница, не только лифт. Давайте найдем ее и поднимемся к ней, минуя тамбурную дверь». Но у нас все это время работала камера домофона, и мы все прекрасно слышали. Я даю сестре ключ от двери на лестничную площадку и говорю: «Беги быстро запирай!!» А дальше, как в страшном сне или фильме ужасов, когда зомби уже ломятся в дверь и ты в последнюю секунду успеваешь навалиться на нее плечом и закрыть замок. Сестра успела.

Потом пришел человек по имени Андрей, организующий похороны, и тоже задавал вопросы. Отвечать на них было непросто. Мы с сыном много раз вели беседы о том, что с нами случится после нашей смерти. Одно время я занималась раджа-йогой, где впервые услышала версию о том, что тело человека – это всего лишь его «костюм». И не более того. И Андрей с этой мыслью тоже соглашался, считая, что наше тело – это вместилище для чего-то более тонкого. Как скафандр. Или как автомобиль, везущий душу по жизни. Когда случается непоправимое – человек просто выходит из этого автомобиля и отправляется дальше. Мы оба склонялись к тому, что этот автомобиль, или этот скафандр (как угодно его называйте), надо потом утилизировать. Я считаю разумным существующий во многих культурах обычай сжигать тела умерших. Андрей со мной в этом вопросе соглашался. «Какой смысл превращать планету в большое кладбище?» – говорил он. Когда встал вопрос, как хоронить Андрея, я вспомнила этот разговор. Мне было очень важно, чтобы Игорь понял – я действительно знаю о воле Андрея, я не придумала это, мы с ним обговорили этот вопрос. И он сказал: «Да, делай, как ты считаешь нужным, я понимаю, что Андрея бы это устроило».

Настало время прощаться. Все друзья и знакомые спрашивали у меня, чем можно помочь. Почти всем я отвечала, что ничего не нужно, и только к одной подруге, чей отец занимал очень значимую должность, у меня была просьба. Я попросила ее прислать за мной машину с затемненными стеклами (чтобы меня не смогли снять через стекло машины). Сесть за руль сама я была в тот день не в состоянии.

Я попросила сестру с племянником поехать в морг и сделать там все необходимые дела. Мое появление там привлекло бы слишком пристальное внимание журналистов. А Оля все-таки непубличный человек, она всегда отказывалась фотографироваться. Я отдала Оле часы, которые мы с Андреем купили в аэропорту, его крестик, отдала костюм и галстук. Оля все сделала, позвонила и доложила: все сделали, как мы и просили. «Только вот журналисты гроздьями на заборах висят, они ждут тебя, а меня не узнали. Мы гроб закрываем?» Я согласилась, и Оля с моим племянником поехали в крематорий.

То, что я отказалась от визита в морг, не спасло меня от преследований папарацци. Около подъезда было не протолкнуться – там стояли несколько машин с логотипами телеканалов, камеры были установлены прямо на проезжей части, на тротуаре возле дома плотной толпой стояли журналисты и держали камеры на изготовку. Я поняла, что откуда-то они знают о дате церемонии. Ситуация осложнялась. Машина с затемненными стеклами при таком раскладе уже не спасала – я не смогла бы к ней пробиться. Выручил участковый. Он сказал, что через комнатку, где сидит консьерж, можно пройти в соседний подъезд, не выходя на улицу. И я попросила подругу выйти из моего подъезда, и в ту же секунду сама, в сопровождении участкового, который был в штатском, вышла из соседнего. Журналисты, увидев открывающуюся дверь моего подъезда, ринулись туда, и мне таким образом удалось сбить их с толку.

Подъехали к крематорию. Там было много знакомых – Андрюшины друзья, мои. Подошел ко мне Володя Стуканов. Мы обнялись. И я говорю: «Друзья, у меня к вам просьба. Могут быть провокации». Володя говорит: «Я уже понял, вон на скамейке полно журналистов с телевиками». – «Да, я их и имею в виду. Пожалуйста, следи за ними. И если попытаются проникнуть внутрь и помешать – постарайся аккуратно их вывести. Ни у кого не отбирай камер и никого не бей». Володя кивнул.

Я долго не могла принять решение, идти мне внутрь или нет. Прощаться или нет. Хочу я видеть, скажем так, «костюм» Андрея? Поначалу мне казалось, что лучше не видеть. Но в те дни я не очень собой владела, мне казалось, что мной управляет какая-то неведомая сила. У меня было ощущение, что что-то извне поддерживает меня, дает мне возможность сделать то, что я должна сделать, потому что, кроме меня, некому. И это чувство дало мне понять, что идти нужно. Как только открылась дверь – я сразу вошла в зал. Я увидела внутри свою сестру, друзей, ближайшего Андрюшиного друга с девушкой, его товарищей по «Норд-Осту». Приехала жена Аристарха, сказала, что Арик в отъезде, а она пришла проститься. Пришел режиссер Миша Сегал. Потом пришел Игорь, и с ним тоже люди, мне незнакомые.

Все, как знали – несли цветы, которые Андрюшка любил. Однажды я его спросила, какие из цветов ему нравятся. Он поначалу фыркнул, кто, мол, я тебе – девочка, что ли? А потом все-таки признался, что его любимые цветы – подсолнухи, ромашки и вообще все цветы, которые напоминают солнце. И люди несли Андрюше то, что ему бы понравилось – подсолнухи, ромашки, герберы, хризантемы.

Я смотрела на коробку под названием гроб и понимала: то, что я вижу там – не Андрей. В моей жизни были потери, я хоронила и маму, и бабушку. Но тогда мои ощущения были замешаны на жутком детском страхе. А тут уже другой возраст. Другой опыт. И другое сознание. У меня было удивительное ощущение, что мой сын где-то рядом со мной.

Мы с Андреем, обсуждая прочитанные книги, не раз говорили о том, что духовная субстанция человеческая после его смерти долгое время находится рядом с телом. И вот, стоя там, я отчетливо ощутила, что это не просто слова, написанные в умных книжках. Что это на самом деле так. Что Андрей меня поддерживает. Что он рядом.

Игорь подошел попрощаться. Сначала долго стоял и смотрел, потом сел – было ощущение, что у него подкашивались ноги. Подошла жена Игоря, я ее впервые тогда увидела – худенькая маленькая женщина, встревоженная, нахохленная, как воробей, заплаканная. Я ее обняла, прижала к себе и пыталась утешать.

Подошел прощаться Володя Стуканов. У двери в зал толпились незнакомые люди. Там послышалась какая-то возня, дверь открылась и снова закрылась. Потом уже я узнала, что в тот момент мой племянник Саша тихо и технично вывел из зала папарацци. Оказывается, один из них вошел в зал вместе с гостями Игоря, которых я не знала в лицо, и снимал церемонию, держа телефон в шапке.

Заплакала я уже в самом конце церемонии. Ко мне подошли наши «норд-остики» (так мы называли ребят, певших в мюзикле), мы обнялись, и они тихонечко запели финальную песню из спектакля. Гимн любви. И это было так светло, так прекрасно. Люди, слышавшие их пение, не могли сдержать слез. И я была бесконечно им благодарна, что они пришли проститься с моим сыном и что завершили церемонию прощания с ним именно так – чисто и светло.

Глава 29. Жить дальше

«Ирина, как жить дальше?»

Я часто слышу этот вопрос. Мне задавали его журналисты. Задавали друзья, сочувствующие моему горю. Сама себя я тоже часто спрашивала: «А что теперь? Как теперь жить?» А сейчас мне пишут люди, в чьих семьях случилось горе, они стучатся ко мне в личку Инстаграма и «Фейсбука», идут и идут ко мне за советом, просят, чтобы я поделилась своим опытом.

У каждого свой путь, свои способы пережить то, что пережить невозможно. Одного-единственного ответа на этот вопрос нет и быть не может. Я могу сказать лишь о тех мыслях и действиях, которые помогли мне. Может быть, эти несколько пунктов, руководствуясь которыми я жила и продолжаю жить, помогут кому-нибудь еще.

1

Еще никому и никогда не удавалось остаться на этой планете навсегда. И мы не исключение. Мы все рано или поздно отправимся куда-то. Все по-разному представляют себе это «куда-то», но так или иначе мы все перейдем в другую реальность. Мне близка идея того, что наша душа – вечна. Мы все живем в пространстве, у которого есть четыре измерения: длина, высота, ширина и время. Но есть и другие пространства, существование которых уже давно доказано. Там нет ни времени, ни тяжелых материальных объектов. Посмотрите на каплю крови под микроскопом. Понаблюдайте, как живут, как движутся друг относительно друга кровяные тела. И вы увидите, что даже в одном конкретном человеке сосредоточена целая вселенная со своими законами, слабо нами изученная. А что говорить о мире, который простирается вне человеческого тела? Он огромен и не познан. И души наших близких где-то там, и в то же время они с нами.

2

Как показывает история, нет такого горя, в котором вы были бы одиноки. Обязательно на земле найдется кто-то еще, кто испытывал или продолжает испытывать те же эмоции, кто прошел через ту же ситуацию, те, кто там был, прошел, справлялся и в итоге справился. Когда я размышляю о степени и глубине человеческого горя, я всегда вспоминаю о Великой Отечественной войне и о том, что пришлось пройти людям, жившим в то время. Женщинам, которые одновременно теряли сразу всех своих сыновей и мужа. Когда, получив похоронки, седели за одну минуту, старели за один миг на много лет. Таких примеров много. И поражает то, что, получив страшные известия, эти женщины не валились на кровать в депрессии, а вставали и шли поднимать из руин страну, пахать поля, класть шпалы, работать на станках. И создали многое из того, чем пользуемся мы и сейчас.

3

Мне близка мысль о том, что в этом мире нам не дается испытаний, которые были бы нам не по силам. Если случается что-то ужасное – даются и силы для того, чтобы это преодолеть. Иначе бы все население Земли после пережитых потерь и трагедий просто вымерло бы. А значит, мы тоже способны преодолевать удары судьбы.

4

В те моменты, когда с человеком случается непоправимое, что-то, что вызывает шок и потрясение всех его основ, человек пытается на что-то опереться, за что-то удержаться. И эта соломинка, за которую он хватается, – она у каждого своя. Кто-то приходит к вере в тот или иной религиозный культ. Кто-то, наоборот, начинает сомневаться, задавать вопросы: «Почему это случилось со мной? За что мне такое испытание? Как бог мог допустить, чтобы со мной случилась такая несправедливость?» Ответов он, как правило, не получает. Злится: «Я же все делал правильно, в церковь ходил, молился, соблюдал все предписанные ритуалы. А со мной вот так несправедливо поступили!» А потом делает вывод, что бога нет и он зря всю жизнь в него верил. Мне кажется, и тот и другой варианты возможны, это нормальная реакция для человека, пытающегося справиться с горем.

Психологи описывают это состояние несколькими этапами: Отрицание, Гнев, Торг, Депрессия, Принятие.

Пройдя их все, в конце концов человек находит для себя то объяснение, которое его утешит, примирит со случившимся и поможет жить дальше.

5

В первые дни не сойти с ума мне помогла такая мысль. Наши близкие, которые от нас ушли, – они где-то рядом. Они видят нас, слышат, просто не могут нам дать знак. А теперь представьте, каково им наблюдать за нашими эмоциями, слезами и отчаянием. Они тоже начинают страдать. Допустим, все было бы наоборот. Вы покинули свое тело, вы вышли из этого «автомобиля», смотрите сверху на все происходящее. А ваши близкие и родные бегают около этого вашего «автомобиля», причитают, рыдают, что-то с ним делают. Вы пытаетесь им сказать: «Эй, я же здесь!» А вас не слышат. Помните, как метался Патрик Суэйзи в фильме «Призрак?». Вот примерно так же это и происходит. Душа еще несколько дней находится возле тела. Не зря во всех рассказах людей, переживших клиническую смерть, есть одно и то же описание: как они видят себя со стороны, слышат и потом могут пересказать, что делали около них врачи и родственники, о чем говорили, какие лекарства назначали. И вот эта немудреная мысль о том, что мой сын где-то рядом и видит меня, часто помогала мне обрести хотя бы какое-то, пусть временное равновесие.

6

Наше отношение к смерти во многом обусловлено нашей культурой и традициями. Во многих культурах мира люди празднуют смерть человека как переход в другое, более прекрасное пространство. И где-нибудь на Гавайях, увидев, как мы оплакиваем своих близких, нас бы просто не поняли. Они радуются смерти. У них рождение человека и его уход – равноценные праздники. В первом случае радуются, что человек откуда-то пришел, и будет теперь здесь, среди нас. А во втором – что человек выполнил все свои предначертания на этой земле и теперь отправляется на заслуженные каникулы. Переходит в другую, более совершенную, реальность, туда, где со временем окажутся все. И я задумалась о том, что наше отношение к смерти – это всего лишь наши традиции. Мы впитали их еще детьми, получили эти импринты от взрослых и несем их дальше по жизни. А они – не единственно верные.

7

Когда человек зациклен на своем горе и погружен в него целиком, ему некогда думать о тех, кто рядом и кто пока еще жив. О членах семьи, которым тяжело, о близких, о друзьях. Им тоже больно, не меньше нашего. И иногда попытки что-то делать для других, помочь им облегчить горе помогают смягчить и часть нашей боли.

8

В какой-то момент вынырнуть на поверхность мне позволило чувство благодарности. Я имела счастье стать мамой. Грандиозному количеству людей недоступно это ощущение. Вокруг много бездетных семей, у них никогда не было детей, и они никогда не узнают, каково это. Если вы испытывали это волшебство (пусть несколько лет, или дней, или даже часов), значит, вам даровано было великое счастье – быть мамой. Или папой. Вы знаете, что это такое – общаться со своим ребенком. Видеть его. Держать на руках. Пусть и не так долго, как вам хотелось бы. Но это уже большое счастье.

9

В тот нелегкий период мне очень помогла книга Дэвида Хокинса «Отпускание. Путь сдачи». И в частности, его совет: «Чтобы отпустить какую-либо ситуацию, нужно сначала ее принять». Любой человек, теряющий близкого, может сказать, что поначалу он ни за что не хотел поверить в реальность. Отвергал ее категорически. Некоторые люди с этим отвержением живут годами. А то и всю жизнь. Они винят в случившемся себя, винят ситуацию, все время крутят в голове: «Что было бы, если бы я…», «Как бы мы жили, если бы этого не случилось…». Или вовсе фантазируют о том, что их любимый жив, просто куда-то уехал и скоро вернется. Они не могут вынырнуть из этого состояния горя. Годами не могут принять случившийся факт. Я еще не видела людей, которые бы оттуда вернулись. Назад пути нет. Есть ситуации, при которых еще можно что-то исправить, но смерть близкого человека к ним не относится никак. И чем дольше вы это будете отвергать, тем дольше и больнее это длится. Человеческая психика – вещь хрупкая, и мысли о суициде и сумасшествии, на мой взгляд, – большая и роковая ошибка.

10

Справиться с собой и взять себя в руки мне помогла такая немудреная мысль. Меньше всего я хотела бы всю оставшуюся жизнь быть обузой для окружающих. Превратиться в развалину, не способную позаботиться о себе. Думаю, что мало кто из взрослых самостоятельных людей хотел бы для себя такого финала. Помню, как моя бабушка говорила: «Я бы меньше всего хотела лежать и своей беспомощностью отравлять жизнь себе и окружающим». Медленно угасать, находиться в длительной болезни и агонии – безрадостный финал. Но он был бы вполне реален, если бы я продолжала погружать себя в чувство вины, уничтожать себя, разрушать. Все мы знаем о том, как наша психика влияет на нашу соматику. Масса психологов может вам подтвердить такой интересный факт: человека, теряющего своих близких, очень часто начинают подводить ноги. Какая самая распространенная реакция на известие о смерти любимого? Подкашиваются ноги. Человек падает в кресло или на стул, не в силах стоять. И чем дольше он в этом состоянии себя держит, тем хуже справляется с собственными ногами. Перестает ходить. С точки зрения психологии, такая реакция объяснима: слабые ноги – это отказ идти куда-то дальше, отказ принимать ситуацию, отказ от того, чтобы жить, тяга к смерти. Человек говорит: «Если он умер – я тоже умру, мне здесь нечего без него делать». Но проблема в том, что такая команда, данная мозгом телу, выполняется только отчасти. Человек не умрет. Но у него откажут ноги и, скорее всего, некоторые сфинктеры. А это значит, что человек слег и начал, что называется, ходить под себя.

Через некоторое время после трагедии я стала замечать, что ноги меня плохо слушаются. Пошла к своему знакомому остеопату, и он мне сказал: «Дерзай! Продолжай в том же духе – и ты сляжешь. А поскольку у тебя достаточно крепкое сердце и в целом хорошее здоровье, ты лет 30, а то и все 50 будешь лежать и ходить под себя. Хочешь памперсов? Беспомощности? Хочешь быть обузой? Хочешь, чтобы тебя в итоге сдали в богадельню? Тогда продолжай в том же духе!» Его слова были очень резкими, они били наотмашь, но достигли цели – я очнулась. Такой исход я отказалась принять.

Можно себя довести до невроза, можно начать ненавидеть весь мир, потому что тебе кажется, что у всего мира все хорошо и только у тебя одного горе. И в принципе ты имеешь на это право. Горе твое велико и безмерно. Но подумай также о том, что это самый настоящий эгоизм. Что ты своей ненавистью к миру, своим желанием покинуть его, выливающимся в итоге в то, что лежишь на кровати в памперсах, наказываешь совершенно ни в чем не повинных людей, находящихся рядом с тобой в твой тяжелый период. А в конечном счете наказываешь и сам себя.

11

Спросите себя: как вы хотите жить дальше? Если вам дана жизнь, если она все еще длится, если вы просыпаетесь по утрам – значит, это для чего-то нужно. Вопрос: как ее жить, эту жизнь? Во вред себе и окружающим? Или все-таки на пользу? Если у вас есть возможность делать хоть иногда что-то хорошее по отношению к другим людям, окружающей вас природе, делать что-то приятное, доброе, радостное – делайте это. Я никого не призываю немедленно записываться в матери Терезы или ехать в Африку спасать детей. Нет. Подумайте, что вам по силам сейчас, и сделайте это. И вам станет легче.

12

Когда теряешь близкого, начинаешь думать о том, что ты ему чего-то не додал. Не успел сказать, сделать. 99 процентов людей, оказавшихся в моей ситуации, говорят: «Я не свозил его туда, где он мечтал побывать, я не подарил ему то, о чем он мечтал, я так многое не успел ему сказать». И в душе поселяется тоска – ты не знаешь, как вернуть ушедшему человеку этот долг.

Я беседовала об этом с одним своим знакомым. Зовут его Ригзен-лама, очень уважаемый в Бурятии человек. Андрей был с ним знаком. Когда в Москве в 2010-м бушевали пожары и нечем было дышать, все москвичи разъехались, кто куда, а я вынуждена была по работе остаться в городе. Андрея надо было эвакуировать (с его здоровьем, после того, как он чуть не утонул, ему этот угарный газ был совсем ни к чему), и я решила отправить его в Бурятию. Связалась со своим знакомым, бурятским ламой, человеком очень разносторонне образованным и интересным. Он, большой театрал, часто бывал у нас в театре, с удовольствием смотрел наши спектакли. Я ему написала, он ответил: «Я отправляюсь в поездку по буддистским монастырям – дацанам, и буду просто счастлив взять Андрея с собой. Он увидит, как живут монахи, поговорит с ними, они с удовольствием поделятся с мальчиком своей мудростью. Кроме того, там всегда есть чем заняться, физического труда у него будет хоть отбавляй. Так что и воздухом подышит, и потрудится, и подумает. Сплошная польза». Я купила Андрею билет, лама его встретил, они ездили по всей Бурятии, Андрей помогал, чем мог, и вернулся из этой поездки воодушевленный и повзрослевший. Они очень подружились.

И в тот момент, когда мне было особенно трудно, я написала ламе: «Скажи, пожалуйста, что, с точки зрения буддизма, происходит с людьми, когда они умирают?» Он мне ответил: «Такие прекрасные души, как Андрюшина, перевоплощаются через 36 дней». Я удивилась: «Так быстро? А как же 9 дней, 40 дней?» – «Ты же меня спрашиваешь о том, как ситуацию видим мы, буддисты? Я тебе рассказываю об этом. Мы считаем, что душа находит свое новое тело в течение года. Но души очень разные, некоторым нужно долго очищаться, чтобы перевоплотиться. А Андрей найдет новое тело уже очень скоро». Я задала еще один вопрос, который волновал меня не меньше. «Что я могу сделать для Андрея?» – «Это просто. В первые дни надо всего лишь сказать ему то, что ты хотела сказать, но не успела. И он тебя услышит». Таким образом, лама подтвердил теорию, которую я давно уже приняла для себя – о том, что душа ушедшего человека еще некоторое время после его ухода находится неподалеку и может входить с нами в контакт. В нашем мире есть время, мы всегда находимся в каком-то временном измерении – у нас лето или весна, утро или вечер. А там, где находится душа, нет понятия времени. Поэтому душа может в любой момент очутиться рядом с нами, стоит нам только вспомнить о ней. А поскольку расстояния в том измерении тоже нет, душа может находиться одновременно во многих местах. Даже если сто человек сразу о ней вспомнят – она окажется сразу везде.

13

Еще один совет, который дал мне лама: «Надо что-то делать для того, кто ушел». Это может быть любая благотворительность, любое доброе дело. Старушку через дорогу перевести или пожертвовать крупную сумму в фонд борьбы с какой-нибудь болезнью – неважно. Лишь бы сделать что-то хорошее и посвятить это ушедшему человеку. Вам часто будут звонить друзья и знакомые с вопросом: «Чем помочь?» Попросите их сделать доброе дело в честь того, кто вас покинул. Пусть цветок польют или птичку покормят. Чем больше наберется таких вот добрых моментов, тем проще будет душе, где бы она ни была, проходить те испытания, которые ей уготованы на пути к свету.

Даже если вы не верите в путешествия души в другом измерении, этот совет для многих подойдет. Потому что нет ничего плохого в том, чтобы делать добрые дела. И вас на время займет и отвлечет от гнетущих мыслей.

Я первым делом взяла карточку Андрея, на которой копились полетные мили, и перевела их в фонд «Подари жизнь». Я знала, что ему бы это понравилось. Я пригласила в гости его друзей и сказала: «Берите все, что вам нужно». Себе оставила только несколько самых памятных предметов. Я сделала еще несколько благотворительных жестов. И мысль о том, что я делаю что-то правильное в честь Андрея, мне очень помогла.

14

Еще один совет, который я читала и применила к своей ситуации, вам даст любой психолог. Чтобы справиться с потерями, нужно дать себе время прожить горе, погоревать. Позволить эмоциям быть. Ни в коем случае нельзя бегать от эмоций, которые накрывают, нельзя отвергать их. Нельзя стараться быть сильным. Нельзя давить в себе то, что просится наружу. Если тебе плохо и хочется плакать – плачь. Хочется горевать – горюй, ты имеешь на это право. Слезы могут приносить какое-то минимальное облегчение, и очень хорошо, если они его принесут. Уединись, поплачь, разреши себе.

15

Самое время вспомнить, что у вас есть какое-то дело. Займите себя чем-нибудь. Заставляйте каждое утро вставать с кровати. Не надо лежать носом в стенку. Нет, разумеется, какое-то время надо себе на это отвести, так обычно и бывает, и это нормально. Но постепенно вынимайте себя из этого состояния. Что вас заставит двигаться? Работа, хозяйство, дети? Многие женщины говорят, что, теряя одного ребенка, они начинают жить ради оставшихся, и это удерживает их на плаву. «Этот ребёнок меня спас», – признаются потом они. Осознание того, что кто-то нуждается в твоей заботе независимо от того, что ты в данный момент чувствуешь, заставляет потихоньку двигаться дальше. Это та соломинка, которая может вытянуть.

Если же совсем нет никаких идей, чем себя можно занять – поможет волонтерство. Оно не требует никаких денежных вложений, только времени. Зато вариантов там – хоть отбавляй. Одна моя знакомая собирает по друзьям разные вещи, от мебели до вещей и посуды, и развозит их потом в неблагоприятные регионы страны, в те семьи, которые нуждаются в помощи. Есть собачьи питомники, которым нужна ваша помощь, есть экологические программы. Выбор огромен. И вы всюду можете принести пользу.

16

В качестве анестезии прекрасным образом действует природа. Я заметила, что мне все время хотелось на море. Не знаю, с чем это связано. Наверно, с чисто психологическим моментом. Ведь море для нас – это что-то, связанное с безмятежностью, безопасностью, умиротворением. А может быть и элементарная химия – витамин Д способствует выработке эндорфинов. Не знаю, как это сработало, но, когда я оказалась на море, ловила себя на том, что на несколько секунд отвлекалась от мыслей, терзающих меня. Что я, пусть на несколько мгновений, но вынимала себя из состояния жуткого горя. Я могла замечать рассвет. Или закат. Или слышать плеск волн. Или детский смех. Наблюдать, как они в куличики играют на берегу. Ощущать соленую воду. Плыть куда-то и чувствовать движение.

Некоторое облегчение давала музыка. Правда, тут следует быть аккуратными. Драматические произведения в этот момент могут не только не спасти, но и загнать вас в депрессию гораздо глубже. Надо выбирать что-то легкое, гармоничное. Я имею в виду ту музыку, которая успокаивает и воодушевляет.

Ненадолго может отвлечь хороший фильм, но снова с той же оговоркой – осторожнее с выбором. Не надо ходить на тяжелые фильмы, в которых речь идет о потерях и катастрофах. Мне однажды пришлось выйти из кинозала – фильм произвел такое гнетущее впечатление, что я не могла справиться с рыданиями.

Будьте в этот период бережны к себе.

17

Иногда, если есть такая возможность, полезно бывает отправиться в путешествие. Это немного лечит. Квартира или дом – место, в котором ты живешь, – связано с переживанием. Люди, которые тебя каждый день окружают, смотрят на тебя с сочувствием, и это тоже постоянно отсылает тебя мыслями к пережитому. А когда есть возможность поменять окружение, оказаться там, где никто не знает о твоем горе, – становится чуть легче. Люди тебе открыто улыбаются, радуются, и ты потихонечку начинаешь оттаивать. Уехать лучше одной или с кем-то, кто умеет поддерживать, не нагнетая обстановку. Может быть, со стороны это будет выглядеть, как то, что вы сбежали от вашего горя, но иногда это необходимо. Как наложить повязку на рану, чтобы не так болело.

18

Надо понимать, что будут рецидивы. Они будут в течение долгих лет и совсем, наверное, не пройдут никогда. Даже если кажется, что стало легче. И снова, и снова вы будете думать: «А вдруг я был бы в тот день рядом? Я бы сделал то и сделал это, и все бы исправил». И вы снова будете испытывать агрессию и злобу по отношению ко всему миру. От этого никто не застрахован. Моя подруга-психоаналитик однажды мне написала: «Я вижу, как ты хорошо держишься и как достойно проживаешь свое состояние». Я ей отвечаю: «Если бы ты только знала, как я “достойно” это прохожу, ты бы не говорила так». Мне в тот момент действительно очень не нравились мои мысли и мои поступки. И тогда она сказала: «Ты же помнишь, что я психоаналитик. И ты знаешь, сколько разных историй я слышу на своих приемах. Тебе в страшном сне не представить, в чем признаются люди, приходящие ко мне. Так вот я тебе скажу. Даже когда ты держишься недостойно, ты настолько достойно держишься, что многие люди к тебе и приблизиться не могут». Это меня утешило. Меня кидало от отчаяния к агрессии, от дикого чувства вины до апатии. Я бесконечно корила сначала себя, потом всех окружающих. Доходила до крайней степени осуждения. Сейчас я понимаю, что по возможности надо этих эмоциональных качелей избегать. Вынимать себя потом из этого болота очень тяжело.

19

Единого рецепта для всех не существует. Каждый сам должен найти свой путь. Потому что нет ни в ком из нас той волшебной кнопки, позволившей бы отключить то, что болит. Но нам, оставшимся в живых, надо жить дальше. Во что бы то ни стало жить. Ради тех, кто покинул нас. Потому что это им бы понравилось. Я в этом уверена. Они бы хотели, чтобы мы смотрели на небо, дышали, ходили по этой земле и по возможности были бы счастливы. Чтобы мы вернули радость в свою жизнь. Несмотря ни на что.

Content

Ирина Владимировна Безрукова
Жить дальше. Автобиография

Глава 1. Детство

Глава 2. Первый класс. Кызыл

Глава 3. Развод родителей

Глава 4. Мама заболела

Глава 5. Смерть мамы

Глава 6. Похороны

Глава 7. Бабушка – глава семьи

Глава 8. Школа

Глава 9. Выбор профессии. Театр

Глава 10. Последняя встреча с папой

Глава 11. Поступление в театральный

Глава 12. Первый муж. Знакомство и свадьба

Глава 13. Рождение Андрея

Глава 14. Карьера модели

Глава 15. Сложности в семье

Глава 16. Муж стал звездой

Глава 17. Магазин на диване

Глава 18. Мои роли в исторических фильмах

Глава 19. Переезд из коммунальной квартиры

Глава 20. Съемки в фильме «Коля»

Глава 21. Развод с первым мужем

Глава 22. Сын взрослеет

Глава 23. «Норд-Ост»

Глава 24. Андрей. Выбор пути

Глава 25. Мои роли в кино

Глава 26. Губернский театр

Глава 27. Последнее путешествие Андрея

Глава 28. Андрея больше нет

Глава 29. Жить дальше