Майкл Ко

Разгадка кода майя: как ученые расшифровали письменность древней цивилизации

ПАМЯТИ ЮРИЯ ВАЛЕНТИНОВИЧА КНОРОЗОВА,

ах-бобат, ах-мийац, этаиль

(пророка, мудреца, друга)

Breaking the Maya Code

by Michael D. Coe

Copyright © Michael D. Coe

Published by arrangement with Thames & Hudson Ltd, London

Breaking the Maya Code © original

© Беляев Д.Д., перевод, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Предисловие

История Американского континента начинается не с Христофора Колумба и даже не с Лейфа Счастливого, а с тех писцов майя из джунглей Центральной Америки, которые первыми стали записывать деяния своих правителей около двух тысяч лет назад. Из всех народов доколумбова Нового Света только майя имели полноценную письменность и могли делать записи на своем собственном языке.

Однако в XIX веке, после открытия руин городов майя, ни одна из этих записей не была прочитана западными учеными. За исключением календаря майя, который расшифрован уже более 120 лет, даже в 1950-е годы ХХ века, когда я был студентом Гарварда, ситуация не изменилась к лучшему. И лишь сегодня, благодаря впечатляющим достижениям эпиграфистов по обе стороны Атлантики, мы можем прочесть большую часть того, что высечено на каменных монументах или написано на керамических вазах.

Полагаю, наряду с исследованием космоса и открытием генетического кода, дешифровка письменности майя – одно из наиболее волнующих событий нашей эпохи. Это и есть история, которую я хотел бы поведать, – я имел счастье быть лично знаком со многими ее участниками. Как вскоре станет ясно и читателю, в процесс дешифровки были вовлечены люди из плоти и крови с яркими характерами, которые решали не одни лишь теоретические и научные вопросы.

При желании в моем повествовании можно найти героев и негодяев, но позвольте вас уверить, что на этих страницах нет «плохих парней», разве только слишком уверенные в себе исследователи. Увлекшись ложными допущениями, они выбирали порой не тот поворот и тем самым губили свою репутацию в глазах следующих поколений. А уж если вам очень хочется найти негодяя, вспомните, что даже у Джона Мильтона падший ангел, сам Сатана, имел героические черты.

В работе над этой книгой мне помогали многие, однако должен подчеркнуть, что все факты и интерпретации, плохи они или хороши, мои собственные. Но особая благодарность – Джорджу Стюарту, рукопись которого об истории дешифровки, опубликованная в 1992 году одновременно с первым изданием и моей книги, привела меня к новым идеям. Я признателен за помощь Линде Шили и Флойду Лаунсбери, к моему искреннему сожалению скончавшимся в 1998 году, а также Элизабет Бенсон, Дэвиду Стюарту и Дэвиду Келли за их терпение и снисхождение во время долгих записей интервью, часто по междугородному телефону. Именно Линда со свойственной ей безмерной щедростью предоставила мне копии переписки, которая велась между «младотурками», описанными в десятой главе.

Я глубоко обязан Ю. В. Кнорозову и его коллегам из Российской Академии наук за их гостеприимство во время нашего с женой визита в Санкт-Петербург (тогда Ленинград) в 1989 году, и особенно Галине Ершовой, ныне директору Мезоамериканского центра имени Ю. В. Кнорозова Российского государственного гуманитарного университета.

Первые главы этой книги были написаны в неоклассической роскоши Британской школы в Риме, когда я был в трехгодичном отпуске, предоставленном мне Йельским университетом. И большое спасибо ее директору профессору Ричарду Ходжесу и библиотекарю Валери Скотт, благодаря которым за время этого пребывания я получил неоценимый опыт. А за ценные редакторские замечания хотел бы выразить признательность Джеймсу Мэллори, Эндрю Робинсону и сотрудникам издательства «Thames and Hudson».

Начиная с 1992 года, когда было опубликовано первое издание моей книги, и до последнего ее обновления в 1999 году поток новых эпиграфических данных хлынул в майянистику, как вешние воды, захлестнувшие плотину. Я обязан множеству людей, которые помогли мне быть в курсе последних открытий в области письменности и иконографии майя, особенно Дэвиду Стюарту, Стивену Хаустону, Карлу Таубе, Питеру Мэтьюзу, Саймону Мартину, Марку Зендеру, Освальдо Чинчилье Масарьегосу и моему коллеге Марку Ван Стоуну.

В настоящем издании орфография, используемая для записи слов майя, следует нормам, установленным Академией языков майя Гватемалы, кроме названий археологических памятников: они так давно вошли в профессиональную и туристическую литературу, что изменять их, не введя читателя в заблуждение, не имеет смысла. В соответствии с этой орфографией, гласные и бо́льшая часть согласных звучат так, как в испанском, за следующими исключениями:

– согласный w читается как английский w;

– x звучит как английский sh и русский ш в соответствии с произношением в Испании XVI века;

– языки майя различают глоттализованные и неглоттализованные согласные; первые произносятся сильнее, с суженной гортанью, и в данной орфографии такие согласные записываются с апострофом;

– гортанная смычка (’) – это тоже согласный, который звучит похоже на то, как англичане-кокни произносят tt в слове little, а русские – название буквы ы;

– в классическом майя (язык иероглифических надписей) было два глухих придыхательных звука. Один записывается как h и очень похож на английский h, а другой – как j, горловой согласный, напоминающий ch в немецком Bach или русское х;

– ударение в словах майя всегда приходится на последний слог.

Нью Хэйвен, Коннектикут

Январь 2011

Пролог

Прошло 12 циклов, 18 катунов, 16 тунов, 0 виналей и 16 кинов с начала Великого Цикла. Это был день 12 Киб 14 Уо, и им правил седьмой Владыка Ночи. Луна была девяти дней от роду. Прошло в точности 5101 год и 235 дней с сотворения этого мира, и только 23 года и 22 дня оставалось до финальной катастрофы, которая его разрушит. Так считали бы древние майя. А день был 14 мая 1989 года, и мы были в Ленинграде.

«Гостиный двор!»

Бестелесный голос объявил станцию метро, двери вагона открылись, и я и моя жена были подхвачены волной утренних пассажиров, поднимающихся по эскалатору к яркому рассвету на Невском проспекте – главной артерии царского Петербурга и послереволюционного Ленинграда. Мы пересекли мосты через канал Грибоедова и Мойку, – Пётр Великий построил свою столицу по образцу любимого Амстердама, – повернули направо, прошли сквозь арку гигантского здания Генштаба и вышли на Дворцовую площадь. За гранитной колонной, воздвигнутой в честь победы Александра I над Наполеоном, простирается необъятный зелено-белый барочный фасад Зимнего дворца, один вид которого сразу же вызывает воспоминания об ужасных событиях революции 1917 года. Слева, горя золотом в рассветных лучах солнца, вздымается шпиль Адмиралтейства, воспетый Пушкиным.

Мы идем мимо Зимнего и Адмиралтейства с его классицистической красотой и останавливаемся на набережной. Бурные воды Невы текут на юго-запад, в сторону Балтийского моря. Ленинград (ныне Санкт-Петербург) остался одним из немногих великих европейских городов, которые сохранили горизонт, не изуродованный отвратительными небоскребами и стеклянными коробками, что разрушили красоту таких столиц, как Лондон и Париж. Куда бы мы ни взглянули – везде те же здания, которые легко узнал бы и Пушкин. Прямо напротив лежит Васильевский остров, со зданием старой (еще капиталистической) Биржи и кирпично-красными ростральными колоннами. На набережной Большой Невы этого острова Пётр выстроил свой великий университет: именно здесь русская наука цвела во всей своей славе.

На правом берегу реки великий царь-реформатор основал Кунсткамеру, чтобы разместить зловещую коллекцию уродов, редкостей и других отклонений из мира природы. Это сине-зеленое барочное здание с белой отделкой и многоярусной башней с куполом – подлинная фантазия начала XVIII века, спроектированная итальянскими архитекторами. Царские раритеты выставляются до сих пор, однако главное назначение Кунсткамеры сегодня – служить домом Институту этнографии Академии наук. Это и было место, куда мы направлялись, поскольку я был приглашенным исследователем из Национальной академии наук США.

После короткой прогулки через Дворцовый мост, стараясь не попасть под трамваи, мы подошли к главному входу. Кунсткамера имеет три этажа, и на каждом – выставочные залы, содержащие потрясающие этнографические коллекции со всего мира. Но нас влекут кабинеты на первом этаже, так как в одном из них работает наш главный хозяин и друг, доктор наук Юрий Валентинович Кнорозов – человек, который, несмотря на все препятствия, сделал возможной дешифровку иероглифической письменности майя.

Юрий Валентинович вместе с четырьмя коллегами был сотрудником сектора Америки (Нового Света) института, и все пятеро размещались в ужасающе тесной комнатке в конце коридора. Приватность, как и везде, минимальная. Внутри – полный хаос из столов, книг и бумаг вперемешку с принадлежностями для приготовления бесконечных чаёв, что составляет важнейшую часть русской жизни и общения. Когда двадцать лет назад, во время частного визита, мы впервые вошли в это святилище, стоял январь, и в тусклом зимнем свете, падающем из двух высоких окон, едва можно было разглядеть замерзшую Неву – настолько запотели стекла от постоянно кипевшего самовара.

За десятилетия, что Кнорозов занимал этот настоящий крольчатник этнологов, лингвистов и лаборантов, он обустроил для себя весьма уютный уголок около окна слева. Здесь мы собирались каждый день вместе с его ученицами Галиной Ершовой (или Галей) и Анной Александровной Бородатовой и вели бесконечные разговоры об иероглифах майя и куче прочих тем.

Позвольте описать Юрия Кнорозова, который даже среди своих соотечественников слыл большим оригиналом. Это был невысокий, худой, аккуратный человек за шестьдесят. Самой необычной чертой его лица были невероятные темно-сапфировые глаза, прятавшиеся под нависшими бровями. Будь я физиономистом из XIX века, я сказал бы, что они выражают всепроникающий разум. Седые волосы зачесаны назад, хотя, когда мы встретились впервые, в 1969 году, они были разделены на прямой пробор и гораздо темнее. Несмотря на внешне хмурое лицо, Юрий Валентинович имел потрясающее, зачастую даже игривое чувство юмора – и тогда мимолетная улыбка появлялась на его лице, словно солнечный луч из-за темных туч. Как многие русские, Кнорозов был заядлым курильщиком, и пальцы его были крепко пропитаны никотином. Эту привычку он разделял с другой великой русской (по происхождению) – американской исследовательницей, пионером дешифровки письма майя Татьяной Проскуряковой. Но, в отличие от многих поклонников табака в моей стране, Кнорозов был очень тактичен и каждый раз выходил за дверь, чтобы предаться своему любимому пороку.

Юрий Валентинович, всегда консервативно одетый в коричневый двубортный костюм, белую рубашку и темный галстук, с медалями на пиджаке (одну он оставлял дома, поскольку на ней был изображен Сталин – не самая популярная фигура в современной России), вообще был впечатляющей личностью, особенно для иностранцев. Тем, кто знал Кнорозова только по его работам, было невдомек, что он обладал энциклопедическими знаниями в совершенно разных областях, прежде всего по истории и архитектуре Санкт-Петербурга. По мнению нашего друга, все в этом городе создано трудами Петра Великого и его коррумпированного фаворита Меншикова, чей роскошный дворец и по сей день возвышается на Университетской набережной ниже по течению. Однажды, когда мы, как обычно, пили чай и ели печенье из одного из бесчисленных тайников, которые Кнорозов хранил в закоулках кабинета, разговор зашел о капитане Вильяме Блае и его удивительном путешествии после знаменитого мятежа[1]. Кнорозов оказался экспертом и в этом вопросе! Но с врождённым благородством он никогда не кичился своими знаниями ни в общении, ни в переписке.

Что действительно потрясает, так это то, что до горбачевской перестройки 1980-х годов этот человек никогда не видел ни одного города древних майя, не стоял на площадях и дворах Копана, Тикаля, Паленке или Чичен-Ицы, ни разу не прикасался ни к одной подлинной надписи майя. Только однажды он был за пределами собственной страны, летом 1956 года, когда ему позволили принять участие в конгрессе американистов в Копенгагене. И это при том, что в истории дешифровки письменности майя Кнорозов стоит наравне с Жаном-Франсуа Шампольоном, «взломавшим» египетскую письменность в начале XIX века! И надо было видеть условия, в которых работал Юрий Валентинович и его коллеги, чтобы еще больше оценить его вклад в майянистику. Те из нас, кто наслаждается сегодня такими привилегиями, как свободный визит в любую страну мира, беспрепятственный выезд на зарубежные конференции и в институты, доступ к компьютерам и копировальным машинам (ибо современную работу с иероглифами невозможно представить без ксероксов, которые практически отсутствовали в СССР), должны быть бесконечно благодарны небесам.

Без сомнения, Юрий Валентинович был привычен к трудностям: его первая статья о дешифровке письменности майя появилась за год до смерти Сталина, а значительная часть исследований пришлась на мрачную эпоху холодной войны и годы застоя при Леониде Ильиче Брежневе. И потому для меня работа Кнорозова знаменует триумф человеческого духа: упорный и целеустремленный одиночка-ученый смог исключительно силой своего ума проникнуть во внутренний мир чужого народа, который жил тысячу лет назад, да еще в джунглях на другой стороне земного шара.

Для древних майя письменность имела божественное происхождение: это был дар Ицамнаха, великого бога-творца, которого жители Юкатана накануне испанского завоевания считали первым жрецом. Каждый год в месяц Уо – в такой же месяц мы оказались на Университетской набережной Невы – жрецы поклонялись ему, вынося драгоценные книги и раскладывая их на свежих ветвях в доме местного правителя. Священная смола пом воскурялась для бога, и деревянные дощечки, служившие обложками книг, омывались голубой краской майя и девственной водой. Давайте же на время покинем Неву, град Петров и гения, который помог всему человечеству раскрыть секрет этих книг и дара Ицамнаха. Прежде чем Великий Цикл майя завершит свой неумолимый бег, пришло время узнать, как эти древние письмена были прочитаны через века нашими современниками – простыми смертными.

Глава 1

Видимое слово

Письменность – это речь в видимой форме, так что любой читатель, знакомый с ее условными принципами, может реконструировать устное сообщение. С этим согласны все лингвисты уже довольно давно, но так было не всегда. В начале эпохи Ренессанса, когда ученые начали интересоваться этими вопросами, выдвигались совсем другие идеи, большая часть которых оказалась ошибочными, а некоторые базировались на совершенно фантастических, хотя и изобретательных аргументах. В истории дешифровки ушло довольно много времени, чтобы избавиться от этих идей: исследователи и ученые могут так же свирепо отстаивать глубоко укоренившиеся стереотипы, как собака защищает старую кость.

Письменность как видимая речь была впервые изобретена около 5000 лет назад шумерами в Южной Месопотамии и практически одновременно – древними египтянами. Полностью завися от письменности, мы бы сказали, что это было одно из величайших человеческих открытий. Сэр Эдвард Тайлор, основатель современной антропологии, живший в викторианскую эпоху, утверждал, что переход от варварства к цивилизации произошел именно благодаря письменности [1]. Но если обратиться к мыслителям классического мира, то не все они считали, что письменность – это великое благо.

Платон, например, полагал, что письменное слово уступает устному. В диалоге «Федр» [2] он вкладывает в уста Сократа старый миф о египетском боге Тевте (то есть Тоте), изобретшем письмо наряду с арифметикой, геометрией и астрономией (и вдобавок еще игру в шашки и в кости). Тевт пришел со своими изобретениями к царю, некоему Тамусу, настаивая на том, что они должны быть известны всем египтянам. Тамус изучил каждое из них по очереди. Когда дело дошло до письменности, Тевт сказал: «Эта наука, царь, сделает египтян более мудрыми и памятливыми, так как найдено средство для памяти и мудрости». Однако Тамус выказал сомнение: «Ты, отец письмен, из любви к ним придал им прямо противоположное значение. В души научившихся им они вселят забывчивость, так как будет лишена упражнения память: припоминать станут извне, доверяясь письму, по посторонним знакам, а не изнутри, сами собою. Стало быть, ты нашел средство не для памяти, а для припоминания»[2]. Иными словами, благодаря письменности люди получат много информации, но без правильного обучения они только будут казаться знающими, на самом же деле останутся невеждами.

Письменность не поможет в поисках истины, замечает Сократ в диалоге Платона и сравнивает письменность с живописью: люди на картинах выглядят как живые существа, но, если задать им вопрос, они останутся немы. Так же и с сочинениями: задашь вопрос записанным словам – получишь один и тот же ответ. Записанное не делает различий между людьми понимающими и теми, кому не подобает читать. Если сочинением пренебрегают или несправедливо ругают, само оно неспособно защититься. Только человек, владеющий искусством диалектики, может защитить свои слова, свою истину. Потому устная речь выше, чем письменная.

Сократ был конечно же прав: бесписьменные народы способны на впечатляющие подвиги памяти, что могут подтвердить этнологи. Необъятные племенные истории были запечатлены в памяти кельтскими бардами и исландскими скальдами; можно вспомнить и об «Илиаде» и «Одиссее», которые декламировались с точностью до строчки греческими певцами Тёмных веков, когда микенская письменность (линейное Б)[3] была уже забыта, но еще не появился алфавит. Я сам был очевидцем подобного подвига памяти. В один из зябких дней во время великого ритуала шалако у зуни в Нью-Мексико мой друг Винсент Скалли и я находились в Доме совета богов. У стен сидели бесстрастные жрецы, час за часом в унисон повторявшие нараспев длинный миф творения зуни, в котором ни одно слово или даже слог не могут быть произнесены неверно, – и все это без использования письменного текста. Одна ошибка в декламировании означала бы катастрофу для всего племени.

Моя жена Софи как-то напомнила мне, что к тому времени, как наши дети, все пятеро, пошли в первый класс и научились читать и писать, они утратили невероятную способность запоминать, которую имели, когда были маленькими. Что ж, может быть, оптимистические строки Уильяма Блейка в стихотворении «Иерусалим»[4] о том, что Господь

во мгле пещер среди Синайских скал

Писанья дивный дар он людям дал,

не так уж верны.

После Платона и классической эпохи первыми, кто всерьез стал размышлять о системах письма, были гуманисты Ренессанса. К сожалению, именно на них до́лжно возложить вину за ошибочные концепции, которые продолжали доминировать в эпиграфике с тех славных дней.

Посетители исторического центра Рима могут натолкнуться на курьезный, но очаровательный монумент на площади Минервы, стоящий перед древней церковью Святой Марии. Этот монумент, спроектированный самим великим Бернини[5], представляет собой маленького слона с изогнутым хоботом, на спине которого возвышается резной египетский обелиск времен фараона Псамметиха II[6]. На пьедестале, поддерживающем эту странную композицию, нанесена латинская надпись, в переводе гласящая:

Мудрость Египта,

вырезанная в картинках на этом обелиске

и несомая слоном,

самым могучим из зверей,

может дать тем, кто смотрит на него,

пример того,

как сила разума должна

поддерживать вес мудрости [3].

В середине XVII века, когда папа Александр VII[7] повелел установить на площади эту странную смесь египетского и барочного итальянского искусства, в мире не было ни одного человека, который мог бы прочесть странные знаки, вырезанные на четырех сторонах египетского обелиска. Как же тогда составитель надписи знал, что обелиск содержит «мудрость»?

Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны вернуться назад, в классическую древность, память о которой возрождали европейские гуманисты.

Благодаря работе дешифровщиков начала XIX века, в частности Шампольона, египетская письменность сегодня читается практически полностью. Принципы, на которых она основывается, заключаются в сложном сочетании фонетических и семантических («значащих») знаков – как и во всех древних системах письма. Однако после более чем трехтысячелетнего процветания египетская цивилизация вследствие македонского и римского завоеваний и последующей христианизации постепенно перестает существовать, так же как и ее восхитительная письменность: последняя надпись, выполненная иероглификой, датируется концом IV века н. э.

Греки с их ненасытной жаждой знания были очарованы цивилизацией долины Нила. В V веке до н. э. Геродот, отец не только истории, но и антропологии, посетил Египет и вел беседы со жрецами о разных аспектах жизни в этой стране. Не сомневаясь (причем верно) он указал, что египетская письменность использовалась для записи исторических сведений, особенно царских деяний, и читалась справа налево. Но по мере того, как культура Египта приходила в упадок под натиском античного мира, информация, сообщаемая греками о египетском письме, содержала все меньше и меньше смысла. Возможно, местные жрецы намеренно вводили чужаков в заблуждение. Сравните, например, что писал знаменитый Диодор Сицилийский[8] в I веке до н. э.: «…их письмо не выражает предлагаемые понятия с помощью слогов, следующих друг за другом, но с помощью значений предметов, которые были скопированы и посредством их переносного смысла, который запечатлён в памяти обычаем» [4]. Это очень далеко от наблюдений и выводов Геродота.

Гораполлон (Хор Аполлон), один из последних представителей египетского жречества, в IV веке до н. э. впервые использовал слово иероглифический для описания египетской письменности. Он сочинил на эту тему две книги, дошедшие до нас в греческом переводе некого Филиппа под названием «Иероглифика», в которых утверждал, что символы, вырезанные на стенах, обелисках и других монументах долины Нила, были «священной резьбой» (буквальное значение слова иероглиф на греческом).

Если бы нелепые объяснения Гораполлона не повторялись майянистами ХХ века, они были бы просто смешны. Двух примеров вполне достаточно. Так, иероглиф, изображающий бабуина, якобы может обозначать луну, обитаемый мир, письменность, жреца, гнев и плавание. «Обозначая человека, не покидавшего родины, рисуют его с головой осла, поскольку он не слышит никаких историй, ни ведает о том, что случается на чужбине» [5]. И тем не менее «Иероглифика» Гораполлона была дважды опубликована в Италии в XVI веке и с энтузиазмом воспринята гуманистами.

Еще большее влияние на ренессансное мышление оказал родившийся в Египте религиозный философ Плотин, создатель неоплатонизма в III веке н. э. Плотин восхищался египтянами, поскольку они могли выражать на письме свои мысли напрямую, не используя «буквы, слова и предложения». «Таким образом, каждый начертанный знак – наука, мудрость, реальное явление, обозначенное одним очерком» [6]. Опубликованные во Флоренции в год, когда Колумб открыл Новый Свет, идеи Плотина создали ренессансный образ Египта как источника мудрости и египтян как народа, который мог выражать свои мысли в видимой форме без вмешательства языка и изобрел настоящую идеографическую письменность.

И вот на сцене появляется Афанасий Кирхер (1602–1680), предлагающий собственную доктрину иероглифической мудрости [7]. Сегодня этот германский иезуит не был бы удостоен и абзаца в любой энциклопедии, но он был самым выдающимся учёным-энциклопедистом своей эпохи, уважаемым князьями и папами. Не было ни одной темы, на которую бы он не писал, не было ни одной науки, в которой он не проводил бы экспериментов. Среди множества его изобретений был волшебный фонарь – прародитель кинематографа, музыкальный фонтан и мегафон.

Рим, где Кирхер преподавал математику и еврейский, стал его домом на протяжении большей части жизни. Под управлением таких пап, как Сикст V, Вечный город в то время переживал настоящую обелисковую лихорадку. Являясь частью масштабной программы перестройки столицы, обелиски располагались в узловых точках новой сети улиц, а также в центре площади перед собором Святого Петра, обрамленной полукружиями колоннад, – грандиозным созданием Бернини. Все эти обелиски были перевезены из Египта еще римлянами, и большинство, как обелиск Минервы, были покрыты иероглифами.

Кирхер объявил, что может читать их, и приложил огромные усилия к их изучению и публикации. Он тщательно проштудировал греческие источники, поскольку считал, что они напрямую передавали мысли египтян, и полностью воспринял неоплатоновские нелепицы Плотина. Вот его «прочтение» царского картуша на обелиске Минервы, который, как мы теперь знаем, содержит имя и титулы Псамметиха II, саисского фараона XXVI династии:

«Защита Осириса против насилия Тифона должна быть выявлена в соответствии с ритуалами и церемониями жертвоприношениями и обращениями к Гениям-покровителям тройственного мира для того, чтобы обеспечить удовольствие процветанием, очно даваемым Нилом против насилия врага Тифона» [8].

Фантазии Кирхера в области дешифровки вошли в историю как доведенный до схоластического абсурд, аналогичный по бесполезности расчетам даты сотворения мира архиепископа Ашшера[9]. Как однажды написал выдающийся египтолог сэр Алан Гардинер, они «превзошли все границы в своей богатой фантазией глупости» [9]. Тем не менее концепции неалфавитных систем письма, состоящих из идеограмм – знаков, передающих метафизические идеи, но не их звучание на конкретном языке, была суждена долгая жизнь как в Новом Свете, так и в Старом.

Но, как говорится, даже стоящие часы показывают время верно дважды в сутки, так что не все старания нашего энциклопедиста были бесплодны. Кирхер был полиглотом, очарованным языками. Одним из них был коптский – египетский язык, такой же мертвый, как и латынь, но продолжавший использоваться христианской коптской церковью в Египте. Это был язык населения долины Нила до того, как его начал вытеснять греческий, и до арабского вторжения в VII веке н. э. Кирхер был одним из первых серьезных исследователей коптского, который утверждал, что этот язык происходил от древнего языка фараонов. Так что, с одной стороны, он вымостил дорогу к дешифровке иероглифической письменности, впоследствии завершенной Шампольоном, а с другой – своим упертым эзотерическим взглядом на иероглифы затормозил эту дешифровку почти на два столетия.

Было бы неверно обвинять Кирхера в его ошибках: он был человеком своего времени. Другие иезуиты возвращались из Китая и описывали тип письменности, который включал десятки тысяч различных «символов», напрямую передающих идеи (что, как мы знаем задним числом, крайне далеко от истины). Так же выглядели и краткие описания «мексиканских» иероглифических записей, привезенные в Европу миссионерами, такими как иезуит Хосе де Акоста[10].

Возможно ли, как полагал Кирхер, создать систему письма из символов, которые не имеют непосредственной связи с каким-то конкретным языком и которые непосредственно выражают мысли? Британский лингвист Джеффри Сэмпсон полагает, что да: в своей книге «Письменные системы» [10] он разделяет все возможные письменности на семасиографические, в которых символы не связаны с произношением, и глоттографические, в которых написание отражает конкретный язык, например, английский или китайский. Но Сэмпсон единственный среди коллег по профессии утверждает, что семасиография является полноценной системой; при этом он рассматривает ее только теоретически, не приводя ни одного реального примера такой письменности.

Однако следует признать, что семасиография до определенной степени присутствует во всех известных системах письма, даже в алфавитных. Рассмотрим письменный английский и электрическую пишущую машинку, на которой я напечатал первое издание своей книги. Арабские цифры 1, 2, 3 и так далее являются математическими конструктами, которые читаются one, two, three по-английски, uno, due, tre по-итальянски, ce, ome, yei на науатле (астекском) и один, два, три на русском. Цифры, состоящие из точек и палочек, использовавшиеся майя, сапотеками и другими народами Мексики и Центральной Америки до прихода испанцев, также семасиографичны (или идеографичны, если использовать старую, вводящую в заблуждение терминологию). Но насколько они на самом деле далеки от конкретного языка? Сомневаюсь, что любой англоговорящий не думает о слове twelve, когда смотрит на запись 12, а итальянец – о слове dodici, когда делает то же самое.

Лингвист Арчибальд Хилл пишет, что «любая письменность отражает речь, произнесенную вслух или мысленную, и никогда не может передавать идеи, которые не были воплощены в речи» [11]. В противовес этому утверждению в некоторых работах, посвященных письменности, в пример приводится международная система дорожных знаков (см. рис. 1) как «внеязыковая» система, которая ориентирована на водителя безотносительно к его родному языку. Тем не менее, возразим мы, водитель всегда «произносит» что-то в уме, например, «Нет!», когда сталкивается с красным кругом с диагональной чертой у дороги. На моей клавиатуре символы $ и £ точно так же связаны с языком, как и соответствующие слова «доллары» и «фунты». В каждой культуре, в которой предполагаемые «внеязыковые» символы или даже картинки используются для коммуникации, их значение должно быть выучено посредством устной или письменной речи. Следовательно, семасиография, или «письмо» такими знаками, имеет мало общего с происхождением письменности и ее эволюцией – этот важный шаг в развитии человеческой культуры связан с воспроизведением звуков конкретного языка.

Рис. 1. Международная система дорожных знаков.

Впрочем, некоторые весьма курьезные и интересные семасиографические системы в истории все же существовали. Все они представляли собой коды, зависящие от специфического набора визуальных знаков, о которых предварительно договорились кодировщик и декодировщик. Полумифическая сигнальная система при помощи фонаря Пола Ревира («один, если по земле, два, если по морю»)[11], предназначенная для того, чтобы предупредить о приближении англичан, является упрощенным примером такой договоренности. Другие системы могут быть довольно сложны, передавая через пространство и время значительный объем информации, но проблема заключается в том, что без ключа к коду невозможно дешифровать сообщения подобной системы. Даже лучший криптограф не смог бы сделать этого.

Рассмотрим знаменитые кипу инкского Перу (рис. 2), от которых зависела администрация Инкской империи [12]. Эти «записи» при помощи шнуров и узелков были жизненно важны для инкской бюрократии, поскольку могучее государство инков было единственным в мировой истории, не имевшим настоящего письма. Каждое кипу состояло из нескольких связанных цветных шнурков, на которых через определенные отрезки были завязаны различные типы узлов. Анализ структуры кипу привел исследователей ХХ века к выводу, что плетение шнурков и узлов основывалось на десятичной системе счета. К нашему глубокому сожалению, открытий в этом способе передачи информации было немного, несмотря на утверждения ранних испанских и индейских источников, что таким образом инки фиксировали не только статистические и экономические, но и исторические, мифологические, астрономические и другие сведения. Весьма возможно, что, как у египтян Платона до изобретения письменности, при необходимости в дело вступали специалисты, натренированные на запоминание. Другими словами, как в прочих семасиографических системах, о которых мы знаем, визуальные знаки были мнемоническими помощниками для запоминания, нацеленными на то, чтобы оживить воспоминания хранителей кипу.

Рис. 2. Инкский чиновник с кипу; с рисунка Гуамана Пома де Айялы[12].

Еще большую сложность демонстрирует удивительная письменность, изобретенная в начале ХХ века апачским шаманом из Аризоны по имени Сайлас Джон [13]. Чтобы передавать заклинания, полученные им в сновидениях, он придумал серию знаков, которые записывались на оленьей коже и «читались» последователями. Не сто́ит и говорить, что «читались» они на апачском, но не передавали фонетических данных. Однако в этой системе были закодированы детальные инструкции для ритуального поведения во время представлений, что позволяет предположить, что и другие семасиографические системы, известные археологам и этнологам, могут быть не такими уж примитивными, как казалось многим.

Теперь перейдем к «рисуночному письму». Не говорят ли рисунки с нами напрямую? Ведь старая пословица гласит: «Изображение стоит тысячи слов». Кирхер, его коллеги-иезуиты и весь интеллектуальный мир Рима в XVI и XVII веках были крайне впечатлены рисуночными символами на загадочных египетских обелисках. Еще более поражали изображения животных, растений и других объектов в сложенных гармошкой книгах из Мексики, которые хранились в Ватиканской библиотеке. Во времена Контрреформации, пошатнувшейся под атаками протестантских теологов на религиозную иконографию и рвущейся ответить на демарши противника, «рисуночное письмо», или «пиктография», обрело собственную жизнь, продолжающуюся и до наших дней. Для иезуитских мыслителей рисунки были важным аргументом в дискуссиях.

Спору нет, изображение объектов окружающего мира присутствует в некоторых системах письма. Даже наш собственный алфавит, происходящий от финикийского, основан на рисунках: например, буква А происходит от изображения головы быка, а N – от изображения змеи. Небольшой процент китайских письменных знаков связан с реальным миром, как, например, знак shan «гора», который изначально изображал гору с тремя пиками. Рисунки использовались писцами различными способами, чтобы создать письменность, но ни сейчас, ни когда-либо в прошлом не существовало чисто пиктографической системы письма. Почему же? Потому что, как заметил лингвист Джордж Трагер, рисунки сами по себе не могут передать все возможные высказывания в языке [14]. Попробуйте, например, передать рисунком предложение типа «Я считаю, что метафизика невыносимо скучна» – нет даже уверенности, что рисунок этот будет интерпретирован одинаково (в тех же словах) двумя различными наблюдателями.

Мы не можем говорить о письменности, пока не говорим о языке. Чтобы понять, как можно создать систему письма, дабы сделать возможным запись любого языкового высказывания и его чтение, не допускающее двоякого понимания, мы должны увидеть, как работают конкретные языки.

Одна из немногих наград, которые я получал в своей жизни, относится к временам, когда я был учеником церковной школы и выиграл приз за знание Закона Божьего. Это была «Книга тысячи языков», выпущенная Американским библейским обществом [15], которую я храню до сих пор. В ней не только перечислены и описаны все языки, на которые переведена Библия короля Якова, но и приведены факсимильные примеры переводов первых четырех стихов Евангелия от Марка на разные языки в соответствующей этим языкам орфографии. Это была моя первая встреча с одним из аспектов антропологической науки, и она заронила во мне пожизненный интерес к иностранным языкам и письменностям.

В мире более тысячи языков; не считая диалектов, обычная оценка составляет от 2500 до 4000 – Вавилонская башня была, как видно, громаднейшим зданием! Каждый язык состоит из диалектов, которые взаимно понятны, хотя иногда и с трудом. Сегодня значение слова «диалект» искажено частым использованием в прессе и обыденном словоупотреблении. Худший пример этого – обозначение различных языков, на которых говорят в Китае (севернокитайский, он же мандаринский, шанхайский и кантонский) и которые ошибочно называют диалектами. Хотя все эти языки тесно связаны, разговорный севернокитайский столь же непонятен для говорящего на кантонском языке таксиста в Гонконге, как язык голландца для своего коллеги в Нью-Йорке. Еще один пример: в течение многих лет «New York Times» настаивала на том, что коренные народы Нового Света, будь то хопи, астеки или инки, говорили только на «диалектах». По-видимому, редакторы считали, что американские индейцы не способны общаться на таких же зрелых языках, как европейские.

Ученые XVIII и XIX веков привели развалины Вавилонской башни в определенный порядок, когда обнаружили, что некоторые языки произошли от общего предка. Самый частый пример – слово «папа». В английском это father, в греческом pater, в латинском pater, во французском père, в немецком Vater – все это когнаты, или родственные слова. Уже более двух столетий назад филологи установили, что большинство языков Европы восходит к одному предковому языку; другие потомки того же древнего праиндоевропейского языка – санскрит и персидский. Это произошло незадолго до того, как американские ученые, такие как Джон Уэсли Пауэлл, однорукий герой сражения при Шайло и основатель Бюро американской этнологии США, обнаружили, что языки коренных американцев могут быть аналогичным образом объединены в семьи. Приведем только один пример: астекский, или науатль, был частью обширной юто-астекской семьи, которая до появления европейцев была распространена от Орегона до Панамы.

В то время как филологи занимались классификацией языков в более крупные объединения, лингвисты разделяли их, чтобы посмотреть, как они работают.

На низовом уровне анализа язык состоит из набора звуков, изучением которых занимается фонетика или фонология, – поклонники Бернарда Шоу сразу вспомнят героев «Пигмалиона». Фонема определяется как наименьшая различительная звуковая единица языка. Чтобы проиллюстрировать это, возьмем избитый пример трех английских слов pin, bin и spin. Билабиальный (губно-губной) согласный в начале слова pin явно отличается от такового в слове bin – один глухой, а другой звонкий, и значение меняется в зависимости от того, какой из них используется. Таким образом, p и b являются отдельными фонемами. С другой стороны, р в слове spin и р в pin для образованного фонолога звучат по-разному, но из их распределения ясно, что они различаются в зависимости от окружения (то есть от соседних звуков) и, таким образом, являются вариантами одной и той же фонемы.

По количеству фонем языки отличаются весьма значительно. В английском языке, по мнению профессора Джона Дефрэнкиса, их около 40, что находится в среднем диапазоне [16]. На нижнем конце диапазона находятся гавайский и японский языки, в которых по 20 фонем, а на верхнем – некоторые малые языки Юго-Восточной Азии, такие как язык белых мяо[13] с 80 фонемами (57 согласных, 15 гласных и 8 тонов).

Любой, кто учил латынь, французский или иной иностранный язык, хорошо знает, что языки состоят не только из звуковых паттернов[14] (или произношения), но и из правил, по которым строятся слова и предложения; их изучает грамматика. Морфология имеет дело с внутренней структурой слов, а синтаксис – с отношениями между словами в структуре предложения. Наименьшей значимой единицей является морфема, состоящая из одной или нескольких фонем. Посмотрим на английское слово incredible: in-, -cred– и – ible – это составляющие его морфемы. Или слово trees, которое морфологически раскладывается на корень tree и показатель множественного числа – s. Подобное наблюдается и в русском языке. К примеру, слово невероятный состоит из морфем не– (приставка), – вероят– (корень), – н– (суффикс) и – ый (окончание). Или слово леса, которое морфологически раскладывается на корень лес– и показатель множественного числа (окончание) – а.

Во времена, когда лингвисты ошибочно полагали, что языки мира можно систематизировать по принципу развития от «примитивных» к «цивилизованным», они начали классифицировать их в соответствии с их морфологией и синтаксисом. Хотя идея о том, что языки могут быть распределены по эволюционной шкале, такая же чепуха, как и дискредитированная «наука» френология, эта грамматическая классификация по-прежнему полезна, поскольку указывает на тип образования языка.

В изолирующих, или аналитических, языках слова морфологически не членятся, а структура предложения определяется порядком слов, их группировкой и использованием определенных грамматических слов или частиц. К изолирующим языкам относятся китайские языки, а также вьетнамский.

Агглютинативные языки последовательно, одну за одной объединяют морфемы в тело отдельных слов, причем каждая морфема имеет одну грамматическую функцию. Турецкий является прекрасным примером этого языка: его сложные слова формируются, как поезд в железнодорожном депо – от корня (локомотив), за которым следует цепочка суффиксов (вагонов). Например, слово evlerda («домам») можно разбить на ev- («дом»), – ler (суффикс множественного числа) и – da (суффикс дательного падежа). Науатль – лингва франка империи астеков – является еще одним таким примером: словосочетание nimitztlazohtla (нимицтласотла) построено из ni– (я), mitz (ты – объект), tlazohtla (корень неплюрализованного глагола «любить») и означает «я люблю тебя!». Шумерский язык, для которого была разработана самая древняя письменность в мире, тоже был агглютинативным.

Во флективных языках форма слова изменяется для обозначения всех различий – таких как время, лицо, число (единственное, множественное и т. д.), род, наклонение, залог и падеж. Индоевропейские языки – яркий пример флективных языков, как может вспомнить любой, кто изучал латынь с ее сложной системой падежей, склонений и спряжений. Индоевропейская семья необычна среди других языковых семей мира тем, что в ее языках большое внимание уделяется различиям по роду. Языки, которые не только различают пол тех, кого обозначают местоимения, но распределяют существительные по таким категориям, как мужской, женский и даже средний род, крайне редки. Сексизм такого рода неизвестен в астекском или в майяских языках.

Немногие языки идеально вписываются в эту классификацию. В английском, например, представлены черты всех трех типов. Так, английский язык может считаться изолирующим, поскольку использует исключительно порядок слов для выражения грамматических различий; например, John loves Mary («Джон любит Мэри») против Mary loves John («Мэри любит Джона»). У него есть черты агглютинативного: например, в слове manliness корень man- («человек»), – li- (словообразовательный суффикс прилагательных), – ness (словообразовательный суффикс абстрактных существительных) – значение слова «мужественность». К тому же английский – язык флективный, как видно из формирования множественного числа слов man/men, «человек/люди» или goose/geese, «гусь/гуси». Хотя языки майя являются преимущественно агглютинативными, они демонстрируют похожее смешение языковых типов. В отличие от английского, в русском языке грамматические различия выражаются при помощи падежей.

Заимствования случаются не только между культурами, но и между языками по разным причинам. Самая частая причина – завоевание. Можно вспомнить роман Вальтера Скотта «Айвенго», где обсуждается приток французских слов в англосаксонский язык после норманнского завоевания 1066 года, что привело к формированию основ английского языка.

Слова могут быть усвоены через подражание, а не только в случае прямого заимствования. Если взглянуть на деловые, научные и развлекательные страницы любой современной итальянской газеты, можно найти множество слов, полностью заимствованных из английского («менеджер», «персональный компьютер», «стресс» и «стиль жизни») и инкорпорированных в прекрасные итальянские синтаксические структуры. Английский же язык на протяжении веков был открыт для такого рода заимствований даже из мертвых языков. Вместе с тем существуют языки и крайне невосприимчивые к лексическим заимствованиям, прежде всего китайский, который предпочитает сочинять для незнакомых предметов новые слова из старых. Когда в Китае появилась паровая железная дорога, ее назвали huo-che – «огненная повозка».

Изучение заимствований является самостоятельной и чрезвычайно интересной наукой, поскольку она описывает культурные контакты, имевшие место в прошлом, и лингвисты могут реконструировать определенные факты культур или жизни обществ, которые взаимодействовали друг с другом в отдаленные периоды. Если языки имели письменность, это облегчает задачу, хотя порождает иногда не только решения, но и загадки. Так, в самой древней из всех письменностей, шумерской, запечатленной на глиняных табличках, названия городов (включая упомянутый в Библии Ур Халдейский) и большинства важных профессий, которые существовали почти пятьдесят веков назад в южной Месопотамии, даны не на шумерском или любом из соперничавших с ним семитских языков, а на неведомом языке. Это говорит о том, что шумеры не были коренными жителями региона, а переселились и позаимствовали эти слова у каких-то неизвестных людей, которые были настоящими автохтонами Междуречья [17].

Серьезное изучение систем письма, в отличие, скажем, от изучения конкретных видов письма или каллиграфии, сравнительно молодо, это своего рода приемный ребенок лингвистики. Полагаю, причина в том, что в XIX веке еще не было известно достаточного количества различных письменностей для полноценного сравнения. Казалось бы, лингвисты должны были заинтересоваться письмом довольно рано, но целое поколение ученых, особенно в Соединенных Штатах, придерживалось мнения, что важен устный, а не письменный язык, а письменности недостойны внимания. Возможно, сыграло свою роль и общепризнанное отсутствие соответствия между современным устным и письменным английским языком. К счастью, все изменилось.

Но было и еще одно препятствие на пути к лучшему пониманию письменности – эволюционизм. Дарвиновский взгляд на природу, восторжествовавший в западной науке после публикации «Происхождения видов» в 1859 году, имел свои последствия и в зарождающейся области антропологии, в которой доминировали сэр Эдвард Тайлор и американский юрист Льюис Генри Морган, ученые-титаны XIX века. Морган и Тайлор считали, что все общества и культуры должны, в точности как существа и растения природного мира, проходить через строго упорядоченную последовательность стадий, начиная с «дикости» (то есть охоты и собирательства) через «варварство» (то есть земледелие и скотоводство, с родовой организацией) к «цивилизации» (естественно, это мы, наше современное общество с его государственной или территориальной организацией). По их мнению, некоторые народы, такие как австралийские аборигены, все еще увязли на стадии дикости, а другие, например, пуэбло на американском юго-западе – на стадии варварства, но, имея достаточно времени, все в конечном итоге придут к нашему просвещенному миру.

Какой восхитительно самодовольный викторианский взгляд!

К сожалению, этот гиперэволюционизм сковал своими теоретическими цепями немало ученых, которые писали о письменности, – при том что лингвисты уже отбросили давно устаревшее разделение на «примитивные» и «цивилизованные» языки. Так, майянист Сильванус Морли под влиянием Тайлора предложил три эволюционные стадии предполагаемого развития письма [18]:

– стадия 1: пиктографическое письмо, в котором объект или идея передаются рисунком, изображением или чем-то подобным; сам рисунок не подразумевает ничего, кроме того, что изображено;

– стадия 2: появляется идеографическое письмо, в котором идея или объект записываются знаком, не имеющим с ним никакого сходства или имеющим сходство весьма отдаленное; китайское письмо, которое приводит в пример Морли, – худший из возможных вариантов, который он мог выбрать для иллюстрации;

– стадия 3: появляется фонетическая письменность, в которой знаки теряют всякое сходство с исходными изображениями объектов и обозначают только звуки; изначально появляются слоговые знаки (Морли ссылается на другой ошибочный пример – египетскую иероглифику), а позже и алфавитные (финикийский, греческий).

Так говорил Морли.

Всё выше, и выше, и выше! Да здравствует прогресс! У нас есть фонетическое письмо и алфавит, а они, все эти дикари, варвары и китайцы, ни того, ни другого не имеют. Поистине утешительная идея, которая завладела разумом двадцатого века.

Так вот, в этой схеме так много ошибочного, что трудно понять, с чего начать ее оспаривать. Во-первых, как мы уже видели, не существует и никогда не существовало такой вещи, как чисто пиктографическая система письма, хотя изображения реальных объектов и их частей используются в некоторых письменностях. Во-вторых, идеальной идеографической письменности тоже не существует. И, наконец, все известные системы письма являются частично или полностью фонетическими и выражают звуки определенного языка.

Гораздо более изощренная и лингвистически обоснованная схема появилась из-под пера Игнаса Гельба, чья книга «Опыт изучения письма» [19] долгое время была единственной детальной работой на эту тему[15]. Гельб, специалист по языкам и письменностям Ближнего Востока, профессор Восточного института Чикагского университета, был одним из дешифровщиков анатолийского («хеттского») иероглифического письма, что по праву принесло ему одно из первых мест в любом эпиграфическом зале славы. Но в построениях Гельба была слабая сторона. Его схема, столь же гиперэволюционистская, как и у Морли, начинается с призрачного «рисуночного письма» и переходит через такие системы, как шумерская и китайская (подробнее об этом позже), к слоговому письму и к алфавиту. Гельб называет этот сюжет «завоевание мира алфавитом» – даже китайцы с их старомодным и неуклюжим письмом должны были, по его мнению, когда-нибудь смириться с неизбежным и начать писать при помощи алфавита.

Я встречался с Гельбом лишь однажды, много лет назад, в залах Восточного института и не могу назвать его расистом. Однако его книга совершенно определенно заражена этим зловещим вирусом нашего времени. Похоже, для Гельба было немыслимо, что не белые люди могут когда-нибудь самостоятельно изобрести письменность фонетической природы. С одной стороны, он отказал китайцам в изобретении их собственного письма, утверждая на совершенно нереальных основаниях, что оно было заимствовано с его любимого Ближнего Востока (то есть от шумеров); с другой стороны, он настаивал на том, что ни один народ Нового Света, включая майя, не обладал интеллектуальной способностью писать фонетически, за исключением редких случаев для выражения имен (например, топонимов в астекских рукописях). Фактически Гельб отвел для майя место на самых нижних ветвях эволюционного древа. Такое отношение к мыслительным способностям целого народа затормозило дешифровку письменности майя почти на столетие.

Какие же виды систем письма были созданы людьми и как они работают? Если оставить в стороне семасиографию, которая, как мы помним, сама по себе не может быть работоспособной письменностью, у нас остаются системы, которые действительно передают высказывания на конкретном языке, будь то китайский или греческий. Эти системы письма могут быть разделены на логофонетические, слоговые и алфавитные.

Джейн Остин написала книгу «Разум и чувства» («Sense and Sensibility»), а книгу о полноценных письменностях можно было бы назвать «Смысл и звук» («Sense and Sound»), поскольку каждая визуальная система коммуникации, связанная с речью, имеет два измерения: логографическое, или измерение смысла или значения, и фонетическое, или измерение звука. Письменности различаются по степени важности того или иного измерения. Например, современные алфавитные письменности в значительной степени склоняются к письму фонетическому, но самая ранняя форма древнейшей письменности в мире, шумерская, являлась преимущественно логографической.

Чтобы быть еще более точным, шумерское письмо, записанное на глиняных табличках, является логофонетическим[16], как китайское и египетское. Этот термин означает, что семантический элемент выражен логограммами (слово образовано от греческого logos – «слово» и gramma – «что-то написанное»). Логограмма – это письменный знак, обозначающий одну морфему или (реже) целое слово. Если бы письменные предложения состояли только из логограмм, чего никогда не бывает, это была бы чистая семасиография и потенциальный читатель никогда не понял бы сообщение правильно. Но около 5000 лет назад шумерский писец нашел способ устранить двусмысленность, присущую семасиографии: он решил дополнить или уточнить логограммы с помощью знаков чисто фонетической природы.

Шумерский был преимущественно односложным языком, и поэтому наполнен омонимами – словами различного значения, но одинакового звучания. Поэтому, когда писец начал использовать фонетические знаки для написания слов, возникла возможность двоякого понимания. Чтобы решить эту дилемму, писец дополнил такие знаки логограммами, именуемыми детерминативами — нечитаемыми знаками, указывающими или определяющими общий класс явлений, к которому принадлежит названный объект. Например, имена всех шумерских божеств на табличках сопровождаются звездочкой или знаком звезды, указывая читателю, что такое имя действительно является именем сверхъестественного существа.

Изучение шумерской письменности показывает, что логофонетические системы представляют собой сложную смесь логограмм и фонетических знаков. Откуда же писцы брали вторые знаки? Они решили эту задачу, открыв ребусный принцип.

Рис. 3. Некоторые принципы шумерской клинописи: а) использование ребусного принципа для выражения абстрактных понятий; эти знаки изначально были пиктографическими; б) использование фонетических дополнений для выражения шумерских слов, концептуально связанных с логограммой ka «рот».

Что такое ребус? В Оксфордском словаре английского языка я обнаружил, что это слово пришло к нам из Франции, но первоначально оно было латинским. Это форма дательного падежа множественного числа от латинского слова res «вещь, предмет» и переводится «о вещах» («вещами» или «с помощью вещей»). Давным-давно клерки юристов из французской Пикардии давали сатирические представления под названием de rebus quae geruntur («о вещах, которые происходят»), включавшие загадки в виде рисунков. В течение последних двух веков ребусы использовались в английских и американских детских книгах как тесты на сообразительность. Ребус или головоломку можно видеть в записи фразы “I saw Aunt Rose” («я видел тетю Роуз») при помощи рисунков глаза (eye, звучит так же, как I), пилы (saw, звучит так же, как глагол), муравья (ant, звучит так же, как Aunt) и розы (rose, звучит так же, как имя тети). То есть в приведенном примере трудно изобразить, например, сиблинга[17] женского рода, но можно использовать омоним и нарисовать существо из реального мира, в данном случае муравья. Это то, что делали первые шумерские писцы, и то же самое – древние писцы повсюду.

Второй основной тип систем письма – письмо слоговое. Еще в начальной школе, если мы помним, нас просили записать свое имя по слогам, потому что все языки имеют слоговую структуру. Наиболее распространенными являются слоги структуры «согласный с последующим гласным» (СГ, в лингвистическом сокращении) и сочетания «согласный – гласный – согласный» (СГС). Возьмем слово силлабарий, которое может быть разложено на цепочку слогов типа СГ и СГС: сил-ла-ба-рий. Слово шип является примером одного слога типа СГС. Во многих частях мира и в разные эпохи были разработаны чисто слоговые письменности, каждый знак которых обозначает определенный слог (часто типа СГ). До дешифровки микенского линейного письма Б, древнейшей греческой письменности, самый известный пример полного силлабария – слоговое письмо, созданное вождем индейцев чероки Секвойей, отчасти вдохновленным алфавитом белых американских соседей. Система Секвойи включает восемьдесят пять знаков, и лингвисты высоко ценят ее за точное отражение фонологии чероки; она все еще используется среди чероки в газетах и религиозных текстах.

Рис. 4. Силлабарий чероки Секвойи.

Силлабарии типа СГ были изобретены не единожды, например, в ХIХ веке – миссионерами для записи языков коренных народов Северной Америки, таких как инуиты[18][19]. Некоторые языки легко поддаются такой обработке, некоторые – сложнее, а некоторые совсем не поддаются. Если выстроить по этому принципу некую шкалу, то на ее верхнем крае находится японский язык с его преимущественно слоговой структурой типа СГ (са-ши-ми, Йо-ко-га-ма и т. д.), и такая письменность был разработана японцами еще в европейские Темные века. На другом конце находятся такие языки, как английский, с частыми сочетаниями согласных. Например, город Скрантон в Пенсильвании, возможно, должен выглядеть в слоговой записи как Су-ку-ра-на-то-н (о), где в последнем слоге звук о опущено.

Обратимся теперь к третьей системе письма – алфавитной. Теоретически в алфавитных письменностях речевые высказывания разбиваются на согласные и гласные фонемы. Как и многие другие важные элементы нашей цивилизации, эта система была изобретена греками в IX веке до н. э. За основу греки взяли финикийскую систему письма, которая использовалась торговцами и мореплавателями. Будучи семитами, финикийцы игнорировали гласные, так как для формирования слов в семитских языках (включая арабский и иврит) согласные более важны, чем гласные. Для греков этого было недостаточно: в их письме должны были быть гласные, чтобы сделать запись понятной как для читателя, так и для автора. Поэтому некоторые финикийские буквы, которые обозначали согласные звуки, отсутствующие в греческом языке, греки использовали вместо гласных [20]. Так родился алфавит.

От греков алфавитное письмо перекочевало к этрускам и римлянам в Италию, а затем в остальную часть Европы и Средиземноморья. В период европейского колониализма в Новое время ему было суждено распространиться по всему миру. Но вряд ли это было «завоевание», о котором писали некоторые ученые: логофоническое письмо продолжает активно использоваться китайцами и японцами, составляющими значительную часть человечества.

Гиперэволюционисты, тот же Игнас Гельб, рассматривали алфавит как вершину развития письменности и не могли понять, почему китайцы цепляются за свой якобы громоздкий и устаревший способ письма. При этом оставлялось в стороне простое соображение, что ни одна письменность, за исключением искусственных, разработанных лингвистами для профессиональных целей, не является идеальной – в том смысле, что не передает все важные оттенки языка. То, что опущено на письме, часто может быть заполнено читателем, исходя из контекста. Взять, к примеру, письменный английский, в которых обычно игнорируются ударение и интонация, хотя они очень важны в речи. То же самое происходит и в русской письменной речи. Сравните «Я люблю тебя» с «Я люблю тебя» (а не кого-то еще) или с «Я люблю тебя» (я тот, кто любит тебя).

Другая особенность английского алфавитного письма, которую некоторые критики и потенциальные реформаторы, такие как Бернард Шоу, считали недостатком, заключается в том, что один и тот же звук часто передается на письме несколькими буквами или буквенными группами. Рассмотрим группу слов с одинаковым произношением, например, wright: write: right: rite. Подобное явление американские лингвисты называют поливалентностью знака[20]; это явление присутствует в системах письма всего мира – и в логофонетических, и в слоговых, и в алфавитных, как наша.

Логофонетическое, слоговое, алфавитное письмо – три великих класса систем письма. Большинство ученых, которые первыми начали заниматься объяснением или дешифровкой древних письменностей, не осознавали важности этой типологии. Утверждая, что египетские иероглифы были идеограммами, Кирхер и его современники путали логофонетическое письмо с семасиографией; столетием ранее брат Диего де Ланда, епископ Юкатана, сам был введен в заблуждение, решив, что письмо майя было алфавитным, а не логофонетическим. Реальная дешифровка этих логофонетических систем случилась только тогда, когда сложное переплетение присущих им семантических и фонетических элементов стало полностью понятным.

Если бы Афанасий Кирхер получил представление об истинной природе китайской письменности от своих собратьев-иезуитов, бывших миссионерами в Поднебесной, он мог бы избежать «мифа об иероглифе», сковавшего его пытливый ум. Подобно египетским иероглифам, неудачная дешифровка которых подорвала посмертную репутацию Кирхера, китайская письменность является логофонетической, а не идеографической или алфавитной. Но европейцы эпохи Возрождения и Просвещения продолжали рассматривать китайское письмо в качестве еще одной чудесной идеографической системы, полной древней мудрости, передающей идеи непосредственно, без вмешательства языка.

Поскольку китайская письменность [21] и производная от нее японская являются живыми системами письма и ежедневно используются сотнями миллионов людей, обе они дают прекрасные примеры того, как принципы логофонетического письма работают в действительности. Так, китайский представляет собой набор тесно связанных языков (как мы уже говорили, ошибочно называемых диалектами). Это изолирующие языки, с минимумом грамматики, и слова всегда состоят из одной или не более двух однослоговых морфем и морфемных частиц, иногда выступающих в роли суффиксов. Каждой отдельной морфеме в китайском языке соответствует письменный знак (иероглиф). Более того, фонеморазличающими признаками являются и тоны – четыре в севернокитайском, на котором говорят три четверти населения, и целых девять в кантонском.

Сколько же знаков в китайском языке? Великий словарь Канси[21], завершенный к 1717 году, включает не менее 40000 иероглифов, но 34000 из них являются «чудовищами и бесполезными дублерами, созданными изобретательными учеными». И хотя в больших современных китайских словарях до сих пор насчитывается около 14000 таких знаков, общепризнано, что только около 4000 широко используются.

Рис. 5. Формирование китайских сложных знаков. Детерминатив «вода» был добавлен к фонетическому знаку.

Как же миллионам китайских детей удается хранить в своем мозгу так много разных знаков? В конце концов, использующие алфавит носители английского языка должны выучить всего-то 26 букв. Ответ заключается в том, что китайское письмо, как и все другие логофонетические письменности, известные ученым, на самом деле очень фонетическое, но включает сильную семантическую составляющую.

Подавляющее большинство знаков формируется путем объединения логограммы (то есть семантического знака) с фонетическим элементом, или фонетиком. Синолог Джон Дефрэнкис подсчитал, что к XVIII веку около 97 процентов знаков относилось к этой категории [22]. Фонетики составляют большой и неупорядоченный силлабарий, в котором каждый слоговый знак соответствует морфеме. В одном современном китайско-английском словаре 895 таких элементов, обычно занимающих правые или нижние две трети иероглифа. Слева или сверху находится нечитаемый детерминатив, называемый синологами радикалом или ключом. В то время как фонетик указывает на общее звучание слога, детерминатив (как в шумерском и египетском) говорит об общем классе явлений, к которым принадлежит названный объект. Один детерминатив применяется к растениям в целом, другой относится к предметам, связанным с водой, третий – к предметам из дерева и так далее. Всего насчитывается 214 детерминативов.

Остальные иероглифы являются чистыми логограммами и включают те знаки (первоначально рисуночные, если вернуться к началу истории Китая), из которых по принципу ребуса были получены фонетики. Многие такие знаки нацарапаны на гадательных костях династии Шан[22] на заре китайской цивилизации, и, поскольку они изображают объекты реального мира (знак «лошадь» выглядит как лошадь, знак «луна» или «месяц» как полумесяц и т. д.), предполагалось, что китайская письменность возникла как рисуночное письмо, или пиктография. Но все было с точностью до наоборот: с самого начала китайские книжники использовали эти изобразительные знаки для передачи звучания.

Эта система намного проще для освоения, чем выглядит на первый взгляд. Конечно, китайские языки значительно изменились за многие столетия, прошедшие с момента создания и разработки их письменности, да и принцип фонетизма иногда создает проблемы для сегодняшнего читателя, но Дефрэнкис подсчитал, что если запомнить произношение основных 895 элементов, то в 66 процентах случаев можно догадаться, как звучал знак, с которым столкнешься при чтении современного текста [23].

Для исследователей цивилизации майя изучение логофонетической японской письменности [24] еще более поучительно. Я не раскрою секрета, сказав, что, хотя никакой связи между японской и майяской письменностью нет, они удивительно похожи по структуре.

Влияние Китая на культуру Японии началось в V веке н. э., когда Китай был империей, а Япония – страной племен и небольших вождеств[23]. Сначала бесписьменные японцы начали записывать все свои политические и религиозные документы на китайском языке, используя китайские иероглифы. Поскольку японский совершенно не связан с китайским языком, – это полисиллабический, флективный язык, – японские писцы столкнулись с огромной проблемой при адаптации чужой письменности к своему языку.

Решение было найдено около тысячи лет назад, когда они отобрали несколько десятков китайских логограмм на основе их звучания и, по образному выражению лингвиста Уильяма Вана, «обнажили их графически» [25]. Эти 46 знаков означают 41 слог типа СГ и пять гласных и составляют полный силлабарий, называемый кана.

Казалось, было бы логично, если бы писцы полностью отказались от китайских иероглифов и записывали бы информацию при помощи нового силлабария, но культурный консерватизм и огромный престиж китайской культуры не позволили японцам превозмочь это побуждение. Некоторые китайские иероглифы, что употреблялись для написания китайских морфем, были целиком заимствованы в язык, однако использовались для написания японских корневых морфем того же значения, но с другим звучанием. Это привело к тому, что поливалентность знака становилась все более и более неупорядоченной, как это имеет место быть и сегодня: часто различные китайские знаки используются для обозначения одного и того же звука, а иногда одному знаку будет соответствовать как китайское, так и местное японское произношение.

Рис. 6. Японский силлабарий.

Японские слоговые знаки используются двумя способами: во‑первых, чтобы записать длинные грамматические окончания, которые следуют за корнями, переданными с помощью китайских иероглифов, и, во‑вторых, пишутся меньшим размером после корневых иероглифов, чтобы пояснить читателю их произношение.

Таким образом, японцам удалось усвоить китайскую систему письма и приспособить ее для своего языка, создав на ее основе собственный фонетический силлабарий. Другими словами, силлабарий может спокойно сосуществовать с логограммами в сложной, но жизнеспособной системе письма. Это именно то, что мы ожидаем найти на монументах в заброшенных городах древних майя, поскольку как японская, так и древнемайяская письменность были не просто логофонетическими, а логосиллабическими.

Морис Поуп[24], автор одной из лучших книг по истории дешифровки, писал: «Дешифровки, безусловно, являются самыми чарующими достижениями науки. Мы ощущаем магию неизвестного письма, особенно когда оно дошло из далекого прошлого, и соответствующая слава неизбежно сопутствует человеку, который первым разгадал его тайну» [26]. Но это не просто раскрытая тайна – это ключ к дальнейшим знаниям, «открытие сокровищницы истории, в которой в течение бесчисленных веков не бывал ни один человеческий разум». Поэтично, но верно.

И что удивительно: криптографы – создатели и взломщики кодов из мира шпионажа и контрразведки – играли весьма незначительную роль в великих дешифровках древних письменностей. Я помню сообщения в американской прессе, что Уильям Фридман и его жена Элизабет получили поддержку некоего фонда для расшифровки иероглифического письма майя. Фридманы добились заслуженной славы, взломав японский военно-морской код накануне Второй мировой войны [27], и поэтому им казалось, что все предрешено заранее и письменность древних майя для них – дело пустяковое. Из этого проекта ничего не вышло: полковник и его жена упокоились в своих могилах, не расшифровав ни единого иероглифа майя.

Достаточно взглянуть на словарное определение криптографии, чтобы понять, почему специалисты-криптографы получают столь низкие результаты в дешифровке древних письменностей. Криптография, название которой происходит от греческих слов kryptos «тайна» и grapho «пишу», – это наука о тайных коммуникациях. В зашифрованной коммуникации сообщение должно быть непонятным, и со времен итальянского Ренессанса криптографы стали изобретать все более изощренные методы, делающие их сообщение максимально нечитаемым для посторонних, за исключением тех, кто располагает специальным ключом или кодовой книгой. Напротив, из доренессансного времени секретных сообщений известно очень мало: писцы были заинтересованы только в том, чтобы сделать передаваемые ими сведения разборчивыми и недвусмысленными; если же эти сведения приходилось скрывать, использовались другие средства для обеспечения безопасности каналов связи.

Еще одной причиной, по которой криптография была малополезна для дешифровки, является природа данных, с которым она традиционно работает. Открытый текст (если использовать профессиональный язык), который должен быть зашифрован или закодирован, обычно написан при помощи алфавитного письма, как, например, перестановочный алфавитный шифр, использованный героем новеллы Эдгара По «Золотой жук», или подстановочный шифр, разгаданный Шерлоком Холмсом в «Пляшущих человечках». Однако большинство древних письменностей не алфавитные, а логофонетические, как египетская, шумерская или хеттская иероглифическая. В мире телеграфии и криптографии морфемные иероглифы живых логофонетических письменностей Китая и Японии превращаются в группы из четырехзначных кодов с использованием обычных арабских цифр. Забегу вперед и скажу, что ни одна из этих процедур не работала и не будет работать с письмом майя.

Но вернемся к древнеегипетской письменности, до XVIII века тонувшей в нелепицах Афанасия Кирхера и его предшественников. Эта прославленная письменность была, наконец, дешифрована благодаря труду одного человека, Жана-Франсуа Шампольона (1790–1832), который за невероятно короткое время вывел цивилизацию долины Нила из безвестности в историю. Поучительно взглянуть, как это произошло и как этот блестящий молодой француз преодолел интеллектуальные и человеческие препятствия, чтобы добиться успеха. Эта история – наглядный урок того, как правильно действовать, когда сталкиваешься с такой сложной системой письма, урок, который будущие дешифровщики письменности майя игнорировали, вредя сами себе, более века.

Я переиначу романтическую историю Шампольона и Розеттского камня, поставив телегу перед лошадью и раскрыв заранее решение проблемы [28].

Как правильно предположил Кирхер, коптский язык – очень поздний потомок языка фараонов, и оба они отдаленно связаны с семитскими языками Ближнего Востока и хамитскими языками Африки. Как и в семитских, согласные в египетском и коптском играют гораздо более важную роль при образовании слов, чем гласные, поэтому не удивительно, что иероглифическое письмо практически игнорирует гласные, как в еврейской или арабской письменностях. По сути мы имеем только самое схематичное представление о том, как звучали гласные в записанных египетских словах.

Изобретение иероглифической письменности произошло в долине Нила в конце IV тысячелетия до н. э. вместе с возникновением государства и, по-видимому, совпало с появлением письменности в Месопотамии. Иероглифика с самого начала была полностью логофонетической и не меняла своей природы до тех пор, пока не исчезла в начале христианской эры. Таким образом, она просуществовала тридцать четыре столетия – намного дольше, чем использовался алфавит, и почти столько же, сколько китайская логографическая система. Сторонники чудес алфавитной письменности часто называют иероглифы несуразными, но египтолог Джон Рэй [29] напоминает, что они гораздо лучше адаптированы к структуре египетского языка, чем алфавит. В частности, греческий алфавит использовался, чтобы писать по-египетски в эллинистическом и римском Египте, но результаты были совсем не впечатляющими. Кроме того, даже несмотря на то, что египетская письменность была в значительной степени монополией писцов, ее было гораздо легче выучить, чем, скажем, китайскую.

Существует три разновидности египетской письменности [30]. Во-первых, это собственно иероглифы (ошибочно названные и неверно истолкованные), которые чаще всего встречаются в монументальных надписях. Параллельно с этим были разработаны курсивные варианты письменности, используемые в основном в повседневных целях, обычно в рукописях на папирусе. Один из них известен как иератический, его употребляли в жреческих текстах; другой, разработанный несколько позже, называется демотическим – к нему прибегали в деловых операциях. Помимо внешнего вида между ними нет существенной разницы.

Рис. 7. Египетские фонограммы: моноконсонантные знаки.

В египетском корпусе насчитывается около 2500 отдельных знаков, но лишь небольшой процент из них использовался постоянно. Специалисты делят их на фонограммы, или знаки, передающие фонемы (или их сочетания), и семаграммы — знаки с полным или частичным семантическим референтом.

26 фонограмм являются односогласными, или моноконсонатными, передающими один согласный звук; мы столкнемся с ними позже в знаменитых царских картушах на Розеттском камне. Пока достаточно сказать, что это не алфавит, поскольку обычные гласные отсутствуют; можно встретить лишь несколько слабых гласных, или полуконсонантов, например, y (й), но даже они часто опускаются писцом. Хотя Гельб в соответствии со своей теорией об эволюции письма настаивал на том, что это был силлабарий [31], я не знаю ни одного египтолога, который бы был с ним согласен.

Рис. 8. Египетские фонограммы: некоторые биконсонантные и триконсонантные знаки.

К списку моноконсонантных фонограмм добавляются 84 знака, передающих два согласных, а некоторые даже три и четыре согласных. Египетские писцы, вероятно, смогли бы записать любые сведения, используя только моноконсонантные знаки, как они поступали с диковинными иностранными именами Клеопатра и Тиберий Цезарь в поздние времена. Но они даже не пытались это делать – так же, как грамотные японцы не отказывались полностью от китайских иероглифов в пользу чисто слогового письма (кана), кроме как при записи иностранных имен и слов.

Семаграммы («значащие знаки») – по крайней мере многие из них – на самом деле являются логограммами, то есть словами, записываемыми при помощи изображения обозначаемого объекта. Например, знак в виде солнечного диска – это Re’ «солнце» или «бог солнца», а план дома – это pr «дом». Часто после фонетических знаков ставятся детерминативы. Их около сотни, и они указывают, к какому классу относится слово. Так, бог, сидящий в профиль, указывает на то, что данное слово – имя божества; связанный папирусный свиток – абстрактная идея; круг, разделенный на четыре части, – город или страна и т. д. Как и в случае с их аналогами в китайской иероглифике и месопотамской клинописи, детерминативы были нечитаемыми спутниками фонетических знаков.

И, наконец, в записи обычно присутствуют маленькие вертикальные полоски, играющие очень важную роль: одна полоска под знаком означает, что это логограмма, две полоски указывают на двойственность, а три – на множественное число.

Как и во всех подобных системах, в египетском языке присутствует определенная поливалентность знака: знак может использоваться в качестве как фонограммы, так и семаграммы (например, знак «гусь» может обозначать биконсонантный z или детерминатив «птица»), но в целом письменность удивительно практична и лишена двусмысленности. Этому способствует то, что многоконсонантные знаки часто сопровождаются фонетическими подтверждениями, взятыми из моноконсонантного списка: к примеру, слово hetep «жертва» состоит из знака htp, после которого идут знаки t и p.

Итак, при рассмотрении структуры египетского письма мы вновь имеем дело со сложным дуэтом, включающим звучание и значение, как это было с дальневосточными письменностями: египетская иероглифика не просто логофонетическая, а логоконсонантная. Однако и другие – внеязыковые – факторы играли свою роль для писцов долины Нила. Каллиграфические соображения – иными словами, понятие красоты письменности – нередко приводили к тому, что порядок слов и отдельных знаков менялся по сравнению с нормативным (как мы помним из Геродота, египетское письмо обычно читалось справа налево). Между изображением и текстом у египтян всегда существовала теснейшая связь, что было уникальным для Старого Света. Именно потому публичные тексты, по крайней мере те, которые появляются на таких монументах, как гранитные обелиски, удивительно немногословны и часто довольно формульны. Нильский путник сталкивался бы с аналогами шеллиевского «Я – Озимандия, я – мощный царь царей!»[25] снова и снова!

Шампольон был подлинным Геркулесом интеллекта [32]. Поразителен факт, что бо́льшая часть его великой дешифровки потребовала всего лишь два года. Родившись в Фижаке на юге Франции, к семнадцати годам Шампольон был уже признанным экспертом в восточных языках, особенно в коптском, и отправился в Париж, чтобы совершенствовать свои познания в персидском и арабском. К 1814 году, когда ему было всего двадцать четыре года, он выпустил два тома о коптских топонимах долины Нила, которую он, кстати, не видел до тех пор, пока его великая дешифровка не завершилась.

В середине XVIII века французский аббат Жан-Жак Бартелеми догадался, – и совершенно справедливо, – что овалы на египетских памятниках, так называемые картуши, могут содержать имена царей, но никаких доказательств тому не привел. В 1798 году группа выдающихся ученых, сопровождавшая наполеоновскую армию, вторгшуюся в Египет, обнаружила, должно быть, самый знаменитый кусок камня в мире – Розеттский камень [33]. На лицевой стороне его было три параллельных текста: греческий (в котором среди прочего говорилось, что надпись одна и та же во всех трех версиях), демотический и сильно поврежденный иероглифический. Немедленно были сделаны копии, разосланные заинтересованным ученым, – замечательный пример научного сотрудничества, принимая во внимание те бурные времена.

Началась великая гонка за первенство по дешифровке иероглифов, в чем-то напоминающая высококонкурентные научные исследования 1950-х годов, которые привели к открытию двойной спирали молекулы ДНК, или «лунную гонку». При этом большинство исследователей считали, что демотическая надпись должна быть написана каким-то алфавитом, тогда как иероглифы безусловно являлись чисто символическими знаками – вот оно, мертвящее влияние кирхерианских идей!

К 1802 году два первоклассных востоковеда – граф Сильвестр де Саси во Франции и шведский дипломат Йохан Окерблад[26] сумели прочесть имена «Птолемей» и «Александр» а также остальные неегипетские личные имена и слова в демотическом тексте. Птолемеи были чужеземцы, македонские греки, поставленные во главе Египта Александром Великим, и указ, записанный на Розеттском камне, как это впоследствии выяснилось, был издан в 196 году до н. э. Птолемеем V, вероятно, даже не говорившим по-египетски.

Следующим, кто попробовал свои силы на Розеттском камне, был английский ученый-энциклопедист Томас Юнг. Врач и физик, в 1801 году он открыл причину астигматизма и волновую теорию света, филолог и востоковед – ввел понятие «индоевропейские языки». Его фундаментальный вклад в науку не вызывает сомнений, но работа Юнга над египетской письменностью представляет собой удручающую смесь правильных попаданий и непростительных промахов. Тем не менее именно Юнг осознал, что демотический текст полон знаков, которые не могли быть чисто фонетическими или алфавитными, и понял, что демотика и иероглифика были лишь двумя формами одной и той же системы письма. Он вычленил слово «Птолемей» в демотическом тексте и нашел его эквивалент в картушах, выделенных Бартелеми. Так благодаря госпоже Удаче он верно определил пять из семи моноконсонантных фонограмм (p, t, m, i и s) – и все же не продвинулся дальше. Вплоть до своей смерти в 1829 году Юнг упрямо цеплялся за мысль, что, хотя имена в картушах несомненно записаны фонетически, это, вероятно, объясняется тем, что так египтяне передавали только иностранные имена, а остальные иероглифы были своего рода кирхерианскими символами.

По иронии судьбы именно в это поначалу верил и Шампольон. Но с 1822 года его идеи претерпели настоящую революцию. К тому времени в мельчайших и точных деталях было опубликовано огромное количество нового материала, большая часть которого была собрана в наполеоновскую кампанию. А в январе того же года Шампольон увидел копию надписи на обелиске, который был доставлен в поместье Кингстон-Лейси (графство Дорсет, Англия). Греческая надпись на постаменте свидетельствовала, что монумент был посвящен Птолемею и Клеопатре. Шампольон обнаружил имя «Клеопатра», написанное моноконсонантными знаками в одном из картушей обелиска, и это же имя, написанное такими же знаками, – на Розеттском камне. Вооруженный этими новыми чтениями, Шампольон позднее смог прочитать большое количество поздних названий и имен, включая имена римских императоров, и на других монументах, в частности, на некоторых обелисках, установленных на площадях ренессансного Рима.

Рис. 9. Царские картуши с именами Птолемея (вверху) и Клеопатры (внизу).

Но как быть с письменами Египта до его покорения армиями Греции и Рима?

К 14 сентября 1822 года Шампольон опознал имена ранних египетских правителей – Рамсеса Великого и Тутмоса, которые были записаны фонетически. В том же году аббат Ремюза[27] предпринял первое исследование китайской письменности, не стесненное менталистскими фантазиями, и показал молодому египтологу, что даже китайская письменность была в значительной степени фонетической, а не просто цепочкой идеограмм. Принимая это во внимание, Шампольон опубликовал свое бессмертное «Письмо господину Дасье», в котором объяснил, почему изменил свое мнение об иероглифах вне картушей – в них тоже должен присутствовать фонетизм.

Рис. 10. Царские картуши с именами Тутмоса и Рамсеса.

Интеллектуальная плотина, возведенная его предшественниками, начиная с греко-римских времен, была прорвана. В течение следующих двух лет Шампольон разгадал египетское иероглифическое письмо. Результатом работы его выдающегося интеллекта стал вышедший в 1824 году «Очерк иероглифической системы древних египтян». На 400 страницах и 46 листах Шампольон доказал следующее:

1) египетская письменность была в значительной степени, но не полностью фонетической;

2) альтернативные варианты написания могут использоваться для одного и того же звука (поливалентность);

3) на основе коптской грамматики могут быть прочитаны иероглифические формы мужского, женского и множественного числа, а также местоимения и указательные прилагательные (такие как «мой», «его» и т. д.);

4) в египетском письме используются детерминативы, в том числе для передачи имен богов.

Кроме того, Шампольон

5) прочитал имена всех важных божеств Египта и

6) показал, как писцы могли играть с письменностью, приводя альтернативные варианты написания имени одного и того же бога – иногда написанные чисто морфемно, а иногда фонетически.

И, как будто этого было мало, Шампольон продемонстрировал, что царские картуши должны были создаваться по строгим правилам: у каждого фараона их было два – тронное имя и собственное имя (имя при рождении). Взгляните на любой обелиск, и вы увидите, что это так.

Чтобы никто не сомневался в правильности дешифровки, Шампольон опубликовал двуязычную надпись с египетской вазы из алебастра – иероглифами и клинописными знаками древнеперсидского слогового письма, которые только недавно были частично расшифрованы; оба текста содержали одно и то же имя – Ксеркс (Хшаярша по-персидски).

Признание ученого мира не заставило себя долго ждать – так же, как и резкая критика. Граф де Саси[28] и немецкий лингвист Вильгельм Гумбольдт[29] высоко оценили открытие Шампольона. Томас Юнг, до конца преданный своей несостоятельной теории об идеографической природе иероглифов, с одной стороны объявил открытия Шампольона своими, а с другой – сделал все возможное, чтобы дискредитировать их. Брюзгливый ропот специалистов, большинству из которых Шампольон утер нос, продолжалось более четырех десятилетий после публикации «Очерка» и окончательно замолк лишь после находки в 1866 году Канопского декрета, еще одного птолемеевского указа, воздающего почести Птолемею III и его супруге Беренике. Этот текст, высеченный, как и Розеттский камень, в трех вариантах – греческом, иероглифическом и демотическом – стал убедительнейшим доказательством правоты Шампольона.

В старой поговорке, что лучшие умирают молодыми, заключена горькая правда. После того как Шампольон смог наконец посетить Италию и руины долины Нила, в 1832 году, в возрасте сорока одного года, он перенес серию преждевременных инсультов. На портрете кисти Леона Конье он кажется воплощением героя романов своего соотечественника и современника Стендаля. Выдающиеся достижения Шампольона вызывают у меня сожаление, что он никогда не увидел ни одной иероглифической надписи майя, – не сомневаюсь, майяская письменность не скрыла бы от него свои секреты. Джон Ллойд Стефенс[30], первооткрыватель цивилизации майя в начале XIX века, созерцая поверженные монументы одного из погребенных в лесах городов, сокрушался: «Ни один Шампольон еще не обратил на них энергию своего пытливого ума. Кто же прочтет их?» [34].

Шампольон открыл возможность дешифровки древних логофонетических систем письма. Но наибольшее значение для истории западного мира имела дешифровка клинописных текстов Ближнего Востока, поскольку в них были запечатлены история, религия и мифология народов, знакомых ветхозаветным евреям.

Слово «клинопись» происходит от клинообразной формы штрихов, которые месопотамские писцы оттискивали на сырых глиняных табличках. Первым шагом в ее дешифровке была разгадка позднего клинописного силлабария, использовавшегося писцами Персидской империи. Именно благодаря трехъязычной надписи, прославляющей достижения Дария и Ксеркса, в первой половине XIX века началась дешифровка более ранней вавилонской письменности – логофонетической, как почти все известные древние системы письма.

Вавилоняне и ассирийцы, которые также писали клинописью, были семитами. Со временем историками были обнаружены еще более древние клинописные таблички – причем на ином, совершенно не родственном вавилонскому языке, называвшемся семитами шумерским. Он использовался в храмовых городах-государствах южной Месопотамии с конца IV тысячелетия до н. э., и многие ученые считают, что это самая древняя письменность в мире [35]. В одном отношении подобные всем другим древним письменностям, использовавшим знакомый нам ребусный принцип для создания фонетических знаков, эти самые ранние примеры записанного языка существенно отличаются в другом. В то время как в остальных мировых цивилизациях письменность развивалась в связи с религиозной и политической властью, здесь, в орошаемых пустынях Тигра и Евфрата, она была в основном формой счетоводства – это была цивилизация бухгалтеров.

Окрыленные полученными результатами, дешифровщики начали осаду других логофонетических письменностей – иногда успешно, иногда нет. В столбец со знаком плюс как один из наиболее впечатляющих успехов можно занести дешифровку так называемого хеттского иероглифического письма (как оказалось, надписи были не на хеттском, а на другом индоевропейском языке – лувийском), на котором правители бронзового века нынешней центральной Турции трубили о своих воинских деяниях [36]. Между двумя мировыми войнами благодаря открытию нескольких двуязычных печатей с надписями клинописью и иероглификой и определению детерминативов «страна», «бог» и «царь» группа выдающихся ученых из разных стран (включая Гельба в Америке) наконец смогла прочесть эту письменность. Она состояла примерно из 500 знаков, большинство которых были логограммами, производными от рисунков, и включала силлабарий из 60 знаков[31]. Таким образом, лувийская письменность была логосиллабической, то есть одной из разновидностей логофонетического письма.

Наряду с триумфом Шампольона, безусловно, самой известной в мире дешифровкой было открытие молодого британского архитектора Майкла Вентриса, о котором он объявил по радио в 1952 году. В июне следующего года «The Times», которая донесла это открытие до мировой общественности, сравнила его по значимости с покорением Эвереста Эдмундом Хиллари и Тенцингом [37]. Но достижение Вентриса – разгадка линейного письма Б, своего рода восхождение на Эверест человеческой мысли, если можно так выразиться, – выглядит еще более трагично в свете безвременной гибели дешифровщика в автомобильной аварии. Ему было всего тридцать четыре года.

Рис. 11. Табличка линейного Б из Пилоса с записью о береговой охране.

Линейное письмо Б известно только по экономическим записям, процарапанным на глине и хранившимся в архивах дворцов микенской Греции и Крита бронзового века. Как обнаружил Вентрис (вопреки устоявшемуся мнению его старших коллег и покровителей и даже вопреки собственным первоначальным взглядам), линейное письмо Б передавало раннюю форму греческого языка. Это практически идеальный силлабарий, в основном типа СГ, состоящий из 87 знаков; вдобавок к ним использовалось несколько логограмм, таких, например, как знак «лошадь» (как мужского, так и женского пола), «треножник», «корабль» и др., которые изображали объекты, представляющие интерес для дворцовых чиновников. Что делает эту дешифровку столь значимой для нас, так это то, что мы впервые смогли прочитать записи (пусть даже крайне приземленные) о жизни людей, о которых говорится в поэмах Гомера. Эти люди бронзового века были нашими культурными предками.

Как же Вентрису удалась его дешифровка?

Линейное письмо Б – почти полностью фонетическая письменность, фактически слоговая, так что методология решения этой головоломки не так уж далека от методов криптографии (или от кроссвордов). В силлабарии типа СГ, – а у Вентриса были все основания полагать, что он именно таков, – каждый знак будет иметь общий согласный с одними знаками и гласный с другими. Таким образом, Вентрис начал строить экспериментальные сетки с возможными согласными, перечисленными в левом столбце, и гласными в верхнем горизонтальном ряду (мы увидим подобную таблицу для майя позже). Как и в других силлабариях (на ум приходит прежде всего японская кана), для гласных будет около пяти знаков, и Вентрис смог угадать, с каких из них, скорее всего, начинались слова.

Два препятствия было на пути Вентриса: дешифруемый язык был неизвестен, а двуязычного ключа к нему не было. Но предыдущие исследования, проделанные другими учеными[32], показали, что язык должен быть флективным, как латынь или греческий. Логограммы дали Вентрису значения некоторых последовательностей слоговых знаков, а также окончания мужского и женского рода для отдельных слов. Несколько знаков, вероятно, имели те же значения, что и аналогичные в более позднем кипрском силлабарии – греческой письменности, которая использовалась много веков спустя на острове Кипр.

Эта блестящая догадка привела Вентриса к мысли, что древние критские топонимы, а уж само название Кносса тем более, должны быть на табличках линейного письма Б из дворца Миноса в Кноссе. Наложив их вероятные чтения на свою экспериментальную сетку, Вентрис обнаружил, что письмо передает раннюю форму греческого языка.

Сразу же возникает вопрос: как узнать тип письменности, с которым мы имеем дело? Ответ заключается в общем количестве отдельных символов или знаков. Взгляните на цифры для дешифрованных или известных систем письма [38]:

Системы письма[33]

Таким образом, если неизвестная письменность содержит от 20 до 35 знаков, то это, видимо, система алфавитного типа; если между 40 и 90 знаками – вероятно, это чистый силлабарий, а если больше нескольких сотен, то это система безусловно логофонетическая. Представляет интерес и количество фонетических знаков в логофонетических системах письма: в шумерском их от 100 до 150, а в египетском – около 100; поскольку хеттское иероглифическое письмо использует силлабарий, в нем насчитывается только 60 фонетических знаков, что в пределах обычного диапазона для чистых силлабариев. Если Дефрэнкис прав и число фонетических знаков, обозначающих слоги в китайском письме, огромно, но только 62 знака используются для звуковых сочетаний типа СГ, чтобы записывать иностранные имена в газетах и т. п., это опять-таки в диапазоне чистого силлабария.

Как известно, существует всего пять основополагающих опор, на которых зиждятся все успешные дешифровки:

1) корпус текстов должен быть достаточно обширным, с большим количеством текстов адекватной длины;

2) должен быть известен язык или, по крайней мере, реконструирована его предковая форма, его лексика, грамматика и синтаксис, либо, как минимум, известна языковая семья, к которой относится язык;

3) необходима билингва – надпись двумя письменностями или на двух языках, один из которых уже известен;

4) должен быть понятен культурный контекст письменности, прежде всего традиции и история, содержащий топонимы, царские имена, титулы и т. д.;

5) для логофонетических письменностей должны быть известны изобразительные референты – либо картинки, сопровождающие текст, либо логограммы, созданные на базе рисунков.

В некоторых случаях можно обойтись без одного или двух из этих критериев, – Вентрис справился и без билингвы, поскольку линейное письмо Б было в основном фонетическим, – без других обойтись никак нельзя. Ни одна письменность не была разгадана, то есть переведена, если неизвестен и не понят язык. В качестве примера можно привести этрусскую письменность древнего населения центральной Италии до возникновения Римского государства. Существует более 10 000 этрусских надписей, написанных алфавитом, очень похожим на ранний греческий; таким образом, произношение каждого отдельного слова установлено. Проблема в том, что никто не уверен в содержании этих текстов: почти все они краткие и, по-видимому, относятся к погребальным обрядам и верованиям. Но язык, который они передают, совершенно не связан ни с одним другим на Земле; более того, на нем не говорят с начала христианской эры. Этрусское письмо можно читать, но оно и ныне не переведено.

Амбициозные молодые исследователи, которые стремятся стать вторыми Вентрисами и Шампольонами, наверняка знают, что есть около полудюжины древних письменностей, которые до сих пор не дешифрованы. Я в этом отношении остаюсь пессимистом: если новая информация об этих письменностях не поступит, они останутся непрочитанными еще долго. Возьмем как пример знаменитые печати протоиндийской, или хараппской, цивилизации Индии бронзового века [39]. Существует несколько тысяч таких печатей, каждая с прекрасным изображением быка, слона или еще чего-то подобного, сопровождаемым очень короткой надписью. Поскольку список знаков этого письма достигает нескольких сот, это должна быть логофонетическая письменность. Но так как ни один текст не имеет достаточной длины, не найдено двуязычной надписи (например, клинописной и хараппской), а язык неизвестен (было, правда, выдвинуто дискуссионное предположение, что он является ранней формой одного из дравидийских языков, на которых до сих пор говорят миллионы людей на юге Индии), хараппская система письма, несмотря на все претензии, не была дешифрована. Британцы, индийцы, финны, русские и американцы – все работали над этой проблемой, но «вся королевская конница, вся королевская рать» даже с помощью компьютеров так и не смогла собрать этого Шалтая-Болтая.

И тут как раз вовремя вспомнить вопрос Стефенса о майяских письменах: «Кто же прочтет их?» По мнению первооткрывателя цивилизации майя, надписи на разрушенных монументах городов, которые он и его друг художник Фредерик Казервуд обнаружили в 1839–1840 годах, просто взывали, чтобы для их дешифровки нашелся новый Шампольон. Но только через двенадцать лет после смерти Стефенса, в 1864 году, в испанской библиотеке была обнаружена своего рода билингва. В 1880 году появилось факсимиле величайшей доколумбовой книги майя, а к концу XIX века очень большой массив надписей на камне стал доступен научному миру благодаря высокоточным фотографиям и прорисовкам. Так что в первые годы ХХ века майянисты несомненно знали о своей цивилизации столько же, сколько Шампольон – о Древнем Египте. И изображений для интерпретации текстов майя тоже было предостаточно.

Тогда почему же дешифровка иероглифов майя заняла так много времени? Почему было так много фальстартов и неправильных поворотов? Почему потенциальные дешифровщики майя не обращали внимания на то, что было сделано в этом направлении в Старом Свете? И кто же на самом деле ответил на призыв Стефенса и наконец прочитал письменность древних майя?

Рис. 12. Карта языковых групп майя.

Глава 2

Владыки леса

Никто не знает точно, какова численность индейцев майя, поскольку современные правительства систематически их недоучитывают, но в юго-восточной Мексике, Гватемале, Белизе и Гондурасе их насчитывается не менее восьми миллионов. Со времени испанского завоевания, или Конкисты, в начале XVI века майя постоянно подвергались физическому и культурному давлению европейского и европеизированного населения этих стран, на что реагировали по-разному – иногда, как «примитивные» лакандоны Чьяпаса (Мексика), бегством в густые леса. Но даже леса отступают перед силами прогресса с головокружительной быстротой, и бульдозеры, современные дороги, скотоводческие ранчо, отели, жилые комплексы и т. д. трансформируют традиционный образ жизни майя такими темпами, что и предсказать нельзя было семьдесят лет назад. На Гватемальском же нагорье произошла еще более серьезная трагедия: коренное население было по сути уничтожено и деморализовано в результате программы систематического истребления, которая осуществлялась в последние десятилетия ХХ века сменявшими друг друга военными режимами.

Создатели одной из самых впечатляющих цивилизаций, какие когда-либо знал мир, майя сегодня оказались в состоянии, снисходительно называемом антропологами «народной культурой», и практически не принимают участия в решении собственной судьбы. Сколько туристов, посещающих прославленные руины Юкатана, знают, что мексиканский закон запрещает преподавание в школах юкатекского майя[34] – языка людей, построивших эти пирамиды? Современный мир сотрясается от притязаний угнетенных народов на место под солнцем, но от миллионов и миллионов коренных жителей стран четвертого мира в Латинской Америке никаких заявлений почти не слышно. Сколько глав государств в этих странах имеют хоть каплю индейской крови? А когда в залах Организации Объединенных Наций звучал язык коренных американцев? Ответы: «нет» и «никогда»[35]. Ни одно имперское завоевание в истории человечества не было столь тотальным, а великие народы столь сильно попраны.

Но так было не всегда.

Когда в Рождество 800 года в соборе Святого Петра Карл Великий был увенчан папой Римским императорской короной, цивилизация майя находилась в зените своего могущества. Более дюжины прекраснейших городов-государств с большим населением, высокими храмовыми пирамидами и изысканными царскими дворцами были разбросаны по покрытым джунглями низменностям полуострова Юкатан. Искусство, наука и прежде всего письменность процветали под царским покровительством. Математики и астрономы майя наблюдали за небесами и следили за движением планет на фоне звездной тропической ночи. Царские писцы – почитатели близнецов богов-обезьян – записывали все эти сведения в книгах из бумаги, изготовленной из коры фикуса, и высекали деяния своих царей, цариц и царевичей на каменных монументах и стенах храмов и дворцов.

Но даже самые могущественные империи имеют свой предел и в конце концов рушатся, ожидая воскрешения под лопатами археологов. Вскоре после 800 года цивилизация древних майя, которая в противовес Темным векам европейской истории переживала шесть веков процветания, стала приходить в упадок. Город за городом становились заброшенными и поглощались наступающими лесами. За кратковременным возрождением культуры низменностей на севере Юкатана последовал финальный катаклизм – на этот раз по вине белых чужеземцев из-за моря.

Сегодня существует около тридцати языков майя. Одни так же тесно связаны друг с другом, как, скажем, голландский с английским, другие столь же далеки друг от друга, как английский – от французского [1]. И как происхождение языков, разбросанных от Европы до Ирана и Индии, уже прослежено до общего праиндоевропейского предка, так для лингвистов существует возможность вернуться в темное прошлое, чтобы найти общего прародителя языков майя. На протомайяском языке говорили около 4000 лет назад, возможно, в горах северо-западной Гватемалы, но никто не уверен, где именно. Со временем диалекты протоязыка разошлись, чтобы стать отдельными языками. Одним из них был предок юкатекского, который до сих пор является родным языком для сотен тысяч людей на полуострове Юкатан. Другая группа включала в себя предков цельталь и цоциль (языки, которые еще можно услышать на рынках и площадях крупных городов майя в высокогорных районах штата Чьяпас на юго-востоке Мексики), а также чоланских языков.

Теперь мы знаем, что чоланские языки являются для текстов, найденных в центрах классических майя, тем же, чем коптский язык был для иероглифических надписей Древнего Египта. На трех сохранившихся чоланских языках – чоль, чонталь и чорти – до сих пор говорят близ руин древних городов: на чоль – в Паленке на западе, на чорти – близ Копана на востоке. Этот факт побудил сэра Эрика Томпсона предположить, что классические тексты были написаны на каком-то чоланском языке [2]. Время доказало его правоту: по общему мнению майянистов, три из четырех сохранившихся майяских иероглифических книг были созданы на чоланском языке, а точнее – на предке языка чорти.

Но и юкатекский язык также не следует упускать из виду. В великих городах майя на полуострове Юкатан к северу от чоланоговорящих земель, вероятно, все – от простого крестьянина до великого правителя – говорили на юкатекском языке. Но, как мы знаем из сложной этнической истории Европы, языковые границы не совсем непроницаемы: на самом деле они протекают, как вода сквозь сито, и слова заимствуются из одного языка в другой. Существует множество свидетельств того, что такой обмен словами происходил между юкатекскими и чоланскими языками по меньшей мере за тысячелетие до испанского завоевания. Эти свидетельства появились благодаря развитому состоянию майяской дешифровки [3].

Рис. 13. Классификация и временная глубина языков майя.

Следует иметь в виду, что все языки майя, на которых говорят сегодня, являются конечными продуктами лингвистической эволюции и подвержены различным степеням «лингвистического империализма» испанской культуры, которая доминировала со времени Конкисты. Приведу лишь один печальный пример: на Юкатане очень немногие майя могут считать на своем родном языке больше, чем до пяти, – и это потомки тех, кто когда-то мог считать на майя миллионами!

О языках майя мы знаем гораздо больше, чем Шампольон мог знать о египетском или коптском. Сложнейшие методы позволяют лингвистам с некоторой уверенностью восстановить словарный запас, грамматику и синтаксис проточоланского языка, на котором говорили в таких городах, как Тикаль, Паленке и Йашчилан, что очень помогает дешифровщикам [4]. И тем не менее лишь прирожденный оптимист может сказать, что языки майя учить легко; может быть, это верно для детей майя, но не для тех, кто воспитывался на европейских языках (включая даже русский). Достаточно услышать речь рыночных торговок в столице Юкатана Мериде или в городке под вулканами Гватемалы, чтобы понять, как сильно отличаются языки майя от европейских.

Во-первых, в языках майя присутствует очень важное различие между глоттализованными и неглоттализованными согласными. Последние произносятся «нормально», как и у нас, но при произнесении глоттализованного согласного горло сжимается и образуется дополнительный маленький взрыв. Мы говорим, что глоттализация является различительным признаком, потому что она позволяет различать значение слов. Сравните, например, следующие пары слов в юкатекском:

Еще одна вещь, которая нам незнакома, – гортанная смычка, или гортанный взрыв, являющаяся в языках майя отдельной фонемой, но обычно не отражавшаяся в текстах колониального периода. Это просто смыкание голосовых связок, которые носители английского языка используют в начале слова, например apple, или в восклицательном слове uh-oh!, а носители русского – когда произносят название буквы ы. Лингвисты обозначают ее при помощи апострофа (’) или знаком вопроса без точки (ʔ). Посмотрите на такую фразу на юкатекском: b’ey tu hatz’ahile’exo’ob’o’ (бей ту хац’ахиле’ешо’обо’) «так они ударили вас» (латинская буква x читается как русская ш) – и вы получите некоторое представление о звучании языка, который подверг тяжелому испытанию способность испанских монахов понимать и говорить на майяском.

И, как будто недостаточно было сложной фонетики, – и грамматика языков майя не имеет ни малейшего сходства с индоевропейскими языками, даже если вспомнить трудности, с которыми мы сталкивались, когда изучали латынь, древнегреческий или любой из современных европейских языков. Мы в другом мире, с другим мышлением [5].

В языках майя корни в подавляющем большинстве являются односложными, в основном типа СГС (согласный – гласный – согласный), и к ним добавляются особые частицы. Слова, как правило, имеют полисинтетический характер, часто выражая одним словом то, для чего у нас потребуется целое предложение.

Языки майя, наряду с такими совершенно не связанными друг с другом и разбросанными языками, как баскский, эскимосский, тибетский и грузинский, являются эргативными. Этот специальный лингвистический термин, означающий, что субъект непереходного глагола (у которого нет объекта, например, «спать») и объект переходного глагола (например, «ударить») выражаются при помощи одного и того же падежа или, если мы имеем дело с местоимениями, обозначаются одинаково.

В языках майя есть два набора местоимений, которые мы будем называть «набор A» и «набор B». В юкатекском они таковы[36].

С переходными глаголами местоимения из набора А обозначают субъект действия, а из набора Б – объект. С непереходными глаголами, такими как «спать», местоимения из набора Б обозначают субъект. И, чтобы запутать новичков еще больше, местоимения из набора А используются также как притяжательные местоимения. Это то же самое, как я использовал бы одно и то же местоимение 3-го лица единственного числа u– в значении «он» во фразе «он ударил его» и в значении «его» во фразе «его книга» (мы увидим это позже в иероглифах майя).

Однако если действие, описанное в высказывании, еще не закончено, то субъект обозначается местоимением из набора А! Это связано с вопросом о грамматической категории времени: времена не существуют в языках майя, таких как юкатекский; другими словами, в них нет прошлого, настоящего и будущего, к которым мы привыкли. Вместо них присутствуют виды, которые обозначаются специальными словами или частицами и указывают, было ли действие завершено или нет, начинается ли оно или заканчивается, или уже выполнялось какое-то время. Эти специальные слова или частицы стоят перед глаголами, напоминая наречия, и управляют глаголами. Как следствие, чтобы вести разговор о событиях, случившихся в прошлом, вы должны отличать отдаленное прошлое от более недавнего прошлого. Если вы говорите о будущем, конкретный видовой показатель, который вы должны использовать, зависит от того, насколько точно событие произойдет – например, есть неопределенное «я буду ходить», определенное «я планирую ходить» и совершенно определенное утверждение «я точно буду ходить».

В языках майя просто невозможно использовать глагол несовершенного вида, относящийся к действиям или событиям в прошлом, настоящем или будущем, которые не были завершены, без указания на дату или без видового наречия времени перед ним. Майя всегда очень точны в этом отношении, гораздо точнее, чем мы, – и мы увидим это на примерах сложных хронологических конструкций, на которые нанизаны все тексты, даже те, что записаны испанскими буквами в колониальное время.

Вот несколько примеров юкатекских предложений, дающих представление о том, как эти принципы воплощаются на практике. Для начала предложение с использованием переходного глагола:

t u hatz’-аh-o’on-o’ob (ту хац’а-о’он-о’об) «Они ударили нас» (в прошлом)

t– показатель совершенного вида переходных глаголов

u-… – o’оb «они» (местоимение из набора A)

hatz’ «ударить»

– аh – суффикс совершенного вида

– o’on «мы/нас» (местоимения из набора Б)

И другой:

taan in-hatz’-ik-ech (таан ин-хац’-ик-еч) «Я бью тебя»

taan – показатель длительного аспекта

in– «я» (местоимение из набора A)

hatz’ «ударить»

– ik – суффикс глагола

– ech «тебя» (объект, местоимение из набора Б)

И, наконец, предложение с непереходным глаголом:

h ween-en (х веен-ен) «Я спал»

h – показатель совершенного вида непереходных глаголов

ween «спать»

– en «я» (местоимение из набора Б)

И не забыли про притяжательные местоимения?

in hu’un «моя книга»

in «моя» (местоимение из набора А)

hu’un «книга»

Не только время играет ключевую роль в майяских глагольных конструкциях. Есть целый класс непереходных элементов, которые описывают положение и форму объекта или субъекта в пространстве. Например, существуют разные глаголы «лежать лицом вниз» и «лежать лицом вверх». Эти так называемые позиционные глаголы имеют свои собственные суффиксы.

Как носители индоевропейского языка, мы считаем само собой разумеющимся, что можно сказать «четыре птицы» или «двадцать пять книг», но такого рода конструкции невозможны в языках майя, где между числом и предметом счета должны стоять классификаторы числительных (или счетные слова), описывающие класс существительных, к которому принадлежит объект (животное, растение или вещь). У нас есть элементы такого рода конструкций, когда мы говорим о «двух стадах гусей» или о «прайде львов», но это бледная тень по сравнению с богатством майяских классификаторов. В колониальных словарях юкатекского перечислены десятки таких классификаторов, из которых лишь несколько сохранились на Юкатане по сей день; тем не менее их все равно надо использовать, даже если числительное испанское [6]. Если я вижу на лугу трех коней, я буду считать их как ox-tul tzimin (ош-туль цимин): ox «три»; – tul, классификатор для одушевленных существительных; tzimin «конь» или «тапир». Однако если бы на этом лугу лежало три камня, мне пришлось бы сказать ox-p’el tunich (ош-п’ель тунич): ox «три»; – p’el, классификатор неодушевленных существительных; tunich «камень».

До прошлого столетия, когда большая часть древней системы счета была утеряна, майя использовали двадцатеричный счет (на основе числа 20) вместо десятеричного (на основе числа 10, как у нас). Физиологически у человека двадцать пальцев, а не десять – человек как мера наглядно присутствует в системе счета майя. Посредством этого они могли считать очень большие числа – до миллионов, если это было необходимо.

По сравнению с языками индоевропейской семьи майяские довольно безразличны к категории рода: в большинстве грамматик нет различия между мужским, женским или средним родом. Одно и то же местоимение используется, чтобы сказать «он», «она» или «оно». Тем не менее мужские и женские личные имена и названия профессий часто начинаются с префиксов, обозначающих род. В юкатекском это aj (ах) для мужчин и ix (иш) для женщин. Так, в раннеколониальных источниках встречается термин aj tz’ib (ах ц’иб) «писец» (буквально «тот, кто от письма») и имя богини-матери Ix Cheel (Иш-Чель) (буквально «Женщина-Радуга»).

Чтобы слова могли объединяться в предложения, недостаточно одной грамматики. Свод правил построения предложений изучает синтаксис. Так, например, каждый язык имеет свой характерный порядок слов. Для древних египтян предложения с переходными глаголами строились по схеме «глагол – субъект – объект» (или ГСО), так что вместо «писец знает совет» житель долины Нила сказал бы «знает писец совет». Мы бы для этого использовали конструкцию СГО («субъект – глагол – объект»). А вот языки майя обычно используют порядок «глагол – объект – субъект», или ГОС («знает совет писец»); более того, в конструкции с непереходными глаголами, которые не имеют объекта, например, во фразе «господин сидит», глагол все равно предшествует субъекту.

Учитывая тот факт, что существуют грамматики и словари для всех тридцати с лишним языков майя (а для юкатекского известно полдюжины основных словарей для всех периодов после Конкисты), можно было бы ожидать, что потенциальные дешифровщики иероглифического письма майя приложат максимум усилий, чтобы погрузиться в один или несколько майяских языков, как это сделал Шампольон с коптским и египетским. Однако этого не произошло. Каким бы невероятным это ни казалось, еще четыре десятилетия назад дешифровка письменности майя была единственной, для которой тщательное изучение соответствующего языка не считалось обязательным, и вплоть до относительно недавнего времени «эксперты» в этом вопросе, приютившиеся в пыльных углах департаментов антропологии, имели самое туманное представление об устном языке майя (да коли на то пошло, и об испанском тоже).

Мы увидим результаты этого невежества в свое время.

Когда-то описанный как «зеленый большой палец, выступающий в Мексиканский залив», полуостров Юкатан представляет собой низменную известняковую платформу, поднявшуюся в относительно недавнее геологическое время из вод Карибского моря. Его северная половина совершенно плоская, за исключением хребта Пуук – гряды невысоких холмов, расположенных в виде перевернутой галочки на границе между мексиканскими штатами Юкатан и Кампече. Полуостров испещрен пещерами и карстовыми воронками, или так называемыми сенотами – от майяского tz’onot (ц’онот), которые когда-то были почти единственным источником питьевой воды в Северной области.

Далее на юг ландшафт становится более возвышенным, а рельеф – более выраженным. Это Центральная область (или Южные низменности), где в северной части Гватемалы находится департамент Петен – географическое и культурное сердце классической цивилизации майя. К востоку от Петена, в Белизе, вздымаются впечатляющие горы Майя – источник гранита, использовавшегося древними жителями Центральной области для изготовления зернотерок, на которых растирали кукурузу (маис). В отличие от северной части полуострова здесь много рек, прежде всего могучая Усумасинта и ее притоки, такие как Пасьон, что несет свои воды мимо бесчисленных руин городов майя к Мексиканскому заливу, и реки Белиз и Нью-Ривер, впадающие в Карибское море.

Рис. 14. Область майя с основными археологическими памятниками.

Путешественнику, отправившемуся на юг из Петена пешком, придется нелегко: на территории департамента Верапас местность крайне неровная, с огромными карстовыми пещерами, одна из которых, неподалеку от города Чама, считалась входом в Шибальбу – подземный мир майя. За пределами этого региона дорога круто взбирается вверх, в высокогорья Гватемалы и соседнего Чьяпаса, и перед путником открывается потрясающе красивый ландшафт из вулканических пиков, столь же идеально конических, как Фудзияма. Каждый из этих пиков был священным, связанным с богами народа майя-киче, который господствовал здесь накануне испанского завоевания. В этих относительно прохладных горных районах много широких долин, в том числе та, что протянулась через континентальный водораздел. В настоящее время здесь расположена современная столица Гватемалы. Особенно эффектна огромная кальдера – котловина, образовавшаяся после извержения вулкана, заполненная сапфировыми водами озера Атитлан, берега которого усеяны живописными деревнями майя.

Достаточно только приземлиться в аэропорту Мериды, крупнейшего города Юкатана, чтобы понять, что вы находитесь в тропиках, – прибывшим с холодного севера при первом же шаге наружу кажется, что они открыли дверь в сауну. Поскольку земли майя лежат к югу от тропика Рака, но значительно севернее экватора, отличительной особенностью местного климата являются два ярко выраженных сезона (оба конечно же бесснежные!). Сухой сезон длится с конца ноября до середины или конца мая, когда дожди идут очень редко, особенно в северной половине полуострова и в южной области майя. В конце мая грозовые тучи заволакивают небо каждый день, и начинаются проливные дожди – голос бога дождя Чака слышен по всей земле. К середине лета ливни немного ослабевают, чтобы вскоре вновь начаться всерьез, пока сезон дождей не заканчивается в ноябре. Именно в эти шесть влажных месяцев вся жизнь майя и сама их цивилизация были в руках богов, поскольку от дождей зависел урожай кукурузы, которую выращивали крестьяне. Народ майя был в плену у могучих грозовых летних облаков так же, как египтяне – в плену у ежегодного разлива Нила.

Полвека назад, до того, как начались бездумные лесозаготовки и скотоводство, густой тропический лес покрывал большую часть Южных низменностей майя, где ежегодно выпадает много осадков. По мере продвижения на север климат становится более засушливым, лесной покров – ниже, сменяясь кустарником, а деревья обычно сбрасывают листья в разгар сухого сезона. Посреди этого тропического леса – точнее того, что от него осталось, – располагаются обширные участки травянистых саванн, часто преднамеренно выжигавшихся майя, чтобы привлечь дичь, например, оленей, которые поедают молодые побеги, растущие на пепле. В течение многих веков майяские земледельцы, выращивающие кукурузу, подобно земледельцам в других жарких странах мира, борются с лесом. Во время сухого сезона крестьянин майя выбирает лесной участок и вырубает его, сегодня – используя стальные инструменты, такие как мачете, но в прошлом – орудуя только каменными топорами. В конце апреля или в мае, когда дневные температуры достигают почти невыносимого максимума, крестьянин (это неизменно мужчина) поджигает высохшие к тому времени упавшие деревья и ветви; небо становится темно-желтым от дыма тысяч костров, а солнце кажется тусклым оранжевым шаром. Затем, перед началом дождей, майя берет свою палку-копалку и изготовленный из тыквы контейнер для семян и сажает кукурузу, бобы и другие культурные растения в лунки, проделанные в слое пепла. Если повезет и будет на то благоволение «отца Чака», пойдут дожди и семена прорастут.

На следующий год крестьянин может вновь сажать на том же участке, или мильпе, но через несколько лет плодородие почвы начинает снижаться (выращивать кукурузу – непростое занятие) и сорняки вытесняют молодые побеги кукурузы. Значит, пришло время отказаться от такого участка и расчистить новый. Эта разновидность переложного, или мильпового, земледелия преобладает вплоть до сегодняшнего дня, и более столетия археологи считали, что это был единственный вид земледелия, который знали майя. Если это так, то население низменностей никогда не могло бы быть очень большим, поскольку для содержания крестьянской семьи требуется много земли.

Но благодаря современным методам воздушной разведки и дистанционного спутникового зондирования мы знаем о гораздо более интенсивных земледельческих технологиях майя. Одна из них практиковалась еще до начала христианской эры [7]. Она называется «приподнятые поля» и заключалась в возделывании обычно бесполезных болот, осушаемых с помощью каналов. Между каналами разбивались прямоугольные приподнятые участки, сохранявшие влажность круглый год вследствие капиллярного эффекта, при котором вода поднималась на поверхность из соседних каналов. В тех немногих зонах, что были благоприятны для этой технологии, урожайность, несомненно, была намного выше, чем в случае мильпового земледелия, а места поселения постоянными, поскольку одни и те же участки можно было использовать бесконечно. Другая технология заключалась в строительстве сельскохозяйственных террас на холмистых склонах; она хорошо задокументирована в районах западного и южного Белиза. Все это меняет дело: плотность населения древних майя, вероятно, была вовсе не низкой, а очень высокой.

Что же майя выращивали и ели?

Все свидетельства указывают на огромную важность кукурузы, которая, согласно результатам исследования ископаемой пыльцы, была известна в низменностях по крайней мере с начала III тысячелетия до н. э. и которая составляла основу питания майя всех социальных рангов. Этому меня учили в Гарварде в 1950-х, но лет двадцать назад среди честолюбивых аспирантов стало модным с пренебрежением относиться к кукурузе как основному продукту питания майя и необоснованно заявлять, что древние майя больше полагались на хлебное дерево (сегодня его плоды употребляются только в голодные годы) и на различные корнеплоды. Я никогда не соглашался с этими утверждениями, как и некоторые мои консервативные коллеги, и рад, что химические анализы – измерение уровня стабильных изотопов углерода в костях, найденных археологами на памятниках классических майя, – убедительно доказывают, что их жители ели в основном кукурузу [8].

Неудивительно, что юный Бог кукурузы вместе с Чаком вездесущ в иконографии майя, и не только в сохранившихся книгах, но и в скульптуре великих городов, таких как Копан, и на погребальной керамике. Однако никто из исследователей цивилизации майя еще не сталкивался с богом хлебного дерева, не говоря уже о божестве корнеплодов.

Диета майя была богата растительной пищей: кукуруза, потреблявшаяся в виде тамалей[37] и, возможно, лепешек (хотя в классические времена доказательств этого немного), фасоль, кабачки и тыквы, перец чили и помидоры наряду со множеством других культурных и дикорастущих растений. Поскольку одомашнены были только собаки (с ними ходили не только на охоту, но и использовали в пищу), индюки и безжальные пчелы[38], важную роль в кухне играла дичь (олени, паки[39], пéкари[40]), дикие птицы и рыба.

Природный мир пронизывает почти все аспекты религиозного и светского искусства майя, визуально выражаясь в самых образных и удивительных формах. Ягуар, крупнейшая из пятнистых кошек в мире, был в прямом смысле слова царем джунглей, опасным для людей, и так же, как мы, стоял на вершине своей собственной пищевой цепи. Его шкура была символом царской власти, и владыки майя с гордостью заявляли о своей близости с этим ужасным хищником. В то же время, будучи ночным охотником, ягуар был тесно связан с Шибальбой, подземным миром майя.

Но и множество других форм жизни также проникло в культуру майя: болтливые паучьи обезьяны и шумные обезьяны-ревуны, черными стаями передвигающиеся по пологу леса; красные ара, сверкающие красными, синими и желтыми цветами; и кецаль, житель дождевых лесов на юге Петена, чьи переливающиеся золотом зеленые хвостовые перья высоко ценились и использовались для изготовления царских головных уборов и наспинных украшений. Мир вездесущих рептилий был представлен обитателями неторопливых рек – крокодилами и кайманами, а в лесах – игуанами и змеями, такими как удав боа и ядовитая копьеголовая змея.

Майянисты, с энтузиазмом относящиеся к своему предмету, склонны забывать, что культура, которую они изучают, была частью более обширной культурной модели, которая называется мезоамериканской. В широком смысле под термином «Мезоамерика» понимаются территории, где ко времени испанского завоевания сложились высокоразвитые культуры и цивилизации. Это бо́льшая часть центральной, южной и юго-восточной Мексики (включая полуостров Юкатан), Гватемала, Белиз и западные районы Гондураса и Сальвадора. В пределах этого региона говорили и говорят на разных языках, в том числе, конечно, и на языках семьи майя, а вот природные условия схожи: пустыни, заснеженные вулканы, долины с умеренным климатом, тропические низменности, мангровые болота и т. д., разве что где-то их больше, где-то меньше.

Однако при всем разнообразии языков и вариативности пейзажей эти территории имели некоторые общие культурные черты. Все народы, населяющие их, были земледельческими, выращивая кукурузу, фасоль, тыкву и перец чили; все жили в деревнях, поселках и городах и торговали на больших и развитых рынках; у всех были книги, хотя только у сапотеков в Оахаке, майя и малоизвестных эпиольмеков[41] в Веракрусе было настоящее письмо. Но главное – у всех народов были политеистические религии, которые при всех различиях, тоже имели общие элементы, такие как священный календарь, основанный на цикле в 260 дней, и вера в то, что необходимо проливать человеческую кровь – либо собственную, либо пленников – в честь богов и предков.

На одном конце мезоамериканской истории располагаются астеки и их могущественная империя, самая известная из всех, так как их цивилизация была разрушена – и описана – испанскими конкистадорами. Языком империи астеков, которая частично затрагивала, но никогда не включала государства майя, был науатль, агглютинативный язык, к счастью, свободный от сложностей, которые делают языки майя такими трудными. Это был лингва франка большей части не-майяской Мезоамерики, используемый как торговцами, так и чиновниками.

А что же лежит на другом конце мезоамериканской истории, в более ранней ее части? Археологи прошли долгий путь, чтобы ответить на этот вопрос. Но сначала посмотрим, на какие временные отрезки подразделяется история Мезоамерики.

Вот общепринятая схема, частично основанная на радиоуглеродных датировках, а частично – на календаре майя.

Палеоиндейский период, 20000–8000 годы до н. э.

В эту отдаленную эпоху (верхний плейстоцен, или ледниковый период) охотники и собиратели, пришедшие из Сибири, колонизировали Новый Свет и Мезоамерику. По континенту тогда бродили стада крупных животных, таких как мамонты и дикие лошади.

Архаический период, 8000–1800 годы до н. э.

В Мезоамерике небольшие группы индейцев начали переходить к возделыванию растений, которое заменяет собирательство. Селекция привела к одомашниванию почти всех использовавшихся в пищу растений, прежде всего кукурузы, что привело в конце архаической эпохи к появлению первых постоянных деревень, а также к возникновению ремесел, таких как гончарное дело или ткачество.

Доклассический (или формативный) период, 1800 год до н. э. – 250 год н. э.

Когда-то этот период считался аналогом неолита в Новом Свете, характеризующимся распространением земледельческих деревень и простых культов плодородия, основанных на почитании глиняных статуэток женщин. Теперь мы знаем, что корни мезоамериканской цивилизации уходят именно в эту эпоху, начиная с культуры ольмеков и позднее – с культур сапотеков и майя.

Классический период, 250–900 годы.

Предположительно, золотой век мезоамериканской культуры, в который доминировали великий город Теотиуакан на Центральном Мексиканском нагорье и города майя на юго-востоке. По сути, классический период может быть лучше всего определен как период, когда майя вырезали и устанавливали памятники, датированные по системе долгого счета.

Постклассический период, 900–1521 годы.

Якобы милитаристская эпоха, последовавшая за падением классической цивилизации майя, ознаменовавшаяся господством тольтеков примерно до 1200 года, а затем империей астеков, которая охватывала почти всю не-майяскую Мезоамерику. Постклассические культуры были уничтожены испанцами.

Пока неизвестно, когда майя заселили высокогорья и низменности, но небольшие стоянки ранних охотников были найдены в горных долинах Гватемалы, а архаические поселения разбросаны по всему Белизу (и, скорее всего, будут обнаружены по всей низменности, если знать, что искать) [9]. Так как каменные инструменты не разговаривают, нет никакого способа узнать, говорили ли их владельцы на языках майя, но это вполне вероятно. К концу II тысячелетия до н. э., когда численность населения, проживающего в оседлых деревнях и даже городках, выросла, некоторая форма протомайяского должна была распространиться по всей области майя.

Истоки классической цивилизации майя нужно искать в доклассическом периоде. С начала прошлого столетия археологи-майянисты – своего рода ура-патриоты – придерживались майяцентрического взгляда на историю мезоамериканской культуры: именно их любимые майя первыми одомашнили кукурузу, изобрели мезоамериканский календарь и принесли свет цивилизация всем остальным народам. Как не сравнить это с гегемонией геоцентрического взгляда на Солнечную систему в докоперниковы времена! Только в этом случае иконоборческую роль Коперника и Галилея взяли на себя пионеры археологии ольмеков – Мэтью Стирлинг[42] из Смитсоновского института и мексиканский художник-археолог Мигель Коваррубиас. В 1930-е и 1940-е годы они обнаружили гораздо более раннюю цивилизацию, чем майя, погребенную на прибрежной равнине штатов Веракрус и Табаско в Мексике. Ее создатели могли высекать из камня и перемещать многотонные колоссальные головы, изображающие правителей, изготавливать великолепные статуэтки, маски и подвески из сине-зеленого жада[43] и даже на позднем этапе своего развития изобрели письменность и разработали календарь, считавшийся майяским[44].

Когда первые сообщения об этой древней культуре были опубликованы, реакция сообщества майянистов варьировалась от прохладной до совершенно враждебной. Атаку на предполагаемую древность ольмекской культуры предпринял Эрик Томпсон, британский уроженец, подлинный мозг Программы майя института Карнеги в Вашингтоне [10]. Мы еще услышим о нем позже.

Однако к ужасу «фанатов майя» (слова Мэтта Стирлинга) радиоуглеродные датировки, полученные на ольмекских памятниках, таких как Ла-Вента, показали, что цивилизация ольмеков была даже старше, чем полагали Стирлинг и его коллеги. В еще более древних центрах – в огромном Сан-Лоренсо, например, который я раскопал в 1960-е годы, – культура ольмеков, характеризующаяся изготовлением массивных каменных монументов и строительством пирамид, была в полном расцвете уже в XIII веке до н. э. – за тысячелетие до того, как все, что можно назвать цивилизацией, возникло в тропических лесах низменностей майя [11]. И хотя «фанаты майя» все еще сражаются в арьергардных боях, большинство мезоамериканистов почти не сомневаются в том, что ольмеки, с их странным художественным стилем, пантеистической религией, сфокусированной на ягуарах-оборотнях и других существах-химерах, программами церемониального строительства, были первыми, кто создал то, что мы называем мезоамериканской культурой.

Ольмеки (кстати, так они названы археологами – как они сами себя называли, мы не знаем) были не единственными создателями высокой культуры в середине доклассического периода. В начале VI века до н. э. в Монте-Альбане, городе-крепости на вершине холма в долине Оахака, правители сапотеков начали устанавливать монументы, отмечая победы над вражескими вождествами. Они не только изображали своих несчастных пленников после пыток и принесения в жертву, но и записывали имя погибшего вождя, название его политического объединения и дату, когда произошла победа (или жертвоприношение) [12]. Так что возможно, что сапотеки, а не майя или ольмеки изобрели письменность в Мезоамерике. К сожалению, эта письменность так и не была дешифрована, за исключением календарных иероглифов.

Рис. 15. Майяский 260-дневный счет, в котором 13 чисел сочетаются с 20-ю днями.

Следует сказать несколько слов о системе датирования, которая использовалась в Монте-Альбане и впоследствии по всей юго-восточной Мезоамерике. Основой этого календаря был священный цикл из 260 дней, сочетание 13-ти чисел и последовательности из 20-ти дней, каждый со своим названием. Для записи чисел использовались точки и палочки: точка обозначала 1, а палочка 5. Таким образом, число 6 будет записано палочкой с одной точкой, а 13 – двумя палочками и тремя точками. Существует множество предположений о происхождении этого цикла (например, он приблизительно равен девяти месяцам беременности [13]), но и сегодня в деревнях майя на Гватемальском нагорье жрецы могут правильно рассчитать текущий день 260-дневного цикла – ни один не ускользнул из их памяти за двадцать пять веков. Теперь умножьте этот цикл на 365 дней солнечного года, и вы получите 52-летний календарный цикл – мезоамериканский эквивалент нашего века.

52-летний календарный цикл распространился с сапотекского нагорья на побережье Мексиканского залива к поздним ольмекам и на западные и юго-западные окраины земель к народам майя [14]. На этой широкой дуге в последние века до нашей эры, ближе к концу доклассического периода, произошло еще одно, гораздо более выдающееся открытие – изобретение так называемого долгого счета, ставшего наиболее характерной чертой культуры майя. Однако честь этого изобретения принадлежит народам, для которых язык майя в лучшем случае был иностранным языком.

В отличие от дат по 52-летнему календарному циклу (эти даты принято называть циклическими), которые точно зафиксированы только в пределах бесконечного 52-летнего цикла года и повторяются каждые 52 года, даты по долгому счету основаны на счете дней, который начался в 3114 году до н. э. и должен был закончиться – возможно, катастрофой – в 2012 году н. э.

После V века до н. э. цивилизация ольмеков пришла в упадок и изменилась до неузнаваемости; в то же время множество вождеств возникло на Тихоокеанском побережье Чьяпаса и Гватемалы, а также к западу от современной столицы Гватемалы. Все они почитали своих правителей и богов, воздвигая в их честь плоские каменные памятники (археологи называют их стелами), перед которыми стояли круглые или зооморфные «алтари». Сложный повествовательный стиль, в котором выполнены эти скульптуры, принято называть исапским – по названию крупного археологического памятника Исапа, расположенного недалеко от границы Чьяпаса и Гватемалы. И что важно: некоторые из этих вождеств имели свою письменность (до сих пор в основном не дешифрованную), а некоторые фиксировали важные события не только при помощи циклических дат, но и по долгому счету.

Со временем, согласно нашей все еще отрывочной археологической информации, майя низменностей, населявшие леса Петена и Юкатана, восприняли неэгалитарный образ жизни соседей, так что к моменту рождения Христа по всей области майя возникли городки или даже полноценные города, управляемые царскими династиями. В отличие от своих современников в высокогорьях и на Тихоокеанском побережье, у первых архитекторов майя был неиссякаемый запас известняка и известкового раствора, что привело к распространению каменной архитектуры. Вместо земляных насыпей, увенчанных постройками из непрочных материалов, крытых соломой или пальмовыми листьями, в небо устремились великие каменные храмовые пирамиды, поддерживавшие святилища из известняка с узкими комнатами, построенными с использованием техники ложного свода.

Полный объем этих строительных программ позднего доклассического периода, наверное, никогда не будет известен, поскольку во всех археологических памятниках майя ранние постройки перекрыты сооружениями классического периода. Однако археологам все же повезло найти несколько памятников, где почти не было классической застройки. Самый важный из них – обширный город Эль-Мирадор в северном Петене, который практически полностью относится к позднему доклассическому времени [15]. Этот исполин древнего Нового Света имел храмовые пирамиды, достигавшие в высоту более 70 метров, а также массивные архитектурные группы, соединенные дорогами. Все эти конструкции были покрыты белым штуком[45] и окрашены, как правило, в темно-красный цвет. Здесь, как и в других городах позднего доклассического периода, по бокам лестниц, ведущих на вершину пирамид, сооружаются гигантские лепные маски великих богов майя (прежде всего недоброжелательного птичьего божества, известного более поздним майя-киче как Вукуб-Какиш, или «Семь ара»).

Потрясающее открытие, сделанное десятилетие назад, произвело революцию в наших представлениях о доклассических майя. Это археологический памятник Сан-Бартоло на северо-востоке Петена, где при раскопках небольшого здания, примыкающего к пирамиде, были обнаружены изящные многоцветные фрески, изображающие среди прочего воскресение Бога кукурузы и жертвенные обряды, связанные с четырьмя сторонами света. Между изображениями различных сверхъестественных существ разбросаны небольшие иероглифические тексты, которые датируются примерно концом II века до н. э., но в более глубоких слоях был найден текст, вероятно, написанный за три столетия до этого – самый древний известный пример письменности майя.

Словом, чем больше мы узнаем о позднем доклассическом периоде в низменностях майя, тем более классическим он кажется. Когда же тогда начинается классическая эпоха? Совершенно произвольно мы начинаем ее с первого памятника майя по долгому счету, являющейся синхронной описываемому событию, а не ретроспективной. Это сломанная стела из известняка, найденная археологами, работавшими в рамках проекта университета Пенсильвании в Тикале, в самом сердце Петена. На одной стороне стелы изображен правитель майя в богатом убранстве, буквально увешанный украшениями из жада, а на другой высечена дата по долгому счету, соответствующая 292 году н. э. [16]. Через двадцать два года[46] владыка майя из неизвестного города появляется на так называемой Лейденской пластинке – подвеске из жада, найденной в позднем постклассическом контексте в земляной насыпи у побережья Карибского моря. Теперь мы знаем, что она сообщает о восшествии на престол правителя, который изображен попирающим ногами жалкого пленника – тема, повторяемая снова и снова воинственными классическими майя.

Даже если мы округлим дату начала классического периода до 250 года н. э., похоже, что к этому времени у майя уже присутствовали многие черты, характеризующие классическую цивилизацию: города из известняковых каменных блоков, управляемые знатью, резные каменные монументы, посвященные деяниям правителей, роскошные царские гробницы под храмами, некоторые элементы календаря (особенно циклические даты), обширная торговля престижными товарами и, самое главное с нашей точки зрения, – письменность.

Давайте, однако, перенесемся вперед, в наши времена, когда большинство классических надписей майя уже можно было прочесть (как это произошло, будет темой будущих глав). Собственно, это опять означает поставить телегу впереди лошади, но и позволяет нам понять, какие результаты принесли десятилетия интенсивных и обширных археологических исследований в низменностях майя.

Классическая цивилизация майя процветала в течение почти шести веков – в терминах Старого Света примерно с правления римского императора Диоклетиана, выдающегося творца христианских мучеников, до короля Альфреда Уэссекского, победителя датчан[47]. Пророк Мухаммед был современником майя на этапе перехода от раннего к позднеклассическому периоду – когда он бежал из Мекки в Медину, что ознаменовало начало исламской эры, великий правитель Паленке Пакаль (или «Щит») находился на престоле уже восемь лет.

В отличие от империй Старого Света у классических майя так и не сложилась имперская организация или гегемония одного города над другими. Наоборот, область низменностей была поделена между рядом небольших городов-государств, которых в VIII веке, во времена апогея классической цивилизации, известно по крайней мере двадцать пять. Расстояние от столицы до границы с другим государством редко превышало один день пути. Некоторые города были крупнее, чем другие, и, несомненно, оказали большее влияние на развитие культуры майя; в эту категорию, безусловно, входили Тикаль – гигант среди центров майя, Копан на востоке, Паленке на западе и Калакмуль к северу от Петена, а также, вероятно, поздние города Ушмаль и Чичен-Ица на севере полуострова Юкатан.

Точные переписи населения являются продуктом современного западного мира и Османской империи; у классических майя ничего подобного не было. Именно по этой причине мы должны принимать все оценки численности населения их городов с большой осторожностью. Так что для современных археологов просто подарок, что майя строили свои дома с соломенной крышей на невысоких насыпях из земли и камней, которые можно картографировать и считать. Выполнив эту задачу, мы должны затем решить, сколько человек могло жить в таком доме и сколько домов были населены в данный момент в данном городе. Неудивительно, что приблизительные оценки численности населения Тикаля сильно разнятся – от 11 000 до 100 000. Возможно, последняя цифра близка к реальности, учитывая последние данные об интенсификации земледлелия в некоторых районах области майя посредством сооружения террас и приподнятых полей [17].

Столицы классических майя можно опознать не только по гигантским размерам, но и по тому, что только они, кажется, имели почти исключительные права на воздвижение монументов с публично выставленными надписями, таких как резные стелы, так называемые алтари (на самом деле, вероятно, троны) и притолоки. Обычно эти монументы ассоциировались с особенными зданиями в городах: часто (как в Пьедрас-Неграсе на реке Усумасинта) стелы выстраивались в ряд перед храмовой пирамидой. Как и в случае с фараонами Египта, в этих надписях и на рельефных изображениях, описанных в сопутствующих текстах, прославлялись наследственные правители, их семьи и предки. Это уже не времена примитивных демократий или зарождающихся вождеств: царская семья и знать были покровителями художников, писцов и архитекторов, единственной целью которых было восхваление богов и правящего дома.

У классических майя была целая иерархия городов, поселков и деревень, отражающая высоко стратифицированное общество. Крупнейшими из них были такие гиганты, как Тикаль, Калакмуль, Наранхо, Сейбаль, Паленке, Йашчилан, Копан, Ушмаль и Коба. Несколько ниже располагались меньшие центры – Дос-Пилас, Вашактун, Караколь и Киригуа, которые, согласно надписям на их монументах, сохраняли более или менее независимую политическую жизнь, хотя Вашактун и был разгромлен в ходе войны своим южным соседом Тикалем. Но иногда более мелкие центры побеждали в сражениях более крупные: маленький Дос-Пилас однажды сокрушил Сейбаль, а Караколь одолел Наранхо и даже Тикаль [18].

Кровопролитные битвы были правилом, а не исключением в жизни городов-государств низменностей, несмотря на клятвенные заверения археологов прошлого поколения об обратном [19]. Стелы и притолоки многих памятников фиксируют победы великих царей и их соратников по оружию. Одна из любимых тем на рельефах классической поры – раздевание, связывание и попирание ногами важных пленников, для которых принесение в жертву путем обезглавливания (вероятно, после длительных мучений) было неизбежной судьбой.

Изумительные фрески конца VIII века из Бонампака, памятника в бассейне Усумасинты, обнаруженного парой американских авантюристов в 1946 году, показывают ход настоящей майяской битвы: в джунглях еще идет бой между вооруженными копьями воинами, а победоносный царь в боевой куртке из кожи ягуара уже берет в плен своего благородного противника [20]. Шум при этом, должно быть, был ужасающий: рев длинных деревянных военных труб, перекрывавший свисты и крики, как мы знаем из испанских отчетов, был типичным для военных действий майя. На других фресках повествование продолжается: несчастные пленники подвергаются пыткам под руководством царя, народу представляется наследник престола, и, наконец, царь и знать в великолепных головных уборах и наспинных украшениях из перьев кецаля кружатся в триумфальном жертвенном танце.

Среди городов классических майя Тикаль, вероятно, является самым известным и наиболее изученным. Основанный задолго до начала христианской эры, этот огромный центр всегда был консервативным и даже закосневшим в развитии на фоне своих стремящихся к новому современников, скорее напоминая Филадельфию или Бостон, чем Нью-Йорк или Чикаго. Жилые группы (три-четыре домашние постройки вокруг небольшой площади) разбросаны по территории размером около 60 квадратных километров. Нигде в городе не обнаружены улицы или проспекты и даже что-либо похожее на городское планирование. По мере приближения к «церемониальному центру» Тикаля эти жилые группы становятся все крупнее, и некоторые, вероятно, служили дворцами для знати и царских приближенных.

Шесть храмовых пирамид Тикаля настолько высоки, что и теперь возвышаются над высоким пологом тропического леса. Каждая пирамида образована рядом террас, а на вершину ведут фронтальные лестницы головокружительной крутизны. Наверху находится каменный храм, увенчанный кровельным гребнем, – это вздымающееся нефункциональное сооружение призвано подчеркнуть небесные свойства храма. Внутренние помещения очень узкие, скорее, просто сводчатые проходы, но дверные проемы внешних комнат венчают прекрасные резные притолоки из саподиллового дерева[48], изображающие сидящих на тронах или гордо стоящих правителей.

Я читал во многих книгах, что пирамиды майя не похожи на египетские, потому что не использовались как царские усыпальницы. То, что это чистейшая, ни на чем не основанная ерунда, было неоднократно доказано, и прежде всего – грабителями гробниц, которые уже не одно десятилетие снабжают рынок доколумбова искусства прекрасными классическими вазами и изделиями из жада. Но археологи – ученики-тугодумы. Во всяком случае, только во время раскопок Пенсильванского университета в Тикале в начале 1960-х годов внутри храма I, который возвышается над Главной площадью, была найдена самая роскошная царская гробница и появилась возможность доказать, что этот храм, как, вероятно, и большинство других в майяских низменностях, был построен, чтобы разместить останки правителей династий. Хеопс чувствовал бы себя в таком храме как дома [21].

Хотя многие специалисты считают, что обширные архитектурные комплексы, называемые «дворцами», были именно жилищем правителя, некоторые ученые в этом не уверены. В Центральном акрополе Тикаля есть несколько подобных многокомнатных вытянутых зданий, и гипотезы об их предназначении варьируются от царских резиденций до родовых храмов и жреческих школ [22]. Возможно, впрочем, что у этих зданий были все эти функции.

Немногие города Южных низменностей не имели стадионов для игры в мяч. Каучук (затвердевший сок дерева Castilloa elastica) был мезоамериканским изобретением, одним из многих даров Нового Света Старому, и использовался главным образом для изготовления резиновых мячей. Эти мячи поразили конкистадоров, особенно когда те увидели, как высоко они подскакивают вверх на астекских стадионах. Кортес был настолько впечатлен, что привез группу игроков в Испанию, чтобы показать их Карлу V. Игра была известна на всей территории Мезоамерики и велась на каменных площадках, основная игровая поверхность которых была ограничена двумя параллельными стенами с наклонными откосами. Правила, которые не до конца понятны, были строгими и четко устанавливали, какой частью тела можно было бить по мячу: игроки предпочитали пользоваться бедрами, а удары ладонью были строго запрещены[49].

Чем больше мы узнаем о классической игре в мяч у майя, тем более зловещей она представляется. В Тикале, как и везде в землях майя, важных пленников заставляли играть в явно безвыигрышную игру против правителя и его команды, итогом чего было заранее предопределенное поражение и принесение в жертву.

Расположенный вдали от рек и ручьев, Тикаль, как и другие города северного Петена, испытывал постоянные проблемы с водой, и правители были вынуждены строить огромные резервуары, десять из которых располагались в центральной части города и обеспечивали население водой в длительный сухой сезон. Даже закаленные полевики-археологи скажут вам, что умереть от жажды в джунглях вполне возможно.

Поскольку сегодня прочитано большинство монументальных надписей Тикаля, мы можем получить представление о главных церемониальных событиях, свидетелями которых становились тысячи и тысячи зрителей майя. Но никогда не удастся нам реконструировать, даже в воображении, полный размах древних зрелищ: звуки деревянных труб и раковин, барабанов и трещоток, массовое хоровое пение, облака курений, великолепные разноцветные костюмы и маски участников празднества, море колышущихся сине-зеленых перьев кецаля с золотистым оттенком. Так помпезно отмечались главные моменты в царской жизни и церемонии, сопровождавшие обряды перехода[50]: рождение будущего правителя, его представление как наследника, его вступление на престол, его брак и его смерть (я говорю «его», так как за некоторыми исключениями все известные правители майя были мужчинами). Тщательно продуманной церемонии обязывала и каждая победа с ритуалом длительного и торжественного принесения побежденных в жертву, обычно путем обезглавливания.

Многое в жизни майя зависело от календаря и астрологии; астрономы и писцы играли главную роль в установлении дат по крайней мере некоторых из значимых событий. Завершение определенных циклов долгого счета требовало масштабных празднеств и ритуального пролития собственной крови правителем и его женами; аналогично отмечались годовщины или юбилеи важнейших дат, таких как получение власти. В Тикале основные комплексы пирамидальных храмов связаны широкими дорогами, и можно представить себе, как тянутся по этим дорогам блестящие процессии царских особ, знати, придворных и музыкантов, направляющихся к мавзолеям, воздвигнутым в память прежних правителей.

Культ смерти и почитания предков был глубоко укоренен в культуре майяской знати, которая управляла городами-государствами. Умершего правителя хоронили с большой пышностью, неся на специальных носилках к великой пирамиде, возведенной, чтобы поместить его погребальную камеру [23]. Там покойника ожидали подношения с едой и напитками в керамических (расписных или резных) сосудах, разукрашенных мрачными сценами подземного мира, украшения из жада, морских раковин и экзотические животные, такие как ягуары и крокодилы. По причинам, которые станут ясны в последующих главах, майя верили, что их знатные мертвецы действительно бессмертны: они воскреснут как боги и станут объектами вечного поклонения для своих царских потомков. Смерть для знати была равносильна трансформации царской сущности.

Я взял Тикаль как пример типичного города классических майя, но каждый из майяских городов имел свои особенности. По аналогии можно вспомнить, как изрядно Спарта отличалась от Афин в классической Греции, но ведь что поразительно: вся майяская цивилизация была создана на основе технологии уровня каменного века. Металлические инструменты были неизвестны в любой части Мезоамерики, пока медь и золото не были заимствованы из северо-западной Южной Америки. Однако произошло это незадолго до начала Х века, когда классическая эпоха закончилась. Без каких-либо научных чудес современного мира майя создали утонченную цивилизацию посреди джунглей.

Но эта же утонченная цивилизация, достигшая пика своих свершений в VIII веке, сама и посеяла семена своего падения. Хотя спекуляций о причинах коллапса классических майя немало, бесспорных фактов не так много [24]. Уже в последнее десятилетие VIII века несколько городов не устанавливают резные монументы-памятники с датами по долгому счету, да и сами города вполне могли быть частично заброшены. В IX веке подобный упадок только приумножается, и режим за режимом рушится почти так же, как современные компании, обанкротившиеся после краха фондового рынка. Малолетний наследник, чьи обряды перехода еще отмечаются на фресках Бонампака, созданных около 790 года, вступает на престол, но политическая жизнь города вскоре прекращается. Паленке, Йашчилан и Пьедрас-Неграс завершили свое развитие как большие центры примерно в то же время, что и соседний Бонампак и Киригуа на юго-востоке.

Записи говорят сами за себя. Вот некоторые даты последних известных династических монументов:

Наранхо – 820 год;

Копан – 822 год;

Караколь – 859 год;

Тикаль – 869 год;

Вашактун – 889 год.

Когда рушатся цивилизации, этому есть не одна возможная причина, а несколько. Конечно, плотность населения майя вышла за пределы несущей способности окружающей среды. Имеется множество свидетельств эрозии почвы и экологической деградации, значительного роста междоусобных войн и почти повсеместных действий простого народа, которые выглядят как революционное разрушение монументов элиты. Кроме того, исследователями-климатологами было убедительно доказано, что примерно в это же время в низменностях майя прошла серия сильных засух.

Все мы знаем о варварах, стоявших у ворот гибнувшего Рима. Неудивительно, что и у майя есть свидетельства такого рода.

В 889 году в огромном городе Сейбале на реке Пасьон четыре стелы были установлены вокруг явно немайяского четырехстороннего храма [25]. Три из этих стел изображают могущественных владык чужеземного облика, носящих усы, что было редкостью для элиты майя. Одновременно с этим Сейбаль был наводнен оранжевой керамикой, о которой известно, что она производилась в низовьях Усумасинты, на жаркой, болотистой равнине побережья Мексиканского залива. Это были земли майя-путунов, говоривших по-чонтальски, носителей гибридной мексиканско-майяской культуры, которые в постклассические времена были великими морскими торговцами Мезоамерики [26].

Возможно, присутствие путунов в Сейбале – а фактически, их вторжение в Южные низменности – было результатом, а не причиной коллапса майя, поскольку пришельцы возродили торговые пути, оставленные старыми режимами классических городов. И так же возможно, что путуны способствовали процветанию северных городов полуострова как в ходе коллапса, так и после него. Свидетельство тому – великолепная архитектура пуукского стиля в таких майяских центрах, как Ушмаль, Кабах и Чичен-Ица на Юкатане, которая существовала там на протяжении Х века, и иероглифические надписи на монументах.

Как бы то ни было, все города Южных низменностей перестали функционировать как сколь-нибудь значительные центры после начала Х века, и, хотя на развалинах некоторых городов еще продолжали жить крестьяне, большая часть этой обширной территории вернулась во власть джунглей.

Культурный катаклизм был таким же глубоким, как и деградация окружающей среды. Когда элита майя, управлявшая майяскими центрами, исчезла – исчезла и бо́льшая часть знаний и традиций. Все они находились в руках писцов, которые, как отпрыски царских домов, вполне могли быть перебиты мятежниками вместе со своими покровителями. Я, как и Эрик Томпсон, считаю, что революции охватили весь регион, хотя и признаю, что трудно найти тому убедительные доказательства, кроме повреждения монументов. «Революции не нужны ученые», – заявил трибунал, в 1794 году отправивший на гильотину основателя современной химии Антуана Лавуазье. Могу представить, как убивают восставшие столь же нежелательных писцов и астрономов, а тысячи книг уничтожают. Мы знаем, что у майя были книги, так как их изображения часто встречаются в классическом искусстве, а обрывки найдены в гробницах, но ни одна классическая книга не дошла до нас целиком вследствие двойного катаклизма – коллапса и испанской Конкисты.

Данные исследований периода между коллапсом и приходом испанцев разочаровывают. С одной стороны, есть богатые исторические источники об этих веках, которые дошли до нас от испанских и местных авторов, с другой – они порой чрезвычайно двусмысленны и трудны для понимания. Самый большой источник путаницы, по крайней мере для низменностей майя, заключается в том, что даты событий записываются не при помощи долгого счета, а в его урезанной и циклической версии, известной как краткий счет. Это равносильно тому, как если бы через тысячу лет историк знал только то, что американская революция началась в 76-м году, не ведая точно, о каком столетии идет речь. С помощью данных, датированных по такой хронологической системе, ученые могут лишь играть в блинчики на воде, чем они и занимаются.

Несмотря на то, что все четыре дошедшие до нас иероглифические рукописи майя относятся к постклассическому периоду, я не собираюсь тратить много времени на характеристику этой эпохи, поскольку надписи майя того времени крайне редки. Постклассический мир майя – это совсем другая культура.

Первая часть постклассической истории начинается с Чичен-Ицы в центре северной части Юкатана – города, основанного в позднеклассический период. Его название означает «Устье Колодца Ица» и происходит от знаменитого Колодца Жертв – огромного круглого сенота, или карстового колодца, в который бросали пленников накануне Конкисты. Майянисты все еще спорят о датировке и даже о направлениях культурных контактов майя в эту эпоху, но мое консервативное мнение заключается в том, что сильное влияние культуры Центрального Мексиканского нагорья на культуру майя стало результатом чужеземного вторжения во второй половине Х века. В это время Чичен-Ица стала столицей всего полуострова, и значительная часть коренного майяского населения была сконцентрирована в пределах видимости Кастильо – великой четырехсторонней пирамиды, которая доминирует над постклассическим городом.

Кто были эти захватчики и откуда они пришли? Согласно астекским историкам, могущественным астекам в Центральной Мексике предшествовал великий народ потрясающей культуры, который они знали как тольтеков, правивший из своей столицы Толлан («Место камыша»), или, как его называли испанцы, Тула. Благодаря череде мексиканских и американских археологических экспедиций этот город тольтеков был обнаружен и раскопан [27]. Расположенный примерно в 70 километрах к северо-западу от Мехико, он не очень впечатляет. Его ядром является пирамида с храмом, крыша которого поддерживалась огромными каменными фигурами зловещих воинов-тольтеков, и этот стиль искусства и архитектуры распространен и в Чичен-Ице. Здесь, на далеком Юкатане, можно обнаружить специфические черты тольтекского искусства: откинувшиеся на спину фигуры, называемые археологами чак-моолями, рельефы рыскающих в поисках добычи ягуаров и орлов, пожирающих человеческие сердца.

Астекские источники говорят нам, что Тулой управлял богочеловек по имени Кецалькоатль, или «Пернатый Змей», а источники майя сообщают о прибытии из-за моря царя-воина по имени К’ук’улькан, что также означает «Пернатый Змей». Некоторые майянисты-ревизионисты хотели бы считать, что это Чичен-Ица вдохновила строителей Тулы, а не наоборот, но мне трудно в это поверить. Никто не может отрицать, что тольтекская Чичен-Ица, с ее Храмом Воинов, Большим стадионом для игры в мяч (самым большим в Мезоамерике) и пирамидой Кастильо, куда роскошнее, чем убогая Тула, но вспомните, что монгольский Пекин был великолепнее, чем войлочные юрты, из которых вышли орды Чингиз-хана, а турецкие города Мехмета II Фатиха и рядом не стояли с Константинополем, который этот османский султан завоевал в 1453 году.

Действительно сложная проблема – это проблема народа ица. Ица упоминаются в юкатанских летописях – квазиисторических и полупророческих книгах Чилам Балам – как подозрительные, несколько непристойного вида чужеземцы, которые бродили, как трубадуры, по всему полуострову. Разумно предположить, что ица также происходили из майя-путунов, испытавших влияние мексиканской культуры. Некоторые ученые считают, что они жили в Чичен-Ице в начале XIII века; по крайней мере, этот древний город получил от них свое имя, хотя не заслужил такой сомнительной чести. Но в любом случае довольно хорошо задокументировано, что во второй половине этого столетия ица основали Майяпан, город-крепость в низкорослых джунглях к юго-востоку от Мериды, откуда контролировали большую часть Северных низменностей в течение почти двух столетий [28].

Сам Майяпан – наспех выстроенная столица, в которой доминирует невысокая четырехсторонняя пирамида, копирующая Кастильо в Чичен-Ице. Согласно историческим сведениям, город управлялся династей Кокомов. Чтобы гарантировать постоянный поток дани, эти военные правители удерживали знатные семьи остальной части Юкатана в качестве заложников в стенах Майяпана (эта так называемая Майяпанская лига когда-то овладела вниманием историка Освальда Шпенглера, автора книги «Закат Европы»). Но Кокомы были в конечном итоге свергнуты, и Майяпан вернулся к своему прежнему состоянию зараженных клещами зарослей.

Когда в 1517 году первые испанские исследователи высадились на побережье Юкатана, полуостров был разделен на шестнадцать городов-государств, которые стремились расширить свои границы за счет соседей, и потому междоусобные войны были явлением постоянным. Не так давно это считалось примером социально-политического упадка общества, особенно по сравнению с эпохой, которую археологи начала ХХ века, такие как Сильванус Морли, называли «Древней империей» классических времен. Но теперь мы знаем, что в действительности эта модель государства была типична для майя на протяжении всей их долгой истории. В этом отношении никогда не было «Старой» или «Новой империи» – гегемония, установленная сначала Чичен-Ицей, а затем Майяпаном, была аномалией.

Каждый из городов-государств времен Конкисты возглавлялся правителем, именовавшимся халач-виник, или «настоящий человек», должность которого передавалась наследнику по мужской линии. Он проживал в столице и управлял провинциальными городами через знатных людей, называвшихся батабами — главами знатных патрилиниджей, связанных с линиджем халач-виника[51]. Халач-виник был военным предводителем, командовавшим элитной группой храбрецов, которые назывались хольканы и вызывали страх у испанских захватчиков. Жречество также было чрезвычайно влиятельной кастой, так как большая часть жизни всех майя регулировалась религией и требованиями календаря. Особо важным был верховный жрец ах-к’ин (буквально «Тот, кто от Солнца»). В обязанности жрецов входило хранить книги и календарь, организовывать церемонии и новогодние праздники, совершать обряды и проводить жертвоприношения – как людей, так и животных.

Испанские источники, в том числе епископ Ланда, который дал нам наиболее полную картину жизни майя накануне завоевания, описывают Юкатан как процветающую землю. Население делилось на знать, свободных людей, занимавшихся земледелием, охотой, пчеловодством и т. п., и рабов. Последняя группа имела, вероятно, небольшое экономическое значение – рабство греко-римского или плантационного (до Гражданской войны в США) типа было неизвестно в доиспанской Мезоамерике.

В этой главе я лишь вскользь упомянул о горных районах Чьяпаса и Гватемалы, потому что они играют незначительную роль в нашей истории. Исключение составляет поздний доклассический период, когда единожды за свою историю майяские династии нагорья создали каменные монументы с надписями. В V веке н. э. они попали под влияние великого города Теотиуакана, огромного имперского мегаполиса, расположенного к северо-востоку от Мехико, который, по-видимому, контролировал большую часть территории майя почти полтора столетия. В какой-то момент в постклассический период банды майя-путунских головорезов (следов их грабежей в низменной части Юкатана находят все больше и больше), вторглись на нагорье, заменив местные правящие роды майя-какчикелей и киче своими династиями. Другие подобные царства известны у мамов и покомамов [29].

Киче было самым могущественным из этих государств, пока не было уничтожено самым ужасным из всех конкистадоров – жестоким Педро де Альварадо. Но вечная слава киче заключается в том, что в колониальную эпоху им удалось сохранить, записав испанскими буквами, величайший эпос майя, известный как «Пополь-Вух», или «Книга совета», признанный всем мировым сообществом выдающимся достижением литературы коренных народов Нового Света [30]. Как мы увидим, это оказалось ключом к некоторым из самых глубоких и эзотерических секретов классической культуры майя.

Глава 3

Открытие цивилизации в джунглях

Открытие городов майя, почти на тысячелетие погребенных под пологом тропического леса, явилось результатом надменного характера и политической близорукости испанских Бурбонов.

Карла III, короля Испании и ее заморских владений (годы правления 1759–1788), называли и просвещенным деспотом, и величайшим представителем династии Бурбонов. Именно из-за его дальновидности и административно-реформаторского таланта неумолимый упадок Испании как колониальной державы был, по крайней мере на время, остановлен.

Помимо охоты страстью короля были образование и наука. Впервые после Конкисты королевский двор начал проявлять научный интерес к народам и природе своих колоний в Новом Свете. В истории Карл III известен тем, что ограничил власть инквизиции и изгнал иезуитов из испанских владений, но гораздо большее значение имело его покровительство наукам в лучших традициях Просвещения. К сожалению, его наследниками стали безвольный Карл IV и жестокий Фердинанд VII, из той породы Бурбонов, про которых говорили: «Они ничему не научились и ничего не забыли». Вследствие их политики в ходе Войны за независимость, которая началась около 1810 года и завершилась в 1821 году, Испания потеряла почти все свои латиноамериканские колонии.

Поскольку владычеству Испании в таких странах, как Мексика и Перу, наступил конец, научные исследования иностранных ученых, доселе невозможные в испанских владениях, стали реальностью. Значительный объем новых данных, собранных немецким эрудитом Александром фон Гумбольдтом[52], был опубликован в Европе и в юных Соединенных Штатах. Так потеря для Бурбонов стала приобретением для мировой науки.

Вернемся, однако, в Центральную Америку конца XVIII века, к заморским владениям Карла III.

Пока штат Чьяпас не был передан Мексике в 1824 году, он был частью Гватемалы, ставшей испанской провинцией со времени жестокого завоевания Педро де Альварадо. Слухи о большом разрушенном городе недалеко от деревни Паленке в Чьяпасе дошли до ушей Хосефа Эстачерии, председателя Королевской аудиенсии Гватемалы[53], и в 1784 году он запросил отчет об этом у местного чиновника [1]. Отчет не удовлетворил Эстачерию, поэтому в следующем году он отправил королевского архитектора Гватемалы для проведения расследования. Этот «профессионал» имел смелость вернуться с абсолютно дилетантским отчетом и очень плохими зарисовками того, что увидел.

В конце концов разгневанный Эстачерия остановил свой выбор на драгунском капитане Антонио дель Рио и довольно компетентном художнике по имени Рикардо Альмендарис и приказал им отправиться в Паленке. Лишь 3 мая 1787 года они достигли покрытых густыми джунглями руин в предгорьях Сьерра-Мадре-де-Чьяпас, прямо над прибрежной равниной Мексиканского залива. Собрав большое число местных индейцев майя-чоль, чтобы расчистить заросли при помощи топоров и мачете, дель Рио по итогам этой работы заявил: «…не осталось ни окна, ни дверного проема, который был бы закрыт» (к счастью для потомков, это было не совсем так).

Действуя в соответствии с распоряжениями королевского историографа Хуана Баутисты Муньоса[54], которыми их снабдил Эстачерия, дель Рио собрал коллекцию артефактов, в том числе великолепный рельеф, изображающий человека, держащего водяную лилию. Этот рельеф, как мы теперь знаем, был опорой трона во дворце в Паленке. Артефакты были должным образом отправлены из Гватемалы в Королевскую коллекцию естественной истории в Мадриде, находившуюся неподалеку от королевского дворца.

В июне 1787 года дель Рио представил дону Эстачерии свой отчет о Паленке, включавший рисунки Альмендариса, и тот переправил отчет в Мадрид. С рисунков были сделаны многочисленные копии, отправленные в соответствующие архивы, но, как и в случае с многими другими документами, поступившими к равнодушным бюрократам, это был конец всего дела [2].

Рис. 16. Панель Храма Креста в Паленке. Рисунок Альмендариса, гравюра Вальдека, опубликованная в «Описании руин древнего города» Антонио дель Рио.

Затем наша история переносится в Англию времен Георга IV, в 1822 год, когда умерла Мэри Шелли. 2 ноября в Лондоне вышла книжка под названием «Описание руин древнего города» [3]. Это было не что иное, как английский перевод доклада дель Рио, сопровождаемый многословным, но во всех отношениях любительским очерком заслуженно забытого доктора Пауля Феликса Кабреры. Единственную ценность представляют семнадцать иллюстраций, взятых из одного набора рисунков Альмендариса. На нижнем крае девяти рисунков даны инициалы гравера – «JFW». Им был Жан-Фредерик Вальдек, человек яркий, невероятный мистификатор, к разговору о котором мы еще вернемся. По словам Джорджа Стюарта, эти иллюстрации представляют собой «самые первые опубликованные изображения письменности майя, вырезанной на камне» [4]. Эта публикация оказала глубочайшее влияние на ученые умы по обе стороны Атлантики, как и педантичный, поразительно точный отчет дель Рио.

На противоположном от Паленке краю Южных низменности майя, в западной части нынешнего Гондураса лежит великий классический город Копан. Его руины наверняка были известны на протяжении всей колониальной эпохи, поскольку в богатой долине Копана всегда были поселения майя-чорти. Но только в 1834 году правительство Гватемалы посылает для обследования развалин Копана небольшой отряд, который возглавил весьма колоритный персонаж по имени Хуан Галиндо [5].

Галиндо, сын английского актера и англо-ирландской матери, родился в 1802 году в Дублине и появился в Центральной Америке в 1827 году. Два года спустя он присоединился к либеральной армии генерала Морасана[55], создателя Центральноамериканской конфедерации.

Назначенный губернатором Петена, этот искатель приключений воспользовался своим положением, исследовав Паленке в 1831 году, после чего заключил, что, во‑первых, местные индейцы произошли от людей, которые построили Паленке, а, во‑вторых, цивилизация майя превосходила все остальные в мире. Опубликованные им короткие заметки на эту тему полностью игнорировали пионерские наблюдения дель Рио 1822 года.

Галиндо отправился в Копан три года спустя. Он составил отчет, который был опубликован в 1836 году Американским обществом любителей древностей (эта организация, расположенная в Вустере, штат Массачусетс, была единственным учреждением, поддерживавшим исследования майя до конца века). Отчет Галиндо о Копане удивительно хорош, но, к несчастью, не содержит иллюстраций. Тем не менее, в нем описаны замечательные стелы и другие монументы, в том числе квадратный камень, ныне известный как Алтарь Q, который считается портретной галереей правящего рода Копана. В некотором отношении Галиндо опередил свое время: он полагал, что надписи на памятниках отражают фонетику языка, сделал вывод, что человеческие жертвы совершались в определенных храмах (удивительно современная точка зрения), и дал подробную, точную информацию о раскопанном им погребении, обнажившемся после разлива реки Копан. И, что наиболее важно для нашей истории, Галиндо предположил, что, несмотря на различия, между Паленке и Копаном существует явное сходство – в архитектуре, скульптуре и даже в письменности, которая имеет форму «квадратных блоков, содержащих лица, руки и другие идентичные символы».

Как ни печально, впереди вместо триумфа Галиндо ожидал крах всех его начинаний, поскольку либеральный режим в Центральной Америке потерпел поражение. Сам Галиндо был убит в 1840 году группой гондурасцев.

А теперь, как обещали, вернемся к рассказу о Вальдеке.

Потребовалась бы небольшая энциклопедия или пятичасовой голливудский киноэпос, чтобы в полной мере оценить жизнь и карьеру «графа» Жана-Фредерика Максимилиана Вальдека, так называемого первого американиста [6]. Подвиги барона Мюнхгаузена блекнут в сравнении с вальдековскими. Историк Уильям Прескотт[56] в своеобразной бостонской манере сказал однажды мадам Фанни Кальдерон де ла Барка[57], что Вальдек был человеком, «говорящим столь громко и догматично… что у меня сложилось впечатление, что он немного шарлатан» [7].

Даже точное место и дата рождения Вальдека под вопросом. Он по-разному их указывал – то Париж, то Прага, то Вена, и, хотя был натурализованным гражданином Франции, одно время имел британский паспорт. Он утверждал, что родился 16 марта 1766 года, что означало, что к моменту смерти 29 апреля 1875 года ему было сто девять лет (Говард Клайн[58], написавший захватывающую статью о Вальдеке, назвал это событие «одним из немногих однозначных фактов в его жизни» [8]). Вальдек объяснял свое долгожительство «ежегодной дозой хрена и лимона, которую он принимал в огромных количествах каждую весну». Должно быть, рецепт работал отлично, так как, говорят, в восемьдесят четыре года Вальдек влюбился в молодую англичанку, женился на ней и стал отцом. Он был также опытным порнографом, создавшим иллюстрации к фривольным стихам XVI века Пьетро Аретино «Любовные позы».

Как и его знаменитый предшественник Мюнхгаузен, Вальдек частенько хвастался своими обширными связями в высшем обществе. Он рассказывал поклонникам, что состоял в дружеских отношениях с королевой Марией-Антуанеттой, Робеспьером, Георгом III, «Красавчиком Браммеллом»[59] и Байроном, что учился живописи в Париже у Давида (классицистический стиль его зарисовок действительно напоминал стиль Давида). По словам графа (благородное достоинство которого невозможно доказать), он был солдатом в египетской экспедиции Наполеона в 1798 году, что и заронило в нем интерес к археологии.

Что мы знаем точно так это то, что Вальдек подготовил некоторые иллюстрации для отчета дель Рио о Паленке 1822 года для лондонского издателя Генри Берту. Три года спустя он отправился в Мексику в качестве горного инженера, но на этой стезе потерпел неудачу. Оказавшись в чужой стране, он, чтобы свести концы с концами, попробовал себя в разных профессиях, но прошлое Мексики до завоевания ее испанцами интересовало его все больше.

Запасшись, как ему казалось, достаточными средствами (которые в конечном счете закончились), Вальдек жил среди руин Паленке с мая 1832 года по июль 1833 года, занимаясь расчисткой памятника и делая зарисовки. Он жестоко страдал от бытовых условий, так как терпеть не мог жару, влажность и насекомых, которых в Паленке было предостаточно. Так же откровенно он не переносил Мексику и мексиканцев – от президента до местных крестьян – и не питал нежных чувств к коллегам-археологам. В конце концов он нашел финансовую поддержку у эксцентричного ирландца лорда Кингсборо и в 1834 году отправился в Ушмаль на Юкатан, где сделал множество новых зарисовок и архитектурных реконструкций, причем некоторые из них выглядели крайне причудливо.

Неуживчивый характер графа стал причиной объявления его персоной нон грата в Мексике, а посему он счел целесообразным перебраться в Англию и Париж, где провел остаток своей долгой жизни. Рассказывают, что он скончался от удара в кафе, когда повернулся, чтобы посмотреть на проходящую мимо симпатичную девушку, но это тоже, видимо, очередной анекдот из его жизни.

Как только Вальдек прибыл в Париж, он принялся за работу, превращая свои рисунки в литографии, которые были напечатаны в 1838 году в роскошном томе под названием «Живописные и археологические путешествия по провинции Юкатан (Центральная Америка), случившиеся между 1834 и 1836 годами» [9].

К несчастью, все опубликованные работы Вальдека о майя так же ненадежны, как и небылицы, которые он рассказывал. У него была собственная теория происхождения майя, которой он придерживался до конца своей жизни: цивилизация майя произошла от халдеев, финикийцев и особенно от «индусов». В соответствии с этой теорией Вальдек счел необходимым включить изображения слонов (не только в иконографии, но и в иероглифах) в свои классицистические зарисовки рельефов Паленке. Но и Джордж Стюарт, и французский историк Клод-Франсуа Боде, которые видели оригинальные наброски Вальдека в коллекции Эдварда Е. Айера (библиотека Ньюберри, Чикаго), уверяют меня, что они очень высокого качества. И тем не менее доверять опубликованным литографиям Вальдека нельзя, и майянисты совершенно справедливо всегда относились к ним скептически.

В июле 1519 года, за два года до последнего штурма астекской столицы Мексики Теночтитлана, Эрнан Кортес и его закаленные в боях конкистадоры собрались в недавно основанном ими городе на побережье Веракруса, чтобы разделить трофеи [10]. Трофеи включали не только добычу, награбленную у прибрежных майя и у тотонаков побережья Мексиканского залива, но и драгоценные предметы, присланные Кортесу в качестве своего рода взятки Мотекусомой Младшим, императором астеков. Одна пятая этой добычи, или королевская пятина, была предназначена для Карла V, только что избранного императором Священной Римской империи.

По словам Франсиско Лопеса де Гомары, личного секретаря Кортеса, в состав королевской пятины входило и несколько книг, сложенных, как ткань, в которых содержались «фигуры, какие мексиканцы используют для букв». Книги не представляли особой значимости для солдат, поскольку «они не понимали их и не ценили их», – писал Гомара [11].

Королевская пятина благополучно достигла Испании в сопровождении небольшой группы индейских мужчин и женщин, которые были спасены испанцами от плена и принесения в жертву в Семпоаллане, столице тотонаков. Во время путешествия – сначала в Севилью, затем ко двору в Вальядолиде и в конечном итоге в Брюссель, где бывший ювелир Альбрехт Дюрер восхищался тонкой работой заморских мастеров по металлу, – эти странные люди и предметы вызывали у европейцев такой интерес, какой сегодня вызвала бы высадка инопланетян. Так, в письме к другу в родную Италию Джованни Руффо да Форли, папский нунций при испанском дворе, описал диковинные книги следующим образом:

«Я забыл сказать, что было несколько картин, размером не больше руки, которые были сложены и соединены в форме книги, [которая как бы] развернута или растянута. На этих маленьких картинах были фигуры и знаки в виде арабских или египетских букв… Индейцы [это были тотонакские пленники] не могли объяснить, что это такое» [12].

Еще более внимательным наблюдателем экзотических предметов, прибывших в Вальядолид, был близкий друг Руффо, итальянский гуманист Педро Мартир д’Ангьера, чьи «Декады о Новом Свете» были первым рассказом о землях, недавно обнаруженных испанцами, и о жителях этих земель. Педро Мартир сообщает, что книги были сделаны из коры дерева, страницы покрыты штукатуркой или чем-то подобным, так что их можно было сложить, а внешние обложки сделаны из деревянных дощечек. Вот как он описывает эти книги:

«Символы очень отличаются от наших: кости, крючки, петли, полоски и другие фигуры, написанные в линию, как делаем и мы; они очень напоминают египетские формы. Между строк выделены фигуры людей и животных, главным образом королей и магнатов, из-за чего можно полагать, что там записаны деяния предков каждого царя» [13].

Помимо этого, по словам Мартира, в книгах были записаны «законы, жертвоприношения, церемонии, обряды, астрономические расчеты и определенные вычисления, а также приемы и время сева».

Не может быть никаких сомнений, что это были книги майя, потому что ни у одного другого народа Мезоамерики не было системы письма, которая выглядела бы таким образом и позволяла записывать подобные вещи. Одного упоминания о математических вычислениях достаточно, чтобы понять, что мы имеем дело с майя. Кроме того, немайяские писцы в Мексике, как правило, писали в книгах, изготовленных из оленьих шкур, а не из бумаги, которую предпочитали майя.

Я реконструирую присутствие этих майяских кодексов в Вальядолиде следующим образом. В феврале 1519 года Кортес покинул Кубу, пересек бурный пролив и высадился на острове Косумель. При виде чужеземцев испуганные майя разбежались. Разграбив дома, оставленные местным населением, испанцы наткнулись на «неисчислимые» книги, среди которых, должно быть, и были кодексы, включенные в состав королевской пятины. В числе тех, кто прибыл в Вальядолид с добычей, был сподвижник Кортеса Франсиско де Монтехо[60] – будущий покоритель Юкатана, уже многое узнавший о жизни майя от Херонимо де Агиляра. Испанский корабль, на котором тот плыл, потерпел кораблекрушение у берегов Юкатана, Агиляр попал в плен и был рабом одного из правителей юкатанских майя в течение восьми лет, пока не сбежал. Несомненно, он знал и о письменности майя. Наконец, нам известно, что в Вальядолиде Монтехо был основательно расспрошен любознательным Педро Мартиром обо всех сторонах жизни индейцев.

Но что случилось с этими драгоценными книгами майя в дальнейшем? Одна из них оказалась в Дрездене. В 1739 году Иоганн Христиан Гётце, директор Королевской библиотеки Саксонии, приобрел в частной коллекции в Вене необычную книгу [14]. Она была закаталогизирована в 1744 году, но оставалась неизвестной до 1796 года, когда в Лейпциге была опубликована немного странная, но очаровательная пятитомная работа «Описание и история стиля высших народов» некоего барона Йозефа Фридриха фон Ракница [15]. Барон работал в Дрездене в качестве постановщика театральных и прочих представлений для курфюрста Саксонии и даже изобрел для своего королевского покровителя шахматный автомат. Его «Описание…» – это, в основном, работа по сравнительной истории декоративного и интерьерного искусства, содержавшая изображения комнат в совершенно разных стилях – от помпейского до «таитянского».

Когда мой друг Филипп Хофер в начале 1960-х показал мне этот раритет в Гарвардской библиотеке Хоутона, меня сразу же привлекла иллюстрация с изображением комнаты «в мексиканском стиле», поскольку на ее стенах и потолке были изображены мотивы, взятые напрямую из Дрезденского кодекса, величайшей из четырех сохранившихся рукописей майя: зритель видит богов с головами животных, числа, записанные при помощи точек и палочек, и майяских змей. Могу только гадать, набрался ли кто-нибудь смелости два столетия назад так декорировать комнату!

Но хотя эксцентричный фон Ракниц и выпустил первое изображение из Дрезденской рукописи, полет его фантазии не имел никаких последствий для научного мира.

По-другому сложилась ситуация с немецким путешественником и исследователем Александром фон Гумбольдтом, чей прекрасный атлас «Виды Кордильер и памятников коренных народов Америки» вышел в 1810 году [16]. Среди 69 его великолепных иллюстраций была одна, во всех деталях воспроизводившая пять страниц из Дрезденского кодекса. Это была не только первая, пусть и урезанная публикация майяской рукописи, но и первый случай, когда иероглифический текст майя был напечатан точно.

Надо сказать, что страницы из Дрезденского кодекса были воспроизведены не совсем по порядку: приведены три из пяти страниц с таблицами движения Венеры, страница же 49, которая должна следовать за 48-й, опущена. Но, по крайней мере, это было тем, во что ученые могли бы вцепиться зубами. И тем не менее пройдет еще семьдесят лет, прежде чем кто-нибудь сможет придать осмысленность рукописи из семидесяти четырех страниц.

В первой половине XIX века американистика была переполнена эксцентричными личностями – жесткая академическая метла еще не вымела из науки любителей древностей с их необузданным поисковым энтузиазмом. Среди них был уже упомянутый нами Эдвард Кинг, виконт Кингсборо, ирландский дворянин, одержимый идеей, что Новый Свет заселили древние евреи. Чтобы доказать свою точку зрения, он опубликовал серию массивных фолиантов «Древности Мексики» [17]. Это не просто фолианты, а своего рода тома-мастодонты: по словам Джорджа Стюарта, каждый весит от 9 до 18 кг. Всего вышло девять томов, последние два были выпущены в 1848 году. К тому времени самого Кингсборо не было на свете уже одиннадцать лет: по милости своего дорогостоящего хобби он обанкротился и скончался в долговой тюрьме.

Чтобы проиллюстрировать первые четыре из своих томов, Кингсборо нанял уроженца Кремоны художника Агостино Альо, предложив ему сделать акварельные копии всех доиспанских кодексов, хранившихся в библиотеках Европы. Кандидатура была прекрасная: Альо был хорошо известен в Англии своими декорациями и фресками в церквях, загородных домах и театрах (он занимался декорациями для театра Друри-Лейн) и считался очень компетентным акварелистом. В 1829 и 1830 годах были выпущены первые семь томов, один из которых содержал полный Дрезденский кодекс в точном воспроизведении.

Тогда почему же какой-нибудь новый Шампольон не начал работать над письменностью майя? Вероятно, отчасти потому, что «Древности Мексики» были чрезвычайно редки, как и сегодня. Например, в 1843 году американский путешественник и газетчик Бенджамин М. Норман утверждал, что во всех Соединенных Штатах их был только один экземпляр [18]. Кроме того, информация Диего де Ланды о днях и месяцах майя, столь важных для понимания Дрезденского кодекса, не была опубликована до 1863 года.

Еще одна эксцентричная фигура в истории майянистики – Константин Сэмюэл Рафинеск-Шмальц (1783–1840), одна из тех личностей, по поводу которых не было, нет и никогда не будет согласия [19]. Даже те, кто хорошо его знал, не могли договориться, как он выглядел: был ли высоким или низким, лысым или с густой шевелюрой, тучным или худым и так далее. Его единственный портрет появляется на гравированном фронтисписе его «Анализа природы», изданном в 1815 году в Палермо (Сицилия); на портрете – загорелый маленький человечек с темными волосами, зачесанными на лоб в соответствии с модой того времени.

Рафинеск родился в семье француза и немки в турецкой Галате – городе, что отделялся проливом Золотой Рог от Константинополя. Он рано проявил себя как знаток классических языков и натуралист. В 1802 году Рафинеск приехал в Соединенные Штаты и в 1805 году вернулся в Европу с целой ботанической коллекцией. Следующие десять лет он провел на Сицилии, изучая средиземноморских рыб и моллюсков; его вклад в эту область естествознания весьма значителен. Затем он вернулся в Соединенные Штаты, где и провел остаток жизни. Умер в Филадельфии, бедняком, настолько увязшим в долгах, что арендодатель пытался продать его труп медицинскому училищу, чтобы погасить арендную плату.

С наивным энтузиазмом, который был свойствен и юным Соединенным Штатам, Рафинеск пробовал свои силы во всем. Вот его собственная оценка себя:

«Универсальность талантов и профессий не редкость в Америке; но те, которые я проявил… могут показаться превосходящими все разумные границы; и все же положительным фактом является то, что я был и ботаником, и натуралистом, и геологом, и географом, и историком, и поэтом, и философом, и филологом, и экономистом, и филантропом… По профессии я путешественник, торговец, промышленник, коллекционер, изобретатель, профессор, учитель, геодезист, чертежник, архитектор, инженер, пульмонолог, автор, редактор, книготорговец, секретарь библиотеки… и с трудом могу представите, кем я еще смогу стать».

Мошенник? Так думают некоторые мои коллеги-антропологи и отказываются считать подлинным открытый Рафинеском «Валам-Олум» – историю творения мира и миграций североамериканских индейцев делаваров, которую, как Рафинеск утверждал, он скопировал с оригинальных племенных записей на бересте [20]. Но не так думают те, кто знает его зоологические и ботанические работы: Рафинеск открыл и описал множество новых видов живых организмов и додумался до дарвиновской теории эволюции задолго до дарвиновского «Происхождения видов».

Именно Джорджу Стюарту, археологическому редактору «National Geographic», мы обязаны признанием новаторства Рафинеска в дешифровке письменности майя. И, в отличие от мюнхаузеновских фантазий Вальдека, работа Рафинеска заслуживает серьезного внимания.

Но сначала рассмотрим данные, которые были доступны Рафинеску с 1827 года, когда он отправил письмо в газету «Saturday Evening Post», и до 1832 года, когда он уже глубоко интересовался этим вопросом.

Единственной относительно достоверной публикацией монументальных надписей майя, были рисунки Альмендариса в отчете дель Рио 1822 года, переработанные Вальдеком. Если взглянуть внимательнее на их версию рельефа на панели Храма Креста из Паленке и сравнить ее с современным изображением, можно увидеть, насколько неудачна версия Альмендариса. Во-первых, иероглифы в вертикальных столбцах по обеим сторонам сцены выбраны случайным образом и в произвольном порядке из гораздо более пространного текста. Во-вторых, они так по-детски и небрежно нарисованы, что даже сегодня нужна немалая интуиция, чтобы угадать, как могли выглядеть оригиналы. По такого рода публикациям и гений не смог бы добиться значительных успехов в дешифровке, даже Шампольон, современник Рафинеска.

Сравним эту печальную ситуацию с тем, что было доступно Шампольону к 1822 году, когда он написал свое знаменитое «Письмо господину Дасье». С 1809 года французская научная группа, сопровождавшая Наполеона в Египте, начала публиковать масштабное «Описание Египта» с превосходными и точными иллюстрациями, незаменимыми для молодого дешифровщика. Ничего подобного не появилось в области исследований майя до конца века. Даже гравюры Кирхера, изображающие египетские обелиски Рима, превосходили тот жалкий объем информации по майя, что был доступен Рафинеску.

С Дрезденским кодексом дела обстояли ненамного лучше. Рафинеску были известны иллюстрации пяти страниц кодекса в атласе Гумбольдта, и это дало ему некоторые идеи, но, вероятно, он не был знаком с полной версией рукописи в издании Кингсборо.

Первопроходец в деле платных публикаций, Рафинеск имел собственное периодическое издание «Атлантический журнал и Друг знания», которое заполнял статьями собственного сочинения по всем областям науки. Его «Первое письмо мистеру Шампольону», где Рафинеск делился своими идеями о письменности майя, появилось в 1832 году в самом первом выпуске журнала, а в следующем выпуске читатели могли найти его «Второе письмо»; он намеревался написать и третье, но известие о смерти Шампольона помешало этому [21]. Сам факт, что Рафинеск знал о великих египтологических достижениях, свершавшихся по другую сторону Атлантики, и одобрял их, несмотря на то, что они были еще не общепризнаны научным миром, доказывает, что он вовсе не был обросшим мхом консерватором. И именно то, о чем он писал во «Втором письме», современные майянисты и считают просто поразительным для того времени.

Прежде всего Рафинеск охарактеризовал иероглифы Отулума (Паленке), проиллюстрированные в отчете дель Рио, как совершенно новый вид письменности, в корне отличающейся от той, что была известна по мексиканским (то есть не майяским) рукописям, и затем перешел к следующим выводам:

«Помимо этого монументального алфавита, у той же нации, что построила Отулум, был демотический алфавит, принадлежащий моей 8-й серии, который был найден в Гватимале[61]и на Юкатане во время испанского завоевания. Его образчик был приведен Гумбольдтом в его “Aмериканских исследованиях” (иллюстрация 45) из Дрезденской библиотеки и считался гватимальским, а не мексиканским, поскольку совершенно не похож на мексиканские рисуночные манускрипты. Эта страница демотической [рукописи] содержит буквы и цифры, представленные штрихами, обозначающими 5, и точками, обозначающими единицы, так как число точек никогда не превышают 4. Это очень похоже на монументальные цифры.

Слова гораздо менее красивы, чем монументальные иероглифы; они выглядят как неуклюжие символы в рядах, образованных неправильными волнистыми толстыми линями, содержащими внутри почти такие же буквы, что и на монументах, [начертанные] тонкими линиями. Вполне возможно дешифровать некоторые из этих рукописей на бумаге метль, поскольку они написаны на языках, на которых говорят до сих пор, и эта письменность была вполне известна в Центральной Америке еще 200 лет назад. Если это будет сделано, это будет лучшим ключом к монументальным надписям» [22].

Снимаю перед Рафинеском шляпу. Вот чего он достиг, используя лишь отрывочные и малообещающие данные:

1) он разглядел, что надписи Паленке и иероглифы Дрезденского кодекса представляют одну и ту же письменность;

2) был первым, кто понял смысл точек и палочек в системе счисления майя, опередив Брассёра де Бурбура более чем на три десятилетия;

3) предположил далее, что на языке, отраженном в этой письменности, до сих пор говорят майя Центральной Америки и, зная этот язык, можно будет дешифровать такие рукописи, как Дрезденский кодекс;

4) наконец, предсказал, что как только рукописи будут прочитаны, это случится и с монументальными надписями.

Рис. 17. Система счисления майя при помощи точек и палочек.

Перед глазами нашего героя был пример Шампольона. «В Египте коптский язык оказался настолько близким диалектом египетского, что позволил вам прочитать древнейшие иероглифы. Среди древних диалектов Чьяпы, Юкатана и Гватималы мы найдем ветви древней речи Отулума», – утверждал Рафинеск. И кто бы не согласился с его пророческими словами: «Надписи также являются памятниками и представляют огромную ценность, даже если пока мы не можем их прочитать. Некоторые из них будут прочитаны в дальнейшем: ведь египетские, так долго считавшиеся необъяснимыми, наконец-то нашли переводчиков. Так же будет в будущем и с американскими» [23].

«После того, как президент доверил мне особую конфиденциальную миссию в Центральной Америке, в среду, 3 октября 1839 года, я поднялся на борт британского брига “Мэри Энн” в Хэмптоне, отплывающего в Гондурасский залив» [24]. Так чуть более ста семидесяти лет назад началось путешествие, которому суждено было открыть легендарное прошлое цивилизации майя. Имена Стефенса и Казервуда столь же неразрывно связаны в этом великом предприятии, как и имена Джонсона и Босуэлла[62], или Гилберта и Салливана[63], или Холмса и Ватсона: нельзя подумать об одном, не подумав о другом [25].

Джону Ллойду Стефенсу было тридцать четыре года, когда он вместе с художником Фредериком Казервудом отправился в морское путешествие в Белиз и далее. Стефенс был неудачливым юристом, стойким приверженцем демократической партии в Нью-Йорке и уже весьма успешным писателем-путешественником. Его «Путешествия по Египту, Петрской Аравии и Святой земле» (1837) высоко оценил Эдгар Аллан По, а гонорары принесли небольшое состояние[64]. После того как нью-йоркский книготорговец обратил его внимание на публикации о недавно обнаруженных руинах городов в Центральной Америке, Стефенс изучил все, что мог найти в книгах дель Рио, Галиндо, Гумбольдта и Дюпе, австро-французского офицера испанской армии, который провел значительные археологические исследования в Мексике в начале XIX века.

Англичанину Фредерику Казервуду было сорок лет; он был уважаемым топографом, имел большой археологический опыт раскопок в Средиземноморье и на Ближнем Востоке. Он сопровождал экспедицию Роберта Хэя[65] в долину Нила, где подготовил очень подробные прорисовки надписей, используя камеру-люциду – «портативный прибор с призмой, который позволял художнику видеть и отображать изображения сцен или объектов, спроецированных на бумагу» [26]). Это устройство Казервуд с успехом мог использовать и в работе с памятниками майя.

Эти двое познакомились в 1836 году в Лондоне и стали друзьями, и потому неудивительно, что, когда Казервуд поселился в Нью-Йорке, чтобы заниматься архитектурой, Стефенс убедил друга сопровождать его в Центральную Америку. В результате этого сотрудничества в 1841 году на свет появилось эпохальное издание – двухтомные «Происшествия в путешествии по Центральной Америке, Чьяпасу и Юкатану», а после второй поездки с целью исследовать Юкатан – «Происшествия в путешествии по Юкатану» (1843) [27]. Каждый майянист, включая меня, хранит эти часто переиздававшиеся шедевры на почетном месте своей книжной полки, поскольку они являются настоящей Книгой Бытия для серьезных исследований майя. Я никогда не устаю их перечитывать и всегда нахожу что-то свежее в восхитительной, непретенциозной прозе Стефенса и черпаю вдохновение из четких гравюр Казервуда.

История их путешествий и открытий рассказывалась много раз, даже в детских книгах, и нет необходимости повторять ее здесь. Но, возможно, стоит рассмотреть вклад, который они внесли в изучение цивилизации майя, и взглянуть на некоторые почти пророческие идеи Стефенса, частично основанные на его знакомстве с цивилизациями Старого Света.

Оставив в стороне исследование Стефенсом и Казервудом Гватемальского нагорья, где вообще нет надписей классического периода, обратимся к их важнейшим для майянистики свершениям. Соратники обследовали, описали и зарисовали основные здания и монументы Копана, Киригуа и Паленке в Южных низменностях, а также Ушмаль, Кабах, Сайиль и Чичен-Ицу на севере и несколько памятников в регионе Пуук, которые до тех пор почти не привлекали внимания археологов. Стефенс и Казервуд были первыми со времен испанского завоевания, кто посетил руины Тулума на восточном побережье полуострова. Излишне говорить, что это происходило в самых тяжелых условиях, задолго до появления репеллентов, антибиотиков и противомалярийных таблеток. Наши путешественники испытывали мучительные страдания, но никогда не жаловались, и проза Стефенса с точностью передает его стоический характер (в отличие, например, от Вальдека и других привередливых исследователей).

Президентом, направившим Стефенса в Центральную Америку, был Мартин Ван Бюрен[66], а «конфиденциальная миссия», порученная Стефенсу, заключалась в том, чтобы найти в Центральной Америке авторитетного лидера, с которым можно было бы вести переговоры от лица Соединенных Штатов. К счастью для нас, обязанности специального посланника занимали мало времени. Однако, хотя Стефенс обычно преуменьшал угрозу, все-таки он и Казервуд находились на территории, объятой гражданской войной, и подвергали свою жизнь немалому риску.

Исследования Стефенса и Казервуда проводились методично и дотошно. Здесь Казервуду помог египетский опыт. Едва прибыв в Копан, грандиозный классический город на крайнем западе Гондураса, Казервуд немедленно принялся за дело. «Мистер Казервуд выполнил в общих чертах все рисунки с помощью камеры-люциды и поделил бумагу на части, чтобы максимально экономно передать пропорции» [28]. Такой точный метод при работе с замысловатым скульптурным стилем майя и их сложными надписями никогда раньше не практиковался в городах майя и, конечно, был недоступен недалекому Альмендарису и одаренному излишне богатым воображением Вальдеку. Позже для лондонского издателя Джона Мюррея рисунки Казервуда были уменьшены и выгравированы на стальных пластинах.

Качество иллюстраций в публикациях 1841 и 1843 годов было настоящим квантовым скачком по сравнению со всем, что публиковалось раньше о древностях Нового Света. Достаточно сравнить изображение панели Храма Креста в Паленке, сделанное Казервудом, с искаженной версией в отчете дель Рио 1822 года, чтобы увидеть разницу. То же самое относится и к чисто архитектурным иллюстрациям Казервуда.

Много лет назад, еще будучи студентом Гарварда, я был в Ушмале, вооруженный экземпляром тома Стефенса и Казервуда, куда была вложена превосходная иллюстрация фасада Дворца Правителя в Ушмале. Стоя перед этим дворцом наяву, я сравнил оригинал с копией – и, если не считать реконструкций, проведенных мексиканским правительством в прошлом веке, они были практически идентичны. Стефенс и Казервуд могли бы, как Вальдек, лгать и преувеличивать мистику руин Ушмаля – кто из читателей в 1843 году заметил бы разницу? – но они этого не сделали.

И Стефенс, и Казервуд были знакомы с историей дешифровки древнеегипетской письменности, знали они и о блестящих успехах Шампольона. Как и Шампольон, Стефенс был убежден, что памятники древних городов, таких как Копан, содержат записи о правящих династиях. «Я верю, – писал он, – что его история высечена на его памятниках. Ни один Шампольон еще не обратил на них энергию своего пытливого ума. Кто же прочтет их?» [29]. Это была весьма разумная точка зрения, основанная на знании древних цивилизаций Старого Света, но с пренебрежением отброшенная последующими поколениями майянистов.

Свои размышления о поразительно мастерски вырезанных иероглифах на обороте стелы F из Копана Стефенс сопровождает следующим комментарием: «…мы считали, что в ее медальонах люди, которые ее водрузили, опубликовали записи о себе, с помощью которых мы могли бы однажды установить связь с исчезнувшей расой и приподнять завесу тайны, окутавшую город» [30].

Мнение Стефенса по вопросу возраста руин майя и идентификации языка, на котором говорили те, кто высек надписи, было удивительно похоже на взгляды Рафинеска, высказанные им несколькими годами ранее. Пришел ли Стефенс к этим идеям самостоятельно? По словам Виктора фон Хагена, биографа Стефенса (которому, правда, не всегда можно верить), незадолго до своей смерти «константинополец», как называл Рафинеска один из врагов, отправил Стефенсу письмо, отстаивая свой приоритет в интерпретации иероглифов, что впоследствии было признано самим Стефенсом [31]. Но это такой забытый уголок интеллектуальной истории, что на него, возможно, никогда не прольется свет.

В отличие от Кингсборо, Вальдека и им подобных, Стефенс был уверен, что руины Копана отнюдь не многотысячелетней давности и не были оставлены пришельцами из дальних стран.

«Я склонен думать, что нет достаточных оснований для веры в великую древность, приписываемую этим руинам; что они не являются трудами людей, которые умерли и чья история остается неизвестной; но, как бы моя идея ни противоречила предшествующим предположениям, они [города] были построены расами, которые населяли страну во время вторжения испанцев, или их не очень далекими прародителями» [32], —

пишет Стефенс и делает первый вывод: разрушенные города были построены предками современных майя.

Вот еще фрагмент, принадлежащий перу Стефенса:

«Следует отметить один важный факт. Иероглифы [Паленке] – такие же, как были найдены в Копане и Киригуа. Лежащая между ними страна в настоящее время занята расами индейцев, говорящих на разных языках, совершенно непонятных друг для друга; но есть основания полагать, что вся эта страна когда-то была занята одной и той же расой, говорившей на одном языке или, по крайней мере, имеющей одинаковые письменные символы» [33].

Отсюда второй вывод Стефенса: система письма в Паленке на западе и в Копане и Киригуа на востоке одна и та же – и третий, естественно вытекающий из второго: когда-то единый язык и письменность были распространены по всем Южным низменностям.

А что насчет Дрезденского кодекса из Германии, который был частично опубликован Гумбольдтом?

В конце своей книги 1841 года Стефенс привел рядом (рис. 18) изображение верха Алтаря Q в Копане и фрагмент из таблиц движения Венеры, взятых у Гумбольдта, и обратил внимание на несомненное сходство между двумя письменностями. На основании этого сходства он сделал четвертый вывод: монументальные надписи и Дрезденский кодекс представляют собой единую систему письма.

Вдохновленный своими открытиями, но прекрасно понимая, что предстоит сделать еще многое, Стефенс выдвинул три задачи для предстоящих исследований истории майя.

Первой задачей должен быть поиск в местных монастырях рукописей, которые могут помочь выяснить историю одного из этих разрушенных городов. В этом отношении Стефенс и сам следовал поставленной цели. Во время своего второго путешествия на Юкатан в 1841 и 1842 годах у наших героев появился близкий друг, юкатекский ученый Хуан Пио Перес, глава (jefe politico) города Пето в самом центре полуострова. Пио Перес был составителем одного из важнейших словарей юкатекского майя и неутомимым собирателем местных историй, которых было много в деревнях и городах Юкатана.

В приложении к первому тому «Происшествия в путешествии» 1843 года читатели могли найти и работу Пио Переса «Древняя хронология Юкатана», где дано удивительно подробное описание функционирования календаря майя и приведены местные названия месяцев и дней (но не соответствующие им иероглифы, которые станут известны только после публикации «Сообщения о делах в Юкатане» Ланды). А во второй том была включена важная хроника из города Мани – оригинальный текст на майя и английский перевод, в которой упоминались такие древние города, как Чичен-Ица и Майяпан. Впервые ученые стали использовать документы майя колониального периода для того, чтобы понять доиспанское прошлое.

Под номером два в списке задач Стефенса шла ни больше ни меньше, как дешифровка иероглифических текстов майя. Но мог ли даже гениальный Шампольон разгадать эту письменность, располагая материалами начала 1840-х годов? Сомневаюсь в этом. Иллюстрации Казервуда, даже великолепные литографии, которые он напечатал в своем альбоме «Виды древних памятников» (Лондон, 1844), были просто потрясающими, но и они не соответствовали стандартам, заданным в монументальном «Описании Египта» учеными Наполеона. На условной шкале точности они находятся где-то между рисунками Альмендариса и корпусом монументов, созданным Моудсли в конце XIX столетия, который действительно сопоставим с трудом французов. Но даже если иллюстрации в «Происшествиях в путешествии» и соответствовали этим стандартам, их было слишком мало и они запечатлели лишь несколько городов майя (Копан, Паленке и Чичен-Ица). Для дешифровки такой сложной письменности, как майяская, этого было просто недостаточно.

И Стефенс, и Рафинеск совершенно справедливо утверждали, что в письменности были отражены древние языки майя, так же как Шампольон (и Кирхер до него) выяснил тот факт, что коптский был потомком древнеегипетского. Но ни один европейский или американский ученый того времени еще не дошел до такой простой мысли, что необходимо изучать языки майя, – пожалуй, за одним любопытным исключением. Это был уже упомянутый нами Бенджамин М. Норман, американский журналист, который находился в Юкатане в то же время, что и Стефенс и Казервуд (с декабря 1841-го по апрель следующего года) и который решил воспользоваться успехом Стефенса, выпустив собственную книгу путешествий «Блуждания по Юкатану» (Нью-Йорк, 1843) [34]. Книга в целом бесполезна, так как Норман слабо разбирался в истории. Для него руины майяских городов были неизмеримо древними: «Пирамиды и храмы Юкатана, кажется, были древними уже во времена фараонов» и «Их возраст измеряется не сотнями, а тысячами лет». Иллюстрации в книге также не имеют никакой ценности – ни художественной, ни исторической.

Рис. 18. Алтарь Q, Копан (верх) в сравнении с фрагментом одной из страниц с таблицами движения Венеры из Дрезденского кодекса (опубликовано Стефенсом, 1841).

Тем не менее Норман все-таки забил гол в ворота противника после множества промахов. Ему принадлежала копия очень редкой грамматики юкатекского языка, опубликованной в 1746 году францисканцем Педро Бельтраном, на основе которой Норман подготовил краткое изложение на английском для включения в свои «Блуждания по Юкатану». Из него любой заинтересованный ученый мог получить довольно точное представление о том, как работает система местоимений майя, а также как функционируют глаголы. Норман, несомненно, серьезно относился к своей работе, поскольку добавил приложение из более чем 500 слов майя, по-видимому, собранных им у местных информаторов, а также слова для чисел до 100. Понятия не имею, что он намеревался делать с этим дальше, но потенциальные Шампольоны могли бы извлечь из материалов Нормана немалую пользу.

Третья задача Стефенса для будущих исследований – самая интригующая из всех, даже несмотря на то, что лежит скорее в области вымыслов, а не фактов. Это должен быть поиск истинного «потерянного города», в котором еще остались живые индейцы майя, сохранившие свою цивилизацию нетронутой. Возможно, этот город расположен в «том обширном и неизвестном регионе, который не пересекает ни одна дорога; там, где причудливые виды этого загадочного города, видимого с верхней гряды Кордильер, города непокоренных, никем не посещенных и никем невиданных аборигенов» до сих пор скрываются от взгляда чужака [35]. Стефенс имел в виду зияющее пространство покрытого лесом Петена, раскинувшееся между Британским Гондурасом (или Белизом) и нижней Усумасинтой, который Стефенс и Казервуд в своих путешествиях только обошли по краю.

Великие затерянные города Петена – Тикаль, Вашактун, Наранхо, Накум, Хольмуль, Йашчилан и другие, лежавшие в руинах целое тысячелетие, – были обнаружены спустя много лет после того, как наши первооткрыватели ушли со сцены. Но идея Стефенса осталась жить в великолепном приключенческом романе Генри Райдера Хаггарда[67] «Сердце мира» [36]. Это одна из самых дорогих мне книг; я перечитывал ее много раз, а Альфред Киддер утверждал, что именно она зацепила юного Сильвануса Морли и заставила заняться майя [37].

Стефенс и Казервуд так и не насладились до конца своим триумфом. Подхватив малярию во время строительства Панамской железной дороги, Стефенс скончался в Нью-Йорке в октябре 1852 года. Казервуд ненадолго пережил его. Он погиб в 1854 году при крушении парохода «Арктика», который, пересекая Атлантику, столкнулся с другим судном.

Нет, они не дешифровали забытую письменность древних майя. Но эти двое будут вечно жить в сердцах майянистов, поскольку основали совершенно новую область исследования. Мы все еще опираемся на заложенный ими фундамент.

Глава 4

Предшественники: заря дешифровки

Необъяснимо, но факт: великие первооткрыватели в науке или, по меньшей мере, в археологии были порой чрезвычайно небрежны. Подобное случилось и с аббатом Шарлем-Этьеном Брассёром де Бурбуром, отыскавшим в архивах Королевской академии истории великую рукопись Диего де Ланды, на которой основывается большая часть наших знаний о древних майя [1].

Должно быть, замечательно было быть аббатом в Европе XIX века: с одной стороны, вы приобщались к некоей святости, с другой – могли свободно наслаждаться радостями плотского мира со всеми его земными удовольствиями. Достаточно только вспомнить аббата Листа[68] с его многочисленными любовницами и внебрачными детьми. Этот католический церковный титул первоначально применялся только к главам монашеских монастырей (аббатств), но во Франции распространился на всех, кто носил сутану. Брассёр, как и Лист, носил ее легко и непринужденно.

Брассёр родился в 1814 году в северной Франции. Поначалу работал литературным поденщиком, но, приняв духовный сан, начал жизнь, полную приключений и путешествий. Судьба приводила его то в Канаду, то в Соединенные Штаты, то в Мезоамерику. Миссионерская деятельность пробудила в нем интерес к мезоамериканским языкам и истории. В 1855 году ему посчастливилось: благосклонные к нему церковные власти Гватемалы назначили его приходским священником в Рабиналь, городок майя-киче в горной Гватемале, где Брассёр начал изучать язык киче. Результатом этого пребывания стало открытие «Рабиналь-Ачи» – подлинной, совершенно уникальной доиспанской драмы, зачитанной Брассёру по памяти местным информатором.

Примерно в то же время он наткнулся на удивительную рукопись под названием «Пополь-Вух», которая оказалась в руках его друга-библиофила, жившего в столице Гватемалы. Это была священная книга народа майя киче, повелевавшего большей частью страны накануне Конкисты. Прекрасно осознавая, какое сокровище он заполучил, Брассёр еще в Рабинале начал переводить текст на французский язык и, вернувшись во Францию, в 1861 году опубликовал перевод вместе с текстом на киче, записанным испанскими буквами. Правда, его опередил немецкий исследователь Карл Шерцер[69], который за четыре года до публикации Брассёра выпустил испанский перевод, сделанный приходским священником падре Хименесом в раннеколониальное время [2]. Но независимо от того, кому принадлежит приоритет публикации «Пополь-Вуха», отзвуки открытия величественного эпоса майя, который начинается с сотворения вселенной, слышны и в наши дни.

Спустя восемь лет после того, как корабль Казервуда потерпел крушение, нашему аббату суждено было сделать новое открытие, которое произвело революцию в изучении истории древних майя. В 1862 году, разыскивая в библиотеке Королевской академии истории в Мадриде материалы, относящиеся к Америке, Брассёр наткнулся на рукопись епископа Диего де Ланды «Сообщение о делах в Юкатане». Два года спустя Брассёр опубликовал ее [3], и мир майянистики изменился навсегда.

Текст, который обнаружил Брассёр, был не оригиналом «Сообщения…» Ланды, написанным в Испании около 1566 года, а анонимной копией нескольких переписчиков, видимо, датированной 1661 годом. Это явно сокращенная версия гораздо большего трактата, увы, так и не обнаруженного. Тем не менее, это был не просто бесценный источник исчерпывающей информации обо всех аспектах жизни майя Юкатана накануне Конкисты – это был подлинный Розеттский камень для дешифровки.

Облик Ланды нам известен по позднейшей копии портрета в церкви францисканского монастыря в Исамале (Юкатан), которая построена на вершине огромного пирамидального комплекса, относящегося, вероятно, к позднеформативному периоду. По аскетическому лицу с потупленными глазами невозможно даже догадаться о внутренних конфликтах и побуждениях епископа, вызвавших недовольство собратьев-испанцев, но любовь и в то же время ужас майя, чьи души он пытался спасти.

Ланда родился 12 ноября 1524 года в Сифуэнтесе – городе неподалеку от Гвадалахары в испанской провинции Новая Кастилия [4]. В 1547 году он отправился миссионером на Юкатан вместе с пятью францисканскими священниками, а в 1549 году был назначен помощником настоятеля монастыря Сан-Антонио в Исамале[70], а затем хранителем (custodio) Юкатанской миссии. И поразительное совпадение: в Исамале до Конкисты почитали верховного бога майя Ицамнаха, изобретателя письменности.

У Ланды была репутация человека сурового и непреклонного, вполне им заслуженная. Он был фанатиком веры и не прощал крещеным индейцам возвращения в идолопоклонство. В 1562 году он начал свое печально известное, но незаконное расследование, зачастую прибегая к жестоким (совершенно не в духе францисканцев) мерам по отношению к своим жертвам [5]. В его ужасном аутодафе в городе Мани 12 июля 1562 года погибли почти все сохранившиеся книги майя. Поскольку Ланда еще не был епископом, который один имел право проводить подобные расследования, он был обвинен своими многочисленными врагами в превышении полномочий, и в 1563 году[71] отозван в Испанию для отчета. Именно в те черные для Ланды годы он и написал свое великое «Сообщение…», составленное из заметок и других материалов, которые привез с собой во время долгого путешествия с Юкатана.

Ланда был оправдан, назначен епископом Юкатана и вернулся туда в 1572 году[72]. Скончался он спустя семь лет среди своих любимых майя. Прошло еще полтора столетия, прежде чем кости его были возвращены в Сифуэнтес, место его рождения, но захоронение было уничтожено во время гражданской войны в Испании в 1930-е годы [6]. Похоже, этот непростой и беспокойный человек так и не упокоился с миром.

Могу себе представить волнение Брассёра, когда он увидел записи Ланды о календаре майя, потому что названия дней 260-дневного календаря и названия месяцев солнечного года в 365 дней впервые были приведены с соответствующими иероглифами.

А в 1859 году французский востоковед Леон де Рони, интересовавшийся также историей доколумбовых цивилизаций, обнаружил в пыльном углу Национальной библиотеки в Париже еще один кодекс майя. Факсимиле Парижского кодекса он опубликовал в том же году, что и Брассёр издание Ланды. Как мы помним, у Брассёра был уже полный Дрезденский кодекс в издании Кингсборо, и, опираясь на данные Ланды, энергичный аббат смог идентифицировать знаки дней и месяцев как в Дрезденском, так и в Парижском кодексах. На основе этой информации Брассёр разгадал систему счета майя при помощи точек и палочек, – фактически заново изобретя колесо, так как Рафинеск уже выяснил, как функционируют числа.

Короче говоря, на материалах «Сообщения…» любой дешифровщик, включая Брассёра, смог бы интерпретировать любую иероглифическую дату майя, выраженную в терминах 52-летнего календарного цикла (рис. 19, 20). Но главное ждало Брассёра впереди, и это было не что иное, как объяснение Ланды, как функционировала система письма майя – видимый язык.

Как я уже говорил, Брассёр не был педантичным исследователем, и нигде эта слабость не проявилась так ярко, как в его переводе этой части «Сообщения…» Ланды [7], за что его укоряли, часто несправедливо, целые центурии майянистов. И потому имеет смысл изложить, что на самом деле сообщил великий францисканец, потому что это сердце моей книги.

Рис. 19. Двадцать знаков дней календаря майя у Ланды, в Мадридском кодексе и в надписях.

Рис. 20. Восемнадцать знаков месяцев календаря майя у Ланды, в Дрезденском кодексе и в надписях.

Прочитать и перевести рукопись Ланды нелегко. В некоторых местах текст кажется слегка искаженным, так как это своего рода «Ридерс дайджест», составленный писцовой бюрократией около века спустя. Но вот что он гласит (я оставил буквы и слова майя в колониальной орфографии) [8]:

«Эти люди употребляли также определенные знаки или буквы, которыми они записывали в своих книгах свои древние дела и свои науки. По ним, по фигурам и некоторым знакам в фигурах они узнавали свои дела, сообщали их и обучали. Мы нашли у них большое количество книг этими буквами, и, так как в них не было ничего, в чем не имелось бы суеверия и лжи демона, мы их все сожгли; это их удивительно огорчило и причинило им страдание.

Из их букв я помещу здесь азбуку; их громоздкость не позволяет больше, ибо они употребляют для всех придыханий букв одни знаки и затем, для соединения слогов, другие, и таким образом делается in infinitum, как можно видеть в следующем примере. Ле значит “силок” и “охотиться с ним”; чтобы написать это их знаками, [хотя] при произношении их нам слышатся две буквы, они писали его тремя, помещая как придыхание к [букве] л гласную е, которую она имеет перед собой. И в этом они не ошибаются, хотя употребляют их, если пожелают, своим способом. Пример:

Затем в конце они приписывают соединенный слог.

Xa значит “вода”; так как hache имеет а, х перед собой, они помещают из них в начале а, а в конце следующим образом:

Они также пишут по слогам, но одним и другим способом; я не поместил бы здесь и не трактовал бы об этом если бы не хотел дать полный отчет о делах этого народа. Ma ин кати значит “я не хочу”; они это пишут по слогам следующим образом:

Следует их азбука:

Рис. 21. «Алфавит» Ланды.

Букв, которые здесь отсутствуют, недостает в этом языке; есть другие, добавленные в наш [алфавит] для иных вещей, которые необходимы; и уже они не употребляют ни для чего эти свои знаки, особенно молодежь, которая восприняла наши»[73].

Это был долгожданный ключ к иероглифам майя, тот Розеттский камень, который был мечтой майянистов со времен Рафинеска, Стефенса и Казервуда. У древних майя был алфавит, и Брассёру оставалось только применить его для прочтения сохранившихся книг. Тогда мы услышим голос писцов майя, доносящийся к нам из туманного прошлого, – для аббата, прекрасно владевшего владением языками майя, задача нетрудная.

Но подождите минутку! Взгляните на «алфавит» Ланды: почему в нем три знака для a, два для б и так далее? И почему некоторые из его «букв» означают согласный, за которым следует гласный – например, ку (cu) и к’у (ku)? В этом учебнике для начинающих Ланды определенно есть что-то странное. Даже азартный Рафинеск, будь он рядом, посоветовал бы Брассёру притормозить. Да и сравнительное изучение других письменностей мира могло бы помочь, поскольку к 1864 году египетская дешифровка продвинулась далеко вперед, а древнеперсидская слоговая клинопись, как и более сложная клинописная письменность вавилонян и ассирийцев, была разгадана.

Ничто, однако, не могло удержать Брассёра, особенно когда в 1866 году он обнаружил еще один кодекс майя. Мадридский друг нашего аббата, дон Хуан де Тро-и-Ортолано, потомок Кортеса, показал ему эту фамильную ценность, и Брассёр опубликовал ее через три года в Париже при поддержке самого Наполеона III [9]. Брассёр окрестил рукопись Троанским кодексом в честь владельца, но в 1875 году в Мадриде появился еще один фрагмент, так называемый Кортесианский кодекс, который вскоре был опознан Леоном де Рони как часть одного и того же памятника. Обе части были объединены и хранятся ныне в Музее Америки в Мадриде, а вся рукопись – пятьдесят шесть листов, расписанных с обеих сторон, самая длинная из найденных кодексов майя, – известна ученому миру как Мадридский кодекс [10].

Комментарий Брассёра, сопровождающий факсимиле Троанского кодекса, – наглядный пример глубокого заблуждения. Не имея ни малейшего представления о порядке, в котором должны быть прочитаны иероглифы (Брассёр читал их задом наперед), аббат решил применить «алфавит» Ланды как настоящий алфавит к каждому иероглифу. Результаты оказались катастрофическими: прочтения Брассёра были бессмысленными и явно неверными, и тем не менее он не обращал внимания на критику. Его невероятная небрежность привела к тому, что он изобрел букву из «алфавита» Ланды, которой нет в оригинале. В результате фонетический подход к иероглифическому письму майя был подвергнут такому поношению, что потребовалось почти столетие, чтобы оправиться от бесконечных попреков.

Брассёр хватил через край не только в печальной попытке дешифровки письма майя. Как писал историк Роберт Брунхаус, «…по мере того, как выходила книга за книгой, его идеи становились все более странными, а объяснения – все более слабыми, поэтому серьезные читатели, которые его уважали, все больше теряли веру в эти утверждения. Почему плодовитое воображение одержало победу, неясно» [11].

Навязчивые диффузионистские идеи, похоже, стали ловушкой для многих здравомыслящих американистов, которые просто не могли заставить себя поверить, что цивилизации Нового Света были автохтонными. Помните потерянные колена Израилевы, которые довели до банкротства лорда Кингсборо? Пунктиком Брассёра был миф об Атлантиде – континенте, погибшем в древности при землетрясении и последующем наводнении. Немногие уцелевшие, сохранившие начала цивилизации, якобы достигли Юкатана и Центральной Америки и стали прародителями индейцев[74].

В старости, незадолго до своей смерти в Ницце в 1874 году, этот эксцентричный аббат поселился в отеле (ныне «Holiday Inn») на площади Минервы в Риме. Интересно, думал ли он когда-нибудь об обелиске, установленном на спине очаровательного слоника и об абсурдной попытке дешифровки его иероглифов, предпринятой двумя веками ранее иезуитом Афанасием Кирхером? Но Кирхер остался в истории египтологии только как поучительное примечание, имя же Брассёра для майянистов всегда будет освещающим путь маяком – хотя бы из-за его действительно великих архивных открытий. Что же касается темы фонетизма и полезности «алфавита» Ланды, то Брассёр был все-таки прав, несмотря на все свои неверные построения; правда, это выяснится только в следующем столетии.

В долгой истории дешифровки письменности майя, как в веревке, сплетенной из двух толстых нитей, всегда было два направления: фонетически-лингвистическое того типа, которое безуспешно начал Брассёр, и календарно-астрономическое. Именно последнему суждено было одержать победу в XIX веке, и связано оно преимущественно с Германией (фонетические интерпретации были прерогативой французов и американцев). Среди немецких исследователей великой – некоторые сказали бы почти сверхчеловеческой – фигурой был Эрнст Фёрстеманн, библиотекарь Саксонской королевской библиотеки в Дрездене.

Фёрстеманн, конечно, не сверхчеловек: жизнь его была вполне прозаической и проходила среди пыльных полок и библиотечных карточек [12]. Но его интеллектуальные подвиги не оставляют никаких сомнений в его гениальности. Я бы сравнил Фёрстеманна не с Шерлоком Холмсом, а с его братом Майкрофтом, разгадывающим тайны, не покидая своего кресла в мифическом клубе «Диоген».

Фёрстеманн родился в 1822 году в Данциге, в семье учителя математики данцигской гимназии. Он обучался лингвистике и грамматике у таких ученых, как Якоб Гримм (один из знаменитых братьев Гримм), занимался исследованиями немецких топонимов и получил степень доктора философии в 1844 году. Начал он с должности библиотекаря в Вернигероде, в Саксонии, а в 1867 году был приписан к Дрезденской библиотеке. Можно только догадываться, сколько времени он потратил впустую, пока его не заинтересовал странный кодекс, привезенный из Вены в прошлом веке одним из его предшественников (то был уже известный нам Иоганн Кристиан Гётце), и сколько времени прошло, прежде чем он решился этот кодекс изучить.

По словам его горячего поклонника и последователя Эрика Томпсона, Фёрстеманну исполнилось пятьдесят восемь лет, когда он начал исследование Дрезденского кодекса, а работы, посвященные истории майя, он продолжал публиковать вплоть до своей смерти в 1906 году, когда ему было уже восемьдесят четыре [13]. Невозможно не вспомнить имя этого человека, – во всех отношениях полной противоположности эксцентричному Брассёру, – не говоря о Дрезденском кодексе. Именно на основе этого документа, как справедливо писал Томпсон, Фёрстеманном «была разъяснена вся структура календаря майя».

Первая задача Фёрстемана состояла в том, чтобы опубликовать факсимиле Дрезденского кодекса, используя новую технику хромофотографии [14]. Мне невероятно повезло, что я купил это великолепное издание на книжном аукционе в Нью-Йорке, поскольку было выпущено всего шестьдесят экземпляров. Учитывая серьезный ущерб, нанесенный оригиналу во время Второй мировой войны, – во время бомбардировки Дрездена затопило подвал, в котором хранилась рукопись, – издание 1880 года является уникальным источником для эпиграфистов.

В том же году Фёрстеманн начал публикацию своих великих исследований по кодексу. Опираясь на список дней и месяцев у Ланды и с детства обладая незаурядными математическими способностями, к 1887 году он пришел к следующим открытиям:

1) основа системы хронологии майя – долгий счет, то есть последовательный счет дней, непрерывный с момента его начала тысячи лет назад, в день 4 Ахав 8 Кумк’у;

2) система счета майя – двадцатеричная, а не десятеричная;

3) в Дрезденском кодексе представлен механизм функционирования 260-дневных циклов (цольк’ин);

4) таблицы движения Венеры рассчитаны астрономами майя на основе 584-дневного видимого цикла планеты.

Рис. 22. Дата по начальной серии 9.15.10.0.0 на стеле 10 из Пьедрас-Неграс. Это число дней отсчитывается от начальной даты долгого счета до циклической даты 3 Ахав 3 Моль.

И, как будто этого было недостаточно для одного человека, в 1893 году (к тому времени Фёрстеманну был семьдесят один год) он объявил об открытии в кодексе лунных таблиц, которые, как теперь стало ясно, использовались для предсказания возможных затмений, чреватых, как считали майя, серьезными бедствиями.

С Фёрстеманном все понятно. Но вопрос Стефенса, кто же прочтет надписи на резных монументах, лежащих в глуши тропического леса, по-прежнему оставался без ответа. Проблема была в почти полном отсутствии опубликованного корпуса монументов – детальных, точных иллюстраций надписей, вырезанных на камне и вылепленных из штука, соответствующих качеству иллюстраций в «Описании Египта». Единственное объяснение этому – отставание майянистики от исследования других регионов мира. В конце концов, фотография была известна уже давно: к 1839 году дагерротипы египетских памятников были привезены в Париж (Казервуд использовал этот метод лишь от случая к случаю, пока путешествовал со Стефенсом по Центральной Америке), а негативно-позитивная техника современной фотографии была изобретена англичанином Фоксом Толботом уже в следующем году. Французский исследователь Дезире Шарне[75] [15] и одиозный Огюст Лё-Плонжон[76] вместе со своей женой [17] время от времени использовали фотографию на руинах городов майяских низменностей, но ни один из их результатов не помог особо процессу дешифровки.

Рис. 23. Дезире Шарне (1828–1915) на тропе в Чьяпасе, Мексика.

К 1879 году ситуация начала улучшаться. В этом году Чарльз Рау из Смитсоновского института[77] опубликовал фотографическое изображение части панели Храма Креста в Паленке, которое мог бы использовать любой эпиграфист [17]. На основе публикации Рау и благодаря глубокому знанию майяских кодексов американский ученый Сайрус Томас в 1882 году установил порядок чтения письменности майя – слева направо и сверху вниз парными столбцами [18]. Если бы Брассёр знал это, он, возможно, не допустил бы таких глупых ошибок при чтении Троанского (Мадридского) кодекса.

И вот тут на сцене появляется Моудсли, один из немногих ученых, выдающийся вклад которого в майянистику, похоже, никто не оспаривает. Как и о его предшественниках – Стефенсе и Казервуде, говорить об этом великом человеке можно только в превосходных степенях – но сам он был застенчив и скромен. Пример его жизни мог бы стать противоядием тщеславию и заносчивости, присущим ученым прошедшего столетия.

Альфред Персиваль Моудсли [19] родился в 1850 году и получил классическое образование английского джентльмена в Харроу и Кембридже. Он начал свою карьеру в качестве личного секретаря губернатора Квинсленда в Австралии, затем отправился на Фиджи с сэром Артуром Гордоном, губернатором Фиджи, назначен британским консулом на Самоа в 1878 году и, наконец, генеральным консулом на Тонга. После окончания службы в колониях Южных морей, поэтично описанной им в мемуарах 1930 года «Жизнь на Тихом океане пятьдесят лет назад», он был вызван в Новый Свет по делам – наблюдал за золотым рудником в Мексике и фруктовой плантацией в Калифорнии, где встретил богатую молодую американку, которая стала его женой и спутником в исследованиях Центральной Америки.

Прочитав стефенсовские «Происшествия в путешествии по Центральной Америке, Чьяпасу и Юкатану» и «Происшествия в путешествии по Юкатану», бешено популярные в Штатах, Моудсли увлекся тайнами древних городов майя. В 1881 году он предпринял первое из семи путешествий по Центральной Америке, причем полностью за свой счет. Он поставил перед собой задачу как можно более полно и точно документировать памятники архитектуры, искусства, а также надписи основных известных городов майя: Киригуа, Копана, Чичен-Ицы, Паленке и недавно обнаруженного Йашчилана, который лежит на омегаобразном изгибе реки Усумасинта. Для документирования своих находок Моудсли использовал последние достижения фотографии – большеформатную камеру для съемки и мокроколлоидный метод получения негативов[78], причем фотопластинки можно было изготавливать на месте. Он также делал гипсовые слепки с каменных скульптур и стел с иероглифическими надписями, а для этого нужно было доставить все необходимые материалы: гипс, папье-маше, химические препараты, – обустроить лагерь и привозить продовольствие – и все это под дождем, в жару, в районах, где не было дорог, кроме троп и тропинок, известных разве что проводникам.

По сравнению с жестокой конкуренцией современных полевых археологов Моудсли кажется почти святым. Самый известный пример его душевной щедрости – неожиданная встреча в Йашчилане с французским исследователем Дезире Шарне, который полагал, что первым открыл затерянный древний город и намеревался назвать его Вилья-Лорийяр (или Вилья-Лориллард) – «город Лорийяра» в честь своего покровителя – табачного магната Пьера Лорийяра. Вот воспоминание Шарне об этой встрече [20]:

«Мы пожали друг другу руки, он знал мое имя и сообщил мне свое: Альфред Моудсли, эсквайр, из Лондона; и поскольку мои взгляды выдавали внутреннее раздражение, которое я чувствовал, он сказал: “Все в порядке, нет никаких причин, почему вы должны выглядеть таким расстроенными. То, что я опередил вас, было чистой случайностью, как было бы случайностью, если бы все было наоборот. Вам не нужно опасаться на мой счет, потому что я всего лишь любитель, путешествующий ради удовольствия. С вами дело, конечно, другое. Но я не собираюсь ничего публиковать. У меня в лагере найдется место и для вас, а что касается руин, я передаю их вам. Вы можете назвать город, заявить, что обнаружили его, фактически делать то, что вам угодно. Я не буду мешать вам каким-либо образом, и вы можете даже обойтись без упоминания моего имени, если пожелаете”. Я был так глубоко тронут его манерами и очарован, что не мог не поделиться с ним славой изучения этого города. Мы жили и работали вместе, как два брата, и расстались лучшими друзьями в мире».

Вести уникальную по своим масштабам работу в джунглях было мучительно трудно, но благополучно доставить результаты этого великого исследования в Лондон еще труднее. Тем не менее все собранные материалы и артефакты были переправлены через океан, и Моудсли принялся за их обработку. Он нанял художницу мисс Энни Хантер, которая на основе слепков и фотографий Моудсли подготовила литографии каждого монумента и надписи. Моудсли нашел себе и издателей в лице своих друзей – биологов Фредерика Дьюкейна Годмана и Осберта Сэльвина. В 1889 году, когда вышел первый том «Археологии» Моудсли, предполагалось, что она будет приложением к многотомному труду «Биология Центральной Америки», однако объем одной только «Археологии» составил один том текста и четыре тома иллюстраций [21].

Невозможно преувеличить важность публикации Моудсли для исследований майя. Впервые в дополнение к прекрасным факсимильным изданиям всех кодексов у эпиграфистов появились крупномасштабные, невероятно точные иллюстрации полных классических текстов, а не только любительские наброски Альмендариса или, что еще хуже, наполовину выдуманные картинки Вальдека. Так почему же тогда не появился новый Шампольон, который взломал бы код майя?

Как ни кажется это странным, но шансы на успешную дешифровку майяской письменности были, похоже, невелики, потому что никто из исследователей цивилизации майя не обладал таким уровнем лингвистической подготовки и ясностью зрения, которые позволили Шампольону совершить свой великий прорыв.

Я уже упоминал о необычайной щедрости Моудсли. В 1892 году его внимание привлекли работы о иероглифах американского журналиста, писателя и редактора одной из самых влиятельных на Западном побережье газет Джозефа Томпсона Гудмана, и Моудсли предложил опубликовать их как «приложение к приложению» в конце своего монументального труда [22]. И что удивительно: Моудсли не предпринял ни одной попытки дешифровки, а вот Гудман попытался, и Моудсли был впечатлен его результатами.

Гудман, родившийся в 1838 году, рано начал свою карьеру. До того, как ему исполнилось двадцать три года, он стал владельцем и редактором газеты «Territorial Enterprise» в Вирджиния-Сити (тогда территория Невады). Это регион, где в 1859 году было открыто знаменитое месторождение золотых и серебряных руд, известное как Комсток-Лоуд. Вирджиния-Сити была городом Дикого Запада в полном смысле слова: в 1870 году в нем было сто салунов при населении в 30000 человек!

В истории американской литературы имя Гудмана – предмет гордости: именно он в 1861 году дал молодому человеку по имени Сэмюэл Клеменс работу в качестве репортера «Энтерпрайз». Клеменс впервые подписался как «Марк Твен» под юмористической заметкой к статье Гудмана. Гудман разбогател на инвестициях в Комсток-Лоуд и переехал в Калифорнию, где основал газету «San-Franciscan» (Твен был автором первого номера). Затем он купил большой виноградник во Фресно (штат Калифорния) и в 1880-х годах начал изучать майя.

Довольно хвастливое объявление о результатах его работы, появившееся в 1897 году в «Биологии Центральной Америки», вызвало раздражение у майянистов. По словам Гудмана, он работал над надписями майя с 1883 года – но публикации Моудсли появились не ранее 1889 года и маловероятно, что у Гудмана было достаточно материалов, позволивших ему провести серьезное исследование. Джо Гудман, как называл его Марк Твен, утверждал, что совершенно независимо от Фёрстеманна разгадал секрет долгого счета и начальной даты 4 Ахав 8 Кумк’у, но Эрик Томпсон привел убедительные доказательства, опровергающие это утверждение: не может быть сомнений, что Гудман был вполне осведомлен о работах Фёрстеманна, уже опубликованных в Дрездене.

Было бы легко изобразить Гудмана эдаким приграничным бандитом наподобие персонажей из твеновской «Знаменитой скачущей лягушки из Калавераса», но он действительно внес в майянистику ценный вклад. Во-первых, календарные таблицы, которые он опубликовал у Моудсли, все еще используются учеными, работающими с датами майя. Во-вторых, его несомненной заслугой было открытие лицевых вариантов цифр, которые могут заменить обычные числа, записанные при помощи точек и палочек в датах по долгому счету (рис. 24). Но гораздо более значимым, чем это, была статья, озаглавленная «Даты майя», вышедшая в 1905 году в журнале «American Anthropologist» [23], в которой была предложена корреляция между майяским долгим счетом и нашим собственным календарем, подкрепленная убедительными доказательствами из Ланды и других колониальных источников, а также из кодексов. Это было поразительное достижение не столько для дешифровки письменности, сколько для истории культуры майя в целом. До расчетов Гудмана даты майяского долгого счета на классических монументах для исследователей «плавали»: научный мир не знал точно, какие столетия охватывала история Копана или когда была записана последняя дата по долгому счету, означавшая конец классического периода.

Подобно многим великим открытиям (таким как закон наследственности Менделя, например) открытие Гудмана было осмеяно и забыто на долгие годы, пока юкатанский ученый Хуан Мартинес Эрнандес не вернулся к нему в 1926 году, представив дополнительные доказательства верности гудмановских расчетов, а Эрик Томпсон чуть позднее не исправил их на три дня [24]. Несмотря на пролитые в спорах океаны чернил, сейчас нет ни малейшего сомнения в том, что эти трое: Гудман, Мартинес и Томпсон – авторы так называемой корреляции ГМТ – были правы. И если сегодня мы говорим, к примеру, что Йаш-Пасах, царь Копана, умер 10 февраля 820 года по Юлианскому календарю, это было именно 10 февраля 820 года. Дело Гудмана живет.

В автобиографии, надиктованной в 1906 году, Марк Твен дал своем бывшему работодателю несколько ироничную характеристику:

«Джо был здесь год назад, и я его видел. Он живет в калифорнийском саду – в Аламеде. До этого приезда на восток он посвятил двенадцать лет своей жизни весьма малообещающему, трудному и неподатливому исследованию, какое когда-либо затевалось со времен Шампольона, ибо он задался целью выяснить, что означают те скульптуры, которые находят в лесах Центральной Америки. И он действительно это выяснил и опубликовал большую книгу, результат своего двенадцатилетнего исследования. В этой книге он дает толкования иероглифов – и его позиция в качестве успешного исследователя в этом сложном деле признана специалистами в Лондоне, Берлине и где-то еще. Но он и сейчас известен не более, чем прежде, – только той группе людей» [25][79].

Однако последнее слово осталось все же за Гудманом. Когда Твен умер в апреле 1910 года, Гудман сказал Альберту Бигелоу Пейну, первому биографу великого писателя: «Я огорчен – и все же рад, что Марк так хорошо закончил. Бог знает, как сильно я боялся, что кто-нибудь будет выставлять его в копеечном балагане до конца» [26].

В начавшейся на рубеже XIX и XX века великой эре документации памятников майя первое место несомненно принадлежит Моудсли: работа над надписями майя началась с него. Его примеру последовал Теоберт Малер (1842–1915), австриец немецкого происхождения, архитектор, инженер-строитель, человек талантливый, но невыносимый в общении [27]. Превосходный фотограф, использовавший, как и Моудсли, широкоформатную камеру с мокроколлоидными пластинками вместо совершенно неудовлетворительных 35-миллиметровых пленок более поздних поколений майянистов, Малер запечатлел в мельчайших подробностях стелы и притолоки целого ряда найденных им городов, о которых даже мечтать не могли первые исследователи майя.

Рис. 24. Лицевые варианты майяских цифр с их эквивалентами на юкатекском языке.

К 1890-м годам в обиход американцев вошла жевательная резинка, и опытные сборщики чикле[80], основного ингредиента жвачки, начали добычу в лесах Южных низменностей области майя. Чиклерос, как называли этих сборщиков, представляли собой группу пустоголовых, но смелых негодяев (я знавал некоторых из них), которые прорубили сотни троп через Петен и нашли десятки неизвестных до сих пор городов майя. То был мир, не открытый Стефенсом, Казервудом, Вальдеком и даже Моудсли, и его пионером был Малер. Известный в Бостоне оригинал Чарльз Пикеринг Боудич, финансист и ученый, специалист по эпиграфике майя, бывший спонсором центральноамериканских исследований в музее археологии и этнологии Пибоди Гарвардского университета, нанял австрийца для изучения таких памятников, как Йашчилан, Пьедрас-Неграс, Сейбаль, Тикаль и Наранхо. Начиная с 1901-го и до 1911 года, когда раздраженный Боудич срезал строптивому Малеру финансирование, малеровские великолепные фотографии монументов майя публиковались в «Записках музея Пибоди» [28]. Хотя, в отличие от «Биологии Центральной Америки», эти иллюстрации не сопровождались прорисовками, возможно, это было даже хорошо, так как Малер был ужасным рисовальщиком и слабо представлял себе, как должны выглядеть иероглифы майя. Сомневаюсь, что он вообще знал, что такое дата по долгому счету. Но его замечательная серия снимков дополняет серию Моудсли: обе составляют полноценный корпус и наряду с опубликованными кодексами майя создают основу, на которую опирались успешные дешифровки нашего времени.

Пиррова победа – это победа, которая стоит слишком дорого. Именно таков был результат битвы, которая бушевала в конце XIX – начале ХХ веков между двумя враждующими лагерями. С одной стороны, во Франции и Соединенных Штатах были те, кто серьезно относился к «алфавиту» Ланды и считал письменность майя в значительной степени фонетической. На другой стороне находились те, кто высмеивал «алфавит» Ланды и по сути придерживался взглядов Афанасия Кирхера на иероглифы как «рисуночное письмо», или «идеограммы», что бы за этим ни скрывалось. Кирхерианцы выиграли это сражение, но ценой победы стала полувековая задержка в дешифровке.

Первый залп в этой битве был дан неутомимым Брассёром де Бурбуром, чьи неудачные попытки прочитать Троанский кодекс, используя «алфавит» Ланды, уже обсуждались. Брассёр попал в ту же ловушку, что и за шестьдесят лет до него шведский дипломат Окерблад, который пытался прочесть надпись на Розеттском камне. Поскольку несколько слов, дешифрованных Окербладом в демотическом тексте, были написаны алфавитным способом, он пришел к выводу, что вся система письма была исключительно алфавитной [29]. Но в этом талантливый швед ошибся: письменность была логофонетической.

Соотечественник Брассёра Леон Луи Люсьен Пруньоль де Рони глубже понимал проблемы, связанные с письмом майя. Де Рони (1837–1914) был выдающимся востоковедом: список его трудов включают работы по китайскому, японскому, корейскому, тайскому и вьетнамскому языкам, а также более общие работы по языку и системам письма [30]. В своем исследовании, вышедшем в 1870 году, он первым после Рафинеска попытался рассмотреть в более широком контексте загадочную письменность Центральной Америки, которую назвал калькулиформной, или галькообразной, что было вполне неплохим определением[81]. Этот незаурядный человек, вероятно, лучше всего подготовленный к тому, чтобы стать потенциальным дешифровщиком иероглифов майя в XIX веке, был, как и Брассёр, великим первооткрывателем. В 1859 году он обнаружил Парижский кодекс, а в 1883 году идентифицировал Кортесианский кодекс как часть Мадридского. Но слава де Рони основана на его «Очерке о дешифровке иератического письма Центральной Америки» 1876 года. В нем он правильно определил иероглифы для сторон света (рис. 25) и был первым, кто выделил фонетические элементы в знаках дней и месяцев, приведенных Ландой и встречавшихся в кодексах.

Рис. 25. Иероглифы сторон света, открытые де Рони, и связанные с ними иероглифы цветов (цвета сторон света), позднее открытые Эдуардом Зелером.

Де Рони и его испанский переводчик и приверженец Хуан Рада-и-Дельгадо были убеждены, что аббат Брассёр и его последователи потерпели в дешифровке неудачу, поскольку не прочли и не поняли того, что сказал нам Ланда: майя использовали не только «определенные знаки или буквы», которые он привел в своем «алфавите», но также «фигуры» и «некоторые знаки в фигурах». Другими словами, письменность майя представлял собой смесь фонетических знаков и логограмм. Трагедия же де Рони и Дельгадо была в том, что ясное понимание проблемы, которое выказали эти двое, заволокло дымом полемической битвы, которая уже начиналась.

После Брассёра наиболее горячим привеженцем фонетического подхода был американский антрополог-новатор Сайрус Томас [31]. Он родился в 1825 году в семье немецких эмигрантов в восточном Теннесси, на границе с Диким Западом, так что и образование получил соответствующее. Он рано начал заниматься юриспруденцией в Иллинойсе и ненадолго стал лютеранским священником, но наука привлекала его больше. Томас стал энтомологом и агрономом; его библиография включает такие занятные названия, как «Подальше от кукурузной листовой совки» и «Ядовиты ли пауки?». Но последние двадцать восемь лет своей долгой жизни (Томас умер в 1910 году) он посвятил великому Бюро американской этнологии. Томас был упрямым и несговорчивым человеком, но боролся он за правое дело: самой важной из его побед было опровержение расистской теории о том, что доисторические земляные сооружения на востоке Соединенных Штатов были делом рук некой неиндейской расы «строителей маундов».

Томас начал публиковать исследования о письменности майя в 1881 году, примерно в то же время, когда Фёрстеманн начал свою работу над Дрезденским кодексом, но взгляды Томаса с самого начала отличались от взглядов немецкой школы. В 1882 году он обнародовал собственное исследование Троанской части Мадридского кодекса, в котором впервые идентифицировал новогодние церемонии (одно изложение этих церемоний занимает четыре страницы!) [32]. Эти ритуалы, происходившие в конце каждого года на доиспанском Юкатане, в мельчайших деталях описал в своем «Сообщении…» Диего де Ланда, и острый ум Томаса обнаружил связь с тем, что сам он выявил в Троанской части. Так историческое сообщение впервые было использовано для дешифровки. Научная подготовка Томаса сказалась и в той точности, с какой он раз и навсегда определил порядок чтения иероглифов майя.

К концу 1880-х годов Томас пришел к убеждению, что большая часть системы письма майя была фонетической или по меньшей мере, как он выразился в статье 1893 года в журнале «American Anthropologist» [33], «на этапе перехода от чисто идеографического к фонетическому». Уверенности в этом придавало Томасу поразившее его сообщение главного комиссара францисканского ордена брата Алонсо Понсе, который посетил Юкатан в 1588 году. Понсе описал складывающиеся гармошкой книги майя и их письменность следующим образом:

«Среди всех жителей Новой Испании уроженцы Юкатана заслуживают особенной похвалы за три вещи. Во-первых, в древние времена они имели символы и буквы, с помощью которых записывали свою историю, свои церемонии и порядок жертвоприношений своим идолам и календари в книгах из коры определенного дерева, которые были на очень длинных полосах шириной в четверть или треть (ярда), сложенных вдвое и собранных, так что они напоминали переплетенную книгу чуть больше или чуть меньше ин-кварто. Эти буквы и символы были понятны только жрецам идолов (которые на том языке называются Ахкины) и некоторым знатным индейцам. Впоследствии некоторые из наших братьев научились понимать и читать их, и даже писали ими (курсив мой. – М.К.)» [34].

Разумеется, Томас не мог поверить, что монахи-миссионеры стали бы изучать письменность, состоящую только из символических иероглифов.

Выдающийся американский лингвист и этнолог Дэниел Гаррисон Бринтон из Филадельфии, который знал индейские языки и источники, считал, что иероглифы майя были икономатическими. Под этим заумным словом он имел в виду, что письмо майя основывалось главным образом на ребусном принципе, столь важном для всех известных нам ранних письменностей [35]. Этот прием использовался астеками и другими народами не майяской Мексики для записи топонимов. Пример, приведенный Бринтоном, взят из астекского податного реестра и обозначает место под названием Мапачтепек (или «Холм Енота»). Но вместо того, чтобы нарисовать енота, писец нарисовал руку, или ма-итль, держащую пучок испанского мха пачтли на науатле (астекском язык). Для слова тепек «холм» писец нарисовал обычную гору.

Рис. 26. Астекская ребусная запись: Мапачтепек.

В противовес Бринтону Томас полагал, что писцы майя перешагнули пределы ранней эволюционной стадии и что система письма майя, как и египетская, вероятно, включала фонетически-слоговые знаки, идеографические знаки (сегодня мы назвали бы их логограммами), а возможно, даже семантические детерминативы. Еще более прозорливым является предположение Томаса, что «один и тот же иероглиф может быть использован в одном месте как фонетический, а в другом как сохраняющий свое символическое значение», – проще говоря, Томас открыл поливалентность! Неудивительно, что Дэвид Келли недавно написал о нем: «Я считаю, что он имел более четкое представление о природе письменности, чем любой другой человек его времени» [36].

Судьба Томаса как ученого трагична. Как отметил Келли, и Томас, и де Рони вышли за рамки своих доказательств и тем самым стали уязвимы для критики. Но оба они добились подлинных успехов в дешифровке кодексов, и некоторые из их чтений актуальны до сих пор. Мы увидим, что в защиту этих ученых в наше время выступил не кто иной, как Юрий Кнорозов, который считал их пионерами дешифровки майяской письменности.

Атака на «фонетистов» всерьез началась в 1880 году, когда Американское общество любителей древностей в Вустере (штат Массачусетс) опубликовало брошюру под названием «Алфавит Ланды – испанская подделка» доктора философии Филиппа Дж. Валентини [37]. Понятия не имею, чем составил себе имя Валентини[82], но парень он был крайне язвительный, острый на язык, как школьный воспитатель, читающий лекции группе тупоголовых учеников. И хотя его брошюра является нынче не больше, чем позабытым курьезом, на нее стоит взглянуть поподробнее, ибо приемы Валентини используются как дубинка для фонетистов и в наше время.

Одна часть аргументов Валентини основана на данных из раннеколониальной не-майяской Мексики, особенно из тех регионов, где основным языком был науатль (астекский). Местные жители должны были выучить наизусть молитвы «Отче наш», «Аве Мария» и «Верую». Как верно отмечает Валентини, «для учителей [монахов] было непросто вдолбить длинный латинский текст в тупые или, скорее, неграмотные головы бедных индейцев». Так что же сделали монахи? В той части мира, где была известна только рисуночная письменность, они рисовали изображения предметов, испанские названия которых начинались со звуков, похожих на те, с каких начинались соответствующие слова на науатле. Так, для pater noster («отче наш») они нарисовали знамя (пантли) и кактус опунция (ночтли) и так далее.

Поскольку Валентини не мог заставить себя поверить, что «иероглифы Центральной Америки» могут быть чем-то иным, а не только рисуночным письмом, он решил, что Ланда, должно быть, измыслил такой же трюк со своими майя. Поэтому Валентини реконструировал следующий сценарий обучения «бедных индейцев»:

«Давайте представим, что наш ученый епископ Ланда сидит в трапезной своего монастыря в Мериде. Группа босых индейцев стоит в ожидании у двери, и Ланда подзывает их представителя к столу. Отвечая на его вопрос, о каком объекте он подумает и что нарисует, услышав звук а, человек неуверенной рукой начинает рисовать перед ним эту маленькую картинку…».

Давайте и мы, в свою очередь, временно оставим в стороне тот факт, что основными информаторами Ланды были Хуан Начи Коком и Гаспар Антонио Чи, оба знатного рода, а не босоногая деревенщина, как преподносит Валентини. Это были отпрыски царских юкатанских домов и, вероятно, сами образованные писцы. Согласно Валентини, пытаясь применить испанский алфавит к языку майя, Ланда называл одну букву за другой, позволяя своим местным марионеткам подобрать подходящую картинку из окружающей действительности для каждого звука по очереди. Для примера Валентини использовал копию словаря юкатекского майя Пио Переса [38], но при этом был столь же небрежен, как и главный объект его критики – аббат Брассёр. Например, Валентини объяснил знак ка Ланды как изображение гребня, выбранное неграмотными майя, «потому что майяское слово каа означает “вырывать волосы человека”»; сегодня общепризнано, что это изображение рыбьего плавника, а «рыба» в современном юкатекском будет кай.

Тем не менее Валентини, несмотря на все свое скудоумие, наткнулся на нечто важное: знаки, указанные информаторами Ланды, действительно соответствовали звукам, когда Ланда произносил для своих друзей майя названия испанских букв. И все же они не были рисуночными символами в понимании Валентини.

Сайрус Томас был более авторитетным ученым, чем Брассёр, и статьи его привлекали внимание уже более грозных противников, чем Валентини, – на этот раз из Германии.

Это была Германия Бисмарка, империя, недавно обретшая единство и только что нанесшая сокрушительное поражение французам. Ей было мало равных в сфере культуры, образования и науки, а в области американистских исследований просто не было человека столь высокого уровня, как прусский ученый Эдуард Зелер, интеллектуальный гигант, которого Эрик Томпсон назвал «Нестором среднеамериканских исследований»[83] [39].

Зелер родился в 1849 году в семье бедных родителей. Он женился на Цецилии Зелер-Сакс, богатой и образованной женщине, так что на протяжении всей своей долгой жизни ему не приходилось беспокоиться о финансовых вопросах. Более того, ему посчастливилось привлечь покровительство герцога Луба[84], который не только финансировал мезоамериканские путешествия Зелера, но и опубликовал его обширные и подробные исследования мексиканских кодексов, дополненные их цветными факсимиле. Глубоко образованный, – он знал большинство основных языков Мезоамерики и преподавал майя и науатль, – одаренный энциклопедическим умом и исключительной зрительной памятью, Зелер стал основателем мезоамериканских иконографических исследований, первым, кто на материалах доиспанского искусства и рукописей продемонстрировал фундаментальное единство мировоззрения и религии Мексики и майя. Его достижения колоссальны: только избранные сочинения занимают пять толстых томов, и все они до сих пор заслуживают внимания. Так и представляешь себе этого замечательного человека, высоколобого, с длинной белой бородой, сидящего в своей гигантской научной библиотеке и перебирающего рукописи и книги – настоящее олицетворение профессора Старого Света. Племянница его Лотте Хопфнер, которую Зелер с женой воспитывали, нежно вспоминает старика:

«Зимой в маленькой оранжерее рядом с библиотекой, стоя за высокой конторкой, работал мой дядя. В теплые летние ночи эта конторка ставилась за выступом стены и освещалась лампой, защищенной от ветра. Сколько раз, возвращаясь с танцев поздно вечером, поднимаясь на холм Фихтеберг, я видела, как этот свет проникает сквозь густую листву сада и подчеркивает силуэт старого ученого с удлиненным черепом и длинной бородой! Его провидческий взгляд смотрел вдаль: наверняка Зелер пришел к своим научным открытиям в глубокой тишине ночи» [40].

Последние годы Эдуарда и Цецилии Зелер были печальны. Они сильно пострадали во время и после Первой мировой войны, а в ноябре 1922 года патриарх американистских исследований, тяжело больной, переживший свое время, умер в берлинском доме. Его пепел в урне, выполненной в астекском стиле, был помещен в мавзолее семьи жены в Штиглице, там же похоронена и Цецилия. Дом и уникальная библиотека ученого были сильно повреждены во время осады Берлина в конце Второй мировой войны.

Зелер был центром блестящего круга немецких американистов, продолжателем традиции, начавшейся с Фёрстеманна. Среди них был и Пауль Шелльхас, соратник Фёрстеманна, в 1897 году опубликовавший классификацию божеств в рукописях майя, которая до сих пор широко используется как основа для изучения каждого бога или комплекса богов, а также иероглифов, связанных с каждым божеством [41]. Шелльхас мудро решил обозначить каждого бога заглавной буквой латинского алфавита, и мы все еще ссылаемся на «Бога A», «Бога B», «Бога K», «Бога N» и т. д., хотя в большинстве случаев уже можем читать их имена так, как как их записали древние майя.

Казалось бы, именно Зелер, с его глубочайшими и обширными знаниями языков, истории, археологии и каждого известного мезоамериканского кодекса, был тем человеком, кто мог бы совершить дешифровку письменности майя, но в реальности его бесконечное копание в деталях и недоверие к интуитивным догадкам останавливали любые прорывы. Фактически единственная дешифровка, на которую он мог бы претендовать, – это идентификация иероглифов цветов сторон света (рис. 25) [42].

Тогда как же Сайрус Томас, уроженец приграничного Теннесси, мог вступить в спор с такой ходячей энциклопедией, как Зелер? Ответ заключается в том, что Томас и не стал отвечать.

Генеральное сражение между Томасом и Зелером развернулось на страницах американского журнала «Science» в 1892 и 1893 годах [43]. Томас допустил ошибку, представив свои фонетические чтения из кодексов как ключ к иероглифике майя, и Зелер принял вызов соперника. Прусскому ученому не потребовалось много времени, чтобы разгромить большую часть чтений Томаса на основе неверной идентификации как изображенных объектов, так и отдельных иероглифов. Зелер, безусловно, был прав, отвергая «ключ» Томаса, но не слишком внятно объяснил, что же сам он думает о письменности майя как системе (если вообще об этом задумывался). Правда, в некоторых случаях Зелер, веривший, как и вся немецкая школа, в семасиографическую природу иероглифов майя, принимал отдельные фонетические чтения, но всегда с оговоркой.

Эта оговорка состояла в том, что, хотя знаки Ланды «несомненно обладали определенной фонетическим значением» и майя, вероятно, действительно писали так, как это указывалось Ландой в раннеколониальное время, первоначально письменность их была другая, а «метод Ланды» они восприняли по наущению миссионеров. Вот она, тень Кирхера и тень Валентини! Зелер в споре с Томасом категорически заявил, что «без сомнения, большая часть иероглифов майя были условными символами, построенными на идеографическом принципе».

И перед лицом превосходящих сил противника Томас сдался. В 1903 году семидесятивосьмилетний ученый опубликовал в ежегодном отчете Смитсоновского института обзорную статью под названием «Центральноамериканское иероглифическое письмо» [44]. Вот что говорил он теперь: «Иероглифы, насколько это установлено, по большей части символы (а не фонетические знаки), используемые для обозначения чисел, дней, месяцев и т. д.». Оказалось, что не просто «выводы о существовании фонетизма сомнительны», но и, поскольку около половины надписей состоят из «цифровых символов, календарных символов и т. д.», можно заключить, что «они содержат мало, если вообще что-либо, касающееся истории племен, которыми они были созданы».

Люди с письменностью, но без письменной истории?! Это было совсем не то, что предсказывал Стефенс среди руин Копана много лет назад. Но такова была договоренность ученого мира в те дни. Числа майя и даты майя одержали победу, «фонетисты» пали на поле битвы.

Молодой американский антрополог Альфред Тоззер встретил престарелого Гудмана за год до его смерти [45].

«Это было, – вспоминал Тоззер, – на ланче в факультетском клубе в Беркли в сентябре 1916 года; и автор, благодаря своим исследованиям в этом направлении, имел честь сидеть рядом с мистером Гудманом, которому тогда было семьдесят восемь. Это был очень личный долгожданный и незабываемый момент.

Ветеран науки обсуждал тексты майя более часа, подчеркивая все больше и больше значение числовых элементов, и в заключение заявил, что в них шла речь не об истории, а о математике и науке чисел и что единственный многообещающий метод подхода к смыслу еще не расшифрованных символов (метод, при помощи которого он добился всех своих великих достижений, добавил он) – это математический, а не фонетический; более того, он отверг последний с некоторой долей раздражения».

Глава 5

Эра Томпсона

Вплоть до своей смерти в 1975 году, случившейся всего через несколько месяцев после посвящения его в рыцари королевой Елизаветой II, Джон Эрик Сидни Томпсон доминировал в современных исследованиях майя благодаря силе интеллекта и личности [1]. Томпсон никогда не занимал университетской должности, никогда не имел учеников, не обладал влиянием как член комитета по распределению грантов или редактор национального журнала, а в институте Карнеги (Вашингтон), где он служил в течение многих лет, не принимал никаких административных решений. Тем не менее по обе стороны Атлантики вряд ли нашелся бы майянист, безрассудный настолько, что осмелился бы пойти против мнения Томпсона.

Мне нелегко писать об Эрике Томпсоне беспристрастно даже сейчас: я разрываюсь между восхищением им как ученым, симпатией к нему как к человеку и неприятием отдельных аспектов его работы и отношением к некоторым своим противникам. В отличие от тех, кто столкнулся с его неодобрением, Эрик, как я привык его называть, обычно терпел меня как своего рода лояльную оппозицию, хотя иногда и не мог сдержаться от саркастических уколов в мою сторону.

У нас был общий друг, археолог Джеффри Бушнелл из Даунинг-колледжа Кембриджского университета. Прочитав серию моих «еретических» статей и рецензий, Эрик сказал Джеффри: «Майк Ко – это еще один жирный парень Джо: ему нравится доставать людей» – ироническая отсылка к одному из персонажей «Посмертных записок Пиквикского клуба». С тех пор я подписывался под некоторыми письмами к нему «жирный парень Джо», а он – «мистер Пиквик».

Полагаю, именно этот стиль Эрика поумерил мой энтузиазм по поводу отдельных его публикаций. Он ничуть не стеснялся своих огромных знаний, а его статьи и книги обычно перегружены литературными и мифологическими отсылками. Больше всего меня раздражают нерелевантные цитаты из английских поэтов и прозаиков, которые открывают главы его великого труда «Иероглифическая письменность майя: введение». Такая явная претенциозность всегда меня поражала, но, к сожалению, была весьма популярна среди археологов. Особенно это характерно для стиля латиноамериканских ученых. Так, мексиканский археолог Альберто Рус, близкий друг Томпсона, написал в некрологе:

«Для представления своих исследований и выводов Томпсон обладал великолепными писательскими талантами. Его идеи, прекрасно организованные, излагаются очень ясно, одновременно простым, точным и богатым языком, время от времени украшенным литературными и историческими аллюзиями, в которых отражается его широкая гуманитарная эрудиция» [3].

Однажды я поделился своей оценкой стиля Эрика с одним мексиканским ученым, объяснив ему, что для того, чтобы быть по-настоящему понятным, английский текст должен быть написан максимально простым языком; проще говоря, пишущий на нашем языке должен стараться походить на Хемингуэя, а не на Томпсона. Боюсь, что мексиканец так и не понял моей мысли.

Среди жертв язвительных нападок Томпсона, как и среди молодого поколения майянистов, пришедшего ему на смену, прослеживается отчетливое стремление полностью отбросить его наследие. Аргументация все та же: если Томпсон был неправ относительно характера иероглифического письма майя, то должен был ошибаться и во всех остальных выводах. Я с этим не согласен. Надо отдать ему должное: Томпсон сделал несколько потрясающих открытий. Тем не менее в разгадке письменности майя он сыграл роль отрицательную, затормозив дешифровку майяского письма подобно Афанасию Кирхеру, задержавшему расшифровку древнеегипетского на два столетия.

Эрик Томпсон был продуктом эдвардианской эпохи, выходцем из верхних слоев среднего класса, который дал Англии до Первой мировой войны врачей, офицеров, адвокатов, священнослужителей, а иногда и писателей – превосходных профессионалов, обеспеченных членов образованного общества. Он родился в 1898 году, в канун Нового года, и был младшим сыном известного лондонского хирурга. В 1912 году он покинул дом на Харли Стрит, 80, чтобы поступить в государственную школу – старинный Винчестерский колледж. Позднее он посвятит одну из своих книг его основателю, епископу Винчестера Уильяму Уайкхемскому, который «отпустил хлеб свой по водам»[85].

Когда началась Великая война, патриотически настроенный Эрик, солгав о своем возрасте, вступил в Лондонский Шотландский полк, даже не подозревая об ужасающем мире окопной войны, который его ждал. Он был тяжело ранен, отправлен в Англию на поправку, вернулся на службу и завершил свою военную карьеру офицером Колдстримского гвардейского полка.

После окончания войны вместо того, чтобы поступить в один из оксбриджских университетов, как полагалось молодому человеку из приличного общества, Эрик отплыл в Аргентину. Томпсоны были англо-аргентинской семьей: отец Эрика родился в этой стране. Эрик прибыл в скотоводческое поместье (эстансию) Томпсонов в Аренасе, в 331 километре к западу от Буэнос-Айреса, которым они владели с 1820-х годов, и провел следующие четыре года, работая гаучо (ковбоем); тогда же он начал совершенно свободно говорить по-испански. По моему опыту он был одним из немногих нелатиноамериканских майянистов, который чувствовал себя как дома, говоря на этом языке (большинство же были почти одноязычны).

Аргентина в те дни была расколотой страной: в городах вспыхивали рабочие волнения, разворачивались классовые конфликты. Большой приток иностранных рабочих и крестьян, который ранее подпитывал аргентинскую экономику, по мере ухудшения экономической ситуации привел к радикализации настроений низшего класса, и в 1919 году, через год после того, как Эрик прибыл в Аргентину, в стране начались ксенофобские «антибольшевистские» погромы. Томпсоны принадлежали к землевладельческой элите и несомненно понимали опасность со стороны левых движений. Возможно, в этой обстановке и сформировалось твердое отношение Эрика к «коммунистической угрозе» [4]. Как бы спекулятивно это ни звучало, не может быть сомнений, что бескомпромиссно консервативная политическая позиция Томпсона в последующие годы сказалась и на его реакции на интеллектуальную угрозу, якобы исходившую из большевистской России.

Вернувшись в Англию в 1924 году, Эрик поступил в Кембридж. К тому времени он был слишком взрослым, чтобы стать студентом одного из престижных колледжей университета, поэтому проучился только год в Фицуильям-Колледже, готовясь к получению диплома по антропологии под руководством профессора Альфреда Хэддона. Понятия не имею, почему Эрик выбрал антропологию, поскольку, по моему опыту, он мало видел толку что от самой этой дисциплины, что от людей, которые ею занимались. В его работах практически нет упоминаний о великих предшественниках антропологии или об их находках и теориях. Так, Эрик много писал о религии майя, но в его трудах едва ли можно обнаружить хоть какое-то знакомство с такими мыслителями-теоретиками в этой области, как Эмиль Дюркгейм, Джеймс Фрэзер или Бронислав Малиновский. Выглядит это так, будто кто-то решил сделать карьеру в эволюционной биологии, игнорируя Дарвина.

Позицию Томпсона можно было бы это извинить, но это определенно повлияло на его будущую работу над иероглифами майя. Самой сильной стороной антропологии является сравнительный подход к человеческим и культурным различиям во времени и пространстве. В свое время наставник Томпсона Хэддон был пионером в области сравнительных антропологических исследований. По сути, антропологи давно обнаружили, что во всем мире люди, находящиеся на одинаковом уровне культурной сложности, приходят на удивление к схожим институциональным реакциям, когда сталкиваются со схожими проблемами – так, например, изобретение иероглифического письма было ответом на нужды зарождающихся государств. Томпсон, однако, ни разу не признал, что знания о ранних цивилизациях остального мира – в Китае, Египте, Месопотамии или Средиземноморье – могут пролить свет на его любимых майя. Они были уникальны.

Как бы то ни было, интерес Эрика к майя начался в Кембридже. Во время своего краткого пребывания он присутствовал при получении Альфредом Моудсли почетной степени и, используя книгу Сильвануса Морли «Введение в изучение иероглифов майя» [5], опубликованную в 1915 году, освоил календарь майя. В 1925 году Эрик написал Морли, тогда руководившему проектом института Карнеги в Чичен-Ице, письмо с просьбой зачислить его в состав экспедиции. Ключевой момент этой просьбы, как Томпсон сообщает нам в автобиографии [6], состоял в том, что он знал, как вычислять даты майя – особую страсть Морли. Последовал положительный ответ, и после встречи в Лондоне с американским археологом Оливером Рикетсоном и его женой Эдит (оба они вели раскопки в Вашактуне) Томпсон был нанят на работу.

Сильванус Морли (1883–1948), должно быть, был замечательным человеком – все, кто его знал, единодушно восхищаются им как личностью. Его старинный друг и коллега Альфред Киддер назвал его «маленьким, близоруким, динамичным сгустком энергии» [7]. До конца своей жизни Морли был послом древних майя во внешнем мире, популяризатором своей науки в лучшем смысле этого слова. Я знавал не одного археолога, который увлекся этой областью знаний в детстве, прочитав одну из статей Морли в журнале «National Geographic», великолепно проиллюстрированной цветным изображением девственницы в тонком уипиле[86], брошенной в священный сенот в Чичен-Ице.

Морли закончил бакалавриат в Гарварде в 1907 году, магистратуру там же – в 1908-м. Сначала его интересовала египтология, на майянистику его переориентировали Ф. В. Патнэм, тогдашний директор музея Пибоди, и юный Альфред Тоззер, начинающий преподаватель департамента антропологии, который станет наставником большинства выдающихся майянистов прошлого поколения и великим издателем «Сообщения…» Ланды.

Гарвард был пионером в исследованиях майя: в 1892 году он отправил первую настоящую археологическую экспедицию в джунгли к руинам Копана [8]. В полном соответствии с духом дипломатии канонерок[87], подкрепленной щедрыми договорами со сговорчивыми правительствами банановых республик, музей Пибоди в течение нескольких лет смог вывезти (полностью законно) целую сокровищницу классических монументов майя из Копана, воплотив, хоть и частично, мечту Стефенса, купившего этот древний памятник за пятьдесят долларов. Но, с другой стороны, впервые была реализована полноценная программа раскопок города майя. Так началась эра великих экспедиций, в которую со временем вступили институт Карнеги, Пенсильванский университет, Тулейнский университет Луизианы (под руководством колоритного любителя выпить Франца Блома) и Национальный институт антропологии и истории Мексики. Это был своего рода золотой век археологии, который длился до Второй мировой войны.

Институт Карнеги всегда был лидером в этой области: благодаря обширным денежным и человеческим ресурсами с ним не мог соперничать ни один университет. История того, как в нем началась программа исследований майя, заслуживает отдельного рассказа [9].

В декабре 1912 года институт Карнеги предложил трем ученым представить конкурирующие планы для крупномасштабной программы антропологических исследований. Задним числом мы понимаем, что лучшим был масштабный проект исследования находящихся под угрозой исчезновения культур Меланезии британского этнолога Уильяма Риверса[88], но Морли представил всеобъемлющий план исследований майя, и под влиянием безграничного энтузиазма этого эпиграфиста-коротышки именно его план был принят в июле 1914 года.

В следующем году Морли отправился в поле работать с монументами Копана; результаты этого исследования были опубликованы в толстенном томе в 1920 году. Однако Морли полагал, что в обширном регионе Петен на севере Гватемалы, где Стефенс когда-то мечтал найти до сих пор обитаемый великий город, лежат необнаруженными еще немало разрушенных городов, и страстно надеялся их найти. Ему известно было, что чикле (сырье для жевательной резинки) добывалось местными сборщиками из сока деревьев чикосапоте[89], которые в изобилии росли возле руин майя, – древние жители использовали древесину этого дерева для изготовления притолок и балок. Поэтому Морли объявил награду в двадцать пять долларов золотом любому чиклеро, сообщившему ему о неизвестных руинах с резными камнями. Среди прочего его щедрость привела к открытию Вашактуна – памятника в одном дне пути к северу от Тикаля, названного так Морли из-за стелы с датой восьмого цикла (Uaxactun/Waxaktun на майя буквально означает «Восемь лет»).

На обратном пути из Вашактуна к границе Британского Гондураса экспедиция Морли попала в засаду: всегда готовые схватиться за оружие гватемальские солдаты приняли археологов за революционеров. Экспедиционный доктор погиб, сам Морли едва спасся.

Вэй[90] Морли был прирожденным лидером. С 1924 года он стал набирать молодых археологов для проведения параллельного исследования культуры древних майя: в Вашактуне на юге под руководством супругов Рикетсонов и в гораздо более доступной Чичен-Ице на полуострове Юкатан, где основал собственную штаб-квартиру в старом поместье. Это было незадолго до того, как пирамиды Чичен-Ицы стали меккой для иностранных туристов, которых часто развлекал сам восторженный Вэй.

На основе своих исследований Морли разработал собственную теорию цивилизации майя, которую сохранит до конца своих дней: города на юге, такие как Копан и центры Петена, были частью «Древней империи» – объединенной теократии, управляемой просвещенными жрецами, питавшими глубокое отвращение к войне. Эта мирная Аркадия распалась по неизвестным причинам, и население в ходе двух великих миграций бежало на север, чтобы основать «Новую империю» с городами Ушмаль, Лабна, Кабах и Чичен-Ица. В конце концов пали и эти города, на этот раз перед лицом отвратительных, поклонявшихся идолам милитаристов из Центральной Мексики.

В наши дни, когда профессионализм железной рукой управляет археологией, отрадно взглянуть назад, на оригиналов, которых Морли привел в институт Карнеги, и на жизнь, которую они вели. У немногих из них был пропуск в профессию, необходимый в нынешнее время, – докторская степень. Даже Морли не имел ученой степени, хотя все называли его «доктор Морли». Говорят, что братья Боб и Ледьярд Смиты[91] были наняты Оливером Рикетсоном для раскопок в Вашактуне в баре гарвардского клуба «Fly Club». Гас Стрёмсвик, позже руководивший проектом Карнеги в Копане[92], был неотёсанным норвежским моряком, который отстал от корабля в порту Прогресо (штат Юкатан) и нанялся на работу в Чичен-Ице, ремонтируя грузовики экспедиции. Эд Шук[93] начал свою карьеру в качестве рисовальщика Карнеги, а Татьяна Проскурякова – штатного художника. И все они оказались очень, очень хорошими археологами.

Ни одному археологу Карнеги никогда не приходилось планировать свои раскопки с учетом расписания занятий, потому что они никогда не преподавали. Они не должны были тратить бесконечные часы, оформляя заявки на гранты, потому что рог изобилия Карнеги был вечен. И никому из них, за исключением босса, не приходилось тратить время и силы на переговоры с иностранными правительствами о выдаче разрешений на проведение раскопок, поскольку институт Карнеги имел долгосрочные соглашения с Мексикой, Гватемалой и Гондурасом. Штатные художники были доступны как в поле, так и дома, в штаб-квартире института Карнеги в Кембридже (неподалеку от музея Пибоди), и им была гарантирована быстрая публикация. Рай! Не зря завистливые коллеги называли институт Карнеги «Клубом».

Но оглянувшись назад, мы поймем, почему Морли как руководителя крупномасштабного научного проекта преследовали неудачи. Несмотря на заслуженную преданность персонала и одобрение начальства в Вашингтоне, нельзя отрицать тот факт – и факт печальный, – что за семнадцать лет исследований Чичен-Ицы этот всемирно известный город все еще остается археологической загадкой. Специалисты по-прежнему спорят о его природе, его хронологии и даже о реальности тольтекского вторжения, которое, как полагают традиционалисты вроде меня, привело к сооружению самых знаменитых его зданий, таких как Кастильо. Большинство археологов, нанятых Морли, проводили время, реконструируя разрушенные здания для просвещения туристов, и очень мало сделали для воссоздания культурной истории древней Чичен-Ицы с твердо установленной хронологией. Молодой Томпсон впустую тратил свои таланты, руководя реконструкцией фриза из Храма Воинов и отнюдь не наслаждаясь поставленной перед ним задачей:

«Я неделями трудился под раскаленным солнцем Юкатана, собирая камни вместе, иногда перемещая их почти на сорок ярдов, чтобы посмотреть, подходят ли они друг к другу. Некоторое время у меня был ассистент майя, помогавший с переноской, но в моей памяти отложилось, что я лично перетаскал каждый чертов камень» [10].

Напротив, вашактунский проект под руководством Оливера Рикетсона, а затем обоих Смитов имел ошеломительный успех: впервые была дана полная картина жизни и смерти классического города майя, и эта картина до сих пор актуальна.

«Взвешен, измерен, признан недостойным» – Валтасаровы письмена уже проявились на стене Морли[94], и в 1929 году археологическая программа Карнеги в области майя была реорганизована, а руководство передано Альфреду Винсенту Киддеру, старому другу и соратнику Морли, который стал пионером раскопок и синтеза древней истории культуры Пуэбло на юго-западе США [11]. Киддер был доктором наук, профессиональным, антропологически ориентированным археологом и успешно руководил «Клубом» следующие несколько десятилетий. Морли же всю оставшуюся жизнь обрабатывал свой эпиграфический виноградник, который был его первой любовью.

Каковы же достижения Морли в эпиграфике? Он любил повторять, что его основной работой было «добыть эпиграфический бекон», но что это был за бекон? Что ж, посмотрим на две его основные работы на эту тему. «Надписи Копана» 1920 года [12] представляют собой огромный том – 643 страницы, 33 вкладки и 91 иллюстрация, но настоящий бестселлер, своего рода Гаргантюа эпиграфики майя, был издан в 1937–1938 годах. Это были пять томов «Надписей Петена» [13], содержавшие в общей сложности 2065 страниц, 187 вкладок и 39 карт. Теперь, предположив, что перед вами лежит «Биология Центральной Америки» Моудсли, сопоставьте его работу с работой Морли, и вы увидите разницу. По сравнению с великолепными фотографиями Моудсли, сделанными с помощью широкоформатной камеры, фотографии Морли ужасны. Еще хуже черно-белые прорисовки: грубые и лишенные необходимых деталей, они не идут ни в какое сравнение с великолепными литографическими иллюстрациями Энни Хантер.

Но подлинная проблема лежит еще глубже. «Эпиграфический бекон» Морли состоял почти из одних только дат и не более. У Морли был несомненный талант вытягивать даты по долгому счету и циклические даты из, казалось бы, полностью бесперспективного материала – поврежденных эрозией и сломанных стел, веками лежавших в джунглях и зачастую покрытых лишайниками и мхом. Учитывая взгляд на природу и содержание классических надписей майя, которого придерживался Морли, да и любой специалист в период расцвета института Карнеги, неудивительно, что в отличие от изданий Моудсли материалы этих огромных томов полностью игнорировали те части текстов майя, которые не были явно календарными или астрономическими. Все маленькие надписи, изящно вырезанные и процарапанные рядом с фигурами тех, кто считался жрецами майя, были просто пропущены. Следовательно, Морли за годы своей работы в Копане и Петене так и не создал настоящий корпус надписей майя, как, впрочем, и никто другой из института Карнеги, включая Томпсона. В отличие от Моудсли, они, очевидно, вообще не думали, что этим сто́ит заниматься.

Вероятно, даже хорошо, что Томпсон покинул институт Карнеги и Чичен-Ицу в конце сезона 1926 года, поскольку интеллект его был слишком силен, чтобы тратить на архитектурные реконструкции. Он получил должность в Полевом музее естественной истории в Чикаго, что позволило расширить сферу его интересов. Эрик был прекрасным полевым археологом и провел раскопки в различных местах в Британском Гондурасе. В некотором смысле жаль, что не он, а Морли руководил проектом в Чичен-Ице, – безусловно, мы гораздо лучше знали бы этот город. Но что еще более важно для будущих размышлений Эрика о древних майях – он сделал перерыв в раскопках, чтобы изучить жизнь живых майя – кекчи и мопанов на юге колонии и майя-ица из Сокоца на западе.

Среди его рабочих и этнологических информаторов был молодой майя из Сокоца по имени Хасинто Куниль, который станет другом Эрика на всю жизнь и его кумом. Влияние этого человека на Томпсона невозможно переоценить. Последняя глава «Взлета и падения цивилизации майя» 1963 года [14] (обратите внимание на перекличку с «Историей упадка и крушения Римской империи» Эдварда Гиббона!), где обобщаются взгляды Эрика на историю майя, – это по сути хвалебная песнь в честь Хасинто как олицетворения добродетелей, какие Томпсон приписывал далеким предкам Куниля: умеренности, честности, смирения и глубокой набожности. Возможно, так оно и было, но летом 1949 года я довольно хорошо узнал другую сторону личности Куниля, его внутренний мир; да и Эрик должен был знать, только несколько подправил в своих книгах. Обычно Хасинто был спокоен, но временами становился страстным, почти фанатичным мистиком. Используя классическую терминологию, столь любимую Эриком, он был скорее дионисийцем, чем аполлонийцем по мировоззрению и личностным установкам. И, исходя из того, что мы знаем о древних майя благодаря прочтению иероглифов и свидетельствам иконографии, именно этот мистический, по-настоящему своеобычный аспект личности Куниля преобладал среди правителей классических городов низменностей.

Другими словами, древние календарные жрецы напоминали Томпсону приверженцев англиканской церкви, каким был он сам, и он чувствовал глубокую общность с этими мудрецами и астрономами прошлого. Неудивительно, что его основной вклад в дешифровку был ограничен календарем и изучением влияния древних богов на жизнь майя. Занявшись тем, на чем остановились Фёрстеманн и Гудман, Томпсон сосредоточил свое внимание на проблемах календаря еще во время пребывания в Чикаго и погрузился в них еще больше, когда стал научным сотрудником института Карнеги в 1936 году (должность, которую он будет занимать до роспуска исследовательской программы майя в 1958 году).

Единомышленником Томпсона на поприще изучения календаря был нью-йоркский инженер-химик Джон Э. Типл, которого Морли подвигнул изучать хронологические загадки майя как хобби. В блестящей серии статей, начавшейся в 1925 году, Типл разгадал тайну того, что эпиграфисты называли дополнительной серией и которая поставила в тупик Гудмана, Морли и Чарльза Боудича [15].

Тексты большинства классических монументов начинаются с начальной серии (даты долгого счета, которая сочетается с циклической 52-летней датой). Но между иероглифами дня и месяца обычно появляется группа других иероглифов, некоторые с числами, составляющие дополнительную серию. Типл доказал, что большинство этих иероглифов, которым были даны абстрактные буквенные обозначения, передавали дату по лунному календарю для конкретного дня (или ночи) начальной серии, а именно: количество дней с наступления последнего новолуния, положение этого конкретного лунного месяца в цикле из шести лун (то есть лунных месяцев) и указание на то, состоял ли лунный месяц из 29 или 30 дней, – майя избегали дробных чисел.

Еще более поразительным было открытие Типла, что астрономы Копана рассчитали формулу, в которой 149 лунных месяцев были равны 4400 дням. В нашей терминологии это означает, что продолжительность лунного месяца составляла 29,53020 дня, что всего на 33 секунды меньше его реальной продолжительности! Далее Типл показал связь между этими вычислениями и таблицами затмений, которые были выявлены в Дрезденском кодексе американским астрономом Робертом Уилсоном в первые десятилетия ХХ века. Все это добавило аргументов почти повсеместно распространенному мнению, что надписи майя касались исключительно календаря и астрономии.

Рис. 27. Дополнительная серия на притолоке 21 из Йашчилана.

У Томпсона, как и у его друга Типла, был особый талант для астрономических вычислений, он мог бы стать отличным календарным жрецом майя. Первым большим вопросом, который он разрешил, был вопрос о корреляции между майяским и христианскими календарями. Как мы помним, впервые подобную корреляцию предложил Гудман, но она была отвергнута в 1910 году, когда Морли опубликовал свою собственную [16], которую позже поддержал молодой археолог и историк искусства Герберт Джозеф Спинден. Вместо того чтобы расположить классический период примерно в IV–IX веках в соответствии со схемой Гудмана, они отодвинули его назад приблизительно на 260 лет. Когда в 1926 году Хуан Мартинес Эрнандес воскресил корреляцию Гудмана, Томпсон поддержал его и защищал эту позицию до конца дней, даже когда общее мнение и новая техника радиоуглеродного датирования, казалось, были против него. Но время показало, что и Гудман, и Мартинес, и Томпсон были правы.

Однако вернемся к дополнительной (или, лучше, лунной) серии на монументах.

В начале строки, сразу после иероглифа дня, находится знак, которому было дано условное обозначение «G». «Иероглиф G» – это на самом деле последовательность нескольких переменных иероглифов. Томпсон показал, что их девять и они образуют цикл, снова и снова повторяющийся [17], но не имеющий ничего общего с Луной.

Эрик всю жизнь был поклонником Эдуарда Зелера, умершего, когда Томпсон еще забивал скот в аргентинских пампасах. Великое преимущество Зелера заключалось в прекрасном знании центральномексиканских и майяских материалов. Прусский ученый был хорошо знаком как с мексиканскими кодексами (например, с кодексом Борджиа[95]), так и с рукописями майя, и это позволило ему понять содержимое страниц, посвященных движению Венеры и празднованию Нового года в Дрезденском кодексе.

Это же преимущество со временем приобретет и Томпсон. Так, из источников колониального периода об астеках и из собственно астекских кодексов он знал, что было девять Владык Ночи – сменяющих друг друга божеств, правивших ночными часами, и показал, что функционально и структурно майяская последовательность «иероглифов G» и мексиканские девять Владык Ночи должны быть связаны. Это было важным достижением, в очередной раз продемонстрировавшим фундаментальное единство мезоамериканских систем мировоззрения, хотя следует признать, что даже сейчас мы не можем читать имена богов майя в «иероглифе G» и не уверены в их взаимно-однозначном соотношении с мексиканскими божествами.

Рис. 28. «Иероглиф G»: девять Владык Ночи.

Продемонстрировав, что девятидневный цикл работал одновременно со всеми другими циклами в невероятно сложном календаре майя, Томпсон открыл еще один цикл в великой схеме древнего календаря: этот цикл насчитывал 819 дней, представлявших собой произведение магических чисел 7 (число земли), 9 (подземный мир) и 13 (небеса) [18]. По сей день никто точно не знает, что сие означает, но среди знати классического периода этот цикл был важен для церемоний, связанных со сторонами света, соответствующими им цветами и загадочным «Богом K», или К’авилем, богом-покровителем царских домов. Возможно, великие дороги, найденные в городах низменностей, таких как Тикаль, служили для огромных процессий по этим царским путям в дни, когда начинались 819-дневные циклы.

Еще со времен Гудмана было известно, что на классических монументах были и другие даты помимо начальной серии, – исследователи с оглядкой называли их вспомогательной серией. Они записаны как циклические даты, к которым вели так называемые интервальные числа, отсчитывавшиеся либо вперед, в будущее, либо назад, в прошлое. Такие «дополнительные даты» могут отстоять от даты по начальной серии по времени от нескольких дней до миллионов лет, и очень долго ученые не понимали их значения. Некоторые «дополнительные даты» явно приходились на годовщины начальной даты долгого счета с интервалами в 5 тунов (5 х 360 дней), 10 тунов или 15 тунов, в то время как другие отмечали конец великих периодов медленного течения долгого счета (как 1 января 2000 года отмечалось в нашем календаре). Томпсон внес значительный вклад в изучение этих вычислений, опознав так называемые иероглифы «счета вперед» и «счета назад», а также иероглиф для периода в 15 тунов (15 х 360 дней) [19].

Однако и это не позволяло дать ответ на мучительный вопрос, что на самом деле означали все эти даты. Правда ли, что майя поклонялись самому времени? Если в надписях не была записана история, то, возможно, именно время и почитали древние календарные жрецы? Томпсон счел, что частичный ответ на этот вопрос дал изобретательный Типл, занимавшийся хронологическими упражнениями во время длительных служебных поездок. В 1930 году Типл разработал свою теорию детерминант [20] – чрезвычайно запутанный и сложный способ доказать существование того, что, как мы теперь знаем, никогда не существовало вовсе. В определенном смысле теория Типла напоминает мне об экспериментах, ставившихся физиками XIX века, чтобы исследовать природу эфира, как считалось, заполнявшего пустые пространства вселенной.

Если вкратце, то Типл утверждал, что по крайней мере некоторые странные даты в записях, которые не приходились на концы периодов, были попытками майя навести порядок в календаре, не учитывавшем високосные годы, и скорректировать его в соответствии с истинной продолжительностью солнечного года (около 365¼ дней). Предполагалось, что детерминанты будут исправлять ошибку, накопившуюся с мифического начала долгого счета в IV тысячелетия до н. э. Прошло чуть больше тридцати лет, прежде чем теория детерминант последовала за теорией межгалактического эфира и растаяла как дым. Типл потратил свое время впустую.

Рис. 29. Иероглифы направления счета: a) иероглиф счета вперед; б) иероглиф счета назад.

Бесплодными оказались и усилия по дешифровке некалендарной части иероглифов майя Бенджамина Ли Уорфа, одного из самых интригующих и вызывающих симпатию персонажей в исследованиях майя. Хотя его влияние на лингвистическую науку было огромным и споры о его теории лингвистической относительности бушуют до сих пор, но попытки дешифровки считаются ныне не более чем интеллектуальным курьезом. И все же усилия Уорфа стоили того, чтобы быть предпринятыми: с моей точки зрения, они открыли дорогу исследованиям, которая в противном случае была бы полностью перекрыта «сильными мира того», особенно Томпсона.

Фигура Уорфа довольно противоречива. Хотя выглядел он как голливудская кинозвезда Роберт Тэйлор, но жизнь вел достаточно скучную. Он был одновременно мистиком и ученым, строгим в теории, но часто небрежным с фактами.

Уорф родился в Уинтропе, штат Массачусетс, в 1897 году, в семье коммерчески успешного художника [21]. Окончив Массачусетский технологический институт по специальности «химический инженер», он начал работать в Хартфордской компании по страхованию от пожаров (Коннектикут). Как и в случае с двумя другими одаренными янки – композитором Чарльзом Айвзом[96] и поэтом Уоллесом Стивенсом[97], профессиональная деятельность позволила ему плодотворно заниматься своим хобби. У Уорфа это было изучение языков. В 1928 году собственные исследования привели его к необходимости изучить язык науатль (астекский) и другие языки большой юто-астекской языковой семьи, к которой принадлежал науатль.

В конце концов Уорф стал действительно хорошим лингвистом, в значительной степени под влиянием Эдуарда Сепира[98], с которым он познакомился в 1928 году. Когда Сепир включился в работу недавно созданного департамента антропологии Йельского университета, Уорф записался на его первый спецкурс и работал над языком хопи (Аризона) – еще одним языком юто-астекской семьи. Это был основной вклад Уорфа в науку. Исследования Уорфа привели его к выводу, как пишет его душеприказчик Джон Кэрролл, что «странная грамматика хопи может означать иной способ восприятия и понимания вещей носителем языка хопи» [22]. Эта гипотеза стала чрезвычайно влиятельной в интеллектуальных кругах благодаря серии популярных статей, которые Уорф написал для журнала «MIT Technology Review». Если он и его наставник Сепир правы, то, возможно, все наше мировоззрение определено грамматикой, в рамках которой мы думаем и говорим[99].

Примерно в то же время, когда он впервые встретил Сепира, Уорф стал одержим иероглифами майя. Его вдохновили работы Герберта Спиндена, тогда работавшего в Бруклинском музее, и Альфреда Тоззера из Гарварда. Тоззер был в то время ключевой фигурой в майянистике, являясь учителем большинства выдающихся представителей этой науки и при этом назойливой мухой и ниспровергателем признанных авторитетов. Он никогда особенно не ладил с элитой института Карнеги. Хорошо помню (я был еще студентом) свою первую встречу в залах музея Пибоди с Тоззером, проворным маленьким человечком с усами щёточкой, и его возмущенное, резкое осуждение книги «Древние майя» Морли [23], которая только что увидела свет и которую я прочел с удивлением и восхищением.

В 1933 году Уорф опубликовал свою статью «Фонетическая ценность некоторых символов в письменности майя» в «Записках музея Пибоди» [24]. Вступительное слово Тоззера, похоже, было специально рассчитано на то, чтобы разозлить своих закопавшихся в полевой грязи коллег: «С особым удовлетворением музей Пибоди публикует его статью на тему, которую большинство исследователей майя давно считали практически закрытой. С большой проницательностью и храбростью Уорф осмеливается вновь открыть вопрос о фонетизме».

Удивительно, но и Типл также посоветовал Уорфу напечатать статью и даже оплатил стоимость некоторых иллюстраций, хотя сам он всего три года назад писал: «Я уверенно предсказываю, что, когда надписи и кодексы майя будут дешифрованы, мы не сможем найти ничего, кроме цифр и астрономии с примесью мифологии или религии» [25]. Возможно, щедрость Типла отражает симпатию одного химика к другому.

С самого начала Уорф настаивал на том, что система письма должна передавать реальный человеческий язык и, следовательно, изучение письменности должно лежать в области лингвистики. Он справедливо полагал, что предыдущие попытки дешифровать иероглифы с использованием «алфавита» Ланды были предприняты «в спешке людьми, которые не были учеными-лингвистами», и что «в списке знаков Ланды есть указания на то, что он подлинный, а также отражение фонетической системы». И это действительно так, поскольку:

1) знак u (у) является показателем субъекта 3-го лица единственного числа, если предшествует глаголу, или притяжательным местоимением 3-го лица или элементом конструкции наподобие родительного падежа, если стоит перед существительным (говоря современным языком, это эргативная конструкция);

2) «двойное написание» различных звуков: два знака для a (а), b (б), l (л), u (у) и x (ш) – является нормальным отражением системы, которая имела несколько способов представления таких простых звуков (мы бы сейчас назвали это поливалентностью);

3) когда источники Ланды дали ему знаки для слогов ca (ка) и ku (к’у), это было «естественным рефлексом слоговой системы».

Само собой, Уорф занимался исключительно рукописями, поскольку тексты обычно сопровождались изображениями, которые могли бы дать подсказки к чтению. На примерах Дрезденского кодекса он показал, что блок иероглифов над каждой картинкой имеет лингвистическую структуру: сначала глагол, затем объект и субъект (обычно имя бога), что точно отражает обычный порядок слов («глагол – объект – субъект») в юкатекском майя, – помните «знает совет писец»?

К сожалению, когда пришло время применить эти весьма обоснованные обобщения к непосредственной дешифровке иероглифов, Уорф, казалось, утратил выдержку и от нетерпения допустил ошибки, столь же вопиющие, как у Брассёра и Томаса. И в этой статье, и в другой, опубликованной в 1942 году, Уорф использовал своеобразный атомистический подход. Как объясняет эпиграфист Стив Хаустон [26], «Уорф утверждал, что знаки могут быть сведены к еще меньшим частям: крюк обозначает один звук, удвоенные линии – другой», – совершенно непонятная позиция для исследователя, который знал, как работали другие ранние системы письма в Старом Свете. Разумеется, подобная небрежность сделала Уорфа уязвимым для нападения со стороны истеблишмента майянистики.

Но и Уорф смог забить несколько голов в ворота противника. Он правильно определил в кодексах знак для глагола «сверлить», присвоив ему недоказанное чтение hax (хаш), – Томпсон позже принял это чтение, не упомянув, однако, Уорфа, – и использовал знаки Ланды ma (ма) и ca (ка) для прочтения иероглифа месяца Мак (ма + ка), предвосхитив великий прорыв, который произойдет спустя десять лет в Советском Союзе. И Уорф, несомненно, был прав, когда читал имя «Бога D» в рукописях как «Ицамна» (имя верховного божества майя Юкатана до испанского завоевания).

Рис. 30. Попытка Уорфа расшифровать страницу 38b Мадридского кодекса: пример его атомистического подхода к иероглифам.

Уорфу не пришлось долго ждать начала атаки. В январском выпуске бюллетеня «Maya Research» 1935 года ирландский стряпчий Ричард С. Е. Лонг, близкий друг Томпсона, опубликовал статью под названием «Майя и мексиканская письменность» [27], выражавшую мнение оппонентов Уорфа, которых оказалось неожиданно много. Опущу детали опровержения Лонгом индивидуальных чтений Уорфа – нет никаких сомнений, что в этом Лонг был прав, а Уорф ошибался. Вместо этого перейду к основным пунктам Лонга, поскольку здесь дело было ровно наоборот.

Для Лонга только «настоящее» («полноценное») письмо может передать каждое слово языка. Напротив, «зачаточному письму» это недоступно, даже если оно и способно передавать некоторую информацию. Письменность майя – это «эмбриописьмо»: «Я не думаю, что хоть где-то в них есть настоящие грамматические предложения», – говорит Лонг. Он даже не считает глаголы Уорфа глаголами. Если отложить в сторону известный числовой и календарный материал, заявляет Лонг, то не о чем больше и говорить. Неохотно соглашаясь, что какие-то элементы фонетизма могут присутствовать в некоторых некалендарных иероглифах, он утверждает при этом, что они сопоставимы с ребусными написаниями у астеков и, как и в других «зачаточных письменностях», ограничиваются написанием личных имен и топонимов.

Но настоящая, основополагающая задача Лонга заключалась в нежелании допустить, что коричневокожие майя имели культуру столь же сложную, как культура Европы, Китая или Ближнего Востока. Вот пара его цитат: «Э. Тайлор давно сказал, что письменность определяет разницу между цивилизацией и варварством…»; «…факт остается фактом, что ни одна коренная раса в Америке не обладала полноценной письменностью, и потому ни одна из них не достигла уровня цивилизации в соответствии с определением Тайлора». Тот же квазирасизм будет свойствен «Опыту изучения письма» Игнаса Гельба (1952) и, боюсь, другим работам прошлого века.

Уорф ответил Лонгу в октябрьском выпуске «Maya Research» 1935 года [28], и ответ был почти пророческим:

«…эта позиция Лонга является методологической по своему значению. Она может стать утешением в том смысле, что освободит археологов от ответственности, если они так и не решат проблему дешифровки этих комбинаций символов. Ибо, если мистер Лонг прав, у нас может быть успокаивающая уверенность в том, что эти “иероглифы” не содержат определенные позитивные высказывания – высказывания, которые могут потребовать от нас пересмотреть археологические теории о майя или об общей культурной истории. Поэтому мы можем продолжать действовать, как если бы они не существовали».

Уорф почти на пятьдесят лет опередил свое время, предсказав, что «в конечном итоге будет возможно восстановить языки городов Древней империи [то есть классических] точно так же, как наши ученые восстановили хеттский язык».

Уорф умер 26 июля 1941 года после долгой и продолжительной болезни в возрасте сорока четырех лет. Томпсон предпочел не критиковать работу Уорфа, пока тот был жив, по-видимому, довольный уже тем, что к этому приложил руку Лонг. Но через девять лет после смерти Уорфа Эрик вновь поднял этот вопрос в приложении к своему труду «Иероглифическая письменность майя: введение» [29]. Он начал с едкой цитаты из Джона Бакена[100]: «Это старая черта человеческой природы – быть очень уверенным в своей дороге, находясь в тумане». И первая же строка первого абзаца дает яркий пример, как оскорбителен был тон Эрика, когда он переходил в наступление или в оборону:

«Я намеревался игнорировать попытки Уорфа прочитать иероглифическое письмо майя, предполагая, что все исследователи этой проблемы к настоящему времени отправили бы их в тот же лимб[101], где уже хранятся дискредитированные интерпретации Брассёра, де Рони, Шаренси, Лё-Плонжона, Крессона и Сайруса Томаса».

Затем Томпсон перешел к полному уничтожению противника, взяв три самых слабых примера Уорфа и разорвав их в клочья, но намеренно обойдя по-настоящему важную часть идеи Уорфа, содержавшую теоретические рассуждения о вероятной природе письменности. На доверчивых читателей прием, когда вы критикуете своего оппонента по множеству мелочей и избегаете более серьезных проблем, производит большое впечатление. Эрик проделал то же самое и в 1941 году с Мэтью Стирлингом, «доказав» себе и большинству своих коллег, что цивилизация ольмеков была более поздней, чем классическая цивилизация майя [30], и в 1950-х, когда «доказал», что его русский оппонент Кнорозов был неправ, и даже в опубликованной посмертно статье, в которой «доказал», что кодекс Гролье был подделкой.

Впрочем, защитить прочтения Уорфа практически невозможно, так как почти все они неверны. Но его главная идея – что письмо майя должно фонетически записывать тот или иной язык майя – живет. Исследование Уорфа, растоптанное Томпсоном, было трагедией с неожиданно счастливым концом.

У меня двойственное отношение к тому, что некоторые майянисты считают не просто величайшей работой Томпсона, но альфой и омегой всей майянистики, – к его труду «Иероглифическая письменность майя» 1950 года [31]. Несмотря на неприятие многих аспектов этой огромной работы, я тем не менее использую ее как учебник в своем курсе по этому предмету и практически заставляю студентов ее покупать. Для тех, кто хочет знать, как работал календарь и какую роль в жизни майя играла астрономия, эта книга необходима. Эрик был превосходным специалистом в иконографии: он предложил проницательное и в целом правильное понимание религии и мифологии майя (здесь бесспорно сказалось положительное влияние Хасинто Куниля). Если оставить в стороне тяжеловатые художественно-литературные аллюзии, книга Томпсона может многому научить. Я рассматриваю ее не как своего рода Summa Hieroglyphicae письменности майя, как полагают многие, а как своего рода гигантскую, сложную засеку, преградившую путь к дешифровке целому поколению западных ученых, плененных ее размерами и детальностью и, вероятно, опасавшихся острого языка Томпсона.

Начнем, однако, с плюсов. Томпсон выдвинул некоторые новые чтения в работе 1950 года, и в целом они подтвердились после великой дешифровки нашего времени. Он установил, что один знак, очень распространенный в кодексах, присоединяемый к основным знакам, может читаться как te или che «дерево» или «древесина» и используется как числовой классификатор при подсчетах периодов времени, таких как годы, месяцы или дни. В юкатекском, например, вы не можете сказать ox haab (ош хааб)» для словосочетания «три года», а должны сказать oxte haab (оште хааб) «три + суффикс те года». В современных словарях языков майя te (те) также означает «дерево», и это значение для знака было подтверждено, когда Томпсон нашел его в записях, сопровождающих изображения деревьев в Дрезденском кодексе. Он также наткнулся на чтение tu для другого аффикса, появляющегося перед счетом дней; это показатель притяжательного местоимения 3-го лица единственного числа, который превращает количественные числительные («три») в порядковые («третий»). Это был действительно прогресс, поскольку позволил Томпсону прочесть своеобразную систему дат, встречающуюся на притолоках в юкатанских городах, в той же Чичен-Ице [32].

Как и следовало ожидать, взгляды Томпсона на «алфавит» Ланды были явно амбивалентными, но Эрик был первым, кто увидел, что знак ti Ланды, который завершает его предложение ma in k’ati (ма ин к’ати) «я не хочу», используется также как юкатекский пространственный предлог ti’ «в», «на». Но того, что этот же знак мог функционировать также как чисто фонетический слоговый знак, как предполагал епископ, Эрик допустить никак не мог.

Рис. 31. Прочтения иероглифов Томпсоном: а) te «дерево», «древесина»; числовой классификатор; б) ti «в», «на», «с»; в) tu «на него/нее».

Вот три иероглифа, которые ведущий антифонетист своего времени читал на юкатекском языке. Это выглядит как подрыв всех устоев! Более того, еще в 1944 году Томпсон показал, что пара рыбьих плавников, а иногда и пара полноценных рыб, окружающая лицевой знак «покровителя месяца» в большом иероглифе, который вводит дату по начальной серии на классических монументах, является ребусным знаком [33]. Рыба – это акула, xok (шок) на майя (Том Джонс[102] позднее показал, что это слово дало происхождение английскому слову shark «акула»). Но xok также означает «считать» на майя.

Эти дешифровки были основными достижениями Томпсона, но он не смог их развить. Почему? Ответ в том, что Томпсон находился в плену того же самого мышления, которое в I веке до н. э. привело к абсурдным толкованиям египетских иероглифов Диодором Сицилийским, к столь же абсурдной неоплатонической чепухе Гораполлона в IV веке н. э. и к позднейшим фантазиям Афанасия Кирхера. Эрик проигнорировал урок Шампольона.

В главе под названием «Оглядываясь назад и смотря вперед» Томпсон суммирует свои взгляды на иероглифическое письмо майя. «Иероглифы – знаки анагогические», – утверждает он. Словарь Вебстера определяет анагогику как «толкование слова, отрывка или текста (как в Священном Писании или поэзии), которое находит за пределами буквального, аллегорического и морального смысла четвертый и последний – духовно-мистический смысл». По словам Томпсона, иероглифы выражают не обыденное и приземленное, как язык, а нечто гораздо более глубокое:

«Без полного понимания текста нельзя, например, сказать, относится ли присутствие иероглифа собаки к роли этого животного как носителя огня для человечества или к его обязанности приводить мертвых в подземный мир. То, что такие мистические значения вложены в иероглифы, не подлежит сомнению, но пока мы можем только догадываться об ассоциации, которую имел в виду автор майя. Ясно, что наша обязанность состоит в том, чтобы искать как можно больше этих мифологических аллюзий» [34].

Задача эпиграфиста, таким образом, заключается в том, чтобы найти мифологические ассоциации для каждого знака, и это даст нам «решение иероглифической проблемы», которое в свою очередь «приведет нас, с ключом в руке, к порогу внутренней цитадели души майя и предложит нам войти». Афанасий Кирхер бесспорно подписался бы под этими словами.

Если Томпсон видел мало пользы в антропологах, то еще меньше он видел ее в лингвистах, и утвердился в своем мнении, когда в одном из лингвистических журналов появилась рецензия на его «Иероглифическую письменность майя», написанная лингвистом Арчибальдом Хиллом[103] из университета Вирджинии [35]. В ней Хилл имел смелость предположить следующее: учитывая тот факт, что язык иероглифов известен и в кодексах на сопровождающих иллюстрациях присутствуют подсказки к содержанию текста, неудача дешифровки автора «вызывает подозрение, что недостатки кроются в методе, при помощи которого взялись за проблему». «Настоящая книга показывает многие из этих недостатков. Томпсону неведомо, что его проблема по сути лингвистическая…» Хуже всего то, что «Томпсон предполагает, как и все ученые-майянисты, за исключением Уорфа, что многие из иероглифов представляют собой не слова или языковые конструкции, а универсальные идеи». «Взгляд на эту или любую другую публикацию об иероглифах майя наглядно свидетельствует о том, что тесная связь надписей и языка майя, к сожалению, недооценивается».

Рецензия Хилла, должно быть, была неприятна для Эрика, поскольку она не только отдавала должное Уорфу, но и высмеивала стиль Томпсона как «беспорядочный, перемешанный с цитатами из литературы и искусства».

Ответ Томпсона [36] был скорым и очень характерным: «При написании рецензии нужно что-то знать об обсуждаемом предмете и внимательно прочитать книгу. Доктор Хилл… терпит неудачу в обоих отношениях». «Доктору Хиллу кажется, что он чувствует себя как дома, когда сталкивается с идеями Уорфа о дешифровке. Когда один коллега прочитал мою рукопись, он заметил по поводу обсуждения методов Уорфа: “Зачем опять хлестать эту мертвую лошадь? Нет ни одного человека, который серьезно воспринимает фантастическую работу Уорфа”». Лингвистический подход, по мнению Томпсона, для дешифровки бесполезен: «Невозможно перевести все иероглифы на современный юкатекский язык, потому что многие из них являются идеографическими и во многих случаях соответствующий архаичный термин утерян».

Для защиты своего метода, который Хилл назвал «полуромантическим подходом», то есть использования данных этнологии и мифологии для перевода, Томпсон привел в пример иероглиф, идентифицированный еще в XIX веке как знак для стороны света, chik’in (чик’ин), означающий в юкатекском языке «закат» (и, соответственно, «запад»). Эрик утверждал, что рука, которая появляется над иероглифом солнца, означает «завершение», а вся комбинация – «завершение солнца», будучи полностью логографической. Задним числом мы понимаем, что пример был неудачный, потому что, как теперь общепризнано, рука – это иероглиф chi, и, когда он размещен над логограммой k’in, комбинация действительно читается chik’in. Но что типично для Томпсона: он, как всегда, проигнорировал главную мысль Хилла, сосредоточившись на второстепенных деталях, и Хилл был отправлен Эриком в тот же лимб, куда был сброшен Уорф.

Рис. 32. Иероглиф chik’in «запад».

Однако гораздо более грозный враг Томпсона, чем эти презренные неучи, уже маячил за горизонтом.

К середине ХХ века дешифровка некалендарной части надписей и кодексов продвинулась ненамного дальше, чем за прошедшие полвека. В оценке состояния майянистики, опубликованной в 1940 году, Морли говорил, вероятно, от лица большинства своих коллег: «Время в его различных проявлениях, точная запись его основных феноменов составляет основное содержание письменности майя…» [37]. До сих пор, по утверждению Морли, не обнаружено ни одного названия древних центров майя, «не говоря уже об именах любого из правителей многочисленных городов-государств», и «автор сильно сомневается, что какой-то топоним когда-либо будет найден в каменных надписях майя». «Можно предположить, что оставшиеся недешифрованные иероглифы имеют дело с церемониальными вопросами».

Досадные удары по дешифровке со стороны лингвистов были быстро подавлены Томпсоном, и единственным лучом света в темном эпиграфическом царстве стал анализ надписей Чичен-Ицы, выполненный в 1930-е годы Германом Бейером [38], немцем, работавшим в Средне-Американском исследовательском институте Тулейнского университета Луизианы в Новом Орлеане. Он идентифицировал повторяющиеся последовательности иероглифов, которые мы теперь определяем как сочетания знаков (рис. 33), и, хотя не претендовал на то, что действительно может прочитать или перевести эти последовательности, структурный подход, им примененный, окажется чрезвычайно плодотворным в последующие десятилетия, когда началась великая дешифровка. Бейер был очень хорошим ученым, хотя его вспыльчивый характер часто доводил коллег, например, Морли, до безумия. Когда началась Вторая мировая война, бедного немца, уже заболевшего раком, отправили в концлагерь в Оклахоме, где он умер в 1942 году.

Рис. 33. Сочетания знаков, выделенные Бейером в Чичен-Ице. Все они теперь читаются как К’ак’упакаль.

Другой немец, Пауль Шелльхас, тот самый, который классифицировал богов в кодексах, не скрывал своего пессимизма относительно исследований фонетистов. «Характер иероглифов майя преимущественно идеографический», – писал он в 1936 году, и попытки фонетического чтения Уорфа, по его мнению, вероятно, были последними. Шелльхас был полностью согласен с Лонгом, что иероглифы майя «ни в коем случае не являются подлинным письмом в нашем смысле и не могут быть аналогом египетских иероглифов», так как не способны воспроизвести язык [39].

В 1945 году, в конце войны, когда Шелльхас был уже восьмидесятипятилетним стариком, он опубликовал в шведском журнале «Ethnos» свою последнюю статью [40]. В заголовке был поставлен вопрос: «Дешифровка иероглифов майя: неразрешимая проблема?» Вывод Шелльхаса был безнадежен: проблема действительно неразрешима.

Если это так, то редко в истории науки такое множество блестящих умов и так долго трудились со столь ничтожным результатом.

Так кто же прочтет иероглифы майя? По-видимому, никто.

Глава 6

Новый ветер с Востока

Союз Советских Социалистических Республик был самым неудачным местом, а осень 1952 года – самым неудачным временем для великого прорыва в дешифровке майя. Всего семь лет назад Советский Союз вышел из войны, которая стоила ему двадцати миллионов жизней и невыразимых страданий. У нации, удерживаемой железной рукой самого безжалостного диктатора в мире и терроризируемой политической полицией и системой ГУЛАГа, единственной целью, казалось, было прославление рябого «вождя, учителя и друга», дни которого были сочтены. Сталин умер уже в следующем году, но власть партии, бюрократии и КГБ держалась еще несколько десятилетий.

В те охваченные страхом дни интеллектуальные открытия, похоже, были почти невозможны. С 1946 года и до своей кончины в 1948 году сталинский приспешник Андрей Жданов проводил целую программу ксенофобских репрессий в области искусства и науки, которая фактически остановила творческую работу в университетах и за их пределами. А в 1948 году товарищ Трофим Лысенко одержал победу в борьбе за замену «буржуазной» генетики собственной псевдонаучной версией, поскольку был близок к диктатору, а его противник, выдающийся ученый, создатель учения о мировых центрах происхождения культурных растений Николай Иванович Вавилов, не вызывал доверия Сталина. Ценой инакомыслия были тюрьма или ГУЛАГ.

Представляется невероятным, чтобы в таких ужасающих обстоятельствах в мире советской науки появилось что-то кардинально новое, переворот в науке, тем более в Ленинграде: в 1949 году охваченный паранойей Сталин приказал арестовать почти все руководство города по сфабрикованным обвинениям и, как сам любил говаривать, «укоротил их на голову». Под пологом Академии наук СССР в Ленинградском университете и в научно-исследовательских институтах царствовала ждановщина. Но в октябре 1952 года вышел номер антропологического журнала «Советская этнография» – издания, большей частью посвященного «научному» марксизму-ленинизму и преисполненного восхвалений великого Сталина, – в котором была напечатана статья под названием «Древняя письменность Центральной Америки» [1]. Тридцатилетний, никому не известный автор был сотрудником Ленинградского отделения Института этнографии АН СССР, и эта его статья в итоге привела к разгадке письменности майя и дала возможность далеким владыкам леса говорить с нами своими собственными голосами. Русский, подданный обширных владений Сталина, напрочь изолированный от остального интеллектуального мира, он достиг того, чего не смогли сделать поколения майянистов мирового сообщества.

Юрий Валентинович Кнорозов родился в семье этнически русских родителей 19 ноября 1922 года (12.15.8.10.13 13 Бен 6 Сак по календарю майя) в украинском городе Харькове[104]. В семнадцать лет он поступил в Харьковский университет, но через два года, в июне 1941 года, немецкая армия захватила большую часть Украины. Роковым образом Кнорозов остался в оккупированной зоне. Говорю «роковым образом», поскольку все, кто оказался на контролируемых немцами территориях, рассматривались Сталиным и НКВД, предшественником КГБ, как потенциальные враги и предатели. Это во многом подпортило и биографию Кнорозова: тень недоверия к нему тянулась долгие годы.

В феврале 1943 года, во время кровопролитной третьей битвы за Харьков, ему удалось пересечь линию фронта и добраться до Москвы, где отец Юрия был высокопоставленным чиновником. Только благодаря его влиянию Кнорозов смог поступить на исторический факультет МГУ. Однако война продолжалась, и в марте 1944 года он был призван в армию, но не принимал участия в боевых действиях – после окончания школы ремонтных авточастей был переведен телефонистом в резервный 158-й артиллерийский полк.

Демобилизованный в октябре 1945 года, Кнорозов вернулся в МГУ, где сосредоточился на египтологии, но его внимание привлекали японская литература, арабский язык и письменность Китая и древней Индии. Некоторые из наставников Юрия в университете, считая его прирожденным египтологом, пытались убедить студента отказаться от занятий китайским языком и меньше заниматься археологией и этнологией. Но сравнительные исследования древних систем письма были бесспорно сильной стороной Кнорозова, и его пытливый ум не ограничивался одним Египтом.

Его интересы в этом направлении поддерживались доброжелательным научным руководителем профессором Сергеем Александровичем Токаревым, специалистом по народам Сибири, Восточной Европы, Океании и Америки, – тут у марксизма было преимущество по сравнению с Западом: он поощрял сравнительный подход. Прочитав пессимистичную статью Пауля Шелльхаса о невозможности когда-либо прочесть иероглифы майя, Токарев в 1947 году задал своему блестящему ученику вопрос: «Если вы считаете, что любая система письма, созданная одними людьми, может быть прочитана другими, почему бы вам не попытаться разгадать систему майя?»

Многие считали, что Кнорозов был слишком молод и неопытен для такой сложной задачи, но Токарев ответил так: «Молодость – это время бросать вызов».

Первая задача Кнорозова состояла в том, чтобы выучить испанский язык и начать перевод и комментирование «Сообщения о делах в Юкатане» епископа Ланды. Это стало его диссертацией и основой его новаторской работы по расшифровке [2]. Он закончил обучение в Москве в 1948 году, но из-за подпорченной биографии его не приняли в аспирантуру МГУ. С помощью Токарева он поступил в аспирантуру в Ленинградском государственном университете и получил научную должность в Ленинградском институте этнографии[105]; там он и работал в кабинете на первом этаже Кунсткамеры Петра Великого до самой своей смерти полвека спустя.

Великое достижение Кнорозова показывает, что даже в те дни советские ученые и исследователи могли добиться значительных успехов, если избегали запрещенных тем, таких как менделевская биология, фрейдистская психология и западная социальная теория; быстрое развитие советских ядерных вооружений и космических программ – тому подтверждение. Но, учитывая ждановскую атмосферу, которая царила в исследовательских институтах и журналах, неудивительно, что девятнадцать страниц статьи в «Советской этнографии» предварялись кратким комментарием главного редактора С. П. Толстова, составителя сталинистской диатрибы под названием «Англо-американская антропология на службе империализма». В комментарии же он превозносил марксистско-ленинский подход, позволивший молодому Кнорозову одержать победу там, где потерпели поражение буржуазные ученые[106]. Таким образом, Толстов собственными руками обеспечил боеприпасами человека, который должен был стать злейшим врагом Кнорозова – Эрика Томпсона.

После полумистического и псевдолитературного бреда Томпсона статья Кнорозова кажется образцом логического изложения. Между прочим, ни здесь, ни где-либо еще в своих опубликованных трудах по письменности майя Кнорозов никогда не упоминал священные имена Маркса, Энгельса или Сталина, вопреки тому, что утверждали многие его западные хулители и даже сторонники.

В статье «Древняя письменность Центральной Америки», начав с описания труда Ланды и его взглядов на письменность, Кнорозов переходит к истории попыток дешифровать некалендарные иероглифы майя и исследует удачи и промахи в толковании «алфавита» Ланды, доведя свое повествование до безысходной статьи Шелльхаса 1945 года. Дальнейшее изложение темы закладывает основу для его собственного уникального вклада в дешифровку письма майя.

Как мы помним из первой главы, Сильванус Морли в своей эволюционной теории развития письма следовал схеме, которая восходит к викторианскому антропологу Эдварду Тайлору, предположившему, что системы письма прогрессивно развивались от пиктографических через идеографические (с китайской письменностью в качестве примера) к фонетическому. Резко осуждая эту схему за ее гиперэволюционизм, Кнорозов демонстрирует, что эти предполагаемые стадии сосуществуют во всех ранних письменностях, включая египетскую, месопотамскую и китайскую, и приводит подтверждающие примеры. Эти виды письменностей он называет иероглифическими и располагает майяскую среди них.

Иероглифическое письмо в этом смысле типично для государственных обществ, в которых оно монополизируется классом писцов-жрецов. В таких системах можно найти «идеограммы» (ныне называемые логограммами), которые имеют как смысловое, так и фонетическое значение, фонетические знаки (как моноконсонантные египетские знаки Египта) и ключевые знаки, или детерминативы, – классифицирующие знаки, имеющие только смысловое, но не фонетическое значение.

Вот что Кнорозов, вопреки общему мнению, говорит об «алфавите» Ланды:

«Знаки, приведенные Д. де Ланда, несмотря на столетние нападки на него, действительно имеют то самое звуковое значение, который он им приписал. Это вовсе не означает, конечно, ни того, что эти знаки не могут иметь никаких других значений… ни того, что ими исчерпываются все фонетические знаки иероглифики майя».

Кнорозов согласен с допущением Валентини и Томпсона, что знаки, указанные информаторами Ланды, созвучны названиям букв испанского алфавита, которые Ланда произносил на староиспанском языке. Таким образом, b звучало бы как «бе», l – как «эле», s – как «эсе», а h жрец произнес бы как «аче». Согласно Валентини, сбитые с толку местные жители сопоставили эти звуки с изображениями идеограмм объектов, названия которых приблизительно напоминали то, что они слышали из уст священника, но эти знаки никоим образом не могли быть истолкованы как фонетические.

Кнорозов делает еще одно дополнение, основанное на его обширном знании письменностей древних народов в других частях мира. По его словам, большинство знаков, приведенных Ландой, были не буквенными, а слоговыми и, за исключением чистых гласных, каждый знак обозначает комбинацию согласного и гласного – СГ (как в японской письменности кана).

Принципы, в соответствии с которыми действовали писцы майя, аналогичны принципам других иероглифических систем:

1) знаки могут иметь более одной функции, то есть один иероглиф иногда может быть фонетическим, в других случаях обозначать морфему (наименьшую смысловую единицу)[107];

2) порядок письма может нарушаться в каллиграфических целях (принцип, известный египтологам со времен Шампольона);

3) фонетические знаки могут иногда добавляться к морфемным, чтобы уменьшить двусмысленность в чтении (вспомним, что фонетически-морфемные комбинации составляют большинство иероглифов в китайском письме).

Далее Кнорозов внимательно сравнивает некоторые тексты в кодексах, особенно в Дрезденском, с изображениями, которые их сопровождают. Помимо уникального астрономического содержания (таблицы движения Венеры и таблицы солнечных или лунных затмений) большая часть Дрезденского кодекса содержит бесчисленные 260-дневные подсчеты цольк’инов, разделенные различными способами. Каждый сегмент цольк’ина описывает действие конкретного божества в этот конкретный день. Над соответствующим богом или богиней находится текст, обычно содержащий четыре иероглифа, и по крайней мере один из них, как показали Зелер, Шелльхас и другие предшественники Кнорозова, должен иметь отношение к божеству; затем следует эпитет или предзнаменование. Напомним: это Уорф, в пух и прах разбитый Лонгом и Томпсоном, впервые определил, что первым из знаков в левом верхнем углу должен быть глагол или что-то в этом роде, а вторым, в верхнем правом углу, – объект.

В своей статье Кнорозов обращает внимание на отрывок в нижней части шестнадцатой страницы Дрезденского кодекса, где несколько раз изображена сидящей одна и та же богиня (почти наверняка это молодое лунное божество), лицо которой обращено влево. В тексте над ней ее иероглиф появляется в левом нижнем углу. На каждом рисунке прямо на ее затылке изображена особая птица. В первом случае это мифическая рогатая сова, давно опознанная как «птица Муван», связанная не только с подземным миром, но и с самым верхним, тринадцатым небом. Голову этого же существа можно найти в первой позиции в тексте, а перед ней стоит число 13, записанное при помощи точек и палочек. Логично, что остальные знаки в начальной позиции над нашей богиней Луны должны называть других птиц, связанных с ней, но мы увидим, что в отличие от «птицы Муван», они не имеют графического содержания. Зелер и его последователи, игнорируя «алфавит» Ланды, назвали бы их идеограммами или чем-то подобным. Посмотрим, что с ними делает наш молодой русский.

Рис. 34. Кнорозовская методология. Пояснения к примерам 1–9 см. в основном тексте.

Логика его рассуждения такова (рис. 34):

1) Начнем со знака «запад», впервые идентифицированного Леоном де Рони в 1875 году. Как мы видели в предыдущей главе, в юкатекском майя он читается как chik’in (чик’ин) и состоит из знака, похожего на хватающую руку (фонетический знак chi), за которым следует логографический знак «солнце», k’in.

2) Знак ku [k’u][108] Ланды плюс знак chi появляются над изображением Бога-Стервятника в Мадридском кодексе (параграф 40а) и в других местах. Таким образом, эта комбинация должна читаться как k’u-ch (i) или k’uch (к’уч) – «стервятник» в колониальном майя и современных майяских словарях; последний гласный комбинаций СГ-СГ остается немым при слоговой записи.

3) Знак cu [ku] Ланды плюс неизвестный знак над изображением индюка должен быть словом, читавшимся в колониальном и современном майя как ku-tz(u) или kutz (куц) «индюк». Здесь Кнорозов впервые затрагивает принцип сингармонии, который развивает в более поздних работах: при записи СГ-С (Г) слов типа СГС гласный второго слога обычно (но не всегда) такой же, как гласный первого слога. Поэтому неизвестный знак должен быть tzu.

4) Знак cu [ku] плюс неизвестный знак над изображением богини Луны, несущей ношу (Дрезденский кодекс, 16b и в других местах), должны давать запись ku-ch(u) или kuch (куч) «бремя». Таким образом, неизвестный знак – это chu.

5) Знак chu плюс ca [ka] Ланды плюс ah или ha Ланды над изображением бога-пленника дает запись chu-ka-ah, chukah (чуках) «захвачен». Мы увидим, что это чтение сыграет решающую роль в дешифровке монументальных надписей классических городов.

6) В Дрезденском кодексе (страница 19a) в позиции, которая должна содержать число 11 по системе точек и палочек над столбцом знаков дня, есть три символа. Первый из них стерт, но второй – это один из знаков Ланды для l, то есть предположительно l с неизвестным гласным, а третий – cu [ku]. Так как 11 – это buluk (булук) в юкатекском майя, пропущенный знак должен быть bu, а второй знак для l Ланды – lu.

7) Знак tzu плюс lu над изображением Бога-Собаки в Дрезденском кодексе (21b) и в других местах должен читаться tzu-l(u) или tzul (цуль) – «собака» в одном из самых ранних словарей майя – «Словаре из Мотуля».

8) Возвращаясь к нашей богине Луны с птицами, где она изображена с кецалем: соответствующий иероглиф представляет собой удвоенный знак ku [k’u] Ланды. Это должна быть запись k’u-k’(u), k’uk’ (к’ук’) – «кецаль» на всех языках майя.

9) Неизвестный знак плюс удвоенный знак o (по Ланде) над богиней, изображенной с попугаем ара, должен читаться как mo-o-o или mo’o (мо’о) «попугай ара». Таким образом, неизвестный иероглиф – это mo.

А что насчет иероглифа, который следует за именем каждой птицы?

Кнорозов отмечает фонетическую замену обычного логографического знака месяца Муван (чаще всего он изображается как голова «птицы Муван»), в котором первый знак представляет собой картуш с завитком в нем; таким образом, Кнорозов читает его как слог mu. Он предшествует знаку ti Ланды в иероглифической комбинации, упомянутой выше, а ей, в свою очередь, предшествует u Ланды – притяжательное местоимение 3-го лица. Поэтому мы должны прочитать эту комбинацию как u mu-t(i) или u mut (у мут) «ее птица (или предзнаменование)». Весь блок иероглифов в этом знаменитом отрывке должен быть проанализирован как «[имя птицы], ее птица (или предзнаменование), богиня Луны, предзнаменование или эпитет».

Кнорозов даже находит хороший пример фонетического подтверждения с логографическим знаком «небо, небеса» – kaan (каан), за которым следует аффикс, который он читает как na.

Честно признавая, что некоторые из его прочтений были впервые сделаны Сайрусом Томасом, которым он восхищался, Кнорозов отмечает, что прочтенные слова являются обычными, хорошо известными во всех юкатекских словарях, а не какими-то гипотетическими. Его эпохальная статья завершается так: «Система письменности майя является типичной иероглификой и по своим написаниям слов не отличается от известных иероглифических систем».

Если Кнорозов прав, то «алфавит» Ланды действительно был Розеттским камнем для разгадки письменности майя и кнорозовская методология привела бы к ее полной дешифровке.

Советские СМИ не замедлили раструбить об истории, которая утверждала научный приоритет СССР. Достижения Кнорозова транслировались по всему миру, сообщение появилось даже на страницах «New York Times» от 13 августа 1952 года[109]. Западным эпиграфистам была брошена перчатка, а Томпсон был не тем человеком, который спокойно проглотил бы такой вызов.

Томпсон решил дать первый залп в своей односторонней войне с Кнорозовым в 1953 году в мексиканском журнале «Yan» [3] – недолговечном антропологическом издании под редакцией Кармен Кук де Леонард, хорошего друга Эрика, которая постоянно конфликтовала с мексиканским Национальным институтом антропологии и истории. Первый же абзац Эрика дает читателю подсказку о том, что за ним последует:

«В последние годы исходящие из Москвы претензии на “впервые в мире” перешли от изобретения подводной лодки к изобретению бейсбола. Малоизвестное заявление подобного рода относится к открытию принципов, которые являются ключом к расшифровке иероглифического письма майя Центральной Америки…».

После подробного цитирования тенденциозного введения Толстова, превозносившего марксистско-ленинскую методологию, Томпсон утверждает, что Кнорозов повторяет ту же мантру, хотя на самом деле молодой советский ученый в первом разделе статьи поставил в вину Томпсону и Морли мистический подход к иероглифам, связанный с их представлениями о культе времени, что было вполне справедливым обвинением!

Напомним: Томпсон, как терьер, грызущий крысу, до последних дней воевал с Уорфом, пролив немало чернил по поводу его мелких ошибок, но не обращая внимания на важные замечания Уорфа. Точно так же он поступил и с новой угрозой, на этот раз из-за железного занавеса. Томпсон упрекает русского в том, что пять из его пятнадцати расшифровок (хотя Кнорозов и сам это указал) были уже сделаны Томасом, который, как едко заметил Томпсон, «работал задолго до Ленина». Затем Томпсон прошелся насчет досадной ошибки Кнорозова: Юрий Валентинович идентифицировал животное в Дрезденском кодексе (страница 13c) как ягуара, хотя это безусловно олениха. Эрик с торжеством приводит изображение этого существа рядом с несомненным изображением ягуара из Дрезденского кодекса, «чтобы читатели могли поразмышлять о марксистских ягуарах». Поскольку Кнорозов довольно неточно прочитал иероглифическую комбинацию, сопровождающую этот рисунок, как chakmool (чакмооль) «великая лапа» – эпитет для ягуара, все эпиграмматическое здание, наспех сооруженное русским, рассыпается как карточный домик к вящей радости Томпсона.

В конце своей высокомерной рецензии Томпсон ставит вопрос, есть ли у Кнорозова «честь ученого» (ответ конечно же звучит как «нет») и заключает:

«…это может служить прекрасным примером эффекта строгого контроля партии над небольшой группой ученых в России. К счастью для свободного мира, остается надеяться, что это касается и военных разработок».

Великий майянист высказался: методология Кнорозова не стоит даже пары строк, а его так называемая «дешифровка» – марксисткая фальшивка и уловки советской пропаганды.

При жизни Томпсона редкий ученый-майянист осмеливался перечить этому Великому Панджандруму[110] в любой сфере, и уж тем более в печати. Но в 1955 году шведский лингвист и синолог Тор Ульвинг опубликовал в журнале «Ethnos» замечательную оценку статьи Кнорозова 1952 года [4]. После краткого изложения советского подхода и выводов Ульвинг пишет:

«Задача экспертов по иероглифам майя – дать окончательный вердикт о значении новой дешифровки, кратко изложенной здесь. Но даже сейчас можно с уверенностью сказать, что ее важность в истории дешифровки иероглифов майя не может быть поставлена под сомнение (Ульвинг, вероятно, не читал диатрибу Томпсона. – М.К.). Неприятный факт, что она представлена на языке, недоступном большинству ученых западного мира, не должен служить им оправданием, чтобы не ознакомиться с ней досконально. Впервые было показано, что система письма построена в соответствии с принципами, преобладающими в других примитивных письменностях. Это сам по себе убедительный признак того, что новая дешифровка покоится на надежной основе. Кроме того, трудно поверить, что такая непротиворечивая система слоговых знаков с фонетическими значениями, которые, кажется, соответствуют всем комбинациям, где они встречаются, могла бы быть разработана, если бы она не была верной».

Возможно, Швеция и была открыта для нового направления исследований, но безусловно не Германия, родина Фёрстеманна, Зелера и Шелльхаса. В 1956 году на Международном конгрессе американистов молодой немецкий эпиграфист Томас Бартель, который был шифровальщиком вермахта во время войны, принял эстафету от Томпсона, правда, без полемики в стиле холодной войны [5]. На этой встрече присутствовал и Кнорозов, которому удалось войти в окружение основателя сибирской археологической школы академика Окладникова и выступить с докладом на английском языке в той же секции, что и Бартель. К этому времени у противников кнорозовской методологии было гораздо больше возможностей для критики, поскольку Кнорозов в 1955 году выпустил более амбициозную работу, опубликованную на испанском языке. Его новые предложения включали большое количество в основном морфемных чтений, и я должен с некоторой горечью признать, что даже те из нас, кто симпатизировал его подходу, уже тогда почувствовали, что Юрий Валентинович отклонился от цели – или, по крайней мере, не привел аргументы столь же сильные, как в его фонетических прочтениях, основанных на «Сообщении…» Ланды.

Как бы то ни было, Бартель открыто заявил, что кембриджская (то есть Томпсон) и гамбургская (где Бартель тогда преподавал) школа смотрят на проблему Кнорозова одинаково скептически.

Карьера Бартеля любопытна. Его путь в дешифровке во многом шел параллельно кнорозовскому, но, в отличие от советского коллеги, Бартель оставил мало интеллектуальных наследников. Оба посвятили свою жизнь эпиграфике, оба пытались разгадать письменность майя, и оба сосредоточились на письменности ронго-ронго с отдаленного острова Пасхи. На мой взгляд, ошибкой Бартеля была его непоколебимая преданность антифонетической традиции своих немецких предшественников, – он специально подчеркивал, что его статья в Копенгагене была опубликована в пятидесятую годовщину смерти Фёрстеманна. Но, возможно, дело было просто в его нежелании видеть в письменности майя настоящую систему письма, подобную существовавшим в цивилизациях Старого Света. Опыт Кнорозова в сравнительных исследованиях, будь он марксистский или нет, дал русскому ученому основу, которой западным ученым не хватало.

Тридцать пять лет назад Мерида была тихой заводью Мексики, городом, состоящим в основном из одноэтажных белых домов, с толпами бронзовокожих женщин майя на улицах и рынках, одетых в ослепительно-белые уипили. Юкатекский майя все еще можно было услышать повсюду, и город имел заслуженную репутацию безопасной, безупречно чистой провинциальной столицы.

В марте 1955 года я женился на дочери известного генетика и русского изгнанника Феодосия Добржанского[111]. Софи была бакалавром антропологии в Рэдклифф-колледже, а я – начинающим аспирантом в Гарварде. Мы встретились за лабораторным столом, наполняя человеческие черепа горчичным зерном, чтобы измерить его объем. На следующие рождественские праздники я предложил отвезти ее в область майя, которую она никогда не видела, и в конце декабря – начале января 1955–56 года [6] мы оказались в Мериде, которая стала базой для экскурсий по таким памятникам, как Ушмаль и Чичен-Ица.

Наша гостиница называлась «Монтехо». Это был совершенно старомодный отель в колониальном стиле. Мы с женой пришли в полный восторг, узнав, что его гостьей была знаменитая художница института Карнеги археолог Татьяна Проскурякова, стройная, нервная шатенка слегка за сорок. Я был знаком со многими сотрудниками института Карнеги, в том числе и с Эриком Томпсоном, потому что их штаб-квартира в Кембридже на Фрисби-Плэйс, 10 располагалась бок о бок с музеем Пибоди, где базировался департамент антропологии Гарварда, поэтому Таня была, можно сказать, старой знакомой.

Таня интересовалась письменностью майя, но всегда подчинялась мнению Эрика, как и остальная часть сотрудников Карнеги, – ее эпохальные открытия об историческом содержании надписей майя должны были увидеть свет только через пять лет. Кроме того, Таня была известна своей строптивостью, о которой ходили легенды. Если бы вы спросили: «Таня, разве сегодня не прекрасный день?» – Таня бы это опровергла, а через несколько минут прокомментировала, какая была хорошая погода. Учитывая эту ее черту и интерес к русским темам (как и мои тесть и теща, она тоже была изгнанницей), неудивительно, что ей была бы любопытна работа Юрия Кнорозова.

Одна из моих маний – коллекционирование книг о Мезоамерике. Эта болезнь началась в студенческие годы, но я о ней ни разу не пожалел. Бродя по разбросанным по Мериде книжным магазинам, случайно и плохо укомплектованным, мы наткнулись на одну из последних копий великого раннеколониального словаря юкатекского майя, изданного Мартинесом Эрнандесом, вместе с неряшливо напечатанной брошюркой [7], опубликованной в «Рабочей библиотеке», вероятно, легальным крылом тогдашней запрещенной Коммунистической партии Мексики. В то время как другие названия этой серии включали «Экономические проблемы социализма в СССР» И. В. Сталина и «Как быть хорошим коммунистом» Лю Шаоци, эта представляла собой неавторизованный испанский перевод основной части кнорозовской бомбы из «Советской этнографии» 1952 года.

Я перечитал ее несколько раз. Это имело смысл, это было первое разумное рассмотрение некалендарной части иероглифики майя, которое я читал. В свете того, что я знал о восточных письменностях (я только что провел два года на Тайване и в то время изучал японский язык в Гарварде с Эдвином Райшауэром[112]), это имело еще больший смысл. Поскольку Софи говорила на английском и русском, мы решили, что работа Кнорозова достойна стать известной и в более широкой аудитории – в Соединенных Штатах и других странах.

Таня купила ту же брошюру, и, когда она закончила читать, мы поняли, что она глубоко заинтересована выводами Кнорозова. Но, полагаю, до смерти Томпсона она разрывалась между внутренней убежденностью, что Кнорозов может быть прав, и опасением перед неодобрением Эрика. «Может, у него что-то есть, но я просто не знаю», – была ее обычная реакция на работы Кнорозова.

Я гораздо меньше опасался столкнуться с Томпсоном, хотя был всего лишь молодым неофитом в майянистике, а Томпсон занимался этим десятилетиями. Годы строгой дисциплины в школах-интернатах Новой Англии воспитали во мне нежелание безропотно признавать чью-то власть, и я всегда соглашался с Томасом Джефферсоном, что «небольшое восстание время от времени – это хорошо». Как бы ни уважал я Эрика Томпсона за его безмерную эрудицию, я чувствовал, что в некоторых аспектах король-то голый. Одним из таких моментов был его категорический отказ признать приоритет ольмеков Веракруса и Табаско, создателей колоссальных каменных голов, в развитии мезоамериканской цивилизации по сравнению с классическими майя. Эрик накопал огромное количество фактов, чтобы сокрушить ольмекскую гипотезу и ее защитников, но я имел дерзость опубликовать опровержение, когда был еще аспирантом, тем самым охладив надежды сторонников Томпсона на меня как на достойного их последователя.

Другим актом моей подрывной деятельности было письмо непосредственно Кнорозову, выражавшее интерес к его работе и поддержавшее его идеи о ранних системах письма. В одном абзаце этого письма от 20 августа 1957 года я сказал:

«Если я правильно понимаю вашу точку зрения, письменность майя была бы очень похожа на современную японскую письменность. Как вы знаете, у японцев есть большое количество китайских идеограмм (кандзи), чтобы выразить корни слов; для такого по существу безаффиксального языка, как китайский, этого было бы достаточно, но не для грамматически сложного японского. Соответственно, японские аффиксы выражаются слоговыми знаками (кана), в конечном счете полученными из идеограмм. Однако любое японское предложение может быть выражено полностью при помощи каны. Похоже, что именно эта двойственная природа письма майя ввела Томпсона, с одной стороны, и Уорфа, с другой, в заблуждение. Вы убедительно продемонстрировали слоговую запись аффиксов в письме майя, и так называемые дешифровки Томпсона – не более чем догадки о значении некоторых идеограмм».

Я ошибался насчет аффиксации: слоговая запись оказалась гораздо более распространенной в письменности майя, чем я думал. Я ошибался и в отношении идеограмм. Но все это было частью переписки, которая длилась годами. Я испытываю чувство глубокого удовлетворения, представляя недоумение шпионов, которые вскрывали и читали эту почту, поскольку это было время, когда ЦРУ просматривало всю переписку с Советским Союзом, а их коллеги из КГБ выполняли аналогичную работу на другой стороне.

Докторская диссертация Кнорозова, посвященная «Сообщению о делах в Юкатане» Ланды, вышла в 1955 году отдельной книгой, и он прислал нам с Софи экземпляр. Мы написали хвалебную рецензию в журнале «American Antiquity», особо отметив работу Кнорозова по дешифровке письма майя. Это, должно быть, расстроило Томпсона, но что по-настоящему разъярило великого майяниста, так это то, что мы обратили внимание на сравнение Томпсона с Афанасием Кирхером, сделанное советским ученым. Ситуация еще больше осложнилась, когда в 1958 году в том же журнале появился перевод Софи новой статьи Кнорозова, в котором были изложены его методика и результаты дешифровки [8], обеспечившие взглядам диверсанта из-за железного занавеса широкую аудиторию среди майянистов и лингвистов.

Одним из них был Дэйв Келли – Дэвид Хьюмистон Келли, если называть его полным именем, безусловно уникум в анналах исследований майя [9]. Живая смесь ирландского лукавства и трезвости янки Новой Англии, внушительные размеры, лысая голова и улыбка лепрекона – на профессиональных встречах он всегда мог представить доклад, который, по мнению многих, казался неправдоподобным и даже возмутительным, но, как правило, был основан на безупречных исследованиях.

Я знал Дэйва со времен, когда мы были студентами в Гарварде, и меня всегда поражали его обширные знания всего странного, диковинного и необычного в любой точке мира. НЛО, генеалогия ирландских и армянских правителей, транстихоокеанские контакты и потерянные континенты – все это привлекало его внимание на разных этапах карьеры. Дэйв прирожденный нонконформист, и неудивительно, что он пошел своим собственным путем дешифровки майя, к недовольству Эрика Томпсона.

Ист-Джаффри – восхитительная старомодная деревня в Нью-Гемпшире в тени горы Монаднок, и именно там, в викторианском каркасном доме двух своих теток, Дэйв провел большую часть юности. Я никогда не забуду день, когда он пригласил меня и друзей-студентов к себе в гости. Две старые девы приняли нас, сидя в креслах-качалках. На третьем этаже находилась комната Дэйва с жуткой настенной росписью, нарисованной его младшим братом и изображающей сцену разрушения мира из Дрезденского кодекса. Полки были забиты книгами по археологии, научно-фантастическими журналами самого странного сорта и литературой по НЛО. Дэйв был явно самый необычный студент Гарварда.

Он родился в Олбани в семье ирландского католика и матери-янки и провел свои первые годы в школе в северной части штата Нью-Йорк. Его карьера археолога началась в пятнадцать лет. Тетя Дэйва Элис Хьюмистон, одна из двух старушек, которых я встретил в Ист-Джаффри, была тогда главным каталогизатором библиотеки Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и подругой Маргарет Морли, племянницы Сильвануса Морли. Мисс Морли порекомендовала ей книгу «Копая на Юкатане» Энн Экстелл Моррис (жены одного из археологов института Карнеги), которая могла заинтересовать мальчика [10]. Тетя Элис прислала книгу племяннику. Две иллюстрации очаровывали его: на одной, ближе к началу, была изображена огромная земляная насыпь в Чичен-Ице, на которой стояли люди, в то время как на второй, ближе к концу, эта же насыпь превратилась в блистательный «Храм тысячи колонн». Как рассказывал Дэйв, «я подумал: эй, это то, чем я хотел бы заняться».

Несколько лет спустя Дэйв написал Альфреду Тоззеру о своем желании попасть в Гарвард и получил ободряющий ответ. В 1946 году, после трехлетнего пребывания в армии, Келли поступил на первый курс Гарварда и стал одним из двух последних учеников Тоззера (вторым был Уильям Сандерс, который будет специализироваться по Центральной Мексике[113]). Тоззер был требовательным учителем: он за минуту исписывал библиографией всю доску в комнате для семинаров, и каждый студент должен был прочитать все, включая даже те источники, которые противоречили точке зрения Тоззера. «В список входили и работы таких ученых, как Эрик, – рассказывал Дэйв, – которых Тоззер не слишком любил и чье мнение не всегда уважал».

Нам с Дэйвом повезло: отдел исторических исследований института Карнеги, который отвечал за изучение майя, занимал старое здание рядом с музеем Пибоди, и Дэйв много общался с Эриком Томпсоном и Таней Проскуряковой. Правда, Келли признает, что его отношения с Томпсоном никогда не были особенно тесными. Эрику явно не нравились нонконформистские взгляды Дэйва на историческую природу классических монументов и надписей, его неприятие корреляции Томпсона (или GMT), его теории о транстихоокеанском распространении мезоамериканского календаря с запада на восток, (тема докторской диссертации Дэйва) и его интерес к фонетизму.

Келли и Кнорозова свел вместе случай, который сделал Дэйва самым пылким приверженцем России на Западе. Летом 1956 года он находился в Шотландии и Ирландии – причем, что характерно для Дэйва, изучая генеалогию Вудро Вильсона для своего друга, писавшего биографию двадцать восьмого президента США. Келли воспользовался своим пребыванием в Европе, чтобы отправиться в Копенгаген на Международный конгресс американистов [11]. Он был потрясен докладом Кнорозова, о котором раньше никогда не слышал, и познакомился с ним, общаясь на испанском, – единственном общем языке, при том что оба, по словам Дэйва, говорили плохо.

Осенью, вернувшись в Гарвард, он обнаружил настоящий заговор. Студенты и аспиранты, интересовавшиеся Мезоамерикой, объединились в неформальный семинар; мы назвали его по-испански «Меса куадрада» («квадратный стол») – в подражание «Меса редонда» («круглый стол»), что много лет работал в Мексике. Докладчики, которых нам удавалось пригласить, и наши студенческие беседы были намного интереснее, чем официальные серии семинаров, проводившиеся профессорами антропологии, и посещаемость этих полулегальных собраний, к раздражению администрации, росла быстрее, чем учебных семинаров.

В 1956–57 учебном году пришла моя очередь быть председателем «Квадратного стола», и при тайной помощи Тани я организовал вечернюю сессию, полностью посвященную значению работы Кнорозова. Это была настоящая научная сессия. Доклады по египетской письменности Уильяма Стивенсона Смита[114] из Бостонского музея изобразительных искусств и по китайской письменности китайского ученого из Яньцзинского института в Гарварде (его имя я подзабыл) соответствовали духу сравнительного подхода Кнорозова к ранним системам письма. Историческую ретроспективу попыток фонетической дешифровки представил лингвист Джон Кэрролл, душеприказчик Уорфа, рассказав об этом злосчастном новаторе, а для изложения теории и дешифровки Кнорозова у нас был Дэйв Келли. Я до сих пор храню предварительный план заседания, составленный Таней Проскуряковой (приложение А), который наглядно показывает, что у нее был совершенно современный подход к этой спорной теме и что она на годы опережала свое время.

Я подумал, было бы справедливо предоставить Эрику Томпсону возможность изложить свою точку зрения, но он отверг наше приглашение, вероятно, под ложным предлогом, что ему не позволит высокое давление. Защищать свою позицию в публичной дискуссии, особенно перед какими-то аспирантами, было просто-напросто не в стиле Эрика.

Дэйв продолжил преподавание в Техасском технологическом колледже в Лаббоке и написал работу, оказавшую столь сильное влияние на взгляды многих исследователей, что Томпсон старательно игнорировал ее до конца своей жизни. Статья «Фонетизм в письменности майя» появилась в 1962 году в уважаемом мексиканском журнале «Estudios de Cultura Maya» («Исследования культуры майя»). Это была обстоятельная и вдумчивая защита фонетических слоговых чтений Кнорозова, опровергающая все более частые и резкие нападки Томпсона [12]. Келли впервые применил кнорозовскую методологию в совершенно новой области – в анализе монументальных надписей[115].

В то время как классическая цивилизация майя Южных низменностей приходила в упадок, великий город Чичен-Ица в центре северной части полуострова Юкатан переживал период бурного роста. В течение нескольких десятилетий IX века на отдельных каменных притолоках высекались длинные иероглифические тексты (некоторые были опубликованы Джоном Ллойдом Стефенсом в XIX веке). Именно в этих надписях Герман Бейер выделил повторяющиеся комбинации иероглифов еще в 1930-х годах, и один из них привлек внимание Келли.

Рис. 35. Иероглиф для lak’in (лак’ин) «восток».

В этом конкретном сочетании Дэйв узнал слоговые знаки Ланды (и Кнорозова) ka [k’a], ku [k’u] и ca [ka], а также перевернутый знак дня Ахав, который Кнорозов идентифицировал как la в иероглифе для «востока», lak’in (лак’ин). Перед знаком la был заштрихованный иероглиф, который, как заключил Дэйв, был аллографом (или вариантом) «открытого» знака, прочитанного русским ученым как pa. Вместе все иероглифы составляли запись имени k’a-k’u-pa-ka-l(a) или K’ak’upakal (К’ак’упакаль) «Огненный Щит» – упомянутого в юкатанских хрониках доблестного военачальника ица. Это было огромным достижением, поскольку выяснилось, что личное имя в надписи на камне было записано писцами, соблюдавшими правила, открытые Кнорозовым. Успех Келли предвещал появление современного поколения дешифровщиков и подтвердил справедливость предвидения Стефенса, что истории, записанные в колониальных документах, могут быть каким-то образом связаны с событиями в древних городах майя.

Рис. 36. Прочтение Келли имени К’ак’упакаля в Чичен-Ице. Эти варианты написания основаны на майяском фонетическом силлабарии.

Несмотря на то, что Томпсон неодобрительно относился к тем, кто, как он считал, находились на грани сумасшествия, Келли упорствовал в своей решимости поставить фонетизм на твердую основу – как я уже говорил, под всем его ирландским озорством лежала скала здравого смысла. Когда в 1976 году, через год после смерти Томпсона, появился массивный том Келли «Дешифруя письменность майя» [13], даже самые верные последователи Томпсона столкнулись с неопровержимыми доказательствами, что Кнорозов был прав, а Эрик полностью неправ.

Но вернемся в 1957 год. С окончанием программы археологии майя института Карнеги Томпсон покинул Соединенные Штаты и нашел себе новый дома в Саффрон-Уолдене, в графстве Эссекс, где погрузился в подготовку своего давно запланированного «Каталога иероглифов майя» – непомерной по объему работы, которая была опубликована пять лет спустя [14]. Мы продолжали переписываться, и я все пытался объяснить ему, почему я думаю, что Кнорозов и Келли в чем-то правы. Но он все еще был раздражен нашей рецензией на книгу Кнорозова и сравнением с Кирхером. 27 октября он сел печатать мне это письмо[116]:

«Дорогой Майк!

Ты не можешь поверить – безусловно нет,

когда эпохи мира громоздятся сверх меры —

нет, ты не поверишь,

что́ в своей невинности

эти старые доверчивые дети с улицы

выдумывают…[117]

И что это за дети? Не Кристофера Фрая, а шабаш ведьм, бешено скачущих в полуночном небе под командой Юрия. Дэйв Келли, который гоняется за Кецалькоатлем, Шипе, Тонатиу и Шолотлем[118]по ту сторону тихоокеанских атоллов с той же легкостью, с которой я когда-то гонялся с сачком за пестроглазками и адмиралами по известняковым карьерам той Англии, что исчезла в 1914 году, а также Берленд[119]и эти беглые монашки из «Центра Искусств Аббатства» в священном Нью-Барнете, грациозно пляшущие на пуантах на сосудах с дымящимся какао. Или трепетная, бедная, мучающаяся без секса Таня, ожидающая от оракула некогда святой Руси дрожки, которые унесут ее к чеховскому блаженству… Что ж, старый бык, конечно, должен стоять в стойле, но он не там; он спокойно пережевывает жвачку на пастбище. Я припоминаю, как два года назад все говорили, что со старым Дж. Э.С.Т. покончено; С-14[120]отправил его корреляцию на небеса, а он единственный, кто этого не знает… Что ж, как мне теперь кажется, с новыми определениями С-14 старая корреляция 11.16.0.0.0 вновь заняла свое место на вершине, где очевидно и должна находиться, если основываться на исторических, астрономических, археологических и всех прочих аргументах.

Я могу невозмутимо наблюдать за Берлендом и Дэйвом Келли, бегущими за Юрием, потому что я точно знаю, что с Юрием произойдет то же самое, что со всеми, кто пытался прочесть иероглифы подобным образом – от Сайруса Томаса до Бенджи Уорфа. Теперь, когда я обнаружил, что в письменности майя существует по меньшей мере 300 аффиксов (на сегодняшний момент их 296, и я еще не закончил), я более чем уверен, что системы, которую предлагает Юрий, никогда не существовало.

Вот почему я не должен проверять свое стариковское давление перед тем, как прочесть о последнем прорыве Юрия[121]. Наблюдая вид в стиле Констебла на славный старый дом из красного и белого кирпича на том конце долины и благополучно пережив мое возвращение в XVIII век (при условии, что временами можно очень удачно быть слепым), я все воспринимаю спокойно и продолжаю работать над своим каталогом иероглифов майя, который, я знаю, станет в будущем неиссякаемым источником для Юрия и прочих из его компании – тех, кто к своему удовлетворению докажет, что иероглифы на последнем пленнике на стеле 12 из Пьедрас-Неграса[122]гласят Epstein me fecit[123]. Вот почему у меня уже не поднимается давление, и я остаюсь в стороне от вашего Квадратного стола, ибо, как сказал поэт

Я смогу управлять бурной страстью своей,

С увяданием сил становиться мудрей,

Не от хвори слабея – от убыли дней[124].

Что ж, Майк, ты собираешься увидеть 2000 год. Наклей это письмо на форзац «Иероглифической письменности майя» и посмотри, так ли я неправ.

Твой

медленно угасающий

Эрик Т.»

Эрик был отчасти прав в одном отношении: каталог на некоторое время стал незаменимым инструментом для эпиграфистов, и последователи Юрия, конечно, его использовали, однако в конце концов он вышел из употребления. Но – вот ирония жизни! – все современные специалисты по иероглифам принадлежат к кнорозовской «компании».

В своем ответе Эрику я вновь предположил, что он не задумывался над общей теорией письма майя, выдвинутой его антагонистом, а сосредоточился только на деталях, – и вновь не был услышан. Вскоре из-под его пера появилось еще одно послание, где, в частности, говорилось:

«Спасибо за твое доброе письмо. Я думаю, что мы говорим на разных языках. Я не утверждаю, что в письме майя нет фонетического элемента, особенно ко времени написания нынешней версии Дрезденского [кодекса]. Я возражаю против подхода К., которого считаю совершенно неподготовленным. Прекрасно, может он пару раз и забил гвоздь правильно, но я вложил бы ему в уста три строки из Купера[125](хотя слово “болван” некорректно в его случае):

Я точно не всегда совсем неправ;

Все, что придумал я, сплошной обман,

Случайно может прав быть и болван».

Еще топлива было подброшено в огонь, когда вышеупомянутая статья Кнорозова в переводе моей жены в 1958 году вышла в журнале «American Antiquity» [15]. В ней уже Кнорозов уколол Томпсона:

«Некоторые авторы считают дешифровкой любую похожую на правду интерпретацию неизвестных знаков», – и продолжил: «В отличие от определения значения отдельных иероглифов при помощи косвенных указаний, дешифровка – начало точного фонетического прочтения слов, записанных в иероглифической форме. В результате дешифровки изучение текстов становится разделом филологии».

Другими словами, Кнорозов отказывал Томпсону в любых заслугах как дешифровщика. В качестве примера томпсонского «метода» Кнорозов привел интерпретацию Эриком иероглифической комбинации, означающей «собака», уже прочитанной Кнорозовым как tzul (цуль). Она состоит, напомню, из двух знаков, один из которых выглядит как ребра и позвоночник животного. Томпсон говорит, что это метафорический знак для обозначения собаки, потому что в мезоамериканской мифологии собака сопровождает тени мертвых в загробный мир, – едва ли это случай дешифровки в кнорозовском определении. Кстати, обсуждаемый иероглиф является прекрасным примером ребусного происхождения фонетических знаков, поскольку в юкатекском языке майя tzul (цуль) означает и «собака», и «позвоночник», конечным результатом чего является слоговой знак tzu[126].

Нарастающее раздражение и горечь Томпсона красноречиво раскрываются в комментарии, опубликованном им в том же году [16]:

«В рецензии (той, что вышла в журнале “Yan”. – М.К.) я довольно пространно изложил мое неблагоприятное впечатление о первой статье этого русского Кнорозова, который, идя по стопам столь многих дискредитированных энтузиастов, утверждает, что обнаружил приютившийся в лоне марксистской философии ключ к расшифровке иероглифов майя. Недавно появилась его вторая и гораздо более полная публикация, содержащая большое количество предполагаемых дешифровок. Мой энтузиазм по-прежнему крайне заморожен».

Несмотря на утверждение о бесполезности публикаций Кнорозова, Томпсон тратил немало времени на их опровержение, хотя никогда не удосуживался даже внимание обратить на десятки сумасшедших и полусумасшедших попыток разгадать иероглифы майя, что появлялись каждое десятилетие. Но что сделало Кнорозова еще более опасным для престижа Томпсона, так это то, что его работа появилась на английском языке в журнале, который был и остается самым уважаемым для всех археологов США, будь то майянист или нет. Поэтому неудивительно, что суровая отповедь Эрика Кнорозову появилась в том же журнале в 1959 году [17]. Названный «Системы иероглифического письма Средней Америки и методы их дешифровки», этот текст демонстрирует все промахи Томпсона и отсутствие хотя бы одной сильной стороны в его методологии. Повторив еще раз аргументы Валентини об «алфавите» Ланды, он переходит к миссионерским системам письма, использовавшимся испанцами в Мексике XVI века, таким как тестерианское (ребусное) письмо, с помощью которого монахи пытались приобщить местное население к письму фонетическому, и предполагает, что «алфавит» Ланды был одной из таких попыток.

Томпсон рассматривает эти попытки как совершенно бесперспективные и бессмысленные: все они «полностью дискредитированы» (одно из любимых его выражений). Оставшуюся часть статьи он тратит на бомбардировку некоторых деталей дешифровок своего оппонента и более всего – на изменение обычного порядка чтения слева направо, игнорируя тот факт, что изменение порядка чтения из-за эстетических или каллиграфических соображений было указано Кнорозовым среди других его базовых иероглифических принципов.

Но наш друг Афанасий Кирхер гордился бы этим абзацем Эрика:

«Ни один посланник с огненным лицом меня не наставлял, как сказал Хаусман[127]. Я не могу утверждать ни что расшифровал иероглифы майя, ни что знаю какую-либо систему, которая заменила бы ту, которую я раскритиковал, потому что подозреваю, что письмо майя само выросло, как Топси[128]. Ребусные написания, безусловно, являются важным фактором, как и ребусные рисунки. Очевидно, что иероглифические элементы представляют как слова, так и слоги (часто омонимы). Существуют идеограммы, иероглифы, корни которых лежат в мифологии (так называемые метафорограммы. – М.К.) и кусочки с полдюжины других способов пытаться писать (курсив мой. – М.К.)».

В своем каталоге 1962 года Томпсон демонстрирует то же самое поверхностное понимание письменности: «Короче, нас смущает эта медленно растущая бессистемная мешанина. Конечно же, у мешанины не может быть ни ключа, ни замка[129]» [18]. Но на вопрос, как писец мог общаться при помощи такой мешанины или как такие сообщения могли быть прочитаны в любом смысле этого слова, Томпсон так и не ответил, так же как Кирхер тремя веками ранее.

Одна из последних диатриб Эрика против «красной угрозы» появилась в 1971 году в предисловии к третьему изданию его «Иероглифической письменности майя» [19]. Как обычно, Эрик ошибочно излагает позицию Кнорозова, утверждая, что последний рассматривает письменность майя только как фонетическую, а затем заносит над головой русского дубину холодной войны:

«Я считаю очень важным, что в фонетической системе, как и при взломе кода, скорость дешифровки увеличивается с каждым вновь установленным чтением. Прошло уже девятнадцать лет с тех пор, как под фанфары герольдов в камзолах из СССР было объявлено, что после почти столетия неудачных буржуазных усилий проблема была решена при помощи марксистско-ленинского подхода. Я бы с радостью совершил паломничество к могиле Маркса на Хайгейтском кладбище, чтобы выразить свою благодарность, если бы это было действительно так. Увы! Первый поток предполагаемых дешифровок так и не вырос в реку, как это должно быть при успешной разгадке фонетической системы, а давно высох».

В последний раз Томпсон лягнул Кнорозова в брошюре «Иероглифы майя без слез» [20], вышедшей в Британском музее (1972), которая теперь выглядит чистым курьезом, несмотря на ее элегантный внешний вид (к слову, труды Кирхера тоже были опубликованы очень качественно – роскошные книжные альбомы своей эпохи).

Задним числом мы понимаем, что Томпсон был полностью неправ, а Кнорозов стоял на верном пути. Но и читатель может спросить, почему после статьи Кнорозова 1952 года потребовались годы, чтобы поток дешифровок вырос в реку? Почему дешифровка письма майя заняла так много времени по сравнению, скажем, с египетской письменностью, или клинописью, или иероглифическим хеттским? Жаль признать, но основная причина заключалась в том, что почти все пространство майянистики было владением одного очень влиятельного ученого, Эрика Томпсона, который в силу своей личности, доступа к ресурсам института Карнеги, обширных знаний и жесткого, даже жестокого ума оказался способен остановить русскую волну вплоть до своей кончины в 1975 году. Большинство майянистов той поры, а некоторые и по сей день имели слабую подготовку в лингвистике или эпиграфике и по умолчанию оставили эту сферу Эрику, который, бомбардируя каждый их шаг бесконечными ссылками на мертвых поэтов и греческих богов, фактически лишил их возможности критического мышления.

Даже крупная публикация Кнорозова на эту тему, огромная и подробная «Письменность индейцев майя» [21], вышедшая в 1963 году, не произвела большого впечатления на сторонников Томпсона, хотя моя жена выполнила перевод ее избранных фрагментов с типично осторожным введением Тани. Я подставил под топор собственную шею в 1966 году, когда моя книга «Майя» [22] стала первой популярной работой о цивилизации майя, высоко оценивающей подход Кнорозова, – рецензии экспертов были абсолютно негативными. А в 1976 году Артур Демарест, тогда еще учившийся в Тулейнском университете Луизианы, смог опубликовать спорную и неосмотрительную критику дешифровки Кнорозова в уважаемой серии [23], содержавшую весьма высокомерное утверждение: «Едва ли вызывает сомнение вывод, что кнорозовская дешифровка недействительна… Он не первый ученый, предложивший ошибочную дешифровку, и, вероятно, не последний».

Диссиденты вроде Дэйва Келли и меня оказались вне круга почитателей Эрика Томпсона по мере того, как развивались наши взгляды на письменность майя. Но за пределами археологии мы нашли целую группу союзников. Лингвисты не забыли беспардонного обращения Томпсона с их коллегами Бенджамином Уорфом и Арчибальдом Хиллом. Некоторые из специалистов по языкам майя, например, весьма уважаемый Флойд Лаунсбери из Йельского университета, высоко ценили работы Кнорозова и знали гораздо больше, чем Эрик, о системах письма в целом. И до меня даже донесся слух, что один выдающийся лингвист категорически утверждал, что, как только Томпсон отправится к праотцам, он, лингвист, тут же разгадает письмо майя!

Как бы самонадеянно это ни звучало, в том, что сказал анонимный филолог, была доля правды: взлет великой дешифровки наступил только после смерти Томпсона в 1975 году и вклад лингвистов в этот необыкновенный интеллектуальный подвиг был очень важным.

В последний год своей жизни Томпсон был удостоен рыцарского звания в знак признания его большого вклада в изучение майя. Понятия не имею, почему у меня было такое предчувствие, но, когда я увидел список новогодних наград, опубликованный в «New York Times», я уже знал, что увижу в нем имя Эрика. И оно там действительно было вместе с именем Чарли Чаплина. Я немедленно отправил Эрику свои поздравления. В его ответном благодарственном письме выражалось сожаление, что Альфред Моудсли не удостоился такой чести. Но Эрику она принадлежала по праву: ошибавшийся и упорствующий в своих заблуждениях, он тем не менее сыграл выдающуюся роль в изучении цивилизации майя. Я дорожу завещанной мне копией «Иероглифической письменности майя» с вклеенным туда письмом Эрика.

И все же почему Томпсон был так резко настроен против Кнорозова и всего, что тот сделал и опубликовал? Одной из причин могла быть его глубокая религиозность – отсюда и его метафорограммы, почти мистические кирхерианские объяснения иероглифов. Другой, возможно, была ненависть Томпсона к коммунизму и Советской России. Но его одержимость Кнорозовым до такой степени, что он из года в год громил русского ученого всеми правдами и неправдами, подсказывает мне кое-что еще: Томпсон боялся теорий Кнорозова, потому что в глубине души знал, что они верны.

Мои подозрения основываются на рассмотрении рисунков, иллюстрирующих иероглифы месяцев майя в «Иероглифической письменности майя» [24]. Для каждого месяца Томпсон заставил художника нарисовать серию иероглифов от самых ранних до самых поздних форм. Естественно, последним в каждой серии был иероглиф, появляющийся в «Сообщении о делах в Юкатане» Ланды. Названия месяцев, как они были известны накануне завоевания Юкатана, имели мало отношения к этим иероглифам, поскольку читались и произносились в классические времена. Соответственно, как мы теперь понимаем, информатор Ланды поставил перед некоторыми из названий месяцев полезные фонетические слоговые знаки, дающие их «современное» юкатекское звучание. Например, слева от месяца Pop (Поп) по Ланде (первый месяц) продублирован знак, который, как выяснил Флойд Лаунсбери, читается po-p(o). Эрик снял все эти знаки в издании «Иероглифической письменности майя» 1950 года.

Зачем и почему, спрашиваю я, он бы это сделал, если бы не распознал и не подверг собственной цензуре фонетическую запись, то есть то, что Кнорозов назвал бы фонетическим подтверждением? Похоже, Эрик развлекался подобными фонетическими идеями по крайней мере года за два до того, как на сцене появился Кнорозов, а затем отказался от них, поскольку они не соответствовали его концепции «мешанины» в письменности или идее метафорограмм. Неистовость залпов, которыми Томсон палил по Кнорозову, говорит мне, что он понимал, что был неправ, и очень сильно неправ. Но, объявив войну рецензией в «Yan», он уже не мог ее отменить.

Так что Томпсон, как и Зелер до него в споре с Сайрусом Томасом, если и одержал победу, то весьма сомнительную. Да и была она очень непродолжительной: менее чем через четыре года целых 135 участников посетят конференцию по фонетизму в иероглифической письменности майя в Олбани. Солнце эры Томпсона зашло.

Глава 7

Эра Проскуряковой: майя появляются в истории

Это царь Петр Великий сослал Проскуряковых в Сибирь. В июне 1698 года (через год после падения последнего независимого царства майя в Тайясале[130]) стрельцы, эти русские мушкетеры, восстали против молодого деспота; тот стрелецкий бунт увековечен в опере Мусоргского «Хованщина»[131]. Но стрельцы потерпели неудачу и были подвергнуты страшным наказаниям; немногие счастливчики были сосланы, в том числе предок женщины, чье блестящее исследование внесет древнюю цивилизацию майя в анналы мировой истории [1].

Татьяна Проскурякова родилась в 1909 году в Томске, тогда крупнейшем городе Сибири [2]. Томск лежит в верховьях Оби, на ответвлении железной дороги, ведущей на север от Транссибирской магистрали. Несмотря на свою удаленность от Санкт-Петербурга и Москвы, в начале прошлого века это был вовсе не приграничный городок: в нем был университет, музеи, библиотеки и научные общества. Семья Тани принадлежала к тому великому классу интеллигенции – ученых, писателей, учителей и т. д., что обеспечил дореволюционной России расцвет искусства и науки.

Авенир Проскуряков, ее отец, был химиком и инженером, дед по отцовской линии – Павел Степанович Проскуряков – преподавал естественные науки, а мать, Алла Некрасова, дочь генерала, была врачом. В 1915 году Авенир Павлович был включен в состав комиссии по проверке качества боеприпасов и другого оборудования, предназначенного для военных поставок в Россию, и должен был отправиться в Соединенные Штаты. Семья уже отплывала из Архангельска, когда корабль застрял во льдах, обе девочки – старшая Ксения и младшая Татьяна – заболели скарлатиной и дифтерией (а Ксения к тому же подхватила и корь!). Пришлось везти их назад по льду, и мать с дочерьми покинули Россию только к следующему лету[132].

Их целью была Филадельфия. После революции 1917 года она стала их постоянным домом. Проскуряковы вошли в круг русской белоэмигрантской интеллигенции. То была привычная им среда, в которой они жили в Томске. Таня и ее сестра поступили в начальную школу, и одноклассники прозвали Таню «герцогиней» – не из-за какой-то особой ее гордости, а потому, что поняли, что она превзойдет их всех. И если в первое время у Таниного английского был русский акцент, она вскоре от него избавилась: когда я познакомился с ней, она говорила на американском английском Восточного побережья совершенно свободно, но навсегда сохранила способность говорить на родном языке и писала по-русски в хорошем досоветском стиле.

Когда в 1930 году Таня окончила университет штата Пенсильвания, получив степень в области архитектуры, в стране только что началась Великая депрессия и рабочих мест по ее новой профессии почти не было. Некоторое время она работала в универмаге Филадельфии, а затем от скуки начала за гроши делать рисунки для одного из кураторов университетского музея.

Рисунки артефактов Тани привлекли внимание Линтона Саттертуэйта-младшего, долговязого археолога с вечной трубкой в зубах, который стал директором масштабной программы раскопок музея в Пьедрас-Неграсе – разрушенном городе майя классического периода на правом берегу реки Усумасинты в Гватемале. Саттертуэйт искал художника, чтобы подготовить рисунки архитектурных реконструкций, обнаруженных на городище, и Таня получила работу. Ей обеспечили проезд и подъемные, но не платили зарплату – это были трудные времена и для музеев. Так началась жизнь Тани как майяниста.

Напомню: строптивый австриец Теоберт Малер исследовал Пьедрас-Неграс в конце XIX века и сделал для музея Пибоди великолепные фотографические изображения роскошных каменных монументов – стел и притолок, но памятник по-прежнему был (да и сейчас остается) в полуразрушенном состоянии[133]. «Пен» копал в «П.Н.» (то есть университет Пенсильвании в Пьедрас-Неграсе) с 1931 года, и Таня работала там под руководством Саттертуэйта с 1934 по 1938 год. Условия в археологических экспедициях варьируются от спартанских и даже отвратительных на одном конце шкалы комфорта до роскошных на другом. К какой категории относился Пьедрас-Неграс, сомнений нет: говорят, мальчик-слуга в форме каждый вечер подавал археологам коктейли (Саттертуэйт любил сухой мартини). Не знаю, насколько это правда, но в любом случае Тане повезло работать на очень компетентного археолога с суховатым чувством юмора и довольно хорошо разбирающегося в иероглифах.

Задача Тани состояла в том, чтобы реконструировать древний облик здания P-7 и панораму Акрополя, каким он мог бы выглядеть в позднеклассическое время. На ее акварельном рисунке изображены пирамидальные храмы и дворцовые постройки, облицованные блестящим белым штуком, на фоне реки Усумасинты, вьющейся меж покрытых джунглями холмов. В соответствии с тогдашними представлениями о том, что классические города были полупустыми «церемониальными центрами», помимо безлюдья внимание зрителя привлекают ряды стел, стоящих группами перед двумя пирамидами и обрамляющих широкую лестницу. Наша молодая художница, должно быть, запечатлела эти группы стел в уголках своего сознания, и там они будут храниться до тех пор, пока Таня не приступит к своим выдающимся исследованиям в Кембридже.

Саттертуэйт был одним из тех ученых, которые большую часть своих знаний уносят с собой в могилу. Он опубликовал очень мало, а то, что увидело свет, написано столь коряво и двусмысленно, что и экспертам трудно понять его аргументы. В разговоре со мной Томпсон как-то иронически заметил, что даже он так и не смог дочитать до конца работу Саттертуэйта «Основные понятия и структура календарной арифметики майя» [3]. Тем не менее, судя по всему, Саттертуэйт был отличным учителем и великодушным коллегой, который непредвзято относился к иной, чем его, точке зрения и не воспринимал все, что сказал Томпсон, как евангельскую истину. Хотя Саттертуэйт никогда не расшифровал ни одного иероглифа майя, он был уважаемой фигурой в майянистике.

Воссозданная Таней панорама Акрополя привела в невероятный восторг темпераментного Сильвануса Морли из института Карнеги. Он мечтал, чтобы Таня провела целую серию реконструкций наиболее значимых памятников, и в 1939 году с этой целью отправил ее в Копан. Таня стала полноправным сотрудником института Карнеги, впервые в жизни с настоящей зарплатой, и будет работать там всю оставшуюся жизнь.

Копан в конце 1930-х годов, должно быть, был еще тем местечком. Программой раскопок и реставрации института Карнеги руководил колоритный норвежец Густав Стрёмсвик, или Гас.

Мельком я уже говорил, что лет десять назад Гас и еще один из членов экипажа отстали от своего корабля. Несколько дней спустя на берег выбросило два изуродованных трупа, и все решили, что это и были матросы-дезертиры. Говорят, что каждый год Гас ездил на кладбище Прогресо, чтобы поплакать на своей могиле.

В поисках работы Гас добрался до Чичен-Ицы, где, как он слышал, вели раскопки гринго, и Морли поручил ему ремонтировать экспедиционные грузовики, поскольку Гас был не только опытным моряком, но и прекрасным механиком и инженером.

Вскорости Стрёмсвик стал заниматься раскопками и реконструировать здания в Чичен-Ице. Его таланты в этой области побудили Морли и Киддера включить его в Копанский проект, где он оказался одним из лучших полевых археологов в штате института Карнеги. Ян Грэм в своих воспоминаниях описывает такую сцену:

«Проскурякова в одиночку отправилась в Копан и, оказавшись там, обнаружила, что жизнь в лагере явно была дикой. Будучи воспитанной в приличном европейском доме, она была шокирована батареей бутылок, выставленных на столе в столовой, тем более когда узнала, насколько потребление их содержимого оживляло вечерние игры в покер, особенно по субботам. Однажды воскресным утром, раздосадованная тем, что мужчины так долго спят, она открыла дверь комнаты Густава Стрёмсвика и запустила туда его попугая. Вскоре все услышали двойной громкий вопль: попугай стал выщипывать Стрёмсвику усы» [4].

Любительский фильм, снятый Джоном Лонгйиром[134], когда он был аспирантом в Гарварде и готовил диссертацию по керамике Копана, показывает молодую и прекрасно выглядящую Таню, которая попивает пиво из бутылки, так что, должно быть, она все-таки адаптировалась к непривычному режиму лагеря.

После Копана Таня отправилась в Чичен-Ицу и на памятники региона Пуук в Юкатане, готовя чертежи для своих художественных реконструкций (все они появятся в ее «Альбоме архитектуры майя» в 1946 году [5]). «Док» Киддер все яснее понимал, что эта женщина гораздо больше, чем просто художник, поэтому в 1943 году назначил ее штатным археологом на полную ставку.

Со школьных времен все, кто знал Таню, соглашались, что у нее был экстраординарный, необычный ум. Она была отличной рисовальщицей и прекрасным художником с проницательным и восприимчивым глазом, но ее отличали также склонность к науке и способность к логическому анализу. Воспитание в семье ученых, безусловно, еще больше отточило ее научные таланты. Когда она принималась за какую-то проблему (а она была одиночкой, обычно работавшей в добровольной самоизоляции), ее ум работал, как машина.

В отличие от многих русских эмигрантов Таня была убежденным рационалистом и атеистом. Она была яростной спорщицей и, возможно, намеренно заняла крайнюю позицию по отношению к религии. Я помню, как она пыталась убедить меня, что не следует даже слушать мессу си минор Баха, потому что это церковная музыка! Как бы то ни было, такое мышление предрасполагало ее к поиску рационального объяснения во всех областях знания, даже в искусстве и письме майя, и это уводило ее от полумистического мумбо-юмбо, которое так зачаровывало Эрика Томпсона. С другой стороны, она совершенно не интересовалась иконографией искусства майя и зашла так далеко, что вообще отрицала существование каких-либо богов у классических майя. Здесь Эрик был на верном пути, а Таня – нет.

Склонность Тани к строгому формальному анализу нашла воплощение в исследовании почти четырехсот монументов майя классического периода, в результате чего был разработан метод стилистического датирования каждого памятника с точностью в 20–30 лет. Танина монография 1950 года «Исследование классической скульптуры майя» [6] позволила специалистам сравнить ее стилистические датировки с календарными датами майя, но Таня пошла дальше и предложила эволюционную картину изменений в рельефной скульптуре с древнейших времен до эпохи коллапса. Методология, разработанная Таней, выдвинула ее на передний край майянистики, дала ей беспрецедентное понимание всего корпуса монументального искусства майя и с неизбежностью побудила задать вопросы, которые, когда на них наконец ответили, перевернули весь мир майянистики с головы на ноги.

Мое обучение в Гарварде закончилось в 1950 году, но я прогулял выпускной, пропустив речь госсекретаря Дина Ачесона, предложившего советским лидерам придерживаться политики «живи и дай жить другим», – на следующий день началась корейская война.

С чувством некоторого стыда я вернулся в Гарвард, чтобы получить степень доктора философии, которая была присуждена мне в июне 1959 года. После защиты, имея массу свободного времени, я решил побродить по музею Пибоди и повидать Таню. Я нашел ее на обычном месте – за столом в комнате для курения в подвале музея: она была заядлой курильщицей с шестнадцати лет.

Таня, всегда немного нервная, на этот раз была необычайно взволнована и поделилась со мной своим открытием: она обнаружила, как она выразилась, «особый шаблон дат» в надписях ее старого памятника Пьедрас-Неграс. Перед Таней на столе лежала диаграмма, в которой она свела все даты с многочисленных стел этого города. Опираясь на диаграмму, Таня объяснила мне, что означает этот шаблон: содержанием текстов на памятниках майя была история, простая и понятная, а вовсе не астрономия, религия, пророчества и т. д. Фигуры на стелах и притолоках разрушенных майяских городов были смертными мужчинами и женщинами, а не богами и даже не жрецами.

Меня словно громом поразило. Одним ударом эта необыкновенная женщина разрубила гордиев узел эпиграфики майя и открыла мир династического соперничества, царских браков, захвата пленников и других деяний элиты, что всегда было в центре внимания государств всего мира с глубокой древности. Майя стали человеческими существами из плоти и крови.

Таня сказала мне, что отправила статью о своем открытии в журнал «American Antiquity», и, когда эта статья, озаглавленная «Историческое значение шаблона дат в Пьедрас-Неграсе, Гватемала», вышла в следующем году [7], вся область исследований майя пережила настоящую революцию. Мы вступили в эру Проскуряковой.

О том, как работал ее мозг, наглядно свидетельствует статья, опубликованная ею через год в журнале музея университета Пенсильвании «Expedition» [8] по предложению старого Таниного друга и ярого ее сторонника Саттертуэйта. Написанная для широкой аудитории, статья представляет собой замечательный пример логического изложения, объясняющего всю последовательность шагов, которые привели Проскурякову к ее знаменательному открытию.

Все началось, как сообщает Таня, в 1943 году, когда Томпсон исправил датировку стелы 14 из Пьедрас-Неграса с 800 года, как полагал Морли, на 761 год. Эрик описал ее как одну стелу из группы, изображающей «богов, сидящих в нишах, образованных телами небесных драконов», и отметил, что предложенное исправление сделало стелу 14 первой в ряду монументов перед храмом О-13.

Спустя несколько лет Таня заметила не только то, что стела 33 содержала похожую сцену (но без ниши), но и что все монументы этого типа были первыми, которые воздвигались поочередно в ряд перед конкретной пирамидой. Позднее через каждый хотун (интервал в пять тунов, или чуть менее пяти лет) в этом же ряду устанавливался монумент с другим мотивом, и так до тех пор, пока рядом с другим храмом не начиналась установка еще одного подобного ряда. Короче говоря, существовали различные серии монументов, и каждая серия начиналась со стелы, изображающей фигуру в нише.

В то время Таня считала, что стелы с нишами изображают освящение нового храма (точка зрения, скорее, в стиле Томпсона): лестница с отпечатками ног, ведущими наверх к нише, призвана символизировать подъем на небеса принесенного в жертву, чье тело иногда изображено у подножия лестницы. Затем она начала искать в надписях на этих стелах особое иероглифическое выражение, которое могло бы обозначать человеческую жертву.

«То, что я обнаружила, – вспоминала Таня, – положило начало совершенно новому ходу мыслей и привело к неожиданным выводам». И вот что она нашла.

1) На каждой стеле с нишей была дата, предшествующая дате ее возведения (последняя всегда соответствовала концу хотуна, или пятилетия), а за этой более ранней датой всегда сразу же шел знак, который Томпсон условно обозначил как «иероглиф зубной боли», поскольку он состоит из головы с перевязанной челюстью (или из «лунного знака», тоже перевязанного).

2) Годовщины этого события, чем бы оно ни было, впоследствии часто записывались, но только на монументах этой же группы.

3) Единственными общими датами для двух групп стел были даты, отмечающие конец условных временных периодов (сегментов долгого счета), что доказывает, что каждая серия памятников представляет собой независимый набор записей.

4) Но самой ранней в серии была не дата, ассоциирующаяся с «иероглифом зубной боли», а другая, всегда отстоящая на промежуток от 12-ти до 31-го года. За этой «начальной датой» обязательно следует знак, который показался Томпсону похожим на голову лягушки, смотрящую вверх, отсюда и условное название: «иероглиф перевернутой лягушки». В скобках отметим, что Типл думал, что этот знак означал день новолуния или возраст новой луны. Эта начальная дата не имела исключительного значения, так как записывалась ретроспективно – после того, как произошло событие «иероглифа зубной боли» и начинает отмечаться его юбилей.

Затем Таня сформулировала три гипотезы, чтобы объяснить свои наблюдения:

– дата, связанная с «иероглифом перевернутой лягушки», – это дата рождения человека, изображенного сидящим в нише;

– дата, связанная с «иероглифом зубной боли», – это дата вступления на трон человека, изображенного сидящим в нише;

– вся серия записей охватывает время жизни правителя.

Взяв только те серии, хронология которых полностью известна, Таня рассчитала продолжительность каждой серии; эта продолжительность составляла 60, 64 и 56 лет – естественный срок жизни правителя.

Рис. 37. Иероглифы династических событий, идентифицированные Проскуряковой: слева – рождение («иероглиф перевернутой лягушки»); справа – воцарение («иероглиф зубной боли»).

Следующий шаг еще глубже погрузил Таню в мир давно исчезнувших владык леса: это был поиск их личных имен и титулов. Она полагала, что эти иероглифы должны отличаться в каждой серии, в то время как иероглифы событий будут оставаться постоянными. Таня нашла то, что искала, – именные фразы из трех или четырех иероглифов, – но ей еще предстояло доказать, что они действительно связаны с изображенными на монументах фигурами.

Тогда она обратилась к стелам 1 и 2 из того же Пьедрас-Неграса. На лицевой стороне каждой стелы была изображена явно мужская фигура, хотя изображение сильно повреждено, а на оборотной стороне – некая объемистая фигура в мантии. В соответствии с превалирующей в майянистике догмой, что классические майя жили в теократическом обществе, эти фигуры считались изображениями мужчин-жрецов, но работа Тани разрушила это заблуждение. Фигуры в мантиях оказались женщинами, что и в голову не могло прийти прошлым поколениям майянистов [9]!

На обеих стелах запечатлена одна и та же дата рождения, за ней следует одна и та же пара именных иероглифов, каждый с префиксом в виде женской головы, изображенной в профиль. Таня определила этот префикс как классификатор для женщин – теперь он читается как ix (иш) «госпожа…», и такое употребление было засвидетельствовано на постклассическом Юкатане. Женщина на стеле 1 стоит одна, а на стеле 3 рядом с ней сидит маленькая фигура в мантии с датой рождения на 33 года позже первой и с собственным именем, начинающимся с женского префикса. Из этого мог быть только один вывод: портреты на обеих стелах изображают одну и ту же женщину, несомненно, жену мужчины, чье изображение находится на лицевой стороне, а маленькая фигура – ее дочь. Таким образом, делает вывод Таня, памятники фиксируют жизнь реальных людей и упоминают их имена и титулы.

Рис. 38. Префикс ix (иш) для женских имен и титулов.

Как и многие великие открытия, открытие Тани было так просто и так очевидно, что уму непостижимо, как эпиграфисты вроде Морли и Томпсона, годами располагавшие теми же данными, не наткнулись на него. Таня была права, когда сказала: «Задним числом идея о том, что тексты майя записывают историю, называя правителей или властителей городов, кажется настолько естественной, что странно, что ее прежде тщательно не исследовали» [10].

По правде говоря, и раньше раздавались голоса, высказывавшие эту идею, но то были голоса вопиющих в пустыне. Помните, что Стефенс говорил о Копане еще в 1841 году? «Я верю, что его история высечена на его памятниках». В его дни еще нельзя было прочитать или понять ни одну из дат на каменных скульптурах классических городов. Но в 1901 году богатый бостонский аристократ Чарльз Боудич, ангел-инвестор экспедиций музея Пибоди в Центральную Америку и авторитет в хронологии майя, сказал, комментируя отчет Теоберта Малера о Пьедрас-Неграсе и его монументах: «Давайте предположим, что первая дата на стеле 3 обозначает рождение, вторая – инициацию в возрасте 12 лет и 140 дней или в период полового созревания в этих теплых климатических условиях, третья – избрание вождем в возрасте 33 лет и 265 дней, а четвертая – его смерть в возрасте 37 лет и 60 дней» [11]. После такого же толкования стелы 1 он спрашивает: «А не могли ли два человека, изображенные на этих стелах, быть близнецами с одинаковым днем рождения?»

Дэвид Келли так прокомментировал этот отрывок: «Если бы Боудич или какой-нибудь современный ему ученый решился проверить иероглифический контекст этой сильной идеи, ученые, исследующие письменность майя, могли бы сберечь лет шестьдесят, которые потратили на сомнительные астрономические интерпретации» [12].

Еще в 1910 году Герберт Спинден, пионер в изучении искусства майя и в этом отношении предшественник Проскуряковой, по-новому взглянул на темы майяской скульптуры [13]. «Судя по резным изображениям, – писал он, – многие монументы южных майя являются памятниками завоеваний», изображающими как победителей, так и побежденных. «Теперь очевидно, что присутствие вассалов и повелителей на монументах увеличивает вероятность того, что они отмечают фактические исторические события и что на них изображаются реальные исторические персонажи».

Затем Спинден обратил внимание на стелу 12 из Пьедрас-Неграса, на которой изображен военачальник, склонившийся над связанными пленниками и охраняемый, как считал Спинден, двумя воинами (на самом деле это сахали, вспомогательные военные предводители). На телах победителей и жертв или рядом с ними располагаются группы иероглифов, так что «представляется разумным предположить, что там записаны имена людей и мест». Удивительным образом, как указал мне Дэвид Стюарт, в этой же статье Спинден выделил иероглифическое сочетание в виде головы летучей мыши, встречающееся на этом и многих монументах не только в Пьедрас-Неграсе, но и в других городах, которое «может иметь некоторое общее значение типа “здесь идет имя”». Почти восемьдесят лет спустя сам Стюарт идентифицировал это сочетание как вводящее имя резчика.

Спинден предвосхитил многое, что сегодня мы считаем само собой разумеющимся. Воистину трагедия, что столько его идей о мезоамериканской цивилизации было проигнорировано и отброшено в эру Томпсона только потому, что он всю жизнь придерживался схемы корреляции майяского и христианского календарей Морли, оказавшейся несостоятельной. Я познакомился со Спинденом, когда тот был глубоким стариком, но когда-то это был по-настоящему оригинальный мыслитель.

Хотя мы думаем о позднем Сильванусе Морли как о лидере антиисторической, «времяпоклонческой» школы, ранний Морли придерживался другого мнения. Под впечатлением многочисленных испанских сообщений, что поздние майя до Конкисты хранили подробные истории в своих складывающихся книгах, Морли писал в 1915 году: «По этой последней причине автор считает, что практика записи истории в иероглифической письменности возникла наряду со многими другими обычаями в Южной области, и, следовательно, надписи на памятниках южных городов, вероятно или по крайней мере частично, имеют исторический характер» [14].

Как полагали Томпсон и постаревший, но отнюдь не помудревший Морли, классические майя были непохожи на другие цивилизованные народы и даже на мезоамериканских соседей, таких как миштеки, чья страсть к собственной истории отражена во многих поздних кодексах. Опять же, Томпсон мог убедить себя и коллег, того же Морли, например, в чем угодно, если это совпадало с его собственными предубеждениями и пристрастиями. В 1950 году в своей «Иероглифической письменности майя» он утверждал:

«Я не верю, что на монументах записаны исторические события. Почти полное отсутствие дат, общих для двух городов, помимо конца периодов… вызвано, я полагаю, почти безграничной возможностью выбора дат при сборе информации об окончаниях катунов. Жрец в одном городе, оценивая аспекты конца катуна, уделял больше внимания лунным влияниям и, соответственно, при выборе дат руководствовался ими, а жрецы в других городах, возможно, рассматривали как первостепенные солнечные влияния и отбирали даты с учетом этого» [15].

Искусно разработанная, но совершенно ошибочная теория детерминант Типла, объясняющая даты, отличавшиеся от круглых, как поправки к солнечному году в календаре, навсегда покорила Томпсона. Он просто не мог представить жрецов – предков Хасинто Куниля – записывающими мирскую историю. По мнению Эрика, даже сцены, изображающие жертвоприношение пленников, могли быть только религиозными по своей сути, а не в ознаменование победы. Как и марксисты, о которых он так много думал, Эрик всегда находил то, что, по его мнению, было для него самым важным.

Реакция Томпсона на ересь Тани 1960 года была неожиданно мягкой, несмотря на крушение одного из столпов, поддерживавших его общие взгляды на майя. Однажды Таня сказала Питеру Мэтьюзу, как сильно переживала, что не успела вовремя сообщить Эрику о своих открытиях, чтобы тот исправил предисловие к переизданию «Иероглифической письменности майя» в 1960 году и тем спас себя от последующего конфуза. Когда она дала читать ему свою еще не опубликованную статью, Эрик сразу же ответил: «Этого не может быть!» Но после того, как забрал статью домой и прочитал той же ночью, на следующее утро полностью изменил свое мнение: «Конечно, вы правы!» [16] Хотя Таня была русской, она не казалась ему «красной угрозой».

Читатель может заметить, что великий прорыв Проскуряковой имел мало общего с языком майя: для ее непосредственной цели было неважно, написаны ли тексты на шведском или суахили, поскольку ее подход был чисто структурным. И она была не единственным эпиграфистом, сосредоточившимся на смысле и интерпретациях, а не на чтении на том или ином языке майя. Ей был интересен подход Кнорозова и проблемы лингвистической дешифровки, но в ее собственных исследованиях они играли небольшую роль, а с годами она и вовсе потеряла к ним интерес.

То же самое можно сказать и о ее друге Генрихе Берлине, немецком оптовом торговце бакалейными товарами, который сбежал в Мехико от преследований Гитлера в 1930-е годы. В качестве хобби Берлин много лет анализировал структуру надписей Паленке, что было относительно легко благодаря высокому качеству эпиграфических материалов Альфреда Моудсли и новым надписям, найденным в 1940-х и 1950-х годах Альберто Русом и другими мексиканскими археологами.

Наиболее впечатляющей находкой Руса, имевшей поистине космические масштабы, было открытие склепа и саркофага в самой большой пирамиде Паленке – Храме Надписей. Это открытие сыграет важную роль на следующем этапе нашей истории, но об этом поговорим позже. Здесь же достаточно сказать, что на сторонах саркофага были вырезаны человеческие фигуры, сопровождаемыми иероглифами, и в 1959 году, за год до статьи Тани, Берлин предположил, что эти иероглифы были именами предков человека, похороненного в столь впечатляющей позднеклассической гробнице [17]. Другими словами, надпись должна была быть исторической.

В 1940 году Морли еще мог заявить, что «автор сильно сомневается, что какой-то топоним когда-либо будет найден в каменных надписях майя» [18]. Но в 1958 году во французском журнале «Journal de le Société des Américanistes» появилась небольшая статья, в которой сообщалось об открытии того, что получило название «эмблемные иероглифы» из-за отсутствия более подходящего термина [19].

Эмблемные иероглифы состояли из трех частей:

1) так называемый «суперфикс в виде иероглифа бен-ич», значение и чтение которого будет установлено только несколько лет спустя;

2) специальный префикс, который Томпсон (как оказалось, ошибочно) связал с водой, и

3) главный знак, который, как понял Берлин, варьируется в зависимости от города, с которым он связан.

Это было действительно важное открытие, имевшее далеко идущие последствия для будущих исследований майя, но оставалось неясным, и дискуссия идет до сих пор, отражают ли эмблемные иероглифы топонимы, или имена богов-покровителей городов, или управлявшие ими династии.

Как бы то ни было, Берлин преуспел в выделении эмблемных иероглифов для Тикаля, Наранхо, Йашчилана, Пьедраса-Неграса, Паленке, Копана, Киригуа и Сейбаля (рис. 39), а теперь нам известны и многие другие. Иногда в надписях одного города может использоваться более одного эмблемного иероглифа: например, в Йашчилане их два, как и в Паленке. Более того, Берлин не преминул указать, что время от времени эмблемные иероглифы одного города будут появляться в надписях другого, указывая на какую-то связь между ними, и намекнул, что изучение распределения эмблемных иероглифов может позволить провести анализ политической географии майя.

Как и Герман Бейер до него, Берлин интересовался структурой текстов и выделением повторяющихся последовательностей. Он увидел, что эмблемные иероглифы иногда ассоциировались с тем, что он называл «бесполезными катунами» – иероглифами двадцатилетних календарных периодов, сопровождаемыми «суперфиксами в виде иероглифа бен-ич» и числительными префиксами, но не дал им никакого объяснения. Задача выяснить значение «катунов бен-ич» (так позднее стали называть «бесполезные катуны») и найти личные имена, которые появились вместе с ними и с эмблемными иероглифами, досталась Тане.

Берлин продолжал публиковать дальнейшие исследования о текстах Паленке. Одним из его выдающихся достижений было обнаружение «паленкской триады» богов [20], которая, как мы увидим, играет крайне важную роль в мифологической истории этого города. Значительная часть его работы стала основой для блестящих фонетических исследований Флойда Лаунсбери в следующие десятилетия. Я спрашивал людей, которые знали Берлина (он умер в 1987 году), почему сам Берлин не интересовался фонетическим анализом, подобным тому, который был предложен Кнорозовым, почему не уделял достаточного внимания проблемам лингвистической дешифровки, и Линда Шили сказала мне, что, по словам самого Берлина, «он был слишком стар для таких вещей».

Рис. 39. Великое открытие Берлина – эмблемные иероглифы:

а, б) Паленке; в, г) Йашчилан; д) Копан; е) Наранхо; ё) Мачакила; ж) Пьедрас-Неграс; з) Сейбаль; и) Тикаль.

Но возраст Берлина – не объяснение причины. В 1969 году он опубликовал в журнале «American Antiquity» короткую и недовольную рецензию на мою книгу «Майя», которая ему явно не понравилась (коли на то пошло, похоже, он не одобрил ни одну из моих работ, а поскольку я никогда его не знал, это не могло быть основано на личной неприязни) [21]. Вот его прощальный выстрел:

«Ко кратко рассматривает тему иероглифического письма майя и позиционирует себя как горячий последователь фонетических слоговых чтений, предложенных Юрием Кнорозовым. К сожалению, Ко не упоминает о серьезной критике кнорозовского подхода Эриком Томпсоном, что наводит читателя на мысль, что таковой подход бесспорно является положительным достижением в дешифровке иероглифов майя, что, по мнению рецензента, неверно».

В своей враждебности к подходу Кнорозова Берлин был, по крайней мере, последовательным. Его прощальная работа в эпиграфике появилась в 1977 году и называлась «Знаки и значения в надписях майя» [22]. Напрасно искать в ней упоминания о публикациях Кнорозова или чего-то в том же духе – подозреваю, вероятность того, что древние майя действительно говорили на языке майя, для Берлина не имела никакого значения.

Поворачивая на северо-запад, к прибрежной равнине Мексиканского залива, река Усумасинта делает небольшую петлю. В этой петле на мексиканской стороне границы между Мексикой и Гватемалой находится классический город Йашчилан, который исследовали в XIX веке Малер и Моудсли. По типично майяской традиции город стоит на естественных террасах и крутых холмах, возвышающихся над рекой, и славится красотой рельефных скульптур, лучшие из которых были вывезены Моудсли в Британский музей. Помимо стел и иероглифических лестниц большинство резных изображений в Йашчилане находятся на нижней и передней сторонах плоских известняковых притолок, венчаюших дверные проемы наиболее важных храмов.

Опираясь на великолепную графическую и фотографическую документацию, оставленную Моудсли и Малером, Проскурякова переключила внимание с Пьедрас-Неграса на рельефы Йашчилана, которые она лишь кратко затронула в статье 1960 года, но подробно проанализировала в 1963 и 1964 годах. В ту пору Таня была на пике своих научных сил [23]. Она разработала династическую историю для этого города майя, но ограничилась коротким, чуть более столетия промежутком, когда была высечена бо́льшая часть скульптур Йашчилана и возведены основные здания. Этот культурный всплеск был заслугой двух агрессивных и воинственных лидеров VIII века, причем у обоих в именные иероглифы входила голова ягуара. Старшего из этой пары Таня условно назвала «Щит-Ягуар», поскольку перед головой ягуара стоял какой-то знак, напоминающий щит. «Щит-Ягуар» прожил очень долгую жизнь и умер, когда ему было далеко за девяносто. Ему наследовал сын, которого Таня назвала «Птица-Ягуар» и чей именной иероглиф начинался с изображения какой-то птицы, скорее всего, голубой котинги[135].

Рис. 40. Правители Йашчилана: а) «Щит-Ягуар»; б) «Птица-Ягуар».

В результате своего исследования Таня пришла к четырем выводам:

во‑первых, показала, что за личными именами правителей обычно следовал эмблемный иероглиф данного города;

во‑вторых, решила проблему «катунов бен-ич» Берлина (рис. 41): они информируют читателя, на каком катуне (двадцатилетии) жизни был правитель, когда происходило такое-то событие, считая от даты его рождения (я, Майкл Ко, пишу эту книгу на своем пятом катуне, потому что мне сейчас восемьдесят один);

в‑третьих, Таня установила, что военные события, связанные с захватом пленников и часто встречающиеся в надписях Йашчилана, всегда записаны иероглифической комбинацией, для которой она принимает чтение Кнорозова chukah (чуках) – прошедшее время глагола chuk (чук) «захватить в плен»;

наконец, в‑четвертых, Таня определила, что на притолоках иногда воссозданы обряды кровопускания, как, например, на знаменитой притолоке 24, где изображена жена «Щита-Ягуара», продевающая веревку с шипами через язык в годовщину рождения своего мужа, и выделила иероглиф, обозначающий этот отвратительный, но важный обряд.

Рис. 41. «Катуны бен-ич» (или возраст в двадцатилетиях): а) второй катун; б) третий катун; в) четвертый катун.

Теперь даже для самых невежественных в лингвистике майянистов становится до смешного просто просмотреть текст и интерпретировать сцену на притолоке 8 из Йашчилана, отмечающую победу на поле битвы 9 мая 755 года. На ней «Птица-Ягуар» и его спутник, ныне известный как К’ан-Ток, один из его военных предводителей, или сахалей[136], захватывают пленников. Богато одетый «Птица-Ягуар» держит за запястье своего пленника, менее роскошно одетый спутник – за волосы своего. Несчастные пленники опознаются по именам, вырезанным на их бедрах, как предполагал еще Спинден. Текст начинается в верхнем левом углу с циклической даты 7 Имиш 14 Сек (буквально «день 7 Имиш, 14-е число месяца Сек»), за которой следует глагол chukah (чуках) «он захватил». После этого идет имя пленника «Птицы-Ягуара». В верхней части правого столбца находится сочетание иероглифов, которое мы теперь читаем (фонетически) как u ba-k(i), u bak (у-бак) «его пленник», а заканчивается предложение именем «Птицы-Ягуара» и эмблемным иероглифом Йашчилана. Более короткий текст в центре притолоки содержит имена боевого соратника «Птицы-Ягуара» и его пленника.

Как известно читателю из главы второй, языки майя характеризует порядок слов «глагол – объект – субъект», или ГОС, в предложении с переходными глаголами, в отличие от нашего порядка СГО («субъект – глагол – объект»). Именно так ведет себя иероглифическое предложение на притолоке 8, как и в большинстве текстов в надписях, которые упоминают переходные действия[137]. Вполне естественно, что лингвисты майя из различных университетов, которые помалкивали, пока их коллег громил Томпсон, начали прислушиваться к тому, что происходит в эпиграфическом мире. К их удивлению, оказалось, что, как и предсказывали Уорф и Хилл, классические надписи отражали язык майя и этому были прямые доказательства.

Итак, плацдарм для согласованной атаки на классические надписи майя городов низменностей был подготовлен.

Рис. 42. Притолока 8 из Йашчилана, военный памятник «Птицы-Яуара».

Но остановимся ненадолго и посмотрим, с чем эпиграфисты имели дело в 1960-е годы. Учитывая, что археологи института Карнеги трудились на ниве майянистики почти полвека, логично ожидать, что они создали обширный корпус всех известных монументальных текстов майя подобно египетскому корпусу, выпущенному учеными Наполеона всего за несколько лет. Можно также предположить, что институт Карнеги пошел по стопам Моудсли и нанял штат первоклассных фотографов и художников, единственной задачей которых было опубликовать все известные надписи, которые еще не появились в «Биологии Центральной Америки». Однако ни Морли, ни Томпсон – два ведущих эпиграфиста института Карнеги – не чувствовали ни потребности, ни необходимости запустить такую программу. Как я уже говорил, «Надписи Петена» Морли являются печальным примером отхода от высокого уровня «Биологии Центральной Америки» Моудсли. Прекрасные фотографии Малера, опубликованные музеем Пибоди в начале прошлого века, оказались полезными для Проскуряковой, когда она работала над текстами Пьедрас-Неграса и Йашчилана, но ничто не заменит изображения, которое включает подробную и точную прорисовку рельефной надписи и ее фотографию в том же масштабе.

Если быть совсем уж въедливым, одной из причин могла быть и неудача Морли и Томпсона в дешифровке иероглифов майя. Подобно собаке на сене, оба, возможно, решили, что, если уж они не смогли разгадать письменность майя, то не следует облегчать работу и другим. Вряд ли Томпсон испытывал удовольствие при мысли о нынешних или будущих Келли и Кнорозовых, обладающих доступом ко всем письменным записям его майя.

Летним вечером 1969 года в моем доме в Нью-Хейвене зазвонил телефон. Звонил мой старый друг Стэнтон Кэтлин из нью-йоркского Центра межамериканских отношений. Стэнтон был помощником директора Йельской художественной галереи, когда я впервые приехал в Нью-Хейвен в 1960 году, и искренне увлекался искусством Латинской Америки. Он сообщил мне, что фонд Стеллы и Чарльза Гутманов заинтересован в крупном финансовом вложении в дешифровку иероглифов майя, в частности, предлагает помочь с высокоскоростными компьютерами. Что я об этом думаю и есть ли у меня какие-либо предложения?

Я не задумываясь ответил: «Заниматься сейчас компьютерами – это выбрасывать деньги на ветер. Это уже попытались сделать в Советском Союзе, но не сработало, как ясно показал Кнорозов. Во всяком случае, это означает поставить телегу перед лошадью, потому что единственное, что сейчас сдерживает прогресс дешифровки, – это отсутствие настоящего корпуса надписей майя. Почему бы вам не создать и не профинансировать программу, которая позволит сделать пригодными для использования все надписи, которые еще должным образом не задокументированы?»

Стэнтон вновь связался с Гутмановским фондом, и было решено создать консультативный комитет, который соберется в Нью-Йорке. По моему предложению в состав комитета вошли Таня Проскурякова (естественно), Флойд Лаунсбери из Йеля и Гордон Экхольм[138], куратор в Американском музее естественной истории. Мы встретились и без всяких разногласий решили, что «добывать эпиграфический бекон» (как мы помним, любимая фраза Морли) будет Ян Грэм, британский исследователь и поклонник культуры майя. Его рекомендации были превосходны: участвуя в ряде исследовательских экспедиций, он обнаружил множество новых археологических памятников в малоизвестных районах Петена, куда добраться можно было только пешком или верхом на мулах. Что еще более важно, он возродил высокое качество документации, отвечавшее стандартам, установленным его соотечественником Альфредом Моудсли. Это был именно тот человек, который должен был начать работу по созданию корпуса [24].

В сентябре Грэм подал заявку в фонд, и, когда она была утверждена, работа над корпусом началась. Принимая во внимание, что Грэм жил в Кембридже в штате Массачусетс, мог работать в музее Пибоди и был тесно связан с Проскуряковой, комитет решил, что музей и должен стать штаб-квартирой проекта. Именно туда институт Карнеги сдал на хранение свои обширные архивы фотографий и заметок после того, как в 1958 году бюрократы в Вашингтоне решили свернуть всю археологическую деятельность. Но превосходная документация, что велась в ходе реализации масштабной программы университета Пенсильвании в Тикале, и великолепные прорисовки рельефов Паленке, которые появятся вскоре, дали майянистам материал для анализа, сравнимый с «Описанием Египта», ставшего основой для дешифровки Шампольона.

Есть китайское проклятие, которое гласит: «Чтоб ты жил в интересные времена!». Для американского академического ученого, как я, 1960-е и начало 1970-х годов, безусловно, были именно таким временем. Эти годы были отмечены массовыми беспорядками студентов, выступавших за гражданские права чернокожих в Америке и против войны во Вьетнаме. Даже в кампусе Йельского университета, еще не затронутом вспышками насилия, охватившего другие университеты, нелегко было уединиться в башне из слоновой кости и сосредоточиться на событиях прошлого и изучении письменности людей, живших в лесах Центральной Америки более тысячи лет назад. Но и я одно время оказался в центре урагана: лидер студенческой забастовки, которая парализовала Йельский университет в мае 1970 года, был студентом департамента антропологии, который возглавлял я, непосредственно отвечая за сохранность трех зданий. В первый день мая на улицы Нью-Хейвена вышли тысячи экстремистски настроенных демонстрантов с призывами сжечь все до основания, так что национальная гвардия даже получила приказ занять позиции вокруг кампуса.

И все же для меня, как и для многих моих коллег, это был в каком-то смысле самый интеллектуально стимулирующий период, который я когда-либо переживал, каким бы сложным он ни был. Эти длинноволосые студенты доставляли немалое беспокойство, но у них были подлинно пытливые умы.

Во второй половине 1960-х годов я был погружен в изучение цивилизации ольмеков, предшествующей майя, и под моим руководством велись масштабные раскопки археологического памятника Сан-Лоренсо-Теночтитлан на побережье Мексиканского залива в Мексике. Но я не утерял связь с майянистикой и понимал, что в ней разворачивались захватывающие события. С подачи моих студентов, особенно Дэвида Джоралемона, я увлекся ольмекской и майяской иконографией, и мне представлялось, что пришла пора развивать иконографические исследования майя наряду с эпиграфическими. Иными словами, пришло время не для политической революции, которую так уверенно предсказывали многие из наших учеников-идеалистов (а вместо этого получили Уотергейт), а для революции в моем собственном узком интеллектуальном мирке, для революции в понимании самой развитой доевропейской культуры Западного полушария – классических майя. С падением влияния Томпсона и восхождением звезды Кнорозова, особенно популярного среди лингвистов, филологи и историки искусства уже были готовы объединить усилия со специалистами по эпиграфике. В свою очередь, выявление исторического содержания иероглифических надписей открывало для всех нас безграничные возможности. Что-то должно было случиться.

И это случилось прямо перед Рождеством 1973 года в самом прекрасном из городов майя – Паленке.

Глава 8

Люди Пакаля

«Паленке, самый таинственный из всех городов майя, хранит свои секреты более двенадцати столетий. Это место окутано аурой, которая так трогает и неотразимо притягивает. Его загадочная архитектура сродни моцартовской роскоши мелодий и классической элегантности – она поет, она не немая, как тяжелая и консервативная архитектура большинства других городов классических майя. Мягкий паленкский известняк изваяний просто светится оригинальностью и гармонией. Многовековое присутствие строителей города ощущается всеми, кто погружается в атмосферу Паленке» [1].

Джилетт Гриффин из Принстона, автор этого поэтического описания, – человек эмоциональный, но его восторг не преувеличен. Более двух столетий несравненная красота этого классического города, расположенного на западном краю низменных областей майя, вдохновляла путешественников на строки, подобные этим.

Расположенный в предгорьях Сьерра-де-Чьяпас, в окружении высоких тропических лесов город занимает стратегическое положение над обширной равниной Усумасинты. К началу VII века местные архитекторы научились создавать обширные постройки с изящными сводами и кровельными гребнями, придавая городским сооружениям простор, которого не хватает массивным дворцам и храмам других майяских городов. И под эгидой двух своих величайших царей художники Паленке достигли таких высот мастерства в искусстве рельефной резьбы и лепнины, какие редко встретишь в других районах земли майя. Именно эти рельефы с их сложными сценами и длинными иероглифическими текстами так очаровали Антонио дель Рио и его художника Рикардо Альмендариса, эксцентричного романтика Вальдека, отцов-основателей археологии майя Стефенса и Казервуда, и Альфреда Моудсли.

Однако, как мы помним, задолго до того, как великолепные материалы Моудсли были собраны в конце XIX века, Константин Рафинеск связал тексты Паленке (тогда называвшегося Отулум – по названию ручья, протекающего через руины) с Дрезденским кодексом. Он предположил, что эта письменность когда-нибудь будет переведена, поскольку на языке майя, утверждает Рафинеск, все еще говорят в районе Отулума.

Пророческие слова!

Весь город теперь нанесен на карту в мельчайших деталях. Мы знаем, что он большой, хотя центр, который видят толпы современных туристов, относительно компактен. Среди скоплений зданий высится Дворец – огромный лабиринт длинных построек с внутренними дворами, возведенный сменявшими друг друга правителями. Роскошные, покрытые штуком пилястры этих построек просто ошеломили Стефенса и других ранних путешественников. Над дворцом возвышается уникальная башня Паленке, с вершины которой открывается потрясающий вид на руины и окрестности.

К юго-востоку от Дворца находится «Группа Креста», в которой доминирует Храм Креста, названный так из-за мирового дерева крестовидной формы, изображенного в центре рельефа в святилище на вершине храма. Из-за этого изображения на майя словно наложено проклятие – столько фантастических теорий на эту тему рождено сумасшедшими или полусумасшедшими дилетантами. Рельеф Храма Креста тоже был частым объектом безумных идей: в 1956 году мы с женой сидели в кафе Мериды рядом с американцем, который называл себя апостолом церкви Иисуса Христа Святых последних дней и заверял нас, что Иисус вернулся на землю после распятия и проповедовал толпам индейцев перед Храмом Креста.

Если оставить в стороне фантастические выдумки, три храма «Группы Креста» выстроены по единому шаблону: в каждом есть внутреннее святилище с кровлей и большим внутренним рельефом из известняка, на котором изображены две богато одетые фигуры, высокая и низкая, перед неким ритуальным объектом. Сопровождающие иероглифические тексты очень длинные и сложные и содержат большое количество дат. Кто эти персонажи и о чем говорится в текстах? Поколения эпиграфистов не смогли дать этому объяснения.

По моему мнению, тремя величайшими археологическими открытиями, когда-либо сделанными в области майя, были фрески Бонампака, обнаруженные Джайлсом Хили в 1946 году, фрески Сан-Бартоло (мельком я упоминал о них в главе второй) и гробница внутри пирамиды Храма Надписей в Паленке [2]. До 1949 года в Паленке не проводились масштабные раскопки, пока мексиканский археолог Альберто Рус Луильé не был назначен руководителем программы интенсивных раскопок Национального института антропологии и истории (INAH). Финансовую поддержку ему оказал Нельсон Рокфеллер, давнишний сторонник культурного обмена между Соединенными Штатами и Латинской Америкой. В те дни Рус был одним из самых ярких представителей молодого поколения мексиканских антропологов, а не ксенофобом-самодержцем, каким стал впоследствии. Но что бы я или кто-то другой ни думал о нем, нельзя отрицать, что он был первооткрывателем того же уровня, что и Говард Картер, открывший гробницу Тутанхамона.

Звездный час в жизни Руса настал в воскресенье 15 июня 1952 года. После нескольких сезонов, посвященных расчистке потайного туннеля со сводчатым перекрытием, который вел из верхнего храма к основанию Храма Надписей, Рус и его рабочие обнаружили подземный склеп, и эта находка превосходила самые смелые мечты археолога. Посреди комнаты находился огромный каменный саркофаг, покрытый гигантской резной плитой, а стены склепа были украшены фигурами девяти владык или богов в архаических одеяниях. Приподняв массивную плиту при помощи домкратов, Рус увидел останки великого правителя, лежащего в углублении, сделанном в форме рыбы. На лицо была наложена мозаичная маска из жада, пальцы покрыты жадовыми кольцами, и почти все тело было усыпано жадом, самым драгоценным материалом, известным майя.

Не вызывало сомнений, что властитель, которого Рус назвал «8 Ахав» по предполагаемой дате рождения, вырезанной на торце крышки саркофага, приказал построить гробницу и покрыть ее огромной пирамидой еще при жизни, как фараоны Древнего Египта. Но не Русу было суждено выяснить, кем был этот человек и что он значил для истории древнего города.

Новая заря в майянистике и скачок в дешифровке начались жарким августовским днем 1973 года в небольшом городке Паленке, что стоит неподалеку от знаменитых руин, на заднем крыльце уютного дома с соломенной крышей, которым владела жилистая седовласая художница и ее муж.

Мерл Грин Робертсон родилась и выросла в Монтане [3] и говорила и по-английски, и по-испански с сильным западным акцентом – «Паленке» у нее звучало как «Пленки». Мерл рисовала с детства, и родители поощряли ее талант, позволяя украшать пустые стены собственной комнаты. Она специализировалась в сфере искусства в университете Вашингтона, но окончила колледж в Калифорнийском университете в Беркли. После недолгого преподавания искусства и архитектуры в военной академии в районе Бэй Нью-Йорка, где ее муж Боб был директором школы, Мерл и Боб Робертсоны перешли работать в школу Роберта Льюиса Стивенсона в Пеббл-Бич, штат Калифорния.

К началу 1960-х годов после нескольких поездок с учениками в Мексику Мерл увлеклась мексиканской культурой и археологией. Свои художественные таланты она применила для документирования монументов майя в джунглях и исследования ранее неизвестных или малоизвестных древних городов в верховьях Усумасинты. Мерл оказалась невероятно выносливым путешественником, передвигаясь пешком, на мулах и джипах в поисках стел, чтобы сфотографировать их или изготовить эстампажи[139]. Как вовсе не шутя говорил Дэвид Джоралемон, «когда Мерл уходит в джунгли, она может выжить на подножном корму».

Паленке так очаровал Мерл, что они с Бобом построили дом в городе, вскоре превратившийся в обязательный пункт остановки для бесчисленных иностранных археологов и любителей культуры майя, своего рода Мекку для «паленкофилов». А с 1964 года Паленке вообще стал для Мерл навязчивой идеей. Она считала, что необходимо запечатлеть в городе все что можно, пока его непрочные штуковые и известняковые рельефы не раскрошатся под воздействием загрязнения воздуха, вызванного бурным ростом нефтехимической промышленности Мексики. Мерл подала заявку и получила разрешение Института антропологии и истории на документирование скульптуры Паленке. Вися на шатких лесах или проводя долгие жаркие часы в душном и мрачном интерьере гробницы в Храме Надписей, Мерл, сочетая фотографии, рисунки и эстампаж, подготовила документацию, которая превосходила в деталях и точности даже работу Моудсли.

В тот августовский день 1973 года, о котором мы рассказываем, небольшая компания друзей Робертсонов: ее приятель художник Джилетт Гриффин, куратор доколумбова искусства в Принстонском музее искусств, Линда Шили, чью историю мы вскоре узнаем, ее муж Дэвид и Дэвид Джоралемон из Йельского университета – сидела на крыльце дома Мерл и болтала о Паленке. Именно в этот исторический момент у Джилетта родилась идея круглого стола, объединяющего всех, кто интересуется искусством, археологией и эпиграфикой Паленке. Мнение было единодушным: соберем его как можно скорее и назовем, как предложил Дэвид Джоралемон, «Меса редонда» («круглый стол» по-испански).

Мерл была прирожденным организатором, неизлечимым оптимистом и сердечным человеком, нравившимся почти всем, – редкость в науке, где в изобилии водятся ученые, питающие к оппоненту личную неприязнь. На приглашения, разосланные Мертл, откликнулись почти все, и этот стихийный саммит оказался самой важной конференцией, которая когда-либо проводилась в майянистике.

Первый круглый стол в Паленке открылся 14 декабря того же года и завершился восемь дней спустя [4]. Каждое утро мы проводили рабочее заседание под соломенной крышей просторного зала (или чампы), принадлежащего Моисесу Моралесу, невысокому, сильному человеку, похожему на перуанского писателя Варгаса Льосу. Моисес вместе с семьей приехал в эти места из северной Мексики после службы в мексиканских военно-воздушных силах. Много лет он был главным гидом по руинам Паленке, свободно владел четырьмя языками, был прекрасно знаком с майя-лакандонами и как свои пять пальцев знал тропический лес, где они обитают (теперь бо́льшая часть его вырублена стараниями мексиканского правительства). От Моисеса жители соседней деревни (многие из них были майя-чоль) узнали, чем мы занимаемся, и вскоре мы организовали для них специальные дневные занятия, на которых временами собиралось до пятидесяти слушателей.

Впервые эпиграфисты собрались вместе с историками искусства, астрономами, настоящими полевыми археологами и просто энтузиастами. Встреча была пропитана духом Йельского университета – присутствовали не только три преподавателя, но и три наших самых блестящих студента: Джефф Миллер, чья многообещающая карьера оборвалась после преждевременной смерти несколько лет спустя, Ларри Бардавил и Дэвид Джоралемон. В частности, в докладе Дэвида о кровопускании майя и символике крови был раскрыт целый мир ритуалов и атрибутов знати, которые ранее были неизвестны: правители таких городов, как Йашчилан и Паленке, с помощью жен регулярно протыкали свои гениталии ужасными обожествленными инструментами для кровопускания, сделанными из хвостового шипа ската.

Во второй половине дня мы отправлялись прямо к руинам, чтобы проверить истинность захватывающих идей, возникших в ходе утренних докладов и дискуссий. Мы могли, например, подойти непосредственно к панели Храма Лиственного Креста и увидеть, что одна из фигур действительно размахивает богато украшенной проколкой для гениталий, о которой говорил Джоралемон. Во главе с Линдой Шили мы совершали долгие ознакомительные походы в те части города, что были доступны немногим. Помню, иногда нас сопровождал лысеющий американский турист – мы называли его «папаша Ворбакс» из-за поразительного сходства с персонажем комикса[140] – и его большая дворняга, все время пытавшаяся сбить нас с ног на скользких тропинках.

Не так уж часты конференции, на которых словно запускается некий химический процесс, вызывающий поистине интеллектуальный взрыв, и которые оказываются поворотными точками в развитии познания. Первый круглый стол в Паленке был одной из таких конференций, и высшей точкой этой таинственной «химии» была встреча трех человек, которые никогда не слышали друг о друге, – Флойда Лаунсбери, Линды Шили и Питера Мэтьюза.

Интерес Флойда Лаунсбери к языкам начался рано, поскольку, по его словам, «покинув ферму в Висконсине, в атмосфере столетней давности, я думал, что нельзя считаться по-настоящему образованным, не умея читать по-гречески и по-латыни» [5]. Он и вправду изучал латынь в старших классах, а греческий начал учить, как только попал в университет Висконсина в 1932 году. Семья Флойда была бедна до невозможности, так как они потеряли ферму в начале Великой депрессии. Флойд одолжил пятьдесят долларов у своего учителя английского, чтобы поступить в университет, и путешествовал автостопом до самого Мэдисона.

Флойд специализировался в колледже по математике, и его мечтой было продолжить ее изучение в Геттингене, в Германии, – в то время лишь немногие в Висконсине слышали о Гитлере. Он начал посещать филологические занятия по верхненемецкому, норвежскому и другим индоевропейским языкам и даже записался на курс фонетики. Индейскими языками Флойда заинтересовал блестящий лингвист Морис Сводеш. Сводеш нашел финансово необеспеченному студенту работу в Управлении промышленно-строительными работами общественного назначения у индейцев-онейда в Грин-Бэй, штат Висконсин, что положило начало участию Флойда в исследовании сложных ирокезских языков Северной Америки. Как говорят его коллеги и ученики, Флойд был не просто лингвистом, а полиглотом: вероятно, нет языков труднее, чем онейда и родственные ему, но Флойд овладел и ими.

После Пёрл-Харбора он был призван в армию, и, поскольку имел математическое образование, определен на должность метеоролога. В течение четырех лет службы в военно-воздушных силах он был синоптиком на территории Амапа (Бразилия); туда и пришло письмо, предлагающее ему стипендию фонда Рокфеллера. Флойд взял его с собой, когда в 1946 году вернулся, чтобы закончить Йельский университет в области антропологии и лингвистики.

На первых порах, как и большинство лингвистов того времени, Флойд не занимался системами письма. Его интеллектуальный интерес как исследователя вызывала только устная речь, и его диссертация была посвящена глаголам в языке онейда. Он немного читал о Мезоамерике и верхами пробежался по письменности майя. «Но она меня совсем не заинтересовала, – вспоминал Флойд, – потому что все, что я читал, напоминало трясину. Я подумал, что ступить на это поле как попасть в зыбучие пески – просто шагнешь и провалишься, а это твой конец!» Единственной работой, которая привлекла его, была статья Уорфа 1942 года, вполне понятная для лингвиста.

Но семя пало на плодородную почву. Когда Йельский университет нанял его в качестве инструктора в департамент антропологии, Флойд занялся изучением шумерской клинописи, а кроме того, был заинтригован китайскими иероглифами. Затем он получил письмо от Дика Вудбери, редактора ведущего журнала по американской археологии «American Antiquity», в котором тот просил Флойда прорецензировать две переведенные статьи молодого русского, заявившего об успешной дешифровке иероглифов майя. Это оказались статьи Кнорозова из «Советской этнографии» 1952 и 1954 годов, и они настолько заинтересовали Флойда, что он вытащил из библиотеки издание кодексов майя, напечатанное братьями Антонио и Карлосом Вильякорта. «Это было первое, что имело смысл», – сказал мне Флойд.

Сначала Флойд занимался иероглифами как хобби: «Что меня действительно зацепило, так это не дешифровка, а математические загадки Дрезденского кодекса». И после нескольких лет изучения Дрезденского кодекса Флойд подумал, что может рискнуть и прочитать о нем спецкурс для аспирантов. Сначала он читал его нерегулярно, но в конце концов курс превратился в обязательный ежегодный. Придя в Йельский университет в качестве молодого преподавателя, я прослушал этот курс не один, а два раза. Это был необыкновенный опыт. Это было похоже на работу мыслящей машины: когда Флойду задавали сложный вопрос, он с легкой улыбкой останавливался, а компьютер в его мозгу уже разбирал головоломку и ответ. Неудивительно, что и преподаватели, и студенты слушали Флойда со смесью благоговения и любви.

В эру Томпсона не было необходимости знать какой-либо язык майя, чтобы быть экспертом по иероглифам. Томпсон, например, не мог ни говорить, ни читать на юкатекском или другом языке семьи майя. Когда он думал, что нуждается в лингвистической экспертизе, что, принимая во внимание его взгляды на иероглифику, случалось крайне редко, он полагался на Ральфа Ройса, авторитета по юкатекскому языку в институте Карнеги. Даже сегодня есть эпиграфисты, которые не владеют языком майя или, по крайней мере, не умеют с ним работать. Сравните эту позицию с позицией тех, кто работает над письменностями Старого Света: для специалиста по клинописи немыслимо не знать аккадский или другой ранний семитский язык, для китаиста – не говорить по-китайски. Но майянистика оставалась отдельным миром более века.

Убежденный, как и его коллега лингвист Арчи Хилл, в том, что иероглифы действительно воспроизводили речь, Флойд воспользовался своим курсом и привез в Нью-Хейвен носителей языков майя – юкатекского и чорти, чтобы они выступили в качестве информаторов для его учеников в области полевой лингвистики. От них Флойд приобрел довольно полное понимание языков низменностей (юкатекских и чоланских), на которых, по его мнению, писали древние писцы (теперь-то мы знаем, что на самом деле это был предок майя-чорти).

В 1971 году Элизабет Бенсон, куратор доколумбова искусства в исследовательском центре Дамбартон-Оакс, и я организовали конференцию по мезоамериканским письменным системам в Вашингтоне [6]. Это была любопытная конференция. Мы попросили Флойда, тогдашнего стипендиата в Дамбартон-Оакс, вести заседания и сделать доклад. Таня Проскурякова представила новые важные данные об иероглифах ритуалов кровопускания на притолоках Йашчилана, но, что характерно, отрицала, что в дешифровке достигнут значительный прогресс. Искусствовед из Йельского университета Джордж Каблер утверждал, что иероглифы были просто памятными записками, и повторил слова Томпсона, что они не имеют ничего общего с реальным языком. Но важность конференции для майянистики определил доклад Флойда, в котором была представлена методика, обусловившая прогресс в дешифровке на следующие двадцать лет.

Доклад Флойда была посвящен так называемому «иероглифу бен-ич» [7]. Хотя Таня показала, что в сочетании с числовым коэффициентом (никогда не больше 5) он передавал текущий катун (двадцатилетие) жизни правителя, отсчитывавшийся от даты его рождения, это ничего не говорило о чтении самого иероглифа. Первым его компонентом был знак дня Бен (так он читается на юкатекском), в то время как второй напоминал исследователям глаз (на очень шатких основаниях) и потому получил условное обозначение «ич» («глаз» или «лицо» на юкатекском).

В своей методичной манере Флойд разобрал эти и другие гипотезы и сделал следующие наблюдения:

1) «иероглиф бен-ич» обычно функционирует в качестве титула как для людей, так и для богов (Томпсон однажды предложил, что он читается как мужская проклитика ах-);

2) день Бен называется Ах в нескольких горных языках майя;

3) предполагаемый знак «ич» использовался Ландой в удвоенной записи в качестве очевидного фонетического подтверждения для иероглифа первого месяца календаря Поп. Следуя кнорозовской сингармонической теории, эта комбинация должна быть прочитана как po-p(o), Pop (Поп) и поэтому знак «ич» должен читаться po;

4) ароматическая смола, или копал, на всех языках майя называется pom (пом). Иероглиф, сопровождающий в кодексах изображения шариков ароматической смолы, является комбинацией внутреннего элемента знака po (по) и знака в виде кружка, образованного пунктирной линией, прочитанного Кнорозовым как mo (мо). Это сочетание передает слово po-m(o), pom (пом), подтверждая чтение po для знака «ич»;

5) aj-po (ахпо) – это титул, известный по словарям языка майя-какчикель из нагорья, а также в эпической поэме киче «Пополь-Вух». В низменностях слова ajpop (ах-поп) «тот, кто от циновки») и ajaw (ахав) «царь» также обозначают титулы и могли быть чтениями исходного aj-po, принятыми в низменностях. Позднее Флойд привел неоспоримые аргументы, что «иероглиф бен-ич» читался как ajaw (ахав) и в городах низменностей, предложив чтение wa (ва) для частого знака, записанного в конце этого сочетания и выступавшего фонетическим подтверждением чтения ajaw.

Опровергнуть выводы Флойда, основанные на убедительных свидетельствах лингвистики, эпиграфики, этнографии и иконографии, было весьма затруднительно, тем более что результаты анализа были изложены в самой логичной и последовательной манере[141]. Это был урок сторонникам Томпсона: иероглифы майя, как утверждал Кнорозов, действительно соответствовали устному слову.

Рис. 43. Чтения Лаунсбери, связанные с «аффиксом бен-ич»:

а) чтение aj po; б) pom «ароматическая смола»; в) ajaw «правитель», «царь».

В один из перерывов в заседаниях Таня посетила квартиру Флойда возле Дамбартон-Оакс. Когда Флойд выразил свою убежденность, что Кнорозов идет по верному пути, Таня сказала, что, по ее мнению, он, вероятно, прав, и призвала Флойда продолжать в том же духе.

В последний день конференции Флойд дал краткое, но великолепное изложение всех докладов и произнес блестящую речь о ранней истории письма, подчеркнув: открытия Кнорозова в процессе дешифровки письменности майя идеально соответствовали тому, что было известно о ранних письменностях в остальных частях мира.

Дэвид Джоралемон рассказал Флойду о круглом столе, запланированном в Паленке, и просто заставил его приехать. Флойд, один из самых скромных и непритязательных людей среди моих знакомых, колебался, говоря, что, хотя он знает кое-что о кодексах, с надписями работал мало. Мы долго убеждали его, и в конце концов он согласился, но не собирался ничего докладывать. Однако Дон Робертсон, историк доколумбова искусства в Тулейнском университете, которого Мерл определила в модераторы круглого стола, настаивал, чтобы Флойд все-таки выступил, и Флойд начал читать о Паленке, особенно статью Берлина о надписи на панели Храма Креста, где обсуждались даты и интервальные числа между ними. Статья пробудила его инстинкт математика, и Флойд заинтересовался расчетами календарных дат.

Но то, что он в итоге сделал, было совсем не про календарь.

В ту же минуту, как на конференции в Паленке я познакомился с Линдой Шили, я подумал: «Вот кто никогда не попал бы в “Клуб” института Карнеги». Полы ее рубашки, торчавшие из потертых джинсов, пухлое лицо с неизменной улыбкой, непристойная южная речь и грубоватое чувство юмора привели бы Эрика Томпсона, Гарри Поллока[142] и остальных сотрудников нститута Карнеги в ужас [8]. Я ничего о ней не знал, кроме того, что она была художницей, которая отправилась в Паленке со своим мужем, архитектором Дэвидом Шили, и влюбилась в это место. Мерл очень высоко ценила ее и любила, но Мерл нравились все. А многие из нас при виде Линды задавались вопросом, что, к чертям, это за личность?

Линда была порождением западного Теннесси. Она родилась в Нэшвилле в 1942 году в семье коммивояжера по продаже оборудования для пищевой промышленности и его жены-художницы. По словам Линды, ее родственники были правыми республиканцами и «жлобами». Девочкой она страстно увлеклась проповедником методистской церкви и хотела стать миссионером, «но потом я стала умнее». Когда пришла пора выбирать профессию, Линда дала понять родителям, что хочет стать художником. Для них это мог быть только дизайнер, «потому что главное в жизни – быть коммерчески успешным».

Ближайший колледж, предлагавший курсы по дизайну, находился в Цинциннати, штат Огайо, туда Линда и поступила в 1960 году. К ее ужасу, ей пришлось делить ванную с двумя черными девушками: «Мои родители были расистами, я расисткой», – но вскоре она с этим справилась. Год она занималась дизайном, но в колледже дизайна, искусства и архитектуры были свои гуманитарные дисциплины, и молодой преподаватель английского языка познакомил Линду с миром идей и великой английской литературой. Потрясенная, на втором курсе она перешла на искусствоведение и получила высшее образование в этой области в 1964 году.

Она вспоминала опыт работы с научным руководителем в бакалавриате колледжа «редким, неповторимым интеллектуальным путешествием в магию», а последующий опыт обучения в аспирантуре университета Коннектикута характеризовала как «чушь собачью». После шести недель учебы она решила, что это не ее, и уехала в Бостон, где провела «худший год в своей жизни», работая чертежником в «Electric Boat Company». Она часами корпела над чертежами системы трубопроводов, ошибка в которой только что привела к трагической гибели подводной лодки «USS Thresher». Затем вернулась в университет Цинциннати, где получила степень магистра.

Все это время Линда продолжала рисовать в стиле (она называла его «биоморфный сюрреализм»), смутно напоминающем работы таких художников, как Горки, Миро и Клее. Ее метод работы был навеян идеями преподавателя рисования в Цинциннати и его «философией счастливой случайности», которая чрезвычайно воодушевила Линду. Вместо того, чтобы иметь заранее разработанный план, необходимо, по словам этого философа, во‑первых, очень хорошо знать свое ремесло, во‑вторых, нарисовать первый знак на бумаге или холсте и в‑третьих, продолжать на его основе, «сохраняя себя в альфа-состоянии, чтобы, когда выпадет счастливый случай, вы были к нему готовы, куда бы он вас ни привел». «Это то, что я делаю, когда занимаюсь исследованиями, – говорила Линда. – Я просто начинаю работать как очень, очень большой пылесос, пытаясь собрать все имеющиеся у меня данные без какой-либо заранее оформившейся идеи, абсолютно не думая, что из этого выйдет, а затем позволяю всей этой проклятой фигне свалиться на меня и следую получившимся шаблонам, куда бы это ни вело». Это не строго выстроенная методика Флойда или Тани, но она привела к действительно важным результатам.

К этому времени Линда уже вышла замуж, а в 1968 году они с Дэвидом переехали в университет Южной Алабамы в Мобиле, где она начала преподавать искусство. Хотя Линда поклялась, что никогда не вернется на юг, оба сразу полюбили Мобил.

Поворотный момент в ее жизни наступил в 1970 году, когда Линда и Дэвид решили провести рождественские каникулы в Мексике. В декабре они отправились в путь вместе с тремя студентами. Прибыв в Вильяэрмосу, столицу штата Табаско, расположенную в низовьях реки Грихальвы, они услышали о городе майя под названием Паленке и об интересном человеке по имени Моисес Моралес. Они добрались до Паленке и провели там двенадцать дней, живя в минивэне на автостоянке. Линда встретилась с Моисесом, а затем познакомилась с Мерл, которая как раз заканчивала эстампаж великолепной панели, найденной в руинах дворца. «У меня просто глаза повылазили – Паленке ударил меня прямо под дых». Линда была поражена до такой степени, что, объехав со студентами памятники Юкатана, вернулась в Паленке, чтобы провести там еще пять дней. «Они не могли увести меня. Я просто должна была понять, что эти художники делали в Паленке».

Следующее лето она вновь провела в Паленке, «гуляя по архитектуре», как она выражалась, и пытаясь понять последовательность, в какой был построен дворцовый комплекс. Она много общалась с Мерл и впервые встретилась с вечно восторженным Джилеттом Гриффином, который только что заново открыл руины Рио-Бека с их необычными башнями-близнецами – памятник майя, забытый со времен его открытия в начале прошлого века.

Летом 1973 года Линда опять оказалась в Паленке, на этот раз в качестве помощника Мерл – ставила свет, чтобы можно было сфотографировать бесчисленные штуковые рельефы. Она провела целых четыре дня в сырой усыпальнице древнего правителя, повелевшего воздвигнуть Храм Надписей, внимательно изучая изображения и иероглифы, вырезанные на саркофаге и на стенах [9].

Находясь в творческом отпуске в Англии, Дэйв Келли не смог принять участие в круглом столе Мерл. Вместо себя он отправил Питера Мэтьюза, одного из своих студентов университета Калгари. Тихий австралиец, приехавший с тяжеленным чемоданом, представлял для нас странное зрелище: кроме усов и длинных темных волос, непременной черты студента в те дни, Питер носил футболку с нанесенной вручную зловещей фигурой «Бога L», скопированной со страниц Дрезденского кодекса. Но то, что лежало в чемодане, изменило ход конференции – в синей тетради, испещренной крошечными буквами, были записаны все даты из Паленке, все связанные с ними иероглифы и вообще всё, что кто-либо когда-либо писал о значении этих дат.

Питер – «сын факультета»: его отец был профессором экономики в Австралийском национальном университете в Канберре [10]. В средней школе он сосредоточился на геологии и два с половиной года работал полевым геологом в Австралии, но всегда интересовался археологией. Однако в то время единственной археологией, преподававшейся на университетском уровне, была археология классическая, и Питер поступил в Сиднейский университет изучать Древнюю Грецию и Рим. Он попал на скучнейший курс, который читал отставший от жизни профессор. Через месяц Питер вернулся домой в Канберру.

К несчастью для него (и для многих других юношей), началась война во Вьетнаме, и он был призван в армию, но медкомиссию не прошел: на его удачу врач-стажер, проводивший осмотр призывников, был пацифистом и дал заключение, что Питер непригоден к службе, «потому что у его отца астма». Тем не менее Питер решил, что безопаснее уехать в официально не воюющую Канаду, и поступил в университет Калгари, славившийся своей программой археологии. Весь учебный год Питер не решался представиться Дэвиду Келли, но в конце года набрался смелости и спросил Дэйва, не может ли прослушать его курс в следующем семестре. Примечательно, что Дэйв в тот же вечер пригласил Питера домой на ужин.

Около года Питер почти каждый вечер проводил у Келли, буквально впитывая знания по иероглифике майя. В довершение всего Дэйв поставил перед ним задачу просмотреть все тексты Паленке, опубликованные у Моудсли и в других изданиях, и затранскрибировать их, используя номера из каталога Томпсона. Это был очень утомительный, но замечательный способ выучить иероглифы. Затем Питер переписал все даты со связанными с ними иероглифами в свою тетрадку. Все это он и привез с собой на Паленкский круглый стол.

Рис. 44. Титул, ранее читавшийся Лаунсбери как makina, а теперь (1999) как k’inich. Полный иероглиф, показанный здесь, читается K’inich K’uk’ Balam (К’иничК’ук’-Балам) «Великий Солнечноглазый Кецаль-Ягуар»; это один из последних правителей Паленке.

Линда и Питер впервые встретились в Паленке, но вскоре стали работать вместе. Линда уже подготовила черновик работы по иконографии и текстам «Группы Креста», к тому же ей было уже известно, что Берлин определил в этих надписях четырех человек, которых обозначил как A, B, C и D, поскольку не знал их имен.

Я был модератором на одной из утренних сессий в чампе Моисеса, когда Линда подняла руку: «А можем ли мы с Питером попытаться найти еще правителей?» Мой ответ был «Конечно, почему бы и нет? Линда, ты знаешь каждый камень в Паленке, а Питер знает каждый иероглиф, так почему бы вам двоим не попробовать составить династическую историю Паленке? Никто еще не пытался это сделать».

В тот день я со своими учениками улетел на легком самолете в Бонампак (где, должно быть, самая худшая и самая страшная взлетно-посадочная полоса в мире). Линда и Питер засели в доме Мерл, работая за кухонным столом с тетрадью Питера. К ним присоединился Флойд, который принес карточку с собственными математическими формулами для расчета соответствий по долгому счету для циклических дат (большинство дат в Паленке были циклическими). Позднее Флойд запомнил все эти формулы наизусть, так что даже в карточке не нуждался!

Первое, что эта троица сделала, – нашла все примеры определенного «иероглифа-префикса», который, как отметил наблюдательный Берлин, стоял в начале именных иероглифов основных персонажей в текстах Паленке, но который он, Берлин, не пытался прочитать [11]. Эта комбинация включала знак ma Ланды, знак k’in «солнце» и боковые элементы, прочитанные ранее Кнорозовым как слоговой знак na. Несколько лет спустя Флойд идентифицировал этот «префикс» как титул, происходящий из горных языков майя, который должен читаться как makina (мак’ина) «Великое Солнце» или что-то подобное (хотя теперь мы знаем, что у классических майя низменности он читался как k’inich (к’инич) «Солнечноглазый»).[143] Идентификация этого царского титула-префикса позволила им найти имена большинства правителей в надписях Паленке.

Далее, опираясь на знание Флойдом лингвистики майя, они работали с гипотезой, что за временным выражением (датой) должен следовать глагол, а за ним, в свою очередь, субъект предложения – царское имя и титулы, которые, скорее всего, будут включать эмблемный иероглиф Паленке.

Затем они занялись проблемой имен. «Как мы назовем этих ребят?» – спросили они себя. «И через два с половиной часа, – говорит Линда, – у нас все было!»

Тем вечером, после обеда, началось шоу Линды и Питера, в котором Флойд выступал в роли модератора и комментатора. Они полностью захватили внимание аудитории, наглядно представив свои результаты на диаграммах, начерченных Линдой на больших листах. Это было не что иное, как история Паленке с начала позднеклассического периода (начало VII века) до падения города, – промежуток, который покрывал почти всю эпоху его архитектурного и художественного расцвета. История писалась на наших глазах. Линда и Питер изложили хронику жизни шести последовательных правителей Паленке от рождения через восхождение на трон до смерти, записанной «иероглифом события», то есть глаголом, идентифицированным Флойдом. Это был самый полный список правителей города майя.

А что насчет имен?

Первого правителя в списке наши герои назвали просто «Щит», поскольку логограмма, которой было записано его имя, изображала щит; остальным присвоили имена на юкатекском майя, в основном в зависимости от использовавшихся в именах логограмм. Преемника «Щита» они решили назвать Кан-Балам, или «Змея-Ягуар», так как его именной знак объединял головы этих двух зверей.

Когда Линда и Питер закончили, Моисес вскочил на ноги: почему имена должны быть на юкатекском, если надписи из Паленке написаны на чоль – языке майя, на котором все еще говорят сегодня? Это был довольно щекотливый момент, но разум восторжествовал. Эпиграфисты осознали, что использовали юкатекский исключительно по привычке и что язык большинства жителей майя в южных низменностях был формой одного из чоланских.

Рис. 45. Варианты написания имени «Пакаля». Логограмма записана прописными буквами, а фонетические знаки – строчными.

Соответственно, мы приняли чольскую форму имени Кан-Балам, звучавшую как Чан-Балум, то же сделали и с остальными именами. Как своего рода ироническое примечание к этому решению в последующие годы стала известна надпись, которая указывает, что имя Чан-Балума на самом деле произносилось на юкатекском [12]. Таким образом, языковая картина немного сложнее, чем мы предполагали в 1973 году[144].

К’инич-«Щит», возглавивший список Линды и Питера, был тем самым великим властителем, роскошную гробницу которого под Храмом Надписей отыскал Альберто Рус и которого назвал «8 Ахав». Но каково было настоящее имя правителя Паленке на майя? То, что оно должно означать «Щит», не вызывало сомнений, поскольку главный логографический знак явно изображал маленький щит, который воины майя носили на своих запястьях. Но Дейв Келли обнаружил, что у писцов Паленке были альтернативные способы написания имени великого человека: он нашел чисто фонетическую слоговую версию, состоящую из варианта кнорозовского знака pa, за которым следовал ka, и завершающуюся так называемым знаком «перевернутый Ахав», или знак la по Кнорозову. Итак, имя правителя – pa-ka-l(a), или «Pakal (Пакаль)»[145] [13].

По возвращении в Нью-Хейвен я наткнулся на то же чтение, не зная, что Дэйв уже успел прочитать имя владыки Паленке. Следующим шагом был поиск слова pakal в моей обширной коллекции словарей языков майя. И вот, как и ожидалось, это слово нашлось на обороте девяносто седьмого листа Венского словаря XVI века, одного из самых ранних словарей юкатекского, переведенное как «щит».

При сопоставлении различных способов написания имени «Пакаля» можно увидеть, как писцы Паленке любили играть со своей письменностью, комбинируя логографические (семантические) и слоговые знаки. Слово pakal они могли записать чисто логографически, используя изображение щита, или чисто слоговым способом, или логосиллабически, добавляя знак la в качестве фонетического подтверждения и указывая, что знак в виде щита заканчивается на – l. Все это было знакомо Флойду, знавшему клинописные письменности Старого Света, и египтологам, начиная с Шампольона.

Кем был К’инич-«Пакаль»? Записи о нем встречаются в нескольких местах, например, на трех больших панелях, вмурованных в заднюю стену верхнего здания пирамиды; отсюда и название – Храм Надписей. Но самым естественным местом для поиска истории и предков «Пакаля» была надпись на торце крышки саркофага, так как уже было известно, что текст открывался датой его рождения 9.8.9.13.0 8 Ахав 13 Поп (26 марта 603 года), а следом шли другие имена и даты. И после круглого стола в Паленке Флойд начал работать над текстом на крышке, опубликовав свои выводы в материалах конференции в следующем году [14].

Две проблемы встали перед ним в ходе работы. Одна проблема заключалась в том, что предшественники «Пакаля» были еще неизвестны, поскольку на кухне у Мерл была изучена только поздняя часть династии. Другая – что два имени («Пакаль» и еще одно) были связаны с различными датами и несколькими «иероглифами событий», причем без всякой логики.

Флойд нашел решение, показав, что «иероглифы событий», центральным элементом которых был знак с пятью точками внутри, сочетались с «конечными датами», то есть записывали смерть человека. Одним махом он решил дилемму: было два «Пакаля», а не один, а также два других персонажа с одинаковым именем. Таким образом, прочие люди, названные на крышке саркофага, оказались предками «Пакаля»: его мать Сак-К’ук’ («Белый Кецаль»), его дед по материнской линии, «Пакаль I», и остальные предки, генеалогия которых уходит вглубь до 524 года.

Самодержцы майя гордились голубой кровью, как любой европейский король. Чтобы продемонстрировать законные права даже в загробной жизни, К’инич-«Пакаль» повелел разместить рельефы некоторых предшественников на внешней стороне своего каменного гроба. Каждый предок предстает перед особым видом дерева или растения. И хотя ни один из родителей «Пакаля» не управлял городом-государством Паленке, пусть даже его мать Сак-К’ук’ и была дочерью «Пакаля I», их изображения находятся на обеих сторонах саркофага[146]. Вся погребальная камера является аналогом родовых портретных галерей знатнейших домов Англии.

Благодаря тщательным исследованиям архитектуры Паленке, проведенным Мерл и Линдой, мы много знаем о строительных проектах его правителей, чего нельзя сказать о других городах майя. «Пакаль Великий» начал свою строительную карьеру в 647 году и продолжал патронировать большинство «домов» или сооружений Дворца, но его величайшим достижением стал погребальный памятник – Храм Надписей. Архитектурные свершения Кан-Балама, его сына и преемника, прежде всего «Группа Креста», в равной степени поразительны, но эта история будет изложена позже.

На каждое действие есть свое противодействие, гласит третий закон Ньютона. Противодействие первому Паленкскому круглому столу началось еще до его начала. Штормовое предупреждение нам поступило уже тогда, когда Альберто Рус не смог присутствовать ни на одном заседании, хотя его и пригласили. Более того, не было ни одного археолога из Института антропологии и истории, ни одного студента из университета или из огромной Школы антропологии в Мехико. По общему признанию, исследования майя никогда не были сильной стороной Мексики, и почти все великие мексиканские антропологи последнего столетия сосредоточились на изучении сапотеков, миштеков и астеков, оставив майя иностранным исследователям. Но учинить полный бойкот!.. Такого еще никогда не бывало. Нет ни малейших сомнений, что он был организован Русом.

Альберто Рус Луильé не был даже мексиканцем [15]. Он родился во Франции, его мать была француженкой, а отец кубинцем, двоюродным братом Фиделя Кастро Руса, что объясняет политическую ориентацию Альберто. Он прибыл в Мексику в 1935 году и через год стал гражданином этой страны. К началу 1940-х годов он был уже самым многообещающим археологом майя среди молодых мексиканцев и организовал в университете семинар по археологии, затем возглавил Центр по культуре майя. Будучи редактором официального органа центра «Estudios de cultura maya», Рус опубликовал несколько лучших материалов, когда-либо написанных в этой области, и прежде всего статью Дэвида Келли, защищавшую подход Кнорозова. Много лет его авторитет был той силой, что двигала вперед исследования майя, особенно благодаря масштабным раскопкам в Паленке.

Это был век международного научного сотрудничества, затронувший верхушку мексиканской антропологии. Влиятельные ученые, такие как Альфонсо Касо и Игнасио Берналь, имевшие к тому же политические связи с правительственными кругами Мексики, способствовали созданию атмосферы, которая сделала это сотрудничество возможным.

Но с 1970 года все изменилось. 1 декабря пост президента Мексики занял Луис Эчеверрия Альварес. Примерно семь десятилетий Мексика была однопартийным государством, в котором президент был чем-то вроде богоподобного правителя, и его политика проводилась на всех уровнях политической пирамиды в течение целых шести лет. Эчеверрия, считавшийся организатором жестокой расправы над студентами-диссидентами среди астекских пирамид в Тлателолко, незадолго до Олимпийских игр 1968 года[147], тем не менее склонялся к левым идеям и был настроен решительно антиамерикански. Как мне достоверно сообщили, один из его указов требовал от Института антропологии и истории изгнать археологов-гринго из Мексики.

Хотя «верховный лидер» Эчеверрия не был коммунистом, большая часть официальной культурной жизни в Мексике проходила под руководством истинно верующих в марксизм, этот опиум для интеллигенции всей Латинской Америки, затронувший антропологию и археологию. Кондовые марксистские фразы типа «способы производства», «классовый конфликт» и «внутренние противоречия» начали засорять мексиканскую археологическую литературу, в то время как сам Советский Союз (ирония судьбы!) делал первые шаги к освобождению от этой интеллектуальной смирительной рубашки. В соответствии с указом Эчеверрии о борьбе с гринго выдача американцам разрешения на раскопки в Мексике почти прекратилась на два десятилетия, и научное сотрудничество между двумя соседними странами осталось только в воспоминаниях. Реклама для туристов, представлявшая Мексику как дружественную страну, звучала для археологов-янки просто саркастически.

Как и многие латиноамериканцы, Рус был ортодоксальным марксистом, о чем свидетельствует его статья о древних майях, основанная на докладе, представленном в Мериде в 1979 году, и опубликованная уже после его смерти [16]. И все же он и Эрик Томпсон оставались близкими друзьями и научными союзниками, что, конечно, противоречило традиционному марксистскому мировоззрению. А вот к первому Паленкскому круглому столу и Рус, и Институт антропологии и истории отнеслись холодно. Но потеряли они от этого куда больше.

Очевидно, Рус затаил глубокую обиду против выскочек-иностранцев из Паленке. В том же 1973 году Институт антропологии и истории выпустил его главный труд о Храме Надписей, содержащий, как Рус думал, итоги исследования погребения правителя «8 Ахав» [17]. Но когда в 1974 году в материалах круглого стола были напечатаны две статьи – одна написанная Флойдом, а другая Линдой и Питером, – Руса охватила ярость. Как говорила Линда, «он видел, что дело его жизни рушилось. Рус был убежден, что текст на крышке саркофага подкреплял его утверждение, что погребенному в нем человеку, “8 Ахав”, он же «Пакаль», было не более пятидесяти, но три эпиграфиста показали, что умер он в возрасте восьмидесяти лет».

Несмотря на тесное сотрудничество с Томпсоном, Рус мало что знал об иероглифах, и его прочтение текста было полностью ошибочным: оказались спутаны, например, даты и события в жизни двух «Пакалей», что привело его к неверным выводам о соответствии дат по долгому счету циклическим датам.

Рус нанес ответный удар, как только смог: в саркастических статьях, опубликованных в 1975 и 1977 годах, он назвал Линду, Питера и Флойда фантазерами [18]. На втором Паленкском круглом столе в декабре 1974 года Рус появился, как рассказывает эту историю Линда, «чтобы разоблачить нас. Он взял старые рисунки крышки саркофага, разрезал их на отдельные иероглифы, дал каждому исследователю в Центре исследований майя по одному иероглифу и велел им найти в литературе все, что они могли. Он взял те части, которые ему понравились, и соединил их, чтобы составить свое собственное чтение, – вот так он работал» [19].

Для Руса иероглиф «щит», который трое его оппонентов определили как имя «Пакаля», был символом высокого статуса, присвоенного предполагаемому правителю «8 Ахав». Но в ходе последующего обсуждения выяснилось, что Рус был не в состоянии распознавать иероглифы в тексте, что было необходимо для эпиграфической работы. Тогда поднялась Линда. «Я старалась быть настолько вежливой, насколько могла, я шаг за шагом вела Руса по нашему чтению: дата, глагол, имя и эмблемный иероглиф». И тут Рус, поддержанный молодым американским студентом Проскуряковой, спросил: «Откуда вы знаете, что это глагол?» Линда даже не ответила: «Меня просто убили наповал. Прямо тогда и там я решила выяснить, почему это должен быть глагол, чтобы никто не задал мне этот вопрос снова!» Счастливым окончанием этого неприятного конфликта стало поступление Линды в аспирантуру Техасского университета, где она занималась лингвистикой майя и написала революционную диссертацию о глаголах в иероглифической письменности майя. Наконец-то она ответила на вопрос Руса.

Что же касается дат жизни «Пакаля», то Линда говорила: «Его рождение, воцарение и смерть связаны с датами, отстоящими на миллионы лет назад и на тысячи лет вперед, так что, если вы хотите поменять его даты, вы должны переместить все эти даты как единое целое».

На первый Паленкский круглый стол мы с Элизабет Бенсон (для меня просто Бетти) добирались на такси из аэропорта Вильяэрмосы. Мы работали бок о бок уже более десяти лет: она была куратором доколумбовой секции в Дамбартон-Оакс, а я консультантом. Вместе мы организовали выставку в потрясающе красивом крыле главного здания, спроектированном самим Филипом Джонсоном[148], но, что более важно, мы разработали интеллектуальную программу стипендий, конференций и публикаций, которая соединяла бы воедино историю искусства и археологию.

Бетти – леди в прямом смысле этого слова, «женщина утонченных и нежных манер». Ее такт и невозмутимость сделали ее идеальной кандидатурой для объединения латиноамериканцев, европейцев и американцев на международных симпозиумах и программах, которые проводились в Дамбартон-Оакс. Бетти отвечала за великолепную коллекцию древнего искусства Нового Света владельца усадьбы Роберта Блисса, когда она экспонировалась в Национальной галерее Вашингтона, прекрасно понимала искусство многих культур, но майя были и остаются ее первой любовью. Не помню, чтобы был хоть какой-то вопрос, по которому мы не приходили к согласию, пока сотрудничали в Дамбартон-Оакс.

Как и любой из нас, Бетти была в эйфории от увенчавшегося успехом первого Паленкского круглого стола, и ранней весной 1974 года, выяснив, что в Дамбартон-Оакс остались неизрасходованные средства [20], она пришла к мысли, что было бы неплохо провести подобную же конференцию и пригласить всех, кто когда-либо занимался надписями Паленке. Генрих Берлин с извинениями отказался, сообщив, что «больше не связан с вещами, с которыми играл в былые времена», но в один из выходных дней в начале апреля в зале для доколумбовых семинаров в подвале крыла Джонсона собрались специалисты по Паленке.

Встреча началась катастрофически. Я присутствовал на ней в качестве наблюдателя и могу засвидетельствовать, что атмосфера была просто пропитана обидами и враждебностью. Проблемы начались с громкого вопроса Джорджа Каблера «Откуда вы знаете, что это вообще письменность?» Таня, сидевшая рядом с Джойс Маркус, своей студенткой из Гарварда, как истинная русская, не соглашалась ни с чем. Причина в том, заметил Флойд, что у Тани «была собственная теория о династической истории, а наша выглядела немного иначе». Но главным камнем преткновения было то, что она просто не воспринимала всерьез грубоватую и приземленную уроженку Теннеси. К ужасу Линды, эта односторонняя антипатия никогда не прошла. Таня так негативно отнеслась к тому, что сделала команда Паленке, что я начал думать, не совершила ли Бетти ошибку, созвав в Дамбартон-Оакс столь разных людей.

Я не мог вынести этой накаленной обстановки и к полудню субботы уехал в Нью-Хейвен. К концу следующего дня большинство участников, в том числе Таня и Джойс, также уехали. Кроме Бетти остались пять несгибаемых: Линда, Питер, Флойд, Мерл и Дэйв Келли. Как говорит Бетти, «поначалу они были разбиты на две группы, занятые отрывочными беседами. И вдруг наступил момент, когда Флойд, Линда, Дейв и Питер, сидевшие на полу вокруг книги Моудсли, нашли новый иероглиф. Это произошло потому, что каждый из них знал что-то, чего не знали другие. Я подумала, ага! – вот моя группа, и я снова соберу их вместе».

Линда привезла с собой то, над чем работала со времен Паленского круглого стола. Вернувшись в Мобил, она выложила и склеила все тексты о Паленке, опубликованные у Моудсли и в других местах, затем проанализировала их, используя не только одни даты, но и целые предложения, находя шаблоны. Флойд имел при себе эстампажи текстов на саркофаге, изготовленные Мерл, а Питер – тетради. Все «почти в состоянии транса; время от времени появлялась рука Бетти, давая им дополнительный справочный материал». Часа за три в Паленке в 1973 году они восстановили последние двести лет истории города, теперь же, с 6:30 до десяти часов вечера они реконструировали первые двести лет. «Все правители, – восклицала Линда, – бам-бам, бум-бум, один за другим! И никто, кто не был на полу в тот час, никогда уже не был приглашен обратно».

Это была настоящая встреча умов. Позже Флойд сказал, что это был единственный раз, когда он работал с вместе с кем-то, – он всегда работал один.

Бетти выложила на стол все словари на языке майя из превосходной библиотеки Дамбартон-Оакс, и они ходили по рукам от одного участника к другому. Иероглиф, похожий на лист, был обнаружен в контексте, который предполагал смысл «род». Дэйв сказал, что должна быть лингвистическая ссылка, и – о чудо! – в словарях было слово le (ле), переводившееся как «лист» и «род»[149].

Бетти собирала «свою группу» еще на четыре мини-конференции – три в Вашингтоне и одну в Джаффри, родном городе Дэйва, и эти собрания превратились в нечто большее, чем просто встречи в выходные дни: четверо эпиграфистов приезжали в среду и не расходились до следующего вторника.

Я спросил Линду, которая считала их поворотным моментом в современной истории дешифровки, каков был реальный вклад в это дело мини-конференций Бетти. Линда объяснила, что, когда они начались, кнорозовский метод фонетического анализа был уже известен, работы Проскуряковой и Берлина доказали вне всякого сомнения, что надписи были историческими, но при том, что и синтаксис этих текстов был ясен, каждый, кто работал над текстами, исследовал только отдельные иероглифы. На мини-конференциях же участники разбирали отдельные надписи как целостные тексты. «Поскольку надписи отражают реальный язык, они должны иметь синтаксическую структуру языков майя: должны быть глаголы, должны быть прилагательные, должны быть субъекты. Даже если вы не знали, что такое глагол, вы знали, где он был из-за его положения в предложении».

Флойд предоставил необходимые лингвистические данные, но и Линда тоже хорошо в них разбиралась. Они использовали интервальные числа, открытые Томпсоном еще в 40-х годах, чтобы посчитать даты вперед и назад и узнать, как глаголы связаны друг с другом во времени.

«Мы начали работать с текстами целиком. Мы могли перевести глагол, скажем, как “тот-то сделал то-то в такую-то дату”. Мы знали, сколько этому “тому-то” лет, знали, в каком контексте это делается, так что впервые смогли перевести тексты на 80–90 процентов».

Когда участники мини-конференций не встречались вживую, они обменивались длинными письмами с новыми находками и выводами, а также публиковали статьи, часто в серии материалов круглых столов Мерл. Флойд разгадал титул «makina» к 1974 году и решил разобраться с невероятной загадкой панели Храма Креста.

Как и на панелях двух других храмов «Группы Креста», на этой были изображены две фигуры, стоящие перед ритуальным объектом – крестообразным деревом, на котором сидит фантастическая птица. Кем были эти два персонажа? Вопрос интересовал майянистов с тех пор, как исследования дель Рио были опубликованы в 1822 году в Лондоне, а уж наших участников мини-конференций (или «паленкофилов», как они себя называли) тем более.

Сейчас принято считать, что меньшая фигура слева – это правитель К’инич-Кан-Балам в детстве, а более высокая справа – тот же самый царь, но уже как взрослый человек [21]. А что с деревом? Это, безусловно, мировое древо, которое как в древнем, так и в современном мировоззрении майя стоит в центре вселенной и поддерживает небеса. На очень длинный обрамляющий его текст и обратил свое внимание Флойд [22]. Если рассчитать дату по долгому счету, которая начинается в верхнем левом углу, она придется на 7 декабря 3121 года до н. э., примерно за шесть с половиной лет до начала текущей календарной эпохи майя, так что это явно мифологическая дата. В то отдаленное время произошло рождение богини-предка, которую эпиграфисты могли обозначить лишь как «Госпожа-Зверушка» из-за птицеподобной головы, которая составляла ее именной иероглиф. В мафусаиловом возрасте 761 года «Госпожа-Зверушка» родила триаду богов, ставших покровителями династии Паленке[150]. Затем надпись перемещается во времени в будущее, чтобы описать историю царей Паленке от «Пакаля» к его преемнику Кан-Баламу.

Флойд, математик в первую очередь, обнаружил, что интервал между рождением «Госпожи-Зверушки» и рождением «Пакаля» составлял 1 359 540 дней и был кратен не менее чем семи различным периодам времени, важным для майя; следовательно, рождение «Госпожи-Зверушки» – полностью надуманная дата, изобретенная астрономами-писцами Паленке, чтобы приписать Кан-Баламу и его выдающемуся отцу божественное происхождение. Так вот, одним из интервалов в этом магическом числе является синодический период обращения Марса. Как говорил нам Дэйв Келли еще в студенческие времена, многие даты в классических надписях имеют астрономическое значение, помимо и за пределами реальной истории. Этот подход снова и снова подтверждается в более поздних исследованиях.

Флойд развил эту идею в 1980 году, когда показал, что мифологические выражения рождения в том же тексте Храма Креста соответствуют правилам синтаксиса майя, в котором порядок слов не имеет сходства с тем, к чему мы привыкли в английском или испанском языках [23]. Он также идентифицировал в надписях параллелизмы – риторический прием, широко распространенный в коренных культурах Северной и Южной Америки, а также в Старом Свете. Этот литературный приемом встречается в Псалтири, например:

Он превращает пустыню в озеро,

и землю иссохшую – в источники вод.

Параллелизм широко используется в современных языках майя, особенно в ритуальном дискурсе, молитвах, речах и других вариантах формально организованной речи, но Флойд был пионером в сопоставлении этого приема с классическими иероглифическими текстами. Это был очередной урок эпиграфистам: пора начать изучать лингвистику майя и литературу колониального периода – просто листать словари уже недостаточно.

В том же 1980 году Линда, не забывшая издевок Руса на втором Паленкском круглом столе, защитила в университете Техаса докторскую диссертацию. Она не только установила значение определенных «иероглифов событий» или глаголов в династических фразах, таких как chum (чум) «восседать» (то есть «занимать трон»), изображенного знаком, который Линда в своей типичной манере назвала «сидящая задница», но также показала, как глагольные аффиксы записывались слоговыми знаками, чтобы передать грамматические показатели этих глаголов [24]. Например, chum (чум) принадлежит к особой категории глаголов, описывающих положение субъекта в пространстве и имеющих свои собственные словоизменяющие показатели. С установлением Флойдом истинных фонетических чтений для слоговых знаков, которым в каталоге Томпсона присвоены номера T130 (wa) и T116 (ni), Линда в конечном итоге смогла прочитать целиком важное иероглифическое сочетание глагола «восседания» chumwan(i) (чумван) «он воссел» на грамматически верном чоланском языке. В настоящее время считается общепринятым, что это был язык классических надписей.

Рис. 46. Иероглиф «восседания»: chumwan «он воссел».

Во второй половине 1970-х годов прогресс в понимании иероглифики майя был достигнут по нескольким направлениям. Главным прорывом в изучении династической истории майя стала статья, которую Кристофер Джонс из Пенсильванского университета опубликовал в журнале «American Antiquity» в 1977 году [25]. Джонс был эпиграфистом Тикальского археологического проекта; он обратил внимание, что в различных пассажах в надписях на монументах Тикаля сначала назван правитель, а за ним следует имя женщины и имя предыдущего правителя. Джонс предложил объяснение, что это были указания на мать и отца правителя. Когда Линда прочитала эту статью, она была так вдохновлена, что составила таблицу подобных примеров в текстах других городов и принесла на заключительную мини-конференцию.

По словам Линды, когда Питер Мэтьюз и Дэйв Келли увидели таблицу, содержавшую иероглифы родства в надписях Йашчилана, их реакцией было: «Бог мой, ты знаешь, о чем здесь говорится? Тут говорится, что “Птица-Ягуар” был сыном “Щита-Ягуара”!» C этими впервые открытыми иероглифами родства, которые сообщали «А – ребенок Б», можно было разработать точные генеалогии для каждого города, где они встречались. В следующем десятилетии новое поколения эпиграфистов начнет находить точное фонетическое чтение этих иероглифов.

Рис. 47. Иероглифы, записывающие термины родства.

В те захватывающие дни открытия множились со скоростью степных пожаров. Вряд ли был день или неделя, что проходили без находки какого-то удивительного нового факта, или нового прочтения иероглифа, или революционной интерпретации старых данных. Впервые за почти полтора столетия исследований майя группа ученых смогла связать храмы, дворцы и памятники с реальными людьми, помещенными в исторический контекст, придать смысл причудливым сценам на стелах и рельефах, бо́льшая часть которых изображала ритуалы в честь предков и пролитие царской крови.

Теперь можно было развеять многие тайны, занимавшие ученых с конца XVIII века. Овальная панель, установленная в стене дворца Паленке, оказалась спинкой трона, сиденье и ножки которого были выломаны дель Рио и отправлены королю Карлу III, а сцена на панели – изображением «Пакаля Великого», сидящего на ягуарьем троне и получающего царский головной убор от своей матери Сак-К’ук по случаю воцарения. Стало очевидно, что именно здесь, во дворце, все последующие правители Паленке наделялись властью вплоть до конца династии и самой классической цивилизации майя [26].

Таким же образом Дворцовая панель – большая плита, обнаруженная все тем же Русом, согласно надписи на ней, изображает вступление «К’ан-Шуля»[151], младшего сына «Пакаля» и царицы «Ахпо-Хель»[152], его главной жены, ставшего правителем после смерти своего старшего брата Кан-Балама. Хотя царственные родители давно умерли, они показаны вручающими «К’ан-Шулю» символы власти, которые он должен был надеть во время церемонии. Его судьба была несчастливой: он был захвачен в плен во время войны с Тониной, как указывает найденный в этом городе монумент, изображающий пленника с именем и эмблемным иероглифом «К’инич-Кан-Шуля», и почти наверняка был предан смерти, обезглавленный далеко от родной земли[153] [27].

Все иконографические детали, которые долгое время не поддавались интерпретации, стали обретать смысл, и на следующих друг за другом Паленкских круглых столах и предметы одежды в ритуальных сценах, и использовавшиеся в церемониях объекты нашли объяснение в контексте представлений о власти и престиже.

Интерпретации, которые стали результатами конференций в Паленке и мини-конференций, экстраполировались на исследования текстов других регионов низменностей майя, особенно в Гватемале и Белизе, где ксенофобия не остановила раскопки зарубежных археологов и где постоянно открывались новые гробницы, тайники и, само собой, иероглифические тексты. В Тикале под напоминающим небоскреб храмом I на главной площади этого огромного города было обнаружено исключительное по богатству захоронение 116 – могила великого царя, имя которого, записанное при помощи логограмм и слоговых иероглифов майя, позже будет прочитано как Хасав-Чан-К’авиль [28].

Тикальские цари, равно как и правители Йашчилана, использовали иероглиф, который Томпсон на не вполне надежных основаниях читал как hel (хел) «смена», но ныне читающийся tz’ak (ц’ак) «приводить в порядок»; он указывает, какое порядковое место занимает правитель в династической последовательности [29]. Значение этих иероглифов твердо установлено, что делает изучение династических списков гораздо более простой задачей, чем раньше.

Слухи о том, что происходит в Паленке, распростанялись все шире, и ежегодные круглые столы стали разрастаться как снежный ком. В 1973 году нас собралось только 35, но всего пять лет спустя в Паленке приехали уже 142 участника из семи стран, и число их продолжало расти. Еще более широкую аудиторию привлекли замечательные семинары по иероглифике майя, которые стали проводиться в университете Техаса в Остине с 1978 года и продолжаются до сих пор [30]. Пока была жива Линда, это были по сути моноспектакли харизматичной женщины. Линда была прирожденной шоувумен, просто и внятно доносившей до восторженной аудитории самый сложный материал – от кнорозовского фонетизма до терминов родства. Последней данью ее памяти стало проведение подобных семинаров по всем Соединенным Штатам.

Рис. 48. Иероглиф «hel», или «смена в должности»:

а) 8-й наследник; б) 10-й наследник. Основной элемент теперь читается как tz’ak «приводить в порядок».

Естественно, находились и те (и по-прежнему есть), кому все это не нравилось, – прежде всего это были ревностные, не вылезающие из раскопа археологи, которые почувствовали, что их путь исследований, ориентированный на изучение домохозяйств и кухонной посуды древнемайяского крестьянства, оказался в тени из-за чрезмерного внимания, уделяемого знати классического периода. За редкими исключениями они отсутствовали на Паленкских круглых столах и семинарах по иероглифике и продолжали читать лекции и публиковать статьи без всяких упоминаний, что майя были грамотными людьми. Их раздражение выплеснулось на поверхность лет через десять в Дамбартон-Оакс.

Тем не менее никто уже не мог отрицать, что Сильванус Морли был абсолютно неправ, когда написал в 1940 году: «Несомненно, древние майя записывали свою историю, но не в монументальных надписях» [31], а «люди Пакаля», эта маленькая, целеустремленная группа «паленкофилов», существенно приблизила нас к пониманию истории древних майя и их духовной жизни.

Глава 9

Вниз в Шибальбу

Это было 4 августа 1968 года, в праздник святого Доминика, покровителя пуэбло[154] Санто-Доминго, к юго-западу от Санта-Фе. На одной стороне раскаленной пыльной площади доминиканский священник хмуро наблюдал, как несколько сотен танцоров, выстроившись в два длинных ряда и отбивая ритм мокасинами, затянули коллективную молитву о дожде, сопровождаемую мощным многоголосым хором и грохотом барабанов. На другой стороне я и моя семья с большим интересом обозревали эту грандиозную и, пожалуй, наиболее впечатляющую публичную церемонию коренных американцев. И по мере того, как длилась молитва, крошечное облако над горами Джемес Маунтинс к северо-западу становилось все больше и больше, заполняя небо, и разразилась такая гроза, что все небо было испещрено зигзагами молний, гром грохотал непрерывно, и каждому громовому раскату молельщики пуэбло отвечали своим громовым пением.

В тот памятный день мы встретили Альфреда Буша и Дугласа Юинга, моих старых друзей с Востока. Оба они были сотрудниками нью-йоркского клуба Гролье, уважаемой организации, занимавшейся коллекционированием редких старых книг и рукописей. Мы тут же обсудили, будет ли мне интересно организовать в клубе Гролье выставку иероглифического письма майя с использованием оригинальных документов.

Конечно, мне было интересно, но я предупредил, что европейские институты вряд ли захотят одолжить три известных кодекса для выставки в Нью-Йорке и что чисто практически будет сложно доставить большие стелы из Мексики или Гватемалы. Мы всегда могли бы позаимствовать несколько небольших надписей на притолоках или панелях у музеев и частных коллекций в Соединенных Штатах, но этого недостаточно, чтобы серьезно говорить о письменности майя и о современном состоянии дешифровки (уточню: это было время уже после проскуряковской эпохи, но до первого Паленкского круглого стола).

Однако у меня появилась идея. Большинство доступных нам оригинальных текстов майя из американских коллекций были не на камне или бумаге, а на глиняной посуде. Иногда эти тексты были удивительно длинными, почти такими же обширными, как некоторые монументальные надписи. Эрик Томпсон во введении к своему каталогу 1962 года [1] отверг керамические тексты как недостойные изучения, заключив, что иероглифы в них были чем-то вроде узоров, выбранных неграмотными художниками для украшения своих сосудов. Надписи на керамике, по мнению Томпсона, отражали «желание художника создать хорошо сбалансированную и эстетически приятную композицию». В результате в это поверили большинство майянистов.

Я решил подвергнуть сомнению это непроверенное предположение. Я был уже среди тех, кто показал, что Томпсон неправ относительно древности цивилизации ольмеков, а его взгляды на природу письменности майя несостоятельны. Если бы я собрал под одной крышей достаточное количество ваз и блюд майя классического периода с иероглифическими надписями, я бы смог понять, был Томпсон прав или нет.

На этот раз наши планы не сбылись, так как я с коллегой Диком Дилем был занят подготовкой к публикации материалов наших совместных раскопок на огромном ольмекском памятнике Сан-Лоренсо-Теночтитлан. Мы провели там три полевых сезона, и, как и в любом другом археологическом проекте, раскопки были лишь верхушкой айсберга – потребовались годы обработки и анализа, чтобы эти материалы были напечатаны [2]. Но к началу апреля 1971 года я был готов начать работу над выставкой Гролье.

До 1960 года ни добросовестные археологи, ни торговцы древностями не могли собрать достаточного количества керамики майя, чтобы с ней можно было работать. Но политические изменения в Гватемале[155] привели к началу крупномасштабного разграбления малоизвестных или вовсе неизвестных археологических памятников классического периода в Петене. В дело вступили левые партизаны, правая армия, местные политики и масса безземельных, нищих крестьян. Более оперативные и, следовательно, более опасные грабители получили в свое распоряжение высокотехнологичные цепные бензопилы и начали кромсать стелы майя на кусочки, чтобы вывезти их и продать [3].

Помимо гватемальских частных коллекций основным рынком сбыта этих древностей был Нью-Йорк и, в меньшей степени, европейские столицы, такие как Париж и Женева – там обосновались самые уважаемые дилеры. Разумеется, им можно поставить в вину разграбление Петена, но гораздо больший ущерб памятникам был нанесен армией коллекционеров, недобросовестных оценщиков и дилеров первого уровня, которые отправляли через Майами целые самолеты некачественных материалов, чтобы пожертвовать их наивным музеям и тем самым добиться списания налогов. Как бы то ни было, на рынке появилось сверхъестественно большое количество ваз майя исключительной красоты, доступных для изучения. По иронии судьбы я обнаружил, что нью-йоркские арт-дилеры, ставшие объектом праведного негодования археологов, делились своими материалами более щедро, чем те же самые археологи своими.

Типичное представление публики, что для подготовки большой выставки требуются месяцы или даже годы, вряд ли оправданно. Мой опыт говорит, что большинство таких шоу организуется в последнюю минуту. Я завершил монтировать экспозицию выставки Гролье под названием «Писец майя и его мир» [4] 17 апреля, фактически в день, когда она открылась. Распаковывая коробку за коробкой с керамикой майя в элегантных залах клуба, я невольно отметил в сценах, изображенных на вазах, очень странную систему: в росписях снова и снова появлялись пары идентичных молодых людей в похожей одежде. Слово «близнецы» тут же мелькнуло у меня в голове. Это сразу же вызвало еще одну ассоциацию: «близнецы» – «Пополь Вух». Я читал «Пополь-Вух», священную книгу горных майя-киче, много раз и знал, какую важную роль в их мифологии играют герои-близнецы.

«Пополь Вух» был записан латинскими буквами в XVI веке, скорее всего, на основе утерянного иероглифического оригинала, опубликован, как мы помним, Брассёром де Бурбуром в XIX веке, после этого неоднократно переводился [5] и считается величайшим произведением индейской литературы. Книга начинается с сотворения мира из изначального хаоса и заканчивается испанским завоеванием. Но именно вторая часть, идущая после дней творения, представляет наибольший интерес для изучающего мифологию майя и для специалистов по иконографии. По сути, это «блуждания по аду», в которых участвуют две пары божественных близнецов. Первая – Хун-Хунахпу и Вукуб-Хунахпу (1 Ахав и 7 Ахав в календаре майя низменностей). Это красивые молодые люди, которые любят играть в мяч, но их шумная игра возмущает владык подземного мира или Шибальбы («Место страха» на киче), и те призывают братьев пред свои грозные очи. Их подвергают ужасным испытаниям и заставляют сыграть в мяч со зловещими обитателями Шибальбы. Близнецы проиграли и были обезглавлены.

Голова Хун-Хунахпу подвешена на тыквенном дереве. Однажды дочь правителя Шибальбы проходит мимо дерева, голова с нею заговаривает. Девушка протягивает к ней руку, голова плюет ей в ладонь, и девушка волшебным образом беременеет. Изгнанная на поверхность мира, она рождает вторую пару близнецов, или «героев-близнецов», Хунахпу и Шбаланке – «Охотника» и «Солнце-Ягуара». Еще мальчиками они совершают различные славные деяния, уничтожая чудовищ, а своих завистливых сводных братьев превращают в обезьян (эпизод, который позднее привел меня к непредвиденному открытию).

Мальчики охотятся на птиц с духовыми трубками, развлекаются как могут, и их шумная игра в мяч вновь вызывает гнев правителей Шибальбы. Но вместо того чтобы повторить судьбу своего отца и дяди, Хунахпу и Шбаланке обманом побеждают жителей Шибальбы, поднимаются в небо и становятся Солнцем и Луной.

Довольно скоро я пришел к выводу, что многие из ваз и блюд, которые я разместил в выставочных витринах, содержат изображения, удивительно точно отсылавшие к событиям в Шибальбе, а дальнейшие исследования подтвердили и даже углубили мою интерпретацию. Но что означали эти сцены? Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны рассмотреть функцию майяской керамики. Невозможно, конечно, быть на сто процентов уверенным, учитывая отсутствие информации о происхождении большинства сосудов, но опубликованные археологические данные свидетельствуют, что керамика майя, будь то расписная или резная, предназначалась для гробниц и могил почитаемых мертвецов. Когда моя художница Дайан Пек изготовила развернутые изображения этих сцен для публикации в каталоге выставки, я обнаружил, что они переполнены сюжетами, связанными с преисподней и образами смерти, и усеяны ужасной символикой: черепа покойников, скрещенные кости, вырванные глаза, летучие мыши-вампиры и т. п.

Рис. 49. Рисунок-развертка сцены на позднеклассической вазе.

По верху идет основной стандарт, а также имя и должность владельца/патрона. Сцена ниже и вертикальный текст описывают собрание богов в первый момент творения, в 3114 году до н. э.

Это ни в коей мере не свидетельство того, что сюжеты на сосудах до последней детали взяты из «Пополь-Вуха» – некоторые сцены передавали исторические события, – но подразумевает, что раздел эпоса киче, посвященный подземному миру, был известен и народам низменностей классического периода, которые использовали эти сюжеты для украшения керамики, предназначенной стать погребальным инвентарем. К тому же история героев-близнецов и владык Шибальбы из «Пополь-Вуха» – лишь небольшая сохранившаяся часть того, что когда-то было огромной мифологией, связанной с подземным миром. Нам известны десятки, а то и сотни богов Шибальбы, изображенных на вазах и блюдах в очень сложных сценах. Но этот густонаселенный подземный мир был упорядоченным местом:

Ибо так же упорядочен ад

Как Яффа, Гринвич или Бат! —

как наставлял своих дочерей сэр Джошуа Джебб у Эдит Ситуэлл[156].

Я смог выявить, что в Шибальбе было два правящих бога, обычно изображаемых на престолах в их собственных дворцах; это были «Бог L», которого мы видели в Храме Креста в Паленке, и «Бог N» (как обозначил их Пауль Шелльхас). Несмотря на их преклонные годы, они пользовались услугами обширных гаремов и, очевидно, вниманием молодой богини Луны.

Эрик Томпсон интерпретировал «Бога N» (божество, связанное с концом года в Дрезденском кодексе) как Бакаба [6], одного из четырех божеств, поддерживавших небесный свод, я же обнаружил, что его иероглифическое имя часто содержало знак Кнорозова pa над логограммой tun, и прочитал его как Pawahtun (Павахтун). Это был важный бог, согласно Ланде, также связанный с церемониями конца года. Гораздо позже мой ученик Карл Таубе подтвердил это прочтение, показав, что маленький элемент в виде завитка кукурузы, который я пропустил в именном иероглифе бога, читается wah (вах), давая, таким образом, запись pa-wah-tun. Мы еще встретим Павахтуна позже в Копане.

Можно ошибаться в главном, будучи правым в деталях (это была специальность Томпсона), а можно наоборот, оказаться правым, ошибаясь в деталях. Увидев близнецов на сосудах, я пришел к выводу, что они сошли со страниц «Пополь-Вуха». Я отождествил первую пару с Хунахпу и Шбаланке и назвал их «юными владыками», но на самом деле это оказались принесенные в жертву отец и дядя героев-близнецов. Это выдающееся открытие вновь сделал Карл Таубе: отец Хун-Хунахпу был не кем иным, как молодым Богом кукурузы в иконографии майя [7]. Подобно тому, как земледелец майя в процессе сева отправляет зерна кукурузы в подземный мир, так Хун-Хунахпу – Бог кукурузы – спустился в Шибальбу, где принял смерть, а затем воскресение с помощью своих детей Хунахпу и Шбаланке.

Все это может показаться не связанным с историей дешифровки письменности майя, но расписная и резная погребальная керамика майя в конечном итоге сыграла в ней свою роль. И новые иконографические горизонты, которые открыла выставка Гролье, внесли важный вклад в союз истории искусств и эпиграфики, воплотившийся затем в Паленкских круглых столах.

Настоящая работа над выставкой Гролье началась после ее окончания. Это была подготовка каталога [8], который, на мой взгляд, должен был соответствовать стандартам документации, которых Моудсли достиг в своей «Биологии Центральной Америки». Это означало создание развернутых изображений всех сцен с иероглифическими текстами, присутствующих на цилиндрических вазах. Когда-то давно я прочел в «Illustrated London News», что Британский музей изобрел камеру, которая позволяла непрерывно фотографировать объекты, медленно вращающиеся на поворотном столе, и спросил нью-йоркского фотографа Джастина Керра, работавшего над каталогом, не смог бы и он сконструировать такую камеру. Джастин считал, что это возможно, но понадобится время, чтобы создать прототип. Тогда мы согласились сделать несколько снимков каждой вазы. Прославленная ныне камера Джастина с непрерывным развертыванием стала явью, но слишком поздно для каталога [9].

Словом, я решил, что почти каждая ваза будет проиллюстрирована развернутым черно-белым изображением, выполненным Дайан Пек, – все равно это давало мне полный корпус для работы. Опираясь на него и на десятки опубликованных и неопубликованных изображений ваз, чаш и блюд классических майя, я составил компендиум текстов на керамике на карточках размерами 12,7 на 17,8 сантиметров (5 на 7 дюймов), включавший несколько сот записей. Все эти материалы я взял с собой в наш летний дом в Беркширских холмах в штате Массачусетс, чтобы работать в тишине и покое.

Но если у тебя пятеро детей, не так просто заниматься исследованиями. Каждый теплый день дети требовали, чтобы их отвели купаться на Грин-Ривер, что неподалеку от границы с Вермонтом. Они часами плескались в ледяной воде, но мне хватало и двадцати минут – остаток времени я проводил, ожидая их появления и систематизируя карточки. Мой мозг работает совсем по-другому, чем у Флойда Лаунсбери; подозреваю, что у нас доминируют разные полушария. У меня нет способности запоминать числа и имена, и я не очень разбираюсь в математических сложностях, но у меня почти идеальная визуальная память: когда я что-то вижу, я никогда не забываю это ни целиком, ни в деталях. Отложившись в памяти, эти визуальные подсказки часто складываются в закономерности. Одна такая закономерность стала оформляться, когда я сидел, краем уха слушая радостные крики детей.

Мне уже было ясно, что на расписной керамике были разные виды текстов в зависимости от их тематического распределения. Те, что я назвал основными текстами, обычно появлялись в горизонтальной полосе по венчику вазы или в вертикальной панели, отделенной от сцены, в то время как вспомогательные находились внутри сцены и были связаны с ее участниками. Мое предположение, основанное на сравнении с текстами каменных притолок, заключалось в том, что вспомогательные тексты содержали имена и, возможно, титулы главных персонажей, чаще всего неземных обитателей Шибальбы. Более поздние исследования показали, что это предположение было верным: определенные боги могут быть связаны с определенными именными иероглифами и даже с эмблемными иероглифами – у богов тоже были свои города.

Более того, я заметил, что во многих основных текстах одни и те же иероглифы с небольшими вариациями появлялись снова и снова и в одном и том же порядке. Это вызвало у меня столь жгучее любопытство, что едва мы с детьми вернулись в наш фермерский дом 1810 года постройки, я разрезал эти тексты на отдельные иероглифы, а затем выстроил одинаковые иероглифы в вертикальные столбцы. Стало понятно, что я имел дело с какой-то стандартной формулой, которую я окрестил «основным стандартом». Эта формула почти всегда начиналась с иероглифической комбинации, состоящей из главного знака и двух аффиксов; эту комбинацию я обозначил условно как «начальный знак». Порядок появления около двух десятков знаков был абсолютно фиксирован (я дал им всем условные обозначения типа иероглиф «крыло и пятиточечный знак» или иероглиф «рука и обезьяна» в чисто мнемонических целях), но ни один текст никогда не содержал их всех. На некоторых сосудах могло быть только несколько иероглифов из «основного стандарта» – в таких сокращенных вариантах обычно записывались начальный знак, иероглиф в виде головы «Бог N» и иероглиф «крыло и пятиточечный знак» (в точно таком порядке).

Я отметил также интересные примеры замещения знаков, которые в будущем позволят по-новому взглянуть на то, что представляют собой некоторые части «основного стандарта». Но эпиграфисты, которые откроют эти новые перспективы, еще ходили тогда в начальную школу.

Рис. 50. Текст «основного стандарта»: а) «начальный знак»; б) иероглиф в виде ступени (иногда заменяется иероглифом в виде головы «Бога N»); в) иероглиф «крыло и пятиточечный знак»; г) иероглиф «змеиный сегмент»; д) иероглиф в виде лица с элементом «IL» на щеке; е) иероглиф «Мулук»; ё) иероглиф в виде рыбы; ж) иероглиф «грызун с костью»; з) иероглиф «рука и обезьяна». (Обратите внимание, что все это условные названия, а не настоящие чтения.)

В чем был смысл формулы «основного стандарта»? Она не имела отношения к действиям отдельных лиц, будь то лица религиозные или светские, поскольку их описывали вспомогательные тексты. Но так как за «основным стандартом» нередко следовали имена, эмблемные иероглифы и титулы ba-ka-b(a), bakab (бакаб), часто встречающиеся на монументах, я был уверен, что эти последние иероглифы называли владельца или покровителя и его (или ее) город. А если взять в расчет мою интерпретацию изображений на погребальной керамике майя как связанных с подземным миром, то неудивительно и второе мое предположение: «основной стандарт» может быть письменной формой заупокойного заклинания, подобно египетской Книге мертвых, оповещающей душу покойного о том, что она встретит на своем пути в Шибальбу. Вся история о близнецах-героях была своего рода притчей о смерти и преображении для элиты майя, так почему же не мог существовать текст или заклинание, помогающий уважаемым усопшим?

Это была всего лишь рабочая гипотеза, а гипотезы могут быть изменены или даже разрушены, когда появляются более правдоподобные объяснения. Так и случилось в 1980-х годах, по крайней мере частично, с моей гипотезой погребальных заупокойных заклинаний в «основном стандарте».

Выставка Гролье была лишь первой из нескольких выставок живописной керамики майя, которые я организовал. Вторая прошла в Принстонской художественной галерее, которой руководил Джилетт Гриффин [10], а третья – в Израильском музее в Иерусалиме [11]. К тому времени камера Керра для изготовления развернутых изображений использовалась в полной мере. Я считал, что все материалы выставки, пусть даже они добыты грабителями (как, впрочем, большинство греческих горшков или китайских бронзовых сосудов), должны быть опубликованы в открытом доступе, чтобы специалисты могли их изучать.

Одна из разновидностей керамики была новой для майянистики: вазы были расписаны каллиграфически изящно, черным или коричневым по кремовому или светло-коричневому фону. Мне показалось, что они созданы теми же художниками-писцами, которые могли бы писать классические кодексы майя, поэтому я назвал их вазами в стиле кодексов. Вскоре «настоящие полевые археологи» объявили их все поддельными, поскольку никто и никогда не обнаруживал таких артефактов в раскопках. Со временем, однако, керамика в стиле кодексов была найдена сначала при раскопках в Накбе, а затем и на некоторых других памятниках, включая Калакмуль, так что очередной конфуз полевиков может быть забыт [12].

Рис. 51. Боги-покровители писцов на вазах классического периода:

а) Бог-Кролик пишет в кодексе; б) обезьяны-писцы.

На некоторых из ваз в стиле кодексов были изображены пары особей с обезьяноподобными лицами, занимавшиеся письмом на сложенных в гармошку кодексах в обложках, покрытых шкурой ягуара. Эти радостные маньяки, как и другие боги-писцы, в одной руке держали кисточки, а в другой – чернильницы в форме половинки раковины (рис. 51) [13]. И вновь меня поразили параллели с «Пополь-Вухом»: когда герои-близнецы были еще маленькими мальчиками, совершенствовавшимися в искусстве стрельбы из духовых трубок и охотившимися на птиц, их довольно строгая бабушка, пожилая Богиня-Создательница в космологии майя, отдавала предпочтение их противным старшим сводным братьям Хун-Бацу и Хун-Чуэну («1 Обезьяна» и «1 Ремесленник»). Однажды близнецы, с малых лет великие трикстеры, уговорили этих двух пакостников взобраться на высокое дерево, чтобы достать птиц, застрявших в ветвях, но сводные братья застряли там сами. С помощью магических средств близнецы наделили своих обидчиков длинными хвостами и пузатыми животами – другими словами, превратили их в обезьян, – и те не смогли спуститься на землю. Старуха громко посмеялась над их комическим видом, когда они вернулись домой. Как говорит рассказчик «Пополь-Вуха»,

«их призывали игроки на флейте и певцы в древние времена. Художники и мастера резьбы по камню также призывали их в прошедшие дни. Но они были превращены в животных и стали обезьянами, потому что они были высокомерными и оскорбляли своих младших братьев»[157].

Существуют убедительные доказательства, что культ обезьян или обезьян-писцов был широко распространен в древней Мезоамерике; более того, он засвидетельствован не только среди майя нагорий, но и на Юкатане времен испанского завоевания. Обезьяна была покровителем ремесленников, музыкантов и танцоров и у астеков. А почему бы и нет? Наши близкие родственники, обезьяны были самыми умными из животных, с которыми сталкивались майя, и потому возвысили их до божественного статуса, так же как египтяне сделали бога-павиана Тота покровителем своих писцов и искусства письма.

Я вернусь к писцам майя и их богам в следующей главе.

Открытие новой рукописи майя – чрезвычайно редкое событие. Дрезденский кодекс, по всей вероятности, захваченный Кортесом на Юкатане и доставленный в Европу в 1519 году, привлек внимание ученых только в XVIII веке, Мадридский стал известен в двух частях где-то в середине XIX века, Парижский – примерно в то же время. С тех пор десятки претендентов на подлинно древнюю рукопись майя всплывали из ниоткуда и попадали в частные коллекции и музеи, но все они оказались поддельными. Я храню целую папку с фотографиями фальшивых рукописей, нарисованных на бумаге из коры или, чаще, на необработанной коже. Они выглядят и неумело, и уродливо – все без исключения. Современные «писцы», штампующие этот хлам, даже не удосуживаются ознакомиться с зачатками календаря майя, не говоря уже об иконографии и некалендарных иероглифах.

Но вот незадолго до открытия выставки Гролье мой друг рассказал мне о кодексе, который мог быть подлинным. Он принадлежал мексиканскому коллекционеру, доктору Хосуэ Саэнсу, и я отправился в Мехико. Предполагаемый кодекс был на бумаге из коры дерева, покрытой штуком, как и три подлинных кодекса, – впрочем, как и некоторые фальшивые. Но для меня этот кодекс, с его убедительными календарными знаками и фигурами божеств, нарисованными в гибридном майя-тольтекском стиле, слегка напоминающем рельефы Чичен-Ицы, выглядел настоящим.

Как он попал в руки доктора Саэнса? История просто фантастическая.

Однажды к Саэнсу подошел человек и предложил отвезти его в некое место, где ему покажут недавно отысканные древние сокровища. И вот Саэнс в сопровождении нескольких незнакомцев полетел на легком самолете неизвестно куда. Его спутники накрыли компас тканью, чтобы доктор не мог отследить путь, но Саэнс много путешествовал и определил, что они должны были находиться где-то в предгорьях Сьерра-де-Чьяпас, недалеко от прибрежной равнины Мексиканского залива.

После приземления доктору принесли предметы, которые, как ему сказали, были найдены в сухой пещере в этом районе. «Находки» включали мозаичную маску, относящуюся к позднему постклассическому периоду, небольшую шкатулку с вырезанными иероглифами, в том числе с эмблемным иероглифом города Тортугеро (вероятно, место, куда привезли Саэнса, находилось недалеко от этого города-побратима Паленке, ныне полностью разрушенного), жертвенный кремневый нож с деревянной рукояткой в форме руки и кодекс. Доктору было разрешено забрать эти артефакты в Мехико «для проверки», что означало, что он проверит их подлинность у своего консультанта, который зарабатывал на жизнь, проводя платные экспертизы для мексиканских и иностранных коллекционеров.

Эксперт объявил маску [14] подделкой (позднее она стала одним из сокровищ коллекции Дамбартон-Оакс), приговор по кодексу был таким же. Но Саэнс был настолько заинтригован всей этой историей, что все равно купил кодекс вместе с шкатулкой (ее развернутое изображение я опубликовал позже в серии материалов Паленкских круглых столов [15]).

Я вернулся в Нью-Хейвен с набором качественных фотографий кодекса, которые дал мне доктор Саэнс. Когда я показал их Флойду Лаунсбери, мы пришли к выводу, что видим десять страниц из 20-страничного календаря Венеры. Структурно страницы кодекса Саэнса были похожи на страницы с таблицами движения Венеры в Дрезденском кодексе, и в своем полном виде новоявленный кодекс охватил бы 65 циклов планеты. Тем не менее у него есть немало расхождений с Дрезденской рукописью, и самое важное состоит в том, что в нем изображены боги, сопровождающие все четыре фазы Венеры, а не только ее появление как утренней звезды. В мезоамериканском мировоззрении Венера была исключительно злобным небесным телом, и ее божества в новом кодексе, как и в Дрезденском, тоже изображены с метательным оружием и прочими зловещими атрибутами. Однако в отличие от Дрезденской рукописи интервалы, охватываемые каждой фазой Венеры (разделенные на промежутки в 236, 90, 250 и 8 дней, составляя всего 584 дня), записаны «кольцевыми числами», то есть числовыми коэффициентами по принципу точек и палочек, как будто перевязанными в узел.

Флойд и я были убеждены, что у Саэнса действительно оказался четвертый кодекс майя. Несмотря на то, что текст был чисто календарным, я попросил доктора одолжить кодекс для выставки, предположив, что его можно временно назвать «кодексом Гролье». Едва я разместил этот уникальный артефакт в витрине, как на выставку прибыли репортер и фотограф из «New York Times», и на следующий день кодекс Гролье появился в газете в виде несколько размытого снимка трех его страниц, к тому же снятых под углом.

Вскоре я получил дружеское письмо от Линтона Саттертуэйта из Филадельфии с просьбой дать более подробную информацию о кодексе. Чуть позже Линтон прислал мне копию письма, полученного им от Томпсона, который видел статью в «Times» (но ни разу не видел оригинала и не попросил у меня фотографий). Вкратце: Томпсон радостно объявил, что меня «надули» и так называемый «кодекс» – явная подделка. Но ко времени выхода каталога, который я назвал «Писец майя и его мир», у меня уже была радиоуглеродная дата фрагмента бумаги из коры, на которой написан кодекс, – 1230±30 год, дата почти идеальная для его гибридного майя-тольтекского стиля и иконографии [16].

Клуб Гролье – сообщество очень консервативное, никогда не имевшее дела с чем-то подобным моему каталогу и потому убежденное, что каталог не будет продаваться. По настоянию руководства клуба Дуглас Юинг и я были обязаны подписать документ, возлагающий на нас полную финансовую ответственность за издание (кстати, за все рисунки я уже заплатил из собственного кармана). Когда же меня спросили, кто из рецензентов должен получить (бесплатные!) экземпляры, мой ответ был «Никто!» Я не видел причин отправлять копии ортодоксальным майянистам, чью негативную реакцию предвидел, тем более если мы с Дагом должны оплатить счет.

Но директора не согласились с нами, и мы отправили экземпляр книги на рецензирование в английский журнал «The Book Collector». Вот так вышло, что «Писец майя и его мир» оказался в руках Эрика Томпсона, самого предсказуемого опровергателя из майянистов.

Прощальный выстрел Эрика в меня был сделан уже из могилы: в 1975 году, после получения рыцарского звания, он отправился в качестве приглашенного лектора по Боливии, но климат высокогорья оказался вреден для его здоровья. Он вернулся в свой дом в Эссексе уже тяжело больным и вскоре умер.

В его посмертной рецензии в «The Book Collector» [17], как всегда, не было уделено внимания основной идее моей книги. Идея же заключалась в том, что сцены на керамике майя и керамические тексты были не просто украшательством неграмотных художников, но несли особый смысл и были созданы художниками/писцами, знакомыми с нуждами знати майя лучше, чем кто-либо (позже выяснилось, что писцы майя сами происходили из знати). Не упоминал Томпсон и об «основном стандарте», который был новым открытием в эпиграфике майя. Словом, Эрик обошелся со мной так же, как ранее с Уорфом и Кнорозовым: игнорировал основные аргументы, концентрируясь на отдельных деталях, где, по его мнению, шансы на быстрый разгром были самыми высокими.

Не буду повторять все его аргументы, поскольку они имеют второстепенное значение для истории дешифровки и каждый может быть опровергнут, но все вместе они образовали целую гору, которая произвела впечатление на его последователей. Мексиканский «эксперт» Саэнса, друг Томпсона, внес в скандал свою лепту, поделившись слухом, что мошенники использовали подлинную старую бумагу из коры, найденную где-то в пещере, – это объяснило бы радиоуглеродную дату (хотя, полагаю, пройдохи сначала сами должны бы датировать документ, чтобы знать, в каком стиле его подделывать).

Развязка дела кодекса Гролье вполне благополучна: теперь его считают подлинным почти все майянисты, которые являются либо эпиграфистами, либо специалистами в иконографии, либо и теми, и другими. Археоастроном Джон Карлсон показал, что в этом кодексе содержатся представления древних майя о планете Венера, которые стали известны нам только после того, как рукопись была выставлена в Нью-Йорке [18], и что это, вероятно, самая ранняя из всех четырех известных рукописей майя: в Дрезденском кодексе, как было показано Карлом Таубе, встречается иконография в астекском стиле [19]. Доктор Саэнс даровал рукопись мексиканскому правительству, но в настоящее время она томится в хранилище в Мехико[158].

И вот что забавно: если бы Брассёр де Бурбур наткнулся на кодекс Гролье, роясь в архивах в середине XIX столетия, то даже самый твердолобый ученый не сомневался бы, что это подлинник.

Я не претендую на звание великого дешифровщика, скорее, рассматриваю себя как посредника, доносящего достижения прогресса в одной области до внимания людей, работающих в другой. И все же мне удалось открыть некоторые интересные перспективы, которые ранее оставались незамеченными. Одно из таких открытий – мрачный мир классической керамики майя. Это была нетронутая область изобразительного искусства, где сверхъестественные существа совершают такие действия, о каких майянисты даже не задумывались. Кто бы осмелился вообразить, что классические правители – и боги – ставили себе галлюциногенные или опьяняющие клизмы? И все же такие шокирующее сцены вновь и вновь обнаруживаются на вазах и чашах. А кто бы мог подумать о обезьянах-писцах?

Расписная керамика показала, что простая картина небольшого пантеона божеств, созданная Шелльхасом и в значительной степени основанная на кодексах, далека от действительности: в мифологии майя сотни сверхъестественных существ, из которых многие были обитателями подземного мира. Ни один алфавит не содержит достаточно букв для их маркировки. Некоторые из богов Шелльхаса – «Бог D» (Ицамнах), «Бог L» и «Бог N» (Павахтун) – правят в Шибальбе, но помимо них мы находим фантастическое разнообразие животных, монстров и людей, часто гибридной формы [20]. Историки искусства поняли, что большая часть иконографии майя отражается в двух сферах: на костюмах царских персонажей, представленных на каменных монументах (это своеобразные виртуальные иконографические симфонии), и в изображениях на глиняной посуде.

Что касается дешифровки, то и здесь открылись новые перспективы. Так, впервые стало возможным серьезно изучать тексты на керамике, даже несмотря на то, что «основной стандарт» сопротивлялся всем попыткам взломать его более десяти лет. Имена и титулы исторических лиц были запечатлены не только на камне, но и на керамических поверхностях, а многие из диковинных сверхъестественных существ поименованы именно во вспомогательных текстах. Для эпиграфистов вселенная исследований определенно расширялась.

В то же время не стихало и брюзжание специалистов. Реакцией на неконтролируемое разграбление археологических памятников майя, приведшее к появлению на рынке керамических сосудов и распиленных, изуродованных стел, стало мощное лобби майянистов, призывавших даже не изучать этот материал, поскольку это фактически потворствует уничтожению исторического наследия. К удивлению большинства европейцев, в американской культуре укоренилась суровая пуританская черта, которая волнами прокатывается по нашей общественной жизни. Некий полевой археолог, например, не раз выражал надежду, что любой сосуд майя, добытый не археологами, будет растерт в пыль. Эти люди разбили бы Розеттский камень, потому что он не раскопан одним из археологов Наполеона.

Я не собираюсь зацикливаться на данной проблеме, тем более что она чрезвычайно сложна, а дискуссии по ней часто наводнены лицемерными высказываниями в духе диккенсовского мистера Пексниффа[159]. Но загвоздка в том, что в отношениях между эпиграфистами и специалистами по иконографии, с одной стороны, и полевыми археологами, с другой, наметился определенный разрыв, и эта трещина появилась не только из-за проблемы с грабежами. Причина гораздо глубже, и в основании ее лежал вопрос, что же должны изучать исследователи мира майя – мир правителей и знати или повседневную жизнь «обычных майя», кем бы они ни были? К концу 1980-х эта трещина превратилась в Большой каньон.

Глава 10

Новая заря

Говорят, великий Шампольон начал свою карьеру в девять лет, приступив к изучению восточных языков в Гренобле, и ему было всего семнадцать, когда он опубликовал свою первую научную статью – исследование коптской этимологии египетских топонимов, записанных греками [1]. Но и Шампольон не может сравниться с Дэвидом Стюартом, молодым майянистом, установившим новый рекорд в раннем становлении его как эпиграфиста [2].

В некотором смысле Дэвид был подготовлен к жизни в майянистике: его родители вместе написали книгу о майя [3], а его отец, Джордж Стюарт, долгое время был экспертом журнала «National Geographic» по истории и культуре майя и его археологическим редактором.

Дэвид родился в Вашингтоне в 1965 году. В начальной школе он учился в Чапел-Хилле (штат Северная Каролина), где его отец готовил диссертацию по антропологии. В нежном возрасте трех лет Дэвид был взят в свое первое путешествие в археологические чудеса Мексики и Гватемалы. Его самые первые воспоминания – руины великих мезоамериканских городов Монте-Альбан, Чичен-Ица и Тикаль; он «выплакал все глаза», когда ему не позволили подняться на вершину тикальского храма I со своей сестрой и старшими братьями.

Поворотный момент в жизни Дэвида наступил летом 1974 года: вся семья Стюартов на пять месяцев отправилась в город майя Кобу. Коба уникальна среди памятников майя. Она расположена в лесах Кинтана-Роо, в восточной части полуострова Юкатан, среди скопления озер, покрытых водяными лилиями, а ее пригородные комплексы соединены с центром сетью сакбе, или приподнятых дорог. Стюарты провели в Кобе два лета, так как Джордж занимался крупномасштабным картографическим проектом. Дэвид, недостаточно взрослый, чтобы помогать отцу, был предоставлен сам себе и большей частью бродил по лесу, время от времени натыкаясь на упавшие скульптуры.

В сезон 1975 года археологи обнаружили две новые стелы, и Джордж занялся выполнением их прорисовок. Дэвид рисовал с малых лет, поэтому он тоже делал наброски рельефов и уже задавался вопросом, что означали надписи. К счастью, в небольшой библиотеке в Кобе нашлась «Иероглифическая письменность майя: введение» Томпсона, и Дэвид начал копировать иероглифы «просто для развлечения».

Но был еще шанс пожить жизнью современных майя. Хотя Дэвид не учился говорить на языке специально, ему удалось освоить обширный словарь юкатекского, играя с детьми рабочих. А пик уникального опыта для юного Дэвида наступил в 1975 году, когда началась продолжительная засуха, что не редкость в Северных низменностях, и на главной площади разрушенного города прошла церемония ча-чаак. Шаман, или х-мен («тот, кто делает вещи»), был приглашен из города Чемаш. По указаниям х-мена в центре площади был возведен алтарь с четырьмя арками из зеленых ветвей, связанных поверху, и принесены жертвы богу дождя Чаку: бальче (местный мёд), сигареты и кока-кола. К этому времени мальчик уже решил, что должен стать майянистом.

Летом 1975 года Эрик Томпсон – теперь уже сэр Эрик— прибыл на Юкатан в составе делегации, сопровождавшей официальный визит Елизаветы II, который включал тур по Ушмалю. После этого Томпсон впервые за долгие годы вновь посетил Кобу: в 1930 году он и Флоренс Томпсон провели здесь медовый месяц, пока Эрик изучал памятник и его монументы. Всю неделю Стюарты возили великого человека по Юкатану. Для юного и впечатлительного Дэвида «было важным опытом встретить человека, который написал ту книгу».

В следующем году в Вашингтоне Дэвид познакомился с Линдой Шили. Родители Дэвида работали над книгой «Таинственные майя» для «National Geographic», а Линда была консультантом. Стюарты пригласили ее на ужин в вашингтонский ресторан, темой разговора, естественно, была письменность майя. Рассказывая, Линда для наглядности рисовала в блокноте иероглифы. Прошло немало времени, прежде чем она обратила внимание, что одиннадцатилетний мальчик безотрывно смотрит ей через плечо, а когда он заметил: «О, это иероглиф огня», – Линда с удивлением обернулась. Она всегда доверяла своей интуиции и тем же вечером пригласила Дэвида приехать летом в Паленке, чтобы провести несколько недель, помогая ей правильно прорисовывать надписи.

Дэвид приехал в Паленке летом 1976 года вместе со своей матерью Джин. Линда говорила мне, что Дэвид был «очень замкнутым, избегавшим быть в центре внимания, не желавшим никого беспокоить – тихим и одиноким». Они остановились в доме Мерл, и, по словам Дэвида, «у меня началась игра. Линда давала мне прорисовку надписи и говорила: “Хорошо, иди и прочитай это”. И я шел в библиотеку Мерл на полдня и пытался бороться с датами, выяснять закономерности и все, что мог. Потом задавал Линде несколько вопросов. Больше всего мне помогало рисование иероглифов, а не чтение книг – просто запечатлеваешь иероглифы в уме, даже если не знаешь, что они означают».

В первый день Линда дала мальчику панель из Храма Солнца в «Группе Крестов» – один из величайших памятников Кан-Балама. Как она говорит, «за восемь часов, проведя небольшую консультацию, он все прочитал. За восемь часов он пришел к выводам, на которые у нас ушло пять лет!»

Метод Дэвида состоял в том, чтобы взять блокнот с листами формата legal и записать все, что он мог узнать о каждом иероглифе Паленке, используя книги из превосходной библиотеки Мерл. Каждая строка посвящалась отдельному блоку из иероглифического текста. Затем, сидя с Линдой на историческом заднем крыльце, месте рождения Паленкских круглых столов, он просматривал вместе с ней тексты. Тогда-то он и отметил особый составной иероглиф, часто встречавшийся на панелях в храмах «Группы Крестов» с именами богов и правителей. Его наставнице идея Дэвида понравилась, и она предложила ему доложить о своих наблюдениях на очередном круглом столе в июне 1978 года [4].

Должно быть, даже крупные специалисты были поражены, услышав, как мальчик, которому не исполнилось и тринадцати лет, с такой проницательностью и точностью рассуждает о столь сложном предмете. Это было удивительно – Шампольон все-таки написал свою первую статью в семнадцать!

Однако жизнь молодого эпиграфиста состояла не только из иероглифов. Он поступил в среднюю школу, но работал над письменами майя, как только выдавалось свободное время.

Все Стюарты присутствовали на великой конференции «Фонетизм в иероглифическом письме майя», состоявшейся в июне 1979 года в университете штата Нью-Йорк в Олбани [5]. Как и первый Паленкский круглый стол, это был переломный момент в исследованиях майя и дешифровке письменности. Тон задал лингвист Лайл Кэмпбелл, заявивший в самом начале: «Ни один лингвист майя, который всерьез изучал этот вопрос, больше не сомневается в фонетической гипотезе, изначально созданной Кнорозовым и развитой Дэвидом Келли, Флойдом Лаунсбери и другими» [6]. Письменность майя была логосиллабической, то есть сочетанием логограмм, выражающих морфемы, или смысловые единицы слов, и фонетически-слоговых знаков. Другими словами, это было именно то, что говорил Кнорозов еще в 1952 году.

Юрий Валентинович был, разумеется, приглашен, и госдепартамент США уведомил организаторов, что он действительно приедет; моя жена была бы его личным переводчиком. Но, как обычно бывало с Советами, это оказалось химерой. Спустя годы Кнорозов рассказал нам, почему не появился на конференции. Проблема заключалась даже не в железном занавесе, а в том, что он назвал «золотым занавесом»: в эпоху, предшествовавшую Горбачеву, партийные аппаратчики требовали непомерных денег, прежде чем дать разрешение на выезд за рубеж, а Кнорозов просто ими не располагал.

Исключительно важной эту встречу сделало активное участие лингвистов. Острый язык Томпсона отправил их на задворки, но теперь все было иначе. С уходом Томпсона и принятием кнорозовского фонетизма лингвисты увидели новые горизонты. С одной стороны, тот факт, что на протяжении более двенадцати веков для языков майя использовалась письменность частично фонетическая, давал им возможность впервые изучить целую языковую семью Нового Света, которая развивалась с течением времени. С другой стороны, лингвисты могли внести существенный вклад в расшифровку несколькими способами. Одним из них было восстановление словаря и грамматики чоланской ветви майя классического времени [7], другим – использование беспрецедентных лингвистических знаний о структуре языков майя для анализа иероглифов, слов и предложений.

В начале конференции Дэйв Келли прикрепил к стене большую таблицу. По сути, это была сетка всех слоговых знаков, чтения которых предложили Кнорозов и другие и которые были подтверждены более поздними исследованиями. С левой стороны сетки шел вертикальный столбец согласных, а по верху – горизонтальный ряд гласных, дающий на пересечении набор СГ («согласный – гласный»). Сетки такого рода уже давно созданы для слоговых систем ранних письменностей других регионов мира, например, для линейного Б в эгейском регионе и иероглифического хеттского в Турции, но для исследований майя это было новшеством. «Начнем с этого, – сказал Дэйв, – и подумаем, куда мы двинемся дальше?»

Один новый путь основывался на поливалентности знака – принципе письма, давно признанном исследователями месопотамской клинописи и египетской иероглифики. Но пока его не рассмотрели лингвисты Джеймс Фокс и Джон Джастесон [8] на конференции в Олбани, этот принцип не был полностью осмыслен майянистами и, конечно, не учтен Кнорозовым в его новаторской работе[160].

Напомним, что поливалентность присутствует, во‑первых, когда один знак имеет несколько значений и, во‑вторых, когда звук передается более чем одним знаком.

Мы находим первый тип поливалентности в английском алфавите – на самом деле он довольно распространен. Примером, приведенным Фоксом и Джастесоном, был составной знак ch в английском языке: он имеет совершенно разные звучания chart, chorus and chivalry. Достаточно взглянуть на знак & на английской клавиатуре: это может быть и знак для союза “and” (амперсанд), а также et– (в записи &c – et cetera «так далее»). Специалисты по клинописи называют этот тип поливалентности полифонией. Майянисты давно знали о полифонии. Возьмем, например, твердо установленный знак для предпоследнего в списке двадцати дней: его название Кавак дано епископом Ландой, но в иероглифическом письме майя он может читаться еще и как tun (тун) или haab (хааб) и обозначать «год»», а также выступать в качестве фонетического слогового знака ku.

Рис. 52. Примеры поливалентности: полифония. Логограммы записаны прописными буквами, фонетические знаки – строчными: а) Kawak (знак дня); b) haab (365-дневный год); c) tun (360-дневный цикл); d) ku (слоговой знак).

Тогда как же читатели этой письменности узнают, какое из этих полифонических звуковых значений является правильным? Точно так же, как они делают в случае с английской полифонией, – по контексту. А чтобы еще больше уменьшить возможную двусмысленность и уточнить правильное прочтение соответствующего знака, писцы майя, как и их месопотамские и египетские коллеги, часто использовали фонетические подтверждения – добавляли, например, в конце слоговой знак n (i) с целью показать, когда знак дня Кавак должен читаться как tun, а не haab или Kawak.

Противоположностью полифонии является омофония, когда различные знаки имеют одинаковое чтение. Иногда это происходит исторически: знаки, которые в прошлом имели разное чтение, начинают читаться одинаково (ситуация, хорошо засвидетельствованная в египетском письме). Спустя пять лет после встречи в Олбани Стив Хаустон представил превосходный пример омофонии в иероглифике майя: знаки «четыре», «змея» и «небо» свободно заменяют друг друга в качестве логограмм, имея, соответственно, чтения kan (по-юкатекски) или chan (по-чолански) [9] I.

Рис. 53. Примеры поливалентности: омофония. Эти иероглифы являются взаимозаменяемыми.

Важность омофонии была прекрасно понята молодым Дэвидом Стюартом. В последующие годы он будет искать такие схемы взаимозаменяемости, чтобы получить много новых чтений, которые пропустили предыдущие исследователи, включая Кнорозова. Это было основой его важной будущей публикации «Десять фонетических слоговых знаков».

Доклад Фокса и Джастесона оказался чрезвычайно продуктивным для эпиграфики в последующие годы. Сами они предложили несколько новых иероглифических прочтений, таких как комбинации иероглифов, обозначающие winik (виник) «человек» почти на всех языках майя, и u bak (у-бак) «его пленник», часто встречающиеся на победных монументах классического периода.

Рис. 54. Прочтения Джеймса Фокса и Джона Джастесона: а) winik «мужчина», «человек»; б) u bak «его пленник».

Материалы конференции в Олбани вышли в 1984 году. В одном из приложений Питер Мэтьюз впервые в печатном виде представил довольно полную сетку слоговых знаков письменности майя, в которой чтения каждого знака были приняты несколькими докладчиками. Эта сетка пополнялась и расширялась в последующие годы, но теперь почти ни у кого не было сомнений, что майя могли и действительно писали все, что хотели, с помощью этого силлабария. Логограммы окажутся более крепким орешком, но взаимозаменяемость с чисто фонетическими знаками со временем также приведет к их дешифровке.

Дэвид Стюарт не выступал с докладом в Олбани, но к этому времени уже начал играть с загадочным «основным стандартом» и отправил для публикации краткое исследование второго иероглифа этой формулы (головы «Бога N»), который, как ему казалось, был каким-то глаголом. Теперь мы знаем, что он был прав, но его убедили отозвать это сообщение в пользу короткой статьи о прочтении знака жертвенного кровопускания на рельефах классических майя [10]. Сейчас Дэвид отказался от этого чтения, но в той статье, вышедшей в том же томе материалов конференции 1984 года, он сделал важный вывод: богато украшенная полоса, которая исходит из рук правителя во время обрядов конца календарных периодов, на самом деле является кровью, пущенной из собственных гениталий и принесенной в жертву с помощью проколки из кости или хвостового шипа ската (этот инструмент ранее идентифицировал Дэвид Джоралемон). Оказалось, что быть царем майя в классический период не такая уж легкая работа.

По моим представлениям, быть сыном редактора «National Geographic» с бесконечными возможностями для путешествий и приключений в чужих странах – мечта любого подростка. Реальность, вероятно, далека от этого, но нельзя отрицать, что у Дэвида была захватывающая молодость по сравнению, например, с моей: пока я не пошел в колледж, я никогда не бывал в местах экзотичнее Монреаля.

Во время рождественских каникул зимой 1980–1981 годов пятнадцатилетнему Дэвиду выпал случай принять участие в поистине волнующем открытии, в котором слились исследование, опасность и дискомфорт примерно в равных пропорциях [11]. Произошло это так.

Годом ранее двое крестьян из народа майя-мопан обнаружили подземную пещеру на юго-востоке Петена, недалеко от границы с Белизом. Позже в ней побывали несколько американцев, в том числе молодой аспирант Йельского университета Пьер Вентур, который дал ей имя Нах-Тунич «Дом из камня». Карстовые пещеры встречаются во многих частях низменностей майя и в холмистой местности региона Верапас и повсюду почитаются как ворота в страшный подземный мир. Вход в пещеру считается актом храбрости, который может вызвать гнев обитателей Шибальбы, владык смерти. К слову, вскоре после того, как блестящий молодой археолог Деннис Пьюлстон приступил к обширной программе исследования майяских пещер, он был убит ударом молнии на вершине Кастильо, главной пирамиды Чичен-Ицы. Майя не были бы удивлены.

В «National Geographic» пришло сообщение, что в Нах-Туниче найдено настоящее сокровище: стены пещеры были покрыты реалистичными рисунками и пространными иероглифическими текстами классического периода. Журнал решил, что публикация об этом будет отличная, и Дэвид улетел в Гватемалу вместе со своим отцом, главным редактором журнала и другом. Они добрались до пещеры на вертолете и, разбив небольшой палаточный лагерь, исследовали подземные ходы несколько дней, но даже этого было недостаточно для осмотра всех 1200 метров извилистых коридоров.

Дэвид был эпиграфистом экспедиции и просто наслаждался десятками надписей, нанесенных черной краской одинарными и двойными столбцами на влажных стенах. В текстах было много фонетических записей и несколько циклических дат, которые могли быть связаны с системой долгого счета (одна из них пришлась на 18 декабря 741 года, самый разгар позднеклассического периода). Кульминацией Дэвидова восторга стала находка нового варианта записи знака месяца Паш. Обычная форма была логографической и напоминала барабан, издающий звук, – pax (паш) означает «барабан» в некоторых языках майя. Вместо этого Давид обнаружил, что писец использовал два знака, причем первый был хорошо известным заштрихованным иероглифом pa, уже приведенным епископом Ландой в качестве фонетического подтверждения для его версии записи месяца Паш и в имени «Бога N», или Павахтуна, а второй был знаком, который еще не был прочитан: овал, содержащий две параллельные диагональные линии. Следовательно, по принципу сингармонии Кнорозова второй знак должен быть xa, и вместе с первым чтение будет Pa-x(a). Дэвид прочитал свой первый фонетический знак – первый в длинной серии – благодаря тому, что древние писцы с удовольствием играли со своей письменностью, переключаясь от логографической к фонетической записи, уравновешивая звук и значение.

Рис. 55. Фонетическое написание месяца Паш в пещере Нах-Тунич.

Стены пещеры, освещенные вспышками, принесли немало и других сюрпризов, и не последним были реалистичные гомоэротические сцены. Но что характерно: исследователи нашли изображение Хунахпу, великого героя-близнеца, который играл в мяч, вызвав гнев повелителей подземного мира, – в конце концов, эта пещера была продолжением самой Шибальбы! Но что привело писцов в Нах-Тунич в середине VIII века? Сегодня в низменностях шаманы майя используют пещеры для своих самых тайных обрядов и гаданий, и одна из учениц Линды, историк искусства Андреа Стоун пришла к выводу, что паломники из разных мест приходили в Нах-Тунич для проведения церемоний в скрытых глубинах [12].

Все это произошло, когда Дэвид еще учился в старшей школе. Летом он продолжал участвовать в круглых столах, организованных Мерл в Паленке. После окончания учебы в 1983 году он представил на очередном заседании доклад о иероглифе, обозначающем количество пленных [13]. Собственно, это комплекс знаков, и предыдущие поколения эпиграфистов тщетно пытались связать его с календарем, так как он всегда включает число, записанное при помощи точек и палочек. Давид смог доказать, что в действительности иероглиф означал «Тот, у кого столько-то пленников», – обычное тщеславное заявление воинственных правителей майя. Фраза открывалась проклитикой aj, «тот, кто…», затем включала число и завершалась логограммой «кость», которая, как показал Дэвид, должна была читаться bak «кость» или в данном случае «пленник», – прекрасный пример ребусного написания в письменности майя. В политическом ландшафте майя захват важных пленников подтверждал царскую власть, и «Птица-Ягуар» из Йашчилана, успешный царь-воин, часто заставлял писцов вставлять фразу «Тот, у кого двадцать пленников» между своим именем и эмблемными иероглифами своего города.

Рис. 56. Иероглиф количества пленных: а) aj uuk bak (ах-вук-бак) «тот, у кого семь пленников»; б) aj kal bak (ах-к’аль-бак) «тот, у кого двадцать пленников».

К этому времени Дэвид был уже известен и признан в научных кругах. Несмотря на молодость, и даже на то, что он он еще не поступил в колледж, он получил стипендию в Дамбартон-Оакс на 1983–1984 учебный год. Это означало, что он мог работать в абсолютном спокойствии, в прекрасной обстановке, с доступом к превосходной библиотеке и ее замечательному архиву фотографий керамики майя, – рай для ученого.

Жил Дэвид в доме родителей в Вашингтоне. В феврале 1984 года ему позвонили из Чикаго, и представитель фонда Макартуров сообщил Дэвиду, что в знак признания его достижений в майянистике он стал стипендиатом фонда с наградой в целых 128 000 долларов. На первых страницах газет и журналов тут же появилась сказка о том, что юноша восемнадцати лет, только что окончивший среднюю школу, получил «награду гениев», как любят называть эту стипендию журналисты. Вся эта шумиха ничуть не вскружила Дэвиду голову, и макартуровский стипендиат мало чем отличался от самодостаточного, скромного маленького мальчика, который сидел у локтя Линды далеким летом в Паленке.

Между тем эти две стипендии дали молодому эпиграфисту два полных года, чтобы, как он говорил, лишь «играться с иероглифами». Макартуровские деньги были разумно размещены после того, как часть была отложена на поездку в область майя и покупку персонального компьютера. Тогда же его наставница Линда приезжала в Вашингтон на два месяца. «Те два года после школы были очень продуктивными, – вспоминал Дэвид, – особенно работа с Линдой. Мне казалось, что это будет длиться вечно».

Вспомним: исследуя систему хронологии майя, Эрик Томпсон выявил иероглифические выражения, связанные с интервальными числами, которые указывают, нужно ли считать назад (иероглиф счета назад) или вперед (иероглиф счета вперед) от базовой даты до другой даты [14]. Со значительной долей логики Томпсон убедил большинство своих коллег, что главный знак этих иероглифов, выглядевший как голова хищной рыбы, был основан на ребусном принципе и игре с омонимами xok (шок) «акула» и xok (шок) «считать». Таким образом, утверждал Томпсон, один из них означал «считать назад до…», а другой – «считать вперед до…».

Рис. 57. Чтения Дэвида Стюарта: а, б) iwal ut (иваль-ут) «а потом это произошло» (иероглиф счета вперед); в) utiy (утий) «это произошло» (иероглиф счета назад); г, д) witz (виц) «гора»; е) pitzil (пициль) «игрок в мяч»; ё, ж) tz’ib (ц’иб) «письмо».

Во время идиллии в Дамбартон-Оакс Дэвид заметил, что более абстрактный вариант этой головы рыбы может заменять знак u Ланды, напоминающий скобку и использующийся для записи притяжательного местоимения 3-го лица. Тогда Дэвид предположил, что на самом деле оба варианта читались как u. Поскольку и за иероглифом счета назад, и за иероглифом счета вперед часто следовал фонетический знак ti Ланды, Дэвид счел возможным, что голова рыбы может читаться как ut, с ti в качестве фонетического подтверждения[161]. «Я думал об этом с большой неохотой, – вспоминал он, – потому что все говорили о слове xoc. Мне казалось, что я какой-то еретик». Но когда Дэвид стал искать слово ut (ут) или его юкатекский когнат uchi (учи) в словарях, то увидел, что оно означает «случиться» или «сбываться». Он был явно на верном пути.

Прочтение Дэвида было уточнено несколькими коллегами в следующие годы, но основное чтение остается прежним. Четыре лингвиста: Джон Джастесон, Уилл Норман, Кэтрин Джоссеранд и Николас Хопкинс – нашли грамматические доказательства в чоланских языках, что иероглифом счета назад читается ut-iy (утий) или ut-ix (утиш) «это случилось», а иероглифом счета вперед читается как iual ut (иваль-ут) «а потом это произошло» [15].

И опять в том есть какая-то ирония: даже календарь майя начал поддаваться натиску фонетического анализа – и это при том, что в прошлом такие величины майянистики, как Зелер, Гудман и Морли, категорически отвергали фонетизм, придерживаясь мнения, что в классических надписях нет ничего, кроме календарной информации.

Как говорит Дэвид, работа над иероглифом ut «по-настоящему убедила меня в одной из важных черт этой системы письма – в огромном количестве свободно взаимозаменяющихся знаков. Несмотря на всю графическую сложность, большая их часть была просто повторяющейся». Ужасной трясины, о которой говорил Флойд Лаунсбери, когда начал читать книгу Томпсона, просто не существовало.

1984–1987 годы были очень плодотворными для Дэвида. В 1985 году он поступил в Принстон, и множество новых фонетических чтений, по его словам, «взорвалось прямо передо мной». Повторюсь еще раз: эти чтения были основаны на реализации принципа омофонии, когда одни слоговые знаки заменяют другие или логограммы. Результаты его открытий, совершенных в сотрудничестве с коллегами, в том числе с Линдой Шили, увидели свет в новой серии «Research Reports on Ancient Maya Writing», выходившей под редакцией его отца. Под номером 14 в этой серии вышла замечательная работа Дэвида «Десять фонетических слоговых знаков», в которой методология, предложенная Флойдом и продолженная Фоксом и Джастесоном, дала обильные плоды [16]. Сетка слоговых знаков, впервые представленная на конференции в Олбани, начала терять пустые клетки.

Прочтения Дэвида открыли много новых направлений в исследованиях майя. Для меня самым значительным было определение иероглифа для слога tz’i, что в сочетании с уже идентифицированными знаками для передачи финального согласного – b (либо b(a), b(i), либо b(e)) привело к идентификации сочетания иероглифов для самого слова «письмо» – tz’ib (ц’иб) и для писца – aj tz’ib (ах-ц’иб) «тот, кто от письма». Как мы увидим, последствия этого открытия для нашего взгляда на общество и культуру древних майя были огромны.

Загадка за загадкой были решены в этой тонкой, скромной, тщательно аргументированной публикации. Идентификация знака для слога типа СГ tzi привела Дэвида не только к чтению иероглифической комбинации utzil (уциль) «добро» (частое предсказание в кодексах), но также к открытию иероглифа для witz (виц), или «гора».

Когда я готовил каталог выставки Гролье, то заметил, что изображенная на глиняных сосудах чудовищная голова с окаймленными бахромой глазами и отметками, напоминающими знак Kawak, часто служила основой или троном для отдельных богов или окружала их, как пещера. За неимением лучшего термина я назвал тогда этот мотив «Чудовище Кавак». Дэвид обнаружил, что логограмма, изображающая «Чудовище Кавак», может заменяться фонетической записью, состоящей из двух знаков, один из которых будет читаться как wi, а другой – как tzi. В соответствии с принципами Кнорозова это дает wi-tz(i), witz (виц) – что и требовалось доказать! Как будет видно позже, чтение witz помогло идентифицировать топонимы, или названия местностей, в некоторых классических городах.

Был и еще один результат чтения слогового знака tzi: в сочетании со знаком, прочитанным Дэвидом как pi, он использовался в записи слова pitz (пиц) – «игра в мяч» в словарях. Великая священная игра знати майя обрела, наконец, свое иероглифическое имя, и титул aj pitz (ах-пиц) «игрок в мяч» начал появляться среди титулов или эпитетов поклонников Хунахпу и Шбаланке в классический период.

И еще один бог получил свое собственное имя в работе «Десять фонетических слоговых знаков». Это был «Бог К» Шелльхаса, божество со змеиными ногами и дымящейся полосой или лезвием топора, торчащим изо лба. С поздней фазы доклассического периода до начала нашей эры «Бог К» выступал покровителем царских родов и царской власти. Его изображение (так называемый «карликовый скипетр») цари держали в правой руке как символ божественного правления во время церемоний конца календарных периодов. Так кем он был на самом деле? На рубеже веков обстоятельный Эдуард Зелер, сравнивая новогодние церемонии в Дрезденском кодексе с церемониями, описанными Ландой для Юкатана накануне Конкисты, предположил, что «Бог К» должен быть божеством, которое информаторы епископа называли Болон-Ц’акаб («Девять поколений») [17]. Это казалось разумным, но Дэвид нашел фонетическую запись имени этого бога, когда оно использовалось в именных фразах важных правителей в надписях Чичен-Ицы: k’a-wi-l(a), или K’awiil (К’авиль) – сверхъестественное существо, упомянутое в колониальных источниках.

Исследователей давно беспокоило, что правило сингармонии Кнорозова, если гласный второго слогового знака повторяет гласный первого в записях слов типа СГС (Г), не всегда выполняется, как, в частности, в случае со словом K’awil (К’авиль). «А почему не выполняется?» – был разумный вопрос, заданный критиками. К концу 1990-х годов Дэвид вместе со Стивом Хаустоном и лингвистом Джоном Робертсоном смог дать ответ: языки майя, включая язык классических надписей, различают долгие и краткие гласные. Когда гласный является кратким, используется правило сингармонии, как в ku-ch(u) для kuch (куч) «бремя», или tzu-l(u) для tzul (цуль) «собака»; но когда гласный долгий, то вступает в действие правило дисгармонии, как в ba-k(i) для baak (баак) «кость; пленник». Это было решение, которое ускользнуло от самого Кнорозова.

К середине 1980-х годов тонкая струйка дешифровок, начавшаяся в 1960-х годах, выросла в могучий поток. Пилигрим, попавший на один из семинаров Линды в Остине, оказался бы уже среди сотен пылких участников, и некоторые из них совершили свои собственные открытия. И все же среди энтузиастов, разбросанных по всей стране, была горстка действительно блестящих эпиграфистов, включая Дэвида, которые оказались на самом гребне волны. Все они были молоды, все были компетентными художниками (обязательное условие для прорисовки иероглифов), и все имели практическое знание хотя бы одного языка майя. Результаты их дешифровок появлялись с такой скоростью, что их не успевали публиковать, поэтому они поддерживали связь по переписке или устно, лишь изредка встречаясь на конференциях или в поле. Ядро этих «младотурок»[162] составили Питер Мэтьюз, Дэвид Стюарт, Стив Хаустон, Карл Таубе, Барбара МакЛауд и Николай Грюбе – все, кроме Питера и Николая, американцы. Руководителями этой сплоченной группы были Линда и Флойд. Флойд однажды сказал мне с невеселой усмешкой:

«Они молоды и слишком быстры для меня. Я изначально медлительный тип, у меня нет хорошей зрительной памяти, и это определенный недостаток. Они же могут хранить столько данных в своих головах, что видят многие вещи, которые не видим мы, и движутся вперед скачками, оставляя нас плестись позади в пыли. Мой способ состоит в том, что я вижу одну вещь и, прежде чем перейти к чему-то другому, должен исследовать ее полностью и опубликовать доказательства, используя все доступные мне примеры. Но если вы пойдете этим путем, вы лишите себя возможности двигаться как можно быстрее» [18].

Как и Питер Мэтьюз, Стивен Хаустон был «дитя факультета». Он родился в 1958 году в Чемберсберге (штат Пенсильвания), в семье преподавателя колледжа; мать его была шведкой. После окончания с отличием Пенсильванского университета Стивен прибыл в Йель для получения докторской степени. Он учился у Флойда, у меня и у историка искусства Мэри Миллер. Карл Таубе, сын ученого, лауреата Нобелевской премии, был всего на год старше Стива. Он приехал к нам из Калифорнийского университета. Когда-то я сам был одним из аспирантов, и потому хорошо понимаю, что обучать их гораздо труднее, чем студентов: они одновременно и ваши коллеги, и ваши подчиненные. Но с такими учениками, как Карл и Стив, я оказался в обратном положении: это именно они учили меня, а не наоборот. Я постоянно учусь у студентов (потому всегда предпочитал работать в университете, а не в музее), но сомневаюсь, что узнал от кого-нибудь так много, как от этих двоих.

Два других члена этой необычной сети – Барбара МакЛауд и Николай Грюбе – не входили в йельскую орбиту, как Питер, Стив и Карл. Барбара училась в Техасском университете и была одной из разросшейся группы аспирантов Линды, Николай занимал тогда должность в Гамбургском университете, где существует давняя традиция мезоамериканских исследований. Профессионализм Николая был уникален: каждый год несколько месяцев он проводил в отдаленной деревне майя в Кинтана-Роо, изучая эзотерический язык майяских х-менов (шаманов). Излишне говорить, что Николай так же свободно говорил на юкатекском, как Шампольон на коптском.

Великие эпиграфические прорывы иногда происходят, казалось бы, от незначительных дешифровок – так библейский шторм вырос из облачка не больше человеческой руки. Произошло это примерно так.

Мой друг Дэвид Пендергаст из Королевского музея Онтарио искал эпиграфиста для обработки кратких текстов, которые он нашел на жадовых и других артефактах из Альтун-Ха, небольшого, но богатого памятника в Белизе, где Пендергаст вел раскопки [19]. Я не задумываясь предложил Питера Мэтьюза. Питеру не потребовалось много времени, чтобы найти на резной жадовой пластинке собственный эмблемный иероглиф Альтун-Ха, но гораздо большее значение имели иероглифы, процарапанные на паре прекрасных полированных обсидиановых ушных вставок из царского захоронения [20]. Первое иероглифическое сочетание на каждой из них начиналось с u, знакомого нам притяжательного местоимения 3-го лица; затем шел знак tu, давно опознанный Томпсоном благодаря его использованию как числового классификатора в юкатанских надписях; внизу шел штрихованный знак pa Ланды[163]. Питер прочитал это как u tu-p(a) или u tuup (у-тууп) «его ушная вставка» на майя. Далее следовало несколько иероглифов, передававших имя владельца, предположительно человека в гробнице. Так появился первый засвидетельствованный в эпиграфике майя пример «именного ярлыка» (или владельческой надписи).

Рис. 58. «Именные ярлыки», открывающие владельческие надписи:

а) u tup (у-туп) «его ушная вставка»; иероглиф вырезан на обсидиановой ушной вставке из Альтун-Ха; б) u bak (у-бак) «его кость»; иероглиф вырезан на кости из гробницы «Правителя А» в Тикале.

Незадолго до находки Питера Давид, рассматривая изящные процарапанные надписи на коллекции костей, помещенных вместе с телом великого царя под храмом I в Тикале, заметил, что некоторые из них начались с фразы u ba-k(i), то есть u bak (у-бак) «его кость», за которым следуют имя правителя и эмблемный иероглиф Тикаля [21].

Это было совершенно обыденное использование письменности, которую Томпсон и его последователи считали сферой чисто эзотерического и сверхъестественного, – почти как если бы чаша для причастия имела наклейку «Чаша преподобного Джона Доу»[164]. Томпсон был бы в ужасе, но владельческие надписи оказались вездесущими в мире классических писцов майя. Древние майя любили называть вещи и рассказывать миру, кому принадлежали эти вещи. Мы обнаружим, что даже храмы, стелы и алтари имели свои собственные имена.

Повторяющийся, почти ритуалистический текст, который я нашел на расписной керамике майя в начале 1970-х годов и который, как я думал, мог быть погребальным заклинанием, после долгого забвения привлек внимание молодых эпиграфистов. В конце концов, «основной стандарт» – наиболее часто встречающийся текст в классической культуре майя, но при всем при том казался недоступным для прочтения.

Недоступным – пока не появилось новое поколение эпиграфистов.

Еще работая над каталогом выставки Гролье, я заметил, что в «основном стандарте» наблюдаются замены знаков, – и не только тех, которые эпиграфисты называют аллографами (то есть незначительные вариации в начертании одного и того же иероглифа), но замены целых знаков. Между тем эти целые знаки иногда указывали на поливалентность, а порой, казалось, даже изменяли значение. Это означало, что «основной стандарт» можно подвергнуть дистрибутивному анализу, то есть изучению закономерностей взаимозаменяемости знаков в этом сильно кодифицированном, почти формульном тексте. Именно это Николай Грюбе намеревался сделать в своей диссертации, и над этим же Дэвид, Стив и Карл начали работать в Йельском и Принстонском университетах, а Барбара МакЛауд – в Техасском [22]. Бесценную помощь им оказал щедрый Джастин Керр, который сделал для них сотни развернутых изображений неопубликованных ваз майя, снятых в его нью-йоркской студии.

Результаты были выдающимися, и не совсем теми, которых я ожидал. Мы помним, как Дэвид Стюарт обнаружил иероглифическое сочетание для tz’ib (ц’иб) «письмо» на этих сосудах и последствия этого открытия. «Основной стандарт», как продемонстрировали Стив и Карл, оказался владельческой надписью, примером гигантского «именного ярлыка» [23]. Они отметили, что сочетание, условно обозначенное мною как иероглиф «крыло и пятиточечный знак», может чередоваться в некоторых текстах с другим сочетанием, которое несомненно читалось u la-k(a). Во многих языках майя и в классическом майя lak (лак) означает «блюдо», а u lak (у-лак), таким образом, переводится «его блюдо». Этот вывод подтверждается тем фактом, что запись встречается только на широких глиняных блюдах. Иероглиф же «крыло и пятиточечный знак» встречается только на сосудах, которые в высоту больше, чем в ширину. Хотя аргументы и были сложны, Брайан Стросс, Стив Хаустон и Барбара МакЛауд сумели убедить коллег, что этот иероглиф должен быть прочитан y-uch’ib (й-уч’иб) «его/ее питьевой сосуд» [24].

Рис. 59. Иероглифы на керамике для сосудов разных форм в «основном стандарте»: а) u lak (у-лак) «его блюдо»; б) u hawante (у-хаванте) «его блюдо на трех ножках»; в) иероглиф «крыло и пятиточечный знак» y-uch’ib (й-уч’иб), обозначающий цилиндрические вазы и круглодонные чаши (посуда для напитков).

Археологи-майянисты любят изучать глиняные сосуды. Они восторгаются каждым черепком, несмотря на то, что находят их в своих раскопах сотнями тысяч, но очень немногие задумываются о функциях керамики. Иконография и эпиграфика рассказали нам, что она использовалась как минимум в качестве погребального инвентаря. Элитарная же керамика майя служила для хранения еды и питья. На многих дворцовых сценах на расписной глиняной посуде изображены блюда, доверху наполненные кукурузными тамалями, и высокие вазы с пенистой жидкостью. Возможно, это бальче, местная медовуха, приправленная корой дерева бальче, но могло быть и что-то еще.

Чем было это «что-то еще», стало ясно после работы Дэвида Стюарта над «основным стандартом». Я назвал иероглифическое сочетание, следующее за иероглифом «крыло и пятиточечный знак», «рыбой», так как это было главным знаком. В порыве вдохновения Дэвид увидел, что этой «рыбе», которая имеет слоговое значение ka, предшествовал знак Ланды для ka, напоминающий гребень, а в конце шел финальный w(a). Это привело Дэвида к выводу, что все сочетание должно читаться ka-ka-w(a) – слово для какао или шоколада.

Невероятное подтверждение этому прочтению пришло в 1984 году, когда археологи раскопали нетронутую раннеклассическую гробницу в сильно разграбленном городе Рио-Асуль в северо-восточном Петене. В погребальный инвентарь входил странный сосуд, изящно расписанный поверх тонкого слоя штука. Крышка сосуда могла завинчиваться, как у термоса. В иероглифический текст были включены имя или имена владельца, иероглиф y-uch’ib (й-уч’иб) «его питьевой сосуд», а также недавно идентифицированный иероглиф для какао. Соскобы пищевых остатков, сохранившихся внутри горшка, были отправлены в «Hershey Foods Corporation» для лабораторной идентификации. Вердикт гласил: это был шоколад! [25]

Теперь нам кажется, что каждая цилиндрическая ваза с иероглифическими надписями использовалась для какао. И действительно, на великолепной вазе из Музея искусств при Принстонском университете изображена служанка (возможно, из гарема «Бога L»), переливающая шоколадный напиток, высоко держа одну вазу над другой, чтобы получить толстую шапку пены, особо ценимую у астеков и, вероятно, у майя. Но есть еще один напиток, что пила знать майя: на открытых чашах с круглым дном иероглиф для шоколада заменяется другим сочетанием, которое читается ul (уль). Это атоле, освежающая белая каша (или кисель) из кукурузы – ее до сих пор употребляют в деревнях майя [26].

Рис. 60. Иероглифы для напитков в «основном стандарте»:

а) kakaw (какау) «какао (шоколад)»; б) sak ul (сак-уль) «белое атоле».

Так кому же принадлежали эти блюда и сосуды для шоколада и атоле? Вопрос вполне резонный, поскольку «именные ярлыки» были частью владельческой надписи. Ответ лежит ближе к концу «основного стандарта», где появляются имена, титулы и эмблемные иероглифы благородных владельцев. Был ли он или она тем, кто заказал сосуд? И были ли сосуды специально изготовлены и украшены, чтобы вместе с едой и питьем сопровождать тело и душу своего хозяина или хозяйки при погребении и в подземный мир, как я долго думал? Или сосуд использовался во дворце до того, как умирал его знатный владелец? Это вопросы, на которые еще нет полного ответа.

А как насчет остальной части «основного стандарта»? Иероглифы для формы сосуда и его содержимого являются лишь частью всей последовательности, которая может, если выписана полностью, содержать до тридцати пяти иероглифов. Но проблема заключается в том, что «основной стандарт» – это древняя формула, впервые появившаяся на резных каменных сосудах, датируемых поздним доклассическим периодом. Большая часть языка этой формулы должна быть архаичной формой классического майя (вспоминается фраза на американских монетах E pluribus unum[165], написанная на давно мертвом языке, латыни). Тем не менее на 560 страницах докторской диссертации на эту тему Барбара МакЛауд [27] показала, что «основной стандарт» делится на пять частей:

– презентация или инвокация, которая вызывает сосуд к существованию;

– описание обработки поверхности, окрашенной или резной;

– форма сосуда;

– то, что Барбара называет «рецептами» (содержимое сосуда); и

– замыкающая часть, включающая имена и эпитеты, относящиеся к человеку в загробной жизни.

Так является ли «основной стандарт» просто развернутым примером «именных ярлыков» – маркировки объекта и именования его владельца? Если это так, то моя старая гипотеза о том, что «основной стандарт» – это своего рода погребальное заклинание, была совершенно неверной, на что «младотурки» поспешили указать, когда обнаружили на керамике слова «сосуд», «блюдо» и «какао». Но выводы Барбары говорят, что обе гипотезы верны: это формульное предложение служило для того, чтобы посвятить горшок и хранящуюся в нем еду или напиток душе покровителя на его пути в Шибальбу.

Большая часть искусства коренных народов Западного полушария до европейского завоевания кажется нам совершенно анонимной: у нас мало или вообще нет информации о том, кем были создатели этих шедевров и каков был их статус в доколумбовых обществах. На протяжении большей части человеческой предыстории и истории художники редко подписывали свои имена. Как утверждает Джозеф Олсоп[166] в своей новаторской книге «Уникальные традиции искусства» [28], до появления греков только в Древнем Египте мы находим иногда подписанные работы, но даже на этих редких примерах стоят лишь подписи архитекторов. Тем не менее, пишет Олсоп,

«в более широком контексте мировой истории искусства… подпись на произведении искусства должна рассматриваться как глубоко символический акт. Подписывая, художник фактически говорит: “Я сделал это, и у меня есть право поставить свое имя, потому что то, что я делаю, отличается от того, что сделали или сделают другие”» [29].

Помимо современного мира, где подписаны даже картины в мотелях, широкое использование подписей ограничивается только пятью художественными традициями: греко-римским миром, Китаем, Японией, исламской цивилизацией и Европой начиная с эпохи Возрождения. Что классические майя были исключением из этого правила, стало очевидным после прочтения Дэвидом Стюартом термина tz’ib (ц’иб) на глиняных сосудах. Это слово означает и «письмо», и «рисование», которые майя не различали, – возможно, потому, что оба действия выполнялись кистью (есть свидетельства, что монументальные тексты были изначально намечены на камне в виде чернильных рисунков, как в Древнем Египте). Титул aj tz’ib (ах-ц’иб) означает «тот, кто от письма», другими словами «писец». Мой собственный анализ сцен на сосудах уже показал, что сверхъестественными покровителями писцов и художников майя в классический периода были боги-обезьяны – Хун-Бац’ («1 Обезьяна») и Хун-Чуэн («1 Ремесленник») из «Пополь-Вуха», писавшие с помощью кисточек и краски из раковинных палеток [30].

Сочетание u tz’ib (у-ц’иб) «его письмо (или роспись)», как было показано Дэвидом Стюартом, встречается в двух позициях в «основном стандарте». Первая (по Барбаре МакЛауд) является частью описания обработки поверхности. Дэвид доказал, что в этой позиции сочетание u tz’ib (у-ц’иб) чередуется с сочетанием, в котором слоговой знак yu предшествует слоговому знаку lu и знаку в виде головы летучей мыши. Если сосуд и его тексты были расписными, то использовалось сочетание u tz’ib, а если они были вырезаны или процарапаны, – то еще непрочитанное сочетание yu-lu – «летучая мышь». Было очевидно, что одно сочетание относится к росписи, а другое связано с резьбой.

Во втором случае u tz’ib появлялось на некоторых вазах в разделе, содержащем именные фразы, а за ним следовало личное имя. Поскольку есть повод полагать, что расписал сосуд и написал на нем текст один и тот же человек, этот иероглиф может быть только подписью художника: «роспись такого-то».

Рис. 61. Текст на цилиндрической вазе из Наранхо с указанием имени художника/писца и его царского происхождения.

На вопрос о социальном статусе художников и писцов Дэвид ответил в своем исследовании необычной вазы из моего каталога выставки Гролье. Это высокий цилиндр с рисунками на белом фоне, который почти наверняка происходит из города Наранхо в восточном Петене. «Основной стандарт» располагается в горизонтальной полосе чуть ниже венчика и продолжается в полосе возле основания. Иероглиф u tz’ib появляется в нижнем тексте, сразу за ним следует личное имя, а затем сочетание, прочитанное Дэвидом как i-tz’a-t(i). В словарях itz’aat (иц’аат) переводится как «художник, образованный» – титул, фигурирующий в различных подписанных объектах. Самое удивительное, что после сочетания, которое может передавать родной город художника, в иероглифических блоках, идущих до и после имени создателя вазы, названы его мать и отец. Мать – знатная женщина из города Йахша, а отец – не кто иной, как хорошо известный ахав, правитель могущественного города Наранхо [31][167].

Таким образом, этот художник и писец не только подписал свою вазу, но и был царского происхождения по обеим линиям. Томпсоновский взгляд на то, что художники и резчики керамики были простыми декораторами, неграмотными крестьянами, находившимися вне орбиты интеллектуального мира майя, был окончательно похоронен эпиграфикой. Ах-ц’иб и ах-иц’аат принадлежали к высшей страте общества майя. Поколения майянистов утверждали, что древняя цивилизация майя была теократией, которой управляли жрецы, и продолжали утверждать даже после открытий Проскуряковой. Но теперь гипотетические жрецы почти исчезли, чтобы быть замененными воинственными династами. Таким образом, настоящим хранилищем мудрости майя в классические времена мог быть корпус знатных художников и каллиграфов. Как мы увидим, высокий статус писцов майя был подтвержден раскопками в Копане.

Весной 1989 года Дэвид окончил Принстон. Его дипломная работа была посвящена эпиграфическому и иконографическому исследованию художников майя [32]. В ней он смог глубже раскрыть значение иероглифа «вырезать» для искусства и культуры майя. Еще в 1916 году Спинден заметил, что это сочетание встречалось довольно часто на резных монументах, и сделал невероятное для того времени предположение, что следующие за ним иероглифы могут содержать личные имена. Но основываясь на текстах на керамике, Дэвид показал, что этот иероглиф вводит имена резчиков, как tz’ib вводит имена художников.

Помните ехидное замечание Томпсона, не гласит ли текст на стеле 12 из Пьедрас-Неграса «Меня сделал Эпстайн»? С пониманием смысла иероглифа «резьбы», как будто в отместку скептицизму Томпсона, это оказалось правдой! На стеле 12 из Пьедрас-Неграса упоминается не менее восьми ее создателей-художников, и каждый подписывал свое имя особым «почерком». Один из этих художников, К’ин-Чаак, оставил подпись и на других монументах в Пьедрас-Неграсе, таких как великолепный трон 1. Его талант, вероятно, был столь же всеобъемлющ, как талант художников итальянского Ренессанса: подпись К’ин-Чаака найдена на панели в Музее искусств Кливленда, которая не без основания считается украденной с одного из памятников, расположенных в бассейне реки Усумасинты. Это было замечательное открытие, наглядно говорящее об индивидуальности, характеризующей классическую цивилизацию майя.

Рис. 62. Подписи скульпторов на стеле 34 из Эль-Перу, Гватемала.

Каждая начинается с сочетания yu-lu – «летучая мышь», и каждая выполнена разным «почерком».

Но феномен подписей относительно узок во времени и пространстве: он ограничен в основном западной частью низменностей майя и временными рамками, составляющими всего около ста пятидесяти лет в позднеклассический период. Тем не менее это прекрасный пример того, как дешифровка позволила нам хотя бы частично приподнять завесу безымянной анонимности, которая окутывала древних майя, чтобы наконец увидеть реальных людей.

Среди масштабных археологических проектов в низменных областях майя, где эпиграфика и история искусств стали неотъемлемой частью исследований, один из крупнейших – программа, возглавляемая Артуром Демарестом из университета Вандербильта, в регионе Петешбатун на западе Петена [33] (если читатель помнит, молодой Артур Демарест, весьма опрометчиво утверждал, что дешифровка Кнорозова ошибочна, но с годами признал свою неправоту). Другой подобный проект реализован в Копане, его директором является Уильям Фэш (сначала работавший в университете Северного Иллинойса, а сейчас в Гарварде), один из немногих знакомых мне полевых археологов, кто умеет читать иероглифы майя [34]. Билл вел раскопки в Копане уже пятнадцать полевых сезонов, начав еще до того, как защитил докторскую диссертацию в Гарварде. Работа команды Фэша и его гондурасских коллег под руководством Рикардо Агурсии позволила восстановить историю Копана с такой достоверностью, какой не было и нет ни для одного другого города майя.

Этот археологический памятник расположен на реке Копан и со времен Стефенса славится красотой и детальной резьбой монументов из трахита[168]. Знакомство Дэвида Стюарта с этой «долиной романтики и чудес» Стефенса произошло летом 1986 года, после очередного Паленкского круглого стола. Линда, которая была эпиграфистом и искусствоведом в проекте Фэша, пригласила Дэвида на две недели присоединиться к ней, и он «был ошеломлен копанскими материалами». В Паленке Дэвид познакомился с немецким эпиграфистом Николаем Грюбе, по словам Дэвида, «единственным человеком, значительно моложе Линды и других, с которыми я работал». Они сразу нашли общий язык, и вместе с Линдой добились значительных успехов в прочтении копанских надписей. Николай побывал в Копане позже тем же летом и вновь приехал в следующем году, уже в составе эпиграфической команды. Он, Дэвид, Стив Хаустон и Карл Таубе постоянно общались в течение этих двух лет, обмениваясь результатами исследований, и, как говорит Дэвид, «мы четверо стали новой школой мысли или чем-то вроде этого».

В 1987 году благосклонное руководство Принстона предоставило Дэвиду отпуск на весь весенний семестр, и он вернулся в Копан, где пробыл шесть месяцев. Именно тогда он получил свой настоящий опыт полевых раскопок под надежной опекой темнобородого Билла Фэша, которого высоко ценили коллеги и местные жители.

Иные археологи могут копать большую часть своей жизни, не находя ничего примечательного, но Дэвид, должно быть, родился под счастливой звездой: 15 марта (в мартовские иды, как он любит отмечать) он наткнулся на впечатляющий жертвенный тайник. Устроенный под алтарем, составлявшем основу гигантской иероглифической лестницы Копана, тайник сохранил в целости три тонко обработанных «фигурных кремня», изделия из жада и инструменты для церемониального кровопускания.

Дэвид, Линда и Николай начали публиковать свои выводы в новой серии заметок, так и называвшейся «Копанские заметки». Несмотря на следы неоправданной редакционной спешки, эти публикации внесли значительный вклад в эпиграфику. Главным достижением стала реконструкция полного списка правителей Копана с основными событиями жизни каждого, начиная с основателя династии Йаш-К’ук’-Мо («Зеленый Кецаль-Ара»), правившего в V веке, и заканчивая последним великим правителем Йаш-Пасахом (или «Новая заря»)[169], умершим в 820 году [35]. Еще один немецкий специалист по иероглифам, Бертольд Ризе, также из Гамбургского университета, выяснил, что знаменитый квадратный алтарь Q, который ранее считался изображением астрономического конгресса, созванного для согласования лунного и солнечного календаря, на самом деле изображал шестнадцать правителей династии (или ахаво’об), сидящих на своих собственных именных иероглифах [36]. Детали их правления, открытые эпиграфистами, позволили археологам и искусствоведам, сотрудничавшим с Фэшем (включая Мэри Миллер из Йеля), связать отдельных правителей и события их правления с конкретными монументами и архитектурными достижениями.

Прояснились и новые страницы политической истории Копана, а также его отношения с Киригуа, относительно небольшим городом, стоявшим на холмах в долине реки Мотагуа в Гватемале. Со времен Стефенса и Казервуда он был известен гигантскими стелами из песчаника и зооморфными скульптурами [37]. Большую часть классического периода Копан доминировал над своим меньшим соседом, но 3 мая 738 года они поменялись местами, по крайней мере на время. В этот день один из самых выдающихся царей Копана Вашаклахун-Убаах-К’авииль («18 Ликов К’авиля») был обезглавлен в Киригуа после постыдного поражения.

И все же эта книга не о политике, а о дешифровке, что возвращает меня к теме «именных ярлыков». Оказалось, что майя даровали собственные имена не только небольшим предметам, таким как ювелирные изделия и керамика, но и почти всему, что элита считала важным в своей жизни. В Копане Дэвид Стюарт показал [38], что стелы назывались lakam tun (лакам-тун) «великий камень», и продемонстрировал, что в текстах, описывающих их возведение, сказано: они «посажены», – глагол майя tz’ap– (ц’ап) означает «сажать». Более того, у отдельных стел в Копане были свои собственные имена, как у людей. Далее Дэвид определил [39] термин майя для каменных курильниц, открытых археологами, – sak lak tun (сак-лак-тун) «блюдо из белого камня». И как будто этого было мало, он идентифицировал иероглифическое имя одного из алтарей Копана (алтарь U) [40]. Этот камень представляет собой голову монстра со знаками k’in («солнце») в глазах, так что неполное пока чтение его имени вполне для него подходяще: k’inich + неизвестный знак + tun (К’инич… Тун), или «камень с солнечными глазами».

«Что значит имя?» – спросил Шекспир[170], а майя ответили бы: «Очень много!» Они придерживались столь строгих правил касательно номенклатуры, что представляется весьма вероятным, что в таком крупном городе, как Копан, каждое здание, пирамида и, возможно, даже площадь и гробница имели название. Так, Дэвид Стюарт выделил названия храмов в сочетании с глаголом для освящения дома (otot / отот), которые читаются как u k’aba y-otot (у-к’аба йотот) «имя его дома есть такое-то» [41].

Рис. 63. Результаты дешифровки в Копане: а) фраза tz’apah tetun (ц’апах тетун) теперь (1999) читается как tz’apah lakamtun (ц’апах лакамтун) «был посажен большой камень (стела)»; б) sak lak tun (сак-лак-тун) «блюдо из белого камня (каменная курильница)».

В свете новых прочтений эпиграфисты-«младотурки» снова подняли вопрос, что представляют собой эмблемные иероглифы – названия династий или городов? Генрих Берлин оставил этот вопрос открытым. В настоящее время общепризнано, что «префикс водной группы» по Томпсону перед эмблемными иероглифами должен читаться как ch’ul (ч’уль) «священный»[171], и эмблемный иероглиф Копана переводится примерно как «священный владыка Копана». Тем не менее эмблемные иероглифы иногда применяются к политическим объединениям, которые включают в себя более одного города, и в одном политическом объединении может использоваться несколько эмблемных иероглифов (например, в Йашчилане и Паленке) [42].

Следующее открытие Дэвида Стюарта – что главный знак эмблемного иероглифа Йашхи, разрушенного города в Петене, на самом деле читается Yaxha (Йашха), как и название соседнего озера, – свидетельствовало, что, по крайней мере вначале, некоторые эмблемные иероглифы были топонимами [43]. Более того, полноценные топонимы оказались довольно распространенными. Как показало недавнее исследование Стива Хаустона и Дэвида Стюарта [44], названия местностей обычно вводятся глаголом uti (ути) «это произошло (в)».

Многие из топонимов включают слово witz (виц) «холм» или «гора». Эта черта объединяет майя с астеками и миштеками. В копанских текстах часты ссылки на Мо-Виц («Холм Попугая Ара») – вероятно, мифическое место обряда конца календарного периода, отмечавшегося Вашаклахун-Убаах-К’авиилем. Кажется, некоторые топонимы относятся к зонам внутри города, другие – к чужеземным местностям, а есть и явно мифологические. Среди мифологических названий – Матавиль, место, где родились божества, упомянутые на панелях «Группы Креста» в Паленке. Самым загадочным остается сверхъестественный топоним, условно переводимый как «черная дыра, черная вода» – вход в подземный мир.

Одно из самых удивительных открытий в Копане, непосредственно связанное с положением писцов в обществе майя, было сделано под руководством Уильяма Сандерса из университета штата Пенсильвания. В большой жилой группе, известной как «Сепультурас», расположенной к северо-востоку от центра города [45], фасад главного здания (9N-82) был украшен скульптурами писцов, держащими в руке чернильницы, изготовленные из раковин, а статуя одного из моих обезьян-писцов была найдена погребенной под этим зданием, опять же с чернильницей и кистью. Внутри сооружения находилась каменная скамья, на ножках которой были вырезаны изображения богов-павахтунов, а на торце – великолепный иероглифический текст, выполненный полнофигурными иероглифами. Это был поистине величественный дворец писцов, и его обитатель был явно патриархом всего комплекса.

Рис. 64. Чтение аффиксов эмблемного иероглифа Копана как ch’ul ajaw (ч’уль ахав) «священный владыка».

Как читать основной знак, согласия пока нет.

Кто этот писец? Вскоре эпиграфисты выяснили, что звали его Мак-Чааналь и преуспевал он во времена последнего подъёма Копана, когда в правление Йаш-Пасаха произошла децентрализация и власть перешла в руки местных вельмож. Статус Мак-Чааналя был настолько высок, что ему было позволено вырезать посвящение в честь его собственных предков, включая имена матери и отца [46].

Таким же высокопоставленным был и живший ранее писец, местом последнего упокоения которого была гробница, сооруженная глубоко под Храмом Иероглифической лестницы. Погребение было обнаружено в 1989 году, и поначалу археологи подумали, что отыскали царское захоронение. Но когда рядом с головой покойника нашли безнадежно сгнивший кодекс, десять сосудов с краской у ног и чашу с изображением писца, стало ясно, что это был ах-ц’иб, только очень высокого ранга, потому что его сопровождал в Шибальбу принесенный в жертву ребенок [47]. Никто пока не знает, кем именно был этот человек, но жил он примерно за полтора столетия до Мак-Чааналя, в VII веке. Билл Фэш предположил, что он был братом 12-го правителя, именной иероглиф которого условно читался как «Огонь-Имиш-Бог К»[172]. Линда Шили считала более вероятным, что он был не правившим отцом 12-го правителя и младшим братом предыдущего владыки. К концу 1990-х годов общим мнением стало, что это был сам царь.

В 1980-х годах дешифровки происходили с головокружительной быстротой. Часто сразу несколько представителей нового поколения майянистов наталкивались на одно и то же чтение совершенно независимо друг от друга. Это было вызвано тем, как думала Линда, что исследования «достигли критической массы». Правота ее слов подтвердилась, когда речь зашла об одном загадочном сочетании иероглифов и свет пролился на целую новую область верований и практик.

Основным знаком этого сочетания был иероглиф, похожий на иероглиф Ajaw (Ахав), правая половина которого была скрыта шкурой ягуара. Некоторые эпиграфисты, в том числе Линда, предлагали читать его как balam ajaw (балам-ахав) с приблизительным значением «скрытый владыка» [48]. Этот иероглиф часто появляется во вспомогательных текстах на изящных расписных вазах, а тексты описывают сверхъестественных существ, изображенных в сценах. Имена существ идут первыми, затем следует непрочитанный пока иероглиф («скрытый владыка» Линды Шили), а эмблемный иероглиф завершает фразу.

Где-то в конце октября 1989 года Линда Шили получила два письма, написанные в один и тот же день. Одно было от Николая Грюбе из Гамбурга, другое от Стива Хаустона из Нэшвилля (штат Теннесси), где он преподавал в университете Вандербильта. Они независимо друг от друга поняли, что аффиксы, надежно прочитанные как wa и ya, были фонетическими подтверждениями к основному логографическому знаку, и оба предположили, что этот знак должен читаться как wa-y(a). В своем письме Николай говорит:

«Я более чем уверен в прочтении титула “балам-ахав” как WAY. Это великая вещь! Ведь way (вай) означает “нагуаль” во всех языках низменностей и “трансформация в животных”… Идея этого чтения пришла ко мне, когда я разговаривал с разными майя в Кинтана-Роо, которые рассказали мне о колдуне, способном превратиться в кошку или паучью обезьяну. Они называли животных, в которых превращался колдун, u way (у-вай) “его нагуаль”».

Со своей стороны, Стив отмечает, что в юкатекском языке way (вай) – это «трансформация колдовством», а в некоторых других языках майя он может иметь значение «спать» и «видеть сны».

Каково значение этих новых прочтений?

Во всех коренных культурах тропического пояса Нового Света широко распространены поверья, что шаманы могут по своему желанию превращаться в опасных животных, обычно в ягуаров, и антрополог Питер Фёрст смог проследить бытование этой идеи вплоть до древнейшей в Мезоамерике ольмекской цивилизации [49]. Более того, этнологи обнаружили очень похожие верования у современных майя-цоциль высокогорного Чьяпаса. Они верят, что у каждого человека есть животное-двойник, называемый вайхель или чануль, в облике ягуара, койота, оцелота, совы, оленя, колибри и т. д. По словам моего старого гарвардского учителя Эвона Фогта, который всю жизнь изучал цоцилей, эти существа живут в мифическом загоне внутри большой вулканической горы. Тип животного аналога зависит от статуса человека: у высокопоставленного цоциля это может быть ягуар, у простого – мышь. Как говорил Фогт, «жизнь человека зависит от жизни его животного, который должен быть защищен от зла или вреда, чтобы сохранить свою жизнь. Весь вред, причиняемый вайхелю, испытывает и человеческое тело. Смерть тела и его вайхеля происходят одновременно» [50]. И когда Николай использовал слово «нагуаль» для описания концепции «другого я», он взял термин из языка науатль (астекского), поскольку эта концепция впервые была описана в антропологической литературе для народов, которые были подданными астеков; но при всем при том в основе своей концепция вай является общемезоамериканской.

Рис. 65. Иероглиф way. Деталь вазы в стиле кодексов, на которой изображен «Водяной Ягуар», плавающий в море; текст идентифицирует его как вайя царя Сейбаля.

В классические времена, как отмечали Стив Хаустон и Дэвид Стюарт в своем исследовании этой темы в 1989 году [51], концепция вай особенно ярко отражается на расписных вазах, особенно в стиле кодексов. На богато украшенных поверхностях ваз вайи могут принимать форму «Водного Ягуара», или различных ягуароподобных животных, таких как ягуар-собака, или мифологических зверей (чудовищная жаба, обезьяна и олень-обезьяна), или драконоподобных змей с оленьими рогами, в иероглифических текстах называемых chih-chan (чих-чан).

Но изображения вайев не ограничиваются вазами. В царских ритуалах кровопускания на притолоках Йашчилана «Змей видений» (термин Линды Шили), нависающий над участниками обряда, идентифицируется в текстах как вай персонажа, проливающего свою кровь, или как вай К’авиля («Бога К»). Даже боги имели своих вайев, как и царские роды. Целые здания обозначены как waybil (вайбиль) – в переводе с языка майя-цоциль «спальное место». Было ли это место, где великий йашчиланский ахав, такой как могучий «Щит-Ягуар», мог общаться со своим вайем (безусловно ягуаром) в снах?

Таким образом, Стив и Дэвид рассматривают вай как «со-сущность» людей и сверхъестественных существ. Они утверждают, что «большая часть изображений на керамике связана с восприятием майя своей сущности; в результате смерть и загробная жизнь больше не могут рассматриваться как доминирующая тема гончарного искусства майя» [52], – тем самым лягнув меня, как я когда-то лягал Томпсона. Естественно, я не совсем согласен с этим обобщением; к тому же Стив и Дэвид признали, что сон связан в надписях со смертью и иероглиф смерти в виде так называемого «знака процента» может замещать логограмму way. И все же открытие концепции вай эпиграфистами нового поколения стало большим шагом к кульминации великой дешифровки майя. В ответе на письма своих молодых друзей Линда Шили говорила от лица многих из нас: «Спасибо вам за то, что вы поделились этим замечательным открытием. Меня даже какой-то благоговейный ужас охватил».

Так же чувствовали себя и мы все!

Глава 11

Взгляд назад и видение будущего

Слава сопутствует человеку, который первым разгадал тайну письма из далекого прошлого, как сказал Морис Поуп [1]. Надписи майя действительно пришли к нам из далекого прошлого и всегда были овеяны аурой экзотики, но кто первый разгадал их загадку?

Было бы замечательно, если бы разгадка кода майя была достижением одного или даже двух человек, как Джеймс Уотсон и Фрэнсис Крик, обнаружившие структуру двойной спирали ДНК и открывшие секрет всей жизни. Но дешифровка письменности майя была, скорее, многовековой серией проб и ошибок.

Напрасно Джон Ллойд Стефенс заклинал Шампольона возродиться и прочитать немые тексты Копана. Ведь язык письменности, как указывал «константинополец» Рафинеск в начале XIX века, был известен, на нем все еще разговаривали майя, и это могло бы способствовать дешифровке – так великий француз перенес свои знания коптского языка на египетскую иероглифику.

К несчастью, путь даже самого гениального смельчака, решившегося начать великую гонку за первенство в дешифровке, преграждал огромный камень преткновения, и не один. Никогда и никакой серьезной дешифровки не было сделано там, где не существовал основной массив, или корпус, текстов, зарисованных и/или сфотографированных с максимально возможной детализацией. Прорыв Шампольона был возможен только с появлением точных изображений египетских монументов, начиная с Розеттского камня. Я далек от того, чтобы называться бонапартистом, но в некотором смысле жаль, что Наполеон не удосужился вторгнуться в Центральную Америку, – тогда его ученые могли бы так же обстоятельно запечатлеть надписи майя, как это было сделано в египетской кампании. Но до конца XIX века такого корпуса у исследователей майя не было. Правда, были три книги, или кодекса, которые дали первосортное зерно для мельницы Фёрстеманна и его прорывов в изучении календаря майя, но с точки зрения чтения их было просто недостаточно.

Второй камень преткновения был не менее серьезным не только для пионеров XIX века, но и для майянистов нашей эпохи. Это идеалистическое, «идеографическое» мышление, которое в далекие времена затуманило мозги потенциальных дешифровщиков египетских монументов. Помните эрудированного иезуита Афанасия Кирхера и его фантастические «чтения» обелисков? Ошибочное мнение, что иероглифические письменности в основном состояли из символов, которые сообщают идеи напрямую, без вмешательства языка, была воспринята как символ веры поколениями выдающихся ученых, включая Зелера, Шелльхаса и Томпсона, а также множеством их последователей. Интересно, знали ли они, что эта ошибка была выдумана неоплатониками классического мира?

Со своей обычной ясностью видения Стефенс предсказывал еще в 1841 году: «На протяжении веков иероглифы Египта были непостижимы, и, хотя, возможно, не в наши дни, я убежден, что будет обнаружен ключ (к иероглифам майя. – Ред.), более надежный, чем Розеттский камень» [2] Двадцать один год спустя в пыльных углах мадридской библиотеки Брассёр де Бурбур наткнулся на «Сообщение о делах в Юкатане», где находился этот ключ – «алфавит Ланды». Но со свойственным им упрямством майянисты, за исключением немногих вроде Сайруса Томаса, отвергали этот драгоценный для дешифровки документ почти сто лет – и это притом, что епископ Ланда дал нам гораздо больше чтений знаков, чем Розеттский камень египтологам.

Открытия Эрика Томпсона во многих областях майянистики безусловны, но при его деспотичном характере, подкрепленном огромной эрудицией и острым языком, он сдерживал расшифровку в течение четырех десятилетий. Еще раньше Зелер сокрушил Сайруса Томаса и практически покончил с фонетическим подходом к иероглифам; лишь немногие рискнули воскресить работу Томаса, пока Томпсон был рядом. Уорф, имевший смелость предположить, что письменность может отражать язык майя, был осмеян и предан забвению.

Похоже, Томпсон никогда не верил, что в письменности майя вообще была какая-то система. Он считал, что это просто мешанина из примитивных попыток писать, унаследованных из далекого прошлого; с ритуальными целями ее придумали жрецы, которые якобы управляли обществом. Если бы Томпсон был хоть немного заинтересован в сравнительном анализе (а он определенно не был), он обнаружил бы, что ни одна из иероглифических письменностей Старого Света не работала таким образом. Здесь главный майянист допустил роковую ошибку: если антропология и учит нас чему-то, то бесспорно тому, что во всем мире разные общества на определённом уровне социальной и политической эволюции находят очень близкие решения схожих проблем. В данном случае это была необходимость раннегосударственого общества в составлении постоянных визуальных записей изменчивого реального языка.

Возможно, именно изоляция от влияния Томпсона и позволила Кнорозову в условиях сталинской России совершить свой великий прорыв, освободить ручеек, который стал потоком. Но также верно и то, что с самого начала, независимо от того, был он марксистом или нет, Кнорозов выбрал компаративистский подход и чувствовал себя как дома среди египетских и китайских иероглифов, равно как и среди знаков на монументах и в кодексах. Под руководством своего наставника Сергея Токарева Кнорозов получил превосходное университетское образование (и как студент, и как аспирант), которое подготовило его к этому великому прорыву. Напротив, университетская карьера Томпсона была короткой и неосновательной; это подтверждается тем фактом, что, хотя библиография его массивного тома «Иероглифическая письменность майя: введение» 1950 года и содержит 560 пунктов, ни один из них не относится к какой-либо системе письма Старого Света!

Я часто задавался вопросом, случайно ли две величайшие фигуры в дешифровке письма майя были русскими. В бурной истории матушки России даже во времена самых жестоких репрессий всегда находились интеллектуалы, осмеливавшиеся бросить вызов закоснелой мудрости. Юрий Кнорозов показал, что письменность майя была не просто мешаниной, а логосиллабической системой. Это открытие в итоге привело к чтению классических текстов на языке, на котором говорили древние писцы. В свою очередь, Татьяна Проскурякова раскрыла историческую природу этих текстов, не используя лингвистические методы, а работая над структурой дат майя, что всегда были перед глазами у предыдущих поколений, но не были поняты.

Если вы все же ищете героя-первопроходца, то именно Кнорозов ближе всего стоит к Шампольону. В таком случае Томпсон, помимо отмеченного Кнорозовым сходства с Кирхером, станет еще одним Томасом Юнгом, блестящим новатором в египтологии, который, увлеченный своими идеалистическими и символистскими взглядами на письменность, так и не достиг подлинной дешифровки. Оба будут нести эту ношу до смертного одра.

Но почему, может спросить читатель, все превозносят Шампольона до небес? Разве у него не было преимущества – Розеттского камня? Да, это так, однако и у майянистов все время было свое собственное преимущество, только они не смогли его распознать. Шампольон разгадал египетскую письменность всего за два года – майянистам для своей потребовалась почти вечность.

Скорость улитки, с какой дешифровка письма майя шла до эпохальной статьи Кнорозова 1952 года, также выглядит не очень впечатляюще по сравнению с историей дешифровки иероглифического хеттского – письменности бронзового века в центральной Анатолии (современная Турция), структурно почти идентичной письменности майя [3]. Работая без Розеттского камня и используя лишь несколько очень коротких двуязычных печатей, международная группа ученых, занимавшихся исследованиями независимо друг от друга, взломала иероглифический код в течение двух десятилетий, предшествовавших Второй мировой войне. В отличие от большинства майянистов, эти эпиграфисты были хорошо знакомы с письменностями Старого Света, такими как ассирийская клинопись и египетская иероглифика, и имели неплохое представление о структуре ранних систем письма. По иронии судьбы свой «Розеттский камень» у хеттологов появился уже после того, как была осуществлена дешифровка: в 1947 году находка двуязычной финикийско-иероглифической надписи в Каратепе, в горах юго-восточной Турции, подтвердила то, что эта замечательная команда уже разгадала.

Но действительно ли письменность майя дешифрована? Сколько из нее мы можем теперь прочитать, а не просто понять значение?

Ответ зависит от того, говорите ли вы о текстах, то есть о монументах, кодексах и надписях на керамике, или только о инвентаре знаков. По современным оценкам около 85 процентов всех текстов могут быть прочитаны на том или ином языке майя. Есть монументальные тексты, которые можно уже прочитать полностью, хотя они имеют приличную длину, например, панель 96 иероглифов из Паленке [4]. Если же говорить о знаках, как они представлены в каталоге Томпсона, это другое дело.

В иероглифическом письме майя насчитывается около 800 знаков, но среди них много архаичных логограмм, в основном царских имен, использованных только один раз, а затем вышедших из употребления. Эпиграфисты скажут вам, что в определенный момент истории майя использовалось только около 200–300 иероглифов, причем некоторые были аллографами или омофоническими знаками. Таким образом, инвентарь знаков майя намного меньше того, какой должны были изучать в школе, например, египетские писцы. Если вы вернетесь к таблице, определяющей тип письменности по количеству знаков в главе 1, то увидите, что письменность майя сравнима с шумерской клинописью и иероглифическим хеттским. Подобные цифры давно должны были убедить майянистов, что они имеют дело с логофонетическим или логосиллабическим письмом.

Известно, что более 150 из этих 800 знаков имеют фонетически-слоговую функцию. Их фонетические значения в подавляющем большинстве относятся к типу СГ («согласный – гласный»), за исключением знаков, обозначающих чистые гласные. Как и во многих других ранних письменностях, для письма майя характерен высокий уровень поливалентности, включая как омофонию (несколько знаков с одинаковым чтением), так и полифонию (несколько чтений для одного знака), – это часто приводит к тому, что знак будет иметь как логографическую, так и слоговую функцию. В сетке слоговых знаков все еще есть пробелы: из 90 возможных ячеек, основанных на фонетической структуре чоланских и юкатеканских языков, часть еще пустует, но я полагаю, скоро будет заполнено всё.

Как мы видели в главе 1, ни одна система письма не является полной, то есть визуально выражает каждую значимую черту устной речи. Что-то всегда пропускается, оставляя читателю возможность восполнить пробелы, исходя из контекста. Например, в юкатекском майя есть два тона, но, насколько я знаю, они никак не записаны в кодексах. Несмотря на то, что гортанная смычка важна во всех языках майя, вместо того чтобы придумывать для нее специальный знак, писцы передавали ее, дублируя гласный звук, после которого она появляется: таким образом, для mo’ (мо’) «попугай ара» они писали m(o) – о-о.

Рис. 66. Лигатурные написания знаков в письменности майя.

Во всех четырех примерах написано chum tun (чум-тун) «установление туна».

Нет убедительных доказательств, что майя использовали в своей письменности таксограммы[173] – «детерминативы» или «радикалы», – применявшиеся писцами Старого Света для обозначения семантического класса явлений, к которым принадлежат фонетически написанные слова. Когда-то я подозревал, что так называемый иероглиф «водной группы», добавленный к эмблемным иероглифам, мог бы выполнять эту функцию, но даже это предположение пало под натиском фонетического анализа, и теперь его следует читать как k’ul (к’уль) или ch’ul (ч’уль) «священный». Так как он не является нечитаемым, он не мог быть таксограммой по определению.

Чтобы доставить удовольствие своим царским покровителям и их родичам, принадлежавшим к высшим социальным слоям, писцы майя играли с письменностью, переходя от чисто семантического аспекта к чисто фонетическому, с промежуточными ступенями между ними. Этот «игровой» аспект письменности демонстрируется изысканными вариантами написания царских имен, например, «Пакаля» в Паленке или Йаш-Пасаха в Копане. Из эстетических требований писцы майя иногда меняли местами знаки внутри иероглифических блоков, ломая принятый порядок чтения, как египетские писцы делали за тысячелетия до них на берегах Нила. И два смежных знака могут быть объединены в один по прихоти писца, как в иероглифе «восседания» календарного года[174]. Все это было предсказуемо, исходя из опыта из письменных систем Старого Света.

Логограммы, обозначающие целые морфемы, могли усложнить задачу читателю, но в помощь ему перед логограммой и (или) за ней в ход шли фонетические подтверждения. Часто именно эти «подпорки» приводили эпиграфистов к дешифровке сложных знаков. Фонетически-слоговые знаки применялись также для выражения грамматических окончаний после логографически записываемых корней. И тем не менее всегда найдутся логограммы, которые никогда не будут прочитаны, даже если мы определим их приблизительное значение. Можно с уверенностью предсказать, что большинство из них окажутся именными иероглифами правителей, изображающими фантастические головы животных, которым трудно найти аналог в природе и которые никогда не будут записаны фонетически или с фонетическими подтверждениями. Такие уникальные в своем роде иероглифы не поддаются анализу.

Итак, древние писцы майя могли написать на своем языке все что угодно, используя только слоговую запись, но они этого не сделали, равно как и японцы с их знаками кана, или шумеры и хетты с их силлабариями, или египтяне с их запасом консонантных знаков. У логограмм был слишком большой престиж, чтобы их отменить. Как говорится в китайской поговорке, «Одно изображение стоит тысячи слов», и логограммы майя, как и их египетские эквиваленты, часто необыкновенно наглядны и потому более информативны, чем ряд абстрактных фонетических знаков. Например, майя могли, а иногда и действительно выписывали слово balam (балам) «ягуар» при помощи слоговых знаков ba-la-m(a), но, используя знак в виде головы ягуара, писец мог донести свое слово более впечатляюще[175].

В классический и постклассический период письменность и изобразительное искусство майя фактически не различались. Как и в Древнем Египте, тексты стремятся заполнять все пространство, которое не занято изображениями; так, имена и титулы появляются даже на телах побежденных. Классических текстов без изображений относительно немного – панели Храма Надписей и 96 иероглифов из Паленке являются заметными исключениями. Это верно как для классических монументов, так и для известных постклассических кодексов, что неудивительно, если учесть, что художник и писец были одним и тем же человеком.

А что говорят дешифрованные тексты?

Тысячи кодексов на бумаге из коры, когда-то созданные классическими майя, погибли, не оставив и следа. То, что осталось, – это четыре книги разной полноты и степени ветхости, тексты на керамике и предметах мелкой пластики (основной объект торговли антиквариатом) и монументальные надписи, многие из которых стерлись до неузнаваемости. Это, безусловно, очень искаженная выборка из того, что на самом деле написали древние майя. Ушли навсегда чисто литературные сочинения, исторические эпосы и мифология, экономические записи, земельные сделки и, я уверен, личная и дипломатическая переписка. Книги и другие письменные документы должны были свободно распространяться по низменностям майя, иначе как классическая цивилизация майя могла достичь такого культурного и научного единства перед лицом столь очевидной политической раздробленности? Но вследствие превратностей времени и испанского вторжения все эти драгоценные документы исчезли. Даже пожар Александрийской библиотеки не уничтожил культурное наследие античности так полно.

Рис. 67. Альтернативные варианты написания слова balam (балам) «ягуар».

По собственной прихоти писец мог написать его чисто логографически, логографически с фонетическими подтверждениями или при помощи слоговых знаков.

Монументальные надписи на каменных стелах, алтарях, притолоках, панелях и т. п. фиксируют публичные заявления о царских деяниях, происхождении, сверхъестественных предках, о важных событиях, прежде всего о войне, и, подобно рекламным щитам в Старом Свете, как правило, довольно сухи в литературном отношении. Прилагательные и наречия сведены к минимуму в типично хемингуэевском стиле. Тексты на монументах почти всегда начинаются с даты, затем следует глагол, объект (если глагол переходный) и субъект; затем повествование переходит вперед (или назад) к другой дате и другому утверждению. На рисунке 68 приведен пример такой надписи из Пьедрас-Неграса.

Прочтение на классическом майя и перевод

(любезно предоставлено Саймоном Мартином).

Краткое содержание надписи

В дату 9.12.2.0.16 5 Киб 14 Йашк’ин (7 июля 674 года) госпожа Иш-Катун-Ахав родилась в месте под названием Наман, возможно, лежащем между Пьедрас-Неграсом и Йашчиланом[176]. Когда ей было всего двенадцать лет, в дату 9.12.14.10.16. 1 Киб 14 Канкин, она сочеталась браком («была украшена») с наследником трона Пьедрас-Неграса, Йональ-Аком II, который наследовал царство 44 дня спустя. Когда ей было 33 года, в дату 9.13.16.4.6 4 Кими 14 Уо (21 марта 708 года) госпожа Иш-Катун-Ахав родила дочь, Иш-Хунтан-Ак, из рода Черепах, правившего в Пьедрас-Неграсе. Спустя три года, в дату 9.13.19.13.1 11 Имиш 14 Йаш госпожа Иш-Катун-Ахав, могущественная владычица на протяжении всей ее жизни, была возведена на престол (возможно, в качестве соправительницы своего мужа). Текущий катун закончился, как отмечается в тексте, через 99 дней, в дату 9.14.0.0.0 6 Ахав 13 Муван (5 декабря 711 года). В приведенной ниже сцене царица и ее трехлетняя дочь Иш-Хунтан-Ак изображены сидящими на троне.

Прочтение и перевод[177]

A1 tzik (?) yaxk’in – счет года в [месяце] Йашк’ин

B1 bolon pik – 9 бактунов

A2 chalahun? – 12 катунов

B2 ka hab – 2 туна

A3 min (?) winal — 0 виналей

3 waklahun k’in — 16 дней

A4 ho? – [в] день 5 Киб,

B4 nah (?) – «7-й Владыка Ночи»

A5? hun – «Иероглиф F»

B5 uuk winik (?) huliy – 27 [дней] с тех пор, как луна прибыла

A6 ka? k’alah – 2 «иероглиф C» + череп

B6 ox k’uh sa witz – «иероглиф X» [покровитель лунного месяца]

A7 winik bolon – [лунный месяц] (из) 29 (дней);

B7 kanlahun yaxkin — 14-е число [месяца] Йашк’ин,

A8 siyah – была рождена

A9 ix? ajaw – Иш-Катун-Ахав

A10 ix naman ajaw – владычица из Намана.

C1 min (?) lahun winalihiy – 0 (дней), 10 виналей,

D1 kalahun habiy — 12 тунов

C2 iut hun? – до тех пор, пока не случилось в [день] 1 Киб

D2 kanlahun uniw nawah – 14-е [число месяца] Канкин, была украшена

C3 ix? ajaw – Иш-Катун-Ахав,

D3 ix naman ajaw yichnal – владычица из Намана, пред ликом

C4 k’inich yo’onal ak – К’инич-Йональ-Ака [II].

D4 buluk lahun winalihiyhun habiy – 11 (дней), 10 виналей, 1 тун

C5 hun? iut – 1 катун, до тех пор, пока не случилось

D5 chan? – [в] день 4 Кими

C6 kanlahun ik’at — 14-е [число месяца] Уо,

D6 siyah – была рождена

C7 ix huntan ak – Иш-Хунтан-Ак,

D7 ix kin ajaw – госпожа К’ин-Ахав.

E1 waxak holahun winalihiy ox habiy — 15 дней, 8 виналей, 3 туна

F1 iut – до тех пор, пока не случилось

E2 buluk? – [в] день 11 Имиш

F2 kanlahun yax sihom — 14-е [число месяца] Йаш

E3 uch’amaw tem – взяла трон

F3 ix? ajaw – Иш-Катун-Ахав,

E4 ix naman ajaw – владычица из Намана.

F4 tzutzuy uhotuk – Закончился 5-й [тун]

E5 hun? lat – первого катуна

F5 ti ajawlel yo’o – на царстве

E6 nal ak’ – Йональ Ака [II].

F6 bolonlahun chan winalihiy — 9 (дней), 4 виналя

E7 iut – до тех пор, пока не случилось

F7 wak ajaw – (в) день 6 Ajaw

F8 oxlahun muan — 13-е [число месяца] Муван

F9 tzutzuy – закончился

F10 ukanlahun? – 14-й катун.

Из сохранившихся кодексов, датированных постклассическим периодом, только три содержат тексты, правда, короткие. Но по структуре они очень похожи на классические надписи, хотя содержание их не историческое, а религиозно-астрономическое. Например, Дрезденский кодекс содержит 77 альманахов, основанных на 260-дневном календаре, в котором определенные дни связаны с разными богами и соответствующими предзнаменованиями, раздел о новогодних церемониях, таблицы движения Венеры и таблицы расчета затмений, а также таблицы умножения, связанные с календарем и движениями планет [5].

Рис. 68. Стела 3 из Пьедрас-Неграса.

Теперь к вопросу о грамотности. Кроме писцов и правителей, кто еще мог читать эти тексты? Среди майянистов общепринятым было мнение, что грамотой владела ничтожная часть населения[178]. Возможно, это и было верно в отношении поздних майя накануне завоевания Юкатана, о которых писал Ланда, но в ту пору их культура уже пришла в упадок, так что подобное утверждение не обязательно должно характеризовать майя классических.

Многие научные предположения на тему грамотности достались нам из времен, когда письменность еще не была дешифрована, а сложность и общая неуклюжесть логофонетических систем письма сильно преувеличены. Эпиграфисты, тот же Игнас Гельб [6], например, недооценивали такие системы и рассматривали изобретение алфавита как пусковой механизм распространения грамотности по всему миру. Эту же позицию впоследствии занял социальный антрополог Джек Гуди[179], который был убежден, что майя писали «узелковым письмом» [7]. Но уровень грамотности не имеет ничего общего с бытующей системой письма и связан прежде всего с культурой страны. Самый высокий уровень грамотности в мире – в Японии, где письменность логосиллабическая, а один из самых низких – в Ираке, где используется арабский алфавит.

Подозреваю, что письменность майя была не так уж сложна для изучения или чтения. Линда Шили на своих знаменитых техасских семинарах за неделю научила сотни обычных любителей просматривать тексты майя. Я просто не могу себе представить, что и майя, глядя на резную, ярко раскрашенную стелу на площади, не смог бы прочитать дату, события и имена главных героев, особенно если надпись сопровождалась изображением. Конечно, во всякой письменности сложнее написать, чем прочитать, и, вероятно, людей, которые были полностью грамотны в этом смысле, было мало. И потому неудивительно, что по крайней мере некоторые из писцов ах-ц’ибов принадлежали к высшей знати.

Публичные выставки доколумбова искусства проводились еще с 1920-х годов, но ни одна не имела такого интеллектуального влияния, как выставка «Кровь царей» [8]. Превосходный каталог этой новаторской выставки произвел революцию в нашем понимании мировидения классических майя. Новейшие исследования иероглифической письменности позволили древней элите городов майя выразить свои собственные заботы и цели языком надписей на самых великолепных объектах, когда-либо собранных вместе. В чрезвычайно критическом музейном мире эта выставка была единодушно признана сенсацией. То была идеальная встреча эпиграфики и иконографии майя.

Выставка была детищем Линды Шили и Мэри Миллер и открылась в 1986 году в прекрасном Художественном музее Кимбелла в Форт-Уэрте (штат Техас), выстроенном Луисом Каном[180].

Пару слов о моей коллеге Мэри Миллер, профессоре истории искусства в Йельском университете, первой женщине-декане Йельского колледжа. С миром доколумбова искусства ее познакомил в Принстоне Джилетт Гриффин, но она продолжила карьеру в аспирантуре Йельского университета, где получила докторскую степень по истории искусства, защитив диссертацию о настенных росписях Бонампака. Основательно разбирающаяся в иероглифике майя, она была идеальным кандидатом для организации выставки, основанной на новейших достижениях эпиграфики и иконографии майя.

Цивилизация майя классического периода предстала миру как группа царств, правители которых были помешаны на царской крови, благородном происхождении и кровопролитных битвах. Изображения на прекраснейших творениях майяских мастеров показывают нам жуткие картины, от которых волосы встают дыбом: кровопускания, пытки, человеческие жертвоприношения, – и все это полностью основано на том, что древние майя рассказывали о себе. Конечно, это были не мирные майя, воспетые Морли и Томпсоном. Многочисленные информативные прорисовки Линды Шили сделали каталог выставки бесценным источником информации об искусстве и жизни знати, что управляла городами майя. В то же время четко продуманная организаторами сюжетная линия выставки впервые представила доколумбово искусство как нечто большее, чем коллекция пугающих варварских шедевров. И стало это возможным благодаря дешифровке.

Лестные отзывы звучали со всех (или почти со всех) сторон. В большом эссе в «New York Review of Books» [9] каталог высоко оценил выдающийся мексиканский писатель и поэт Октавио Пас, не раз порицавший соотечественников за пренебрежение к истории и культуре древних майя. Не обошлось и без критики, прежде всего со стороны искусствоведов, которых щелкнули по носу. Один особенно сердитый рецензент даже предположил, что Шили и Миллер использовали выставку для продвижения своей карьеры и усложнили жизнь тем историкам доколумбова искусства, которые не были майянистами.

Естественно, читатель может подумать, что дешифровка письменности майя была встречена с распростертыми объятиями археологами. Ничего подобного! Реакцией братства (и сестринства) копателей на самое захватывающее открытие в археологии Нового Света в ХХ веке был… бойкот. Не то чтобы археологи, как в свое время противники Шампольона, утверждали, что дешифровка не состоялась, – они просто сочли, что она не заслуживает такого внимания.

Словом, ситуация сложилась странная. Отчасти потому, что американские университеты выпускают все больше докторов наук, растущему числу археологов остается все меньше что изучать и сказать о прошлом майя. Похоже, эра археологических открытий закончилась. Копатели не нашли ничего лучшего, чем спекулировать на тему классического коллапса майя. Новое поколение археологов может контролировать процесс финансирования (они заседают во всех нужных комитетах), публикаций (они входят в редакционные коллегии журналов) и академического продвижения (они занимают посты в лучших департаментах), но они не нашли пока ничего, что привлекло бы интерес публики.

Сравните это с тем, что происходило в то же время в эпиграфике и иконографии, и раздражение полевых археологов становится понятным. Почему первые страницы в ежедневных газетах и новостных журналах заняла группа чужаков, которым никогда не приходилось переносить жару, клещей и проблемы с желудком, неизбежно сопровождающие полевые раскопки, или разбирать горы черепков и обсидиановых осколков?! А эта Линда Шили, собирающая огромные аудитории, где бы ни появилась, – у нее даже степени по антропологии нет! Это несправедливо!

В докладах на конференциях и в опубликованных статьях все яснее ощущалось неприятие результатов дешифровки письменности майя. Одни предлагали относиться к ней с холодным равнодушием. Другие говорили: да, мы можем читать крючочки, но это всего лишь пропаганда и куча лжи. Как можно доверять тому, что говорили политики майя классического периода?

Последний удар был нанесен на одной из конференций ее организатором: надписи майя были названы «эпифеноменальными» – дешевое словечко, означающее, что письменность майя большого значения для науки не имеет, поскольку вторична по отношению к первичным институтам – экономике и обществу, которые так хорошо изучают полевые археологи.

Другими словами, зелен виноград! Даже если бы мы, высококвалифицированные копатели, потрудились научиться читать иероглифы, они не сказали бы нам ничего важного и наше драгоценное время было бы потрачено впустую. Но как написал мне в 1989 году один молодой эпиграфист,

«эти люди в корне неправильно поняли и недооценили исторические и текстовые свидетельства. Разве они не слышали об историографии? Разве другие научные аргументы не являются столь же спорными? Разве мы не должны обратить внимание на то, как ученые работают с иными письменными цивилизациями, такими как месопотамская или китайская? Это может быть очень поучительно.

Эти люди не могут критиковать эпиграфику в ее собственных терминах. Кто отрицает, что существуют проблемы в интерпретации? Но полностью отклонить весь набор сведений и глупо, и антиинтеллектуально. Сначала узнайте, как эпиграфисты читают иероглифы, а потом критикуйте».

Полагаю, проблема лежит глубже, и не только в неспособности или нежелании археологов, подготовленных в рамках антропологии, признать, что они имеют дело с останками реальных людей, что эти древние цари, царицы, воины и писцы когда-то жили и говорили, и к их словам стоит прислушаться.

Апогея это непризнание достигло в журналах, контролируемых полевыми археологами: даже если вся эта эпиграфика, искусство и иконография не просто чушь и бессмыслица, даже если тексты не лживы, они не представляют настоящую культуру майя и их общественную организацию. Как выразился на одной конференции некий ее участник, «подавляющее большинство» населения майя даже не упоминается в текстах. Конечно не упоминаются. И миллионы феллахов, что строили пирамиды и дворцы Египта, не упомянуты в царских надписях долины Нила, и простые крестьяне, обрабатывавшие царские земли, не появляются на хеттских монументальных рельефах.

Эта популистская точка зрения, столь распространенная среди археологов, игнорирует тот факт, что в доиндустриальных недемократических обществах, достигших уровня государственности, значительные элементы культуры порождаются царском двором и высшим классом в целом. Майяский ахав мог бы с уверенностью сказать: «Государство – это я», – сомневаюсь, что крестьянство майя не согласилось бы с ним. Радения правителя, того же «Пакаля» в Паленке, были делом всего общества, и майянисты, которые главной темой своих исследований считают жизнь и деятельность «Пакаля», а не схемы сельских поселений или типологию утилитарной керамики, вовсе не теряют время зря.

Несмотря на все старания, остановить прогресс дешифровки опровергатели не смогли. Как сказала мне однажды Линда Шили, «дешифровка произошла. Есть два способа реагировать на это. Один – принять ее, и, если вы не можете [читать иероглифы] сами, привлеките кого-нибудь, кто, черт возьми, может. Другой заключается в том, чтобы игнорировать, пытаться уничтожить или вовсе отвергнуть».

По мере того как мы переходим в третье тысячелетие, верный способ исследования был продемонстрирован археологами Биллом Фэшем в Копане, Артуром Демарестом в Дос-Пиласе и на других памятниках Петешбатуна, Дианой и Арленом Чейзами в Караколе, а недавно Стивеном Хаустоном в Пьедрас-Неграсе и Саймоном Мартином в Калакмуле [10]. В ходе раскопок этих памятников эпиграфика была преданной служанкой полевой археологии почти на каждом этапе проекта, как это было начиная с прошлого века в Египте, Месопотамии и Китае.

Однако и обучение майянистов тоже должно пойти в новом направлении. К великому сожалению, многие полевые археологи до сих пор почти полностью неграмотны в отношении письменности майя, разве что могут распознать даты по долгому счету в надписи. Мало кто знает язык майя. Сравните это с тем, что должен знать ассириолог, прежде чем он или она получит докторскую степень: кандидат должен овладеть как шумерской, так и аккадской клинописью и быть хорошо знакомым с одним или несколькими семитскими языками. Только вообразите себе человека, называющегося египтологом, который не может прочитать иероглифическую надпись, или синолога, косноязычно говорящего по-китайски! Тогда как такие «специалисты» могут притворяться, что исследуют письменную цивилизацию?

В изучении иероглифики майя лингвисты играют сейчас даже бо́льшую роль, чем в прошлом, так как чтения корректируются и мы приступаем к анализу целых текстов вместо отдельных иероглифов или фраз. Эпиграфистам майя придется более тесно сотрудничать с современными сказителями, шаманами и носителями традиционных знаний майя, чтобы лучше понять древние надписи. Дэвид Стюарт, безусловно, был прав, когда отметил, что еще дюжину лет назад никто не мог предсказать, что письменность настолько фонетична – и была фонетична в самых ранних надписях. «Сейчас мы на переходной стадии, – говорит Дэвид, – но думаю, что вскоре сможем читать такие вещи, какие нельзя было и представить!»

В 1998 году скончались три современных гиганта дешифровки письменности майя: Юрий Валентинович Кнорозов[181], Линда Шили и Флойд Лаунсбери. Теперь мы понимаем, что Юрий Валентинович был своего рода Шампольоном нашего времени, но ни одна американская газета, даже «New York Times», не сочла нужным посвятить ему некролог, хотя он был одним из величайших ученых ХХ века.

Флойд Лаунсбери дал нам методологию дешифровки: связь с реальным языком, технику перекрестного чтения и основные правила для доказательства того, что предлагаемое чтение является истинным. Его близкая подруга Линда была совсем другим человеком – скорее харизматичным творцом и художником, чем осторожным ученым. Величайшим же достижением Линды Шили, по моей оценке, было обнаружение в классических надписях и иконографии фактов, свидетельствующих о том, что космологические события, связанные с творением мира 13 августа 3114 года до н. э., отозвались в древней культуре майя. В последнее десятилетие своей жизни Линда погрузилась в древнюю астрономию: после ее смерти я обнаружил, что ее компьютер заполнен сложными астрономическими программами. В своей книге 1993 года «Космос майя», написанной вместе с Дэвидом Фрейделем и Джой Паркер, она увязала звездные небеса с глубочайшими уровнями мировоззрения майя.

Вместе с Дэвидом Стюартом Линда сыграла важную роль в установлении династической последовательности правителей Копана, основанной на чтении резных монументальных надписей. В более поздних копанских текстах говорится об основателе династии Йаш-К’ук’-Мо, который умер около 435 года. Не был ли он персонажем мифическим, плодом воображения эпиграфистов, как думали некоторые полевые археологи? Но в 1996 и 1997 годах Роберт Шерер и Дэвид Седат из Пенсильванского университета, проложившие глубокие туннели под храмом 16 в Копане, обнаружили останки могилы Йаш-К’ук’-Мо, который, вероятно, пришел из огромного центральномексиканского города Теотиуакана или из другого города под его контролем. Уточненные прочтения надписей Стюарта, занимающего ныне пост профессора истории искусства имени Линды Шили в Техасском университете, показывают, что основателями могущества Тикаля и Вашактуна в классическую эпоху были, по всей видимости, также теотиуаканцы.

Большим шагом вперед для настоящего и будущего дешифровки стало то, что эпиграфика майя превратилась в поистине международную дисциплину. Помимо США крупные ученые (некоторые совсем молодые) работают сегодня в Канаде, Англии, Испании, скандинавских странах, Нидерландах, Германии, Польше, России (наследники великого Кнорозова!), Украине, Австралии, Гватемале, а теперь даже в Мексике, наконец-то отказавшейся от своего давнего пренебрежения изучением письменности майя. Без сомнения, связующим звеном между этими исследователями, которых я шутя называю «(иеро)глиферами», является Интернет: новые чтения, новые гипотезы и свежие интерпретации старых материалов мгновенно разлетаются по всему миру, а сканеры снабжают изображениями и PDF-файлами текстов. Объем данных огромен, взять хоть тысячи развернутых изображений расписных и резных ваз майя, созданных Джастином Керром. Ничего подобного никогда не существовало в прошлом. Поэтому я с оптимизмом смотрю в будущее.

А в чем состоит это будущее?

Четыре кодекса майя, которые дошли до нас, чрезвычайно ограничены по своей тематике и в большей степени связаны с религиозными ритуалами и астрономией. А что насчет обширных библиотек, которые должны были существовать в классических городах? Что на самом деле писали писцы, расписывавшие глиняные вазы? Существовала ли литературная традиция, включающая нарративные тексты? И Деннис Тедлок, и Алан Кристенсен, современные ученые, которые изучили и перевели великий эпос киче «Пополь-Вух», убеждены, что в XVI веке он был переписан алфавитной письменностью с давно утерянного иероглифического оригинала. Есть какие-либо доказательства того, что писцы майя фиксировали подлинные речи или диалоги людей, либо богов, либо богов и людей?

Теперь мы знаем, что керамические тексты составляют отдельный класс текстов. «Основной стандарт», хотя о нем предстоит еще многое узнать, является формулой посвящения сосуда, в котором указываются его форма, содержимое и владелец, как «именные ярлыки» маркируют другие предметы – от стел до личных украшений. И я думаю, изучение вспомогательных текстов, непосредственно связанных со сценами на керамике, однажды откроет целый мир, который, возможно, содержался в давно утраченных ритуальных кодексах классического периода. Одно только чтение иероглифа way, описанное в предыдущей главе, дало эпиграфистам майя, историкам искусства и религиоведам немало новых тем для размышления.

Давно замечено: многие из вспомогательных текстов соединены изогнутой или прямой линией со ртом либо лицом богов или сверхъестественных существ. Теперь же мы понимаем, что таким образом передана речь персонажей, подобно тому, как художники комиксов обозначают диалог текстовыми выносками. Николай Грюбе был одним из первых, кто указал [11], что на некоторых вазах речь от 1-го и 2-го лица можно идентифицировать, опираясь на классический майяский (чоланский) глагол a’al (а’аль) «говорить». Особенно показательным примером этого является красивая маленькая полихромная ваза, найденная в погребении 196 в Тикале, на которой изображены два эпизода одной и той же истории. Перед восседающим на троне изображением Ицамнаха, верховного божества, стоит антропоморфный колибри. Несмотря на то, что мы не видим «воздушной линии», каждый вспомогательный текст заканчивается фразой y-alahi tz’unun ti itzamnaaj (й-алахи ц’унун ти ицамнаах) «так сказал колибри Ицамнаху».

Затем Грюбе расшифровал еще один важный иероглиф майя, который прочел как chehen (чехен) «сказано» или «он/она/оно это говорит». Этот иероглиф следует за письменной речью на расписных вазах, где используются местоимения как 1-го («я»), так и 2-го лица («ты»). Некоторые из диалогов до сих пор неясны – нам не на что опереться, поскольку мы мало что знаем о повествованиях, которые должны были быть записаны в классических книгах. Но что еще интереснее в иероглифе chehen, так это его использование даже на некоторых скульптурных монументах – эти монументы «говорили». Например, в какие-то годы V века четвертый правитель Копана Тун-К’аб-Хиш построил новый храм над могилой своего предка К’инич-Йаш-К’ук’-Мо. В надписи на резной ступени храма, сильно разрушенной во время более поздних посвятительных ритуалов, Тун-К’аб-Хиш напрямую обращается к основателю династии, используя 2-е лицо. Николай смог прочесть слова a ch’uhul (а-ч’ухуль) «твой бог…» и a kab- (а-каб) «твоя земля (или место)». Эта фраза завершается выражением chehen (чехен) «он говорит».

Эти наблюдения открывают майянистам совершенно новый путь исследований, особенно в области изучения текстов на керамике, поскольку существуют вазы майя с очень длинными вспомогательными текстами, которые ждут расшифровки. Будь я начинающим эпиграфистом, вот где бы я начал свои изыскания! Несколько кликов на моем ноутбуке – и благодаря сайту Джастина Керра у меня на экране компьютера появится любая из более чем 4000 классических ваз.

Рис. 69. Фрагмент расписной позднеклассической вазы из погребения 196 в Тикале. Горизонтальная надпись вверху гласит, что это сосуд для хранения какао. Ниже Бог-колибри обращается к Ицамнааху, верховному божеству; в конце его высказывания три вертикальных иероглифа сообщают: y-alahi tz’unun ti itzamnaaj (й-алахи ц’унун ти ицамнаах) «так сказал колибри Ицамнаху».

С созданием огромной базы данных, в том числе гарвардского «Корпуса иероглифических надписей майя», наступил золотой век исследований майя. В этот новый интеллектуальный век вовлечены не в последнюю очередь бесстрашные ученые, которые ищут в пещерах майя произведения писцов и художников подземного мира. Но большая часть исследований сегодня может быть проведена за столом и экраном компьютера. К примеру, в 2006 году Стив Хаустон, Дэвид Стюарт и Карл Таубе опубликовали книгу «Память костей: тело, бытие и опыт у классических майя». В этой необычной книге рассматриваются темы, которые еще поколение назад считались невозможными для изучения: самовосприятие майя, функции организма, такие как прием пищи, дыхание, речь и слух, эмоции, а также танцы и музыка в классической культуре майя.

Этот счастливый брак иконографии и эпиграфики берет свое начало в выставке «Кровь царей», но теперь взгляд на цивилизацию майя кажется не таким упрощенным и более проницательным, чем упор Линды Шили и Мэри Миллер на крови, конфликтах и человеческих жертвоприношениях. Немые древние майя начинают говорить с нами как живые люди.

Вместо заключения

Моя первая поездка на Юкатан и знакомство с древними и современными майя состоялись в рождественские каникулы 1947 года, когда я еще изучал английский в Гарварде. Я почти ничего не знал о цивилизации майя, разве только то, что почерпнул из дрянных путеводителей, взятых из библиотеки Уайднера. Бродя по руинам Чичен-Ицы, я наткнулся на огромный комплекс «Монастыря», расположенный к югу от главной группы, с его многочисленными каменными притолоками и странными символами. Пока я наивно размышлял, могут ли археологи прочесть то, что написано на притолоках, рядом со мной вдруг оказался американец, фотограф из Голливуда. На моих глазах он провел рукой по иероглифам на каждой притолоке и сказал мне точно, что они гласят. Я был восхищен и ошеломлен – с каким гением я встретился! Лишь позже, когда я вернулся в Кембридж и познакомился с настоящими археологами, я понял, что это была чистая ерунда. Даже специалисты не могли прочитать надписи на этих притолоках.

Но сегодня, через шестьдесят четыре года, если вы встретите того, кто читает немые тексты на аутентичном классическом майя, у вас нет причин для недоверия. Одно из величайших интеллектуальных достижений нашего времени свершилось – код майя наконец был разгадан.

Приложение А

«Предполагаемый порядок обсуждения» Татьяны Проскуряковой

Этот план был подготовлен Татьяной Проскуряковой для студенческой конференции («квадратный стол»), проходившей в музее Пибоди Гарвардского университета в 1956–1957 учебном году. Он выделяется своим ясным взглядом на будущее дешифровки майя. «Идеограммы» Проскуряковой теперь называются «логограммами».

ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ ПОРЯДОК ОБСУЖДЕНИЯ

для «квадратного стола» по дешифровке письма майя

Вводные замечания

Структура иероглифических систем по Кнорозову:

1. Существенное сходство всех иероглифических систем.

2. Составные элементы:

а) идеограммы: слова;

б) фонограммы: слоговые, фонемные;

в) детерминативы: дополнительные к вышеприведенному, относятся только к значению.

3. Данный знак в разных контекстах может выполнять разные функции.

Особенности системы майя по Кнорозову:

1. Сильный фонетический компонент.

2. Семантический индикатор (присутствует не всегда): указывает, является ли знак идеограммой, фонограммой или детерминативом. Это специфично для знака.

3. Наиболее распространенные частицы имеют постоянное значение.

4. Порядок чтения слева направо и сверху вниз, со следующими возможными изменениями:

а) детерминативы не имеют фиксированной позиции;

б) вращение знаков на 90 или 180 градусов;

в) инверсия порядка знаков;

г) пропуски звуков (сокращения?);

д) лигатуры (одна часть, общая для двух знаков);

е) вписывание одного знака в другой (вписанный знак читается последним);

ё) добавление фонетических подтверждений (обычно повторяется финальная фонема).

5. Вариация значения гласного в слогах:

а) долгие и краткие гласные не дифференцируются;

б) расхождения из-за фонетических переходов;

в) очевидна внутренняя взаимозаменяемость;

г) отбрасывание последнего гласного в конце слова для согласной фонемы. Обычно слоговое значение повторяет предыдущий гласный (сингармонизм).

Обсуждение

1. Теоретические основания других предлагаемых или подразумеваемых систем:

а) пиктографические и идеографические; больше не поддерживаются;

б) система Уорфа (фонетический акцент) – (Кэрролл[182]);

в) система Томпсона (идеографический акцент) – (Томпсон?);

г) система Бартеля – (Келли); Д. Келли (Келли).

2. Если исходить из предположения Кнорозова о том, что все иероглифические системы в основном схожи, каким образом знание другого письма (например, китайского) может помочь нам в интерпретации? Соответствует ли китайское письмо приведенному плану? Читаются ли китайские иероглифы только одним способом (лингвистически)?

3. Язык иероглифов.

а) Каким образом знания о фонетике, морфологии и синтаксисе могут применяться для дешифровки иероглифов майя?

б) Существуют ли значительные синтаксические различия между языками майя, которые могут привести к тому, что определенные группы будут несовместимы со структурой иероглифического языка (например, частотой и расположением частиц?) (Кэрролл)

в) Будут ли такие языковые различия, как между чоль и юкатекским, или юкатекским и мам, приводить к системным изменениям в письменности? (Кэрролл)

г) Каковы конкретные признаки того, что язык чоль или чолоидный был языком иероглифов? (Келли)

4. Подходы к дешифровке.

а) Избранные примеры:

Томпсон (Томпсон?)

Уорф (Кэрролл)

Кнорозов (Келли)

б) Все ли эти примеры достаточно хорошо доказаны (открытое обсуждение)? Каковы слабые стороны каждого доказательства?

Приложение Б

Силлабарий Майя

Система письма майя представляет собой смесь логограмм и слоговых знаков; при помощи последних майя могли и часто писали слова чисто фонетически. Данная таблица показывает силлабарий, насколько он дешифрован на настоящий момент.

Следует принимать во внимание, что из-за омофонии одно и то же звучание может быть представлено более чем одним знаком и что некоторые из этих знаков могут выступать также в качестве логограмм. За исключением первого столбца ячеек, в котором знаки обозначают слоги, состоящие только из гласного, каждая ячейка содержит один или несколько знаков, представляющих слоги типа «согласный – гласный» (СГ). Согласные располагаются наверху, а гласные слева. Таким образом, все знаки в верхней ячейке m-столбца будут читаться как ma.

Как пример слоговой записи, писец майя написал бы слово pitz (пиц) «игра в мяч» при помощи двух знаков pi и tzi, , скомбинированных следующим образом:

Послесловие

Майкл Ко и его книга

Предлагаемая вниманию читателей книга посвящена «одному из наиболее впечатляющих событий нашей эпохи», которое сам автор сравнивает с началом космической экспансии и разгадкой кода ДНК. Только это был «код» иного рода – загадочная письменность, созданная коренными жителями южной Мексики и Центральной Америки более двух тысячелетий назад – иероглифы майя. И это единственная книга про майя, которая начинается не в тропическом лесу, скрывающем индейские пирамиды, а в метро «Гостиный двор» в Ленинграде.

Ее автор выглядит как классический американский профессор. Но если взглянуть на его жизнь и карьеру повнимательнее, то эта классическая фигура неожиданным образом становится парадоксальной.

Майкл Дуглас Ко родился в 1929 году в респектабельной и богатой лонг-айлендской семье, или, как говорят в Америке, «с серебряной ложечкой во рту» (первая глава его автобиографии «Финальный отчет», вышедшей в 2006 году, так и называлась – «Серебряная ложечка»). Его дедом по материнской линии был промышленник и финансист Генри Роджерс, один из создателей американского нефтяного гиганта «Standard Oil Company», друг и покровитель Марка Твена. Мальчик из хорошей семьи поступил в Гарвард, решил стать археологом и закончил бакалавриат. Старший брат Майкла Уильям тоже интересовался археологией майя (в будущем он будет директором Тикальского проекта Пенсильванского университета). Интересы брата, несомненно, оказали влияние и на Майкла (еще будучи студентами они вместе раскопали небольшое поселение майя в Белизе). Но позднее братья поссорились и на протяжении оставшейся жизни уже не общались друг с другом. Кто знает, не послужило ли одной из причин этого странное пристрастие Майкла к идеям «этого странного русского»?

В 1950 году, после начала Корейской войны, Майкл поступил на службу в ЦРУ и был отправлен на Тайвань, где служил до 1953-го. За это время он выучил китайский язык и иероглифику, опубликовал несколько статей по антропологии коренного населения Тайваня (Coe 1954; 1955) и впервые столкнулся с по-настоящему иной культурой. На своем обратном пути он решил посетить исторические памятники Юго-Восточной Азии, прежде всего Ангкор-Ват. Этот гигантский комплекс настолько потряс молодого человека, что он задумался: как в таких, казалось бы, неблагоприятных условиях, во влажном тропическом лесу люди могли строить такие города? Так по возвращении в Америку он решил заняться сравнительным изучением ранних цивилизаций. Этот интерес сохранился у него всю жизнь, и в 2003 году он издал книгу «Ангкор и цивилизация кхмеров».

Вернувшись в США, Майкл поступил в аспирантуру (в книге этот этап его жизни описан лаконично: «Мое обучение в Гарварде закончилось в 1950 году, но я прогулял выпускной, пропустив речь госсекретаря Дина Ачесона…на следующий день началась корейская война. С чувством некоторого стыда я вернулся в Гарвард…». И здесь вновь произошла невероятная случайность: на занятиях по физической антропологии он познакомился с девушкой по имени Софи. Софья Феодосьевна Добржанская была дочерью великого эволюциониста Феодосия Григорьевича Добржанского. Причем поженились молодые в июне 1955 в православной церкви.

Кто бы мог подумать, что это знакомство окажется таким важным? Если место в майянистике еще одной великой русской женщины – Татьяны Авенировны Проскуряковой – давно признано (во многом благодаря и самому Майклу Ко), то фигура Софи Ко остается в тени. А между прочем именно она переводила на английский первые статьи Юрий Валентиновича Кнорозова для своего мужа и его коллег, а потом перевела и его фундаментальные работы «Письменность индейцев майя» (вышла под грифом музея Пибоди Гарвардского университета в 1967 году) и «Иероглифические рукописи майя» (вышла в Олбани в 1982 году). Без сомнения Софья Феодосьевна (так ее всегда уважительно называл Кнорозов) была настоящим серым кардиналом эпиграфики майя.

Гарвард 1950-х годов был под завязку забит классиками майянистики, столь ярко описанными в книге – Эрик Томпсон, Густав Стрёмсвик, Альфред Тоззер, Альфред Киддер, Татьяна Проскурякова… Однако молодой Майкл Ко решил заняться не классической эпохой, а ранними культурами и происхождением ранних деревень. Этому был посвящен его проект на тихоокеанском побережье Гватемалы, где он впервые детально описал раннеземледельческую культуру раннеформативного времени (вторая половина II тысячелетия до н. э.), а потом и его работы 1960-х годов с Ричардом Дилом в Сан-Лоренсо – крупнейшем центре ольмекской культуры, достигшем расцвета в XIII–X веках до н. э. Раскопки в Сан-Лоренсо сделали Ко крупнейшим специалистом в изучении происхождения цивилизации в Мезоамерике.

Дальнейшие этапы его биографии описаны на страницах этой книги.

Выходец из богатой семьи с Лонг-Айленда, бывший сотрудник ЦРУ, женатый на дочери русских эмигрантов, да еще и начавший свою археологическую деятельность в Гватемале сразу же после свержения в 1954 году реформаторского правительства президента Арбенса, которое произошло при открытой поддержке США и ЦРУ. Кажется трудно найти менее подходящую фигуру для того, чтобы начать научную коммуникацию с «красным филологом» (так назвала Кнорозова «New York Times»). Но именно этот человек наплевал на все стереотипы «холодной войны» и написал письмо молодому ученому из Советского Союза. А ведь в США только-только закончилась эра маккартизма и завершилась активная стадия «охоты на ведьм». Сам Ко с юмором замечает, что испытывал «чувство глубокого удовлетворения, представляя недоумение шпионов, которые вскрывали и читали эту почту». Это письмо в конечном счете сыграло ключевую роль в том, что открытие советского учёного из Ленинграда было в конце концов признано американским учёным миром.

Работа над историей разгадки кода древних майя началась в конце 1980-х годов. Для ее написания Майкл и Софи Ко приехали в Ленинград к Юрию Валентиновичу Кнорозову (описание этого визита и открывает пролог). Когда же книга вышла в 1990 году, она моментально стала интеллектуальным бестселлером и зажила собственной жизнью, вдохновляя одних и раздражая других.

В 1995 году мексиканский издательский гигант «Fondo de Cultura Economica» издал испанский перевод под гораздо более скучным названием «Дешифровка письменности майя». Однако книга была тут же сметена с прилавков. Я совершенно случайно обнаружил то первое издание в небольшой книжной лавочке в колониальном городе Сан-Бартоломе-де-Лас-Касас в штате Чьяпас в декабре 1996-го и потом был объектом зависти со стороны моих сокурсников и преподавателей факультета антропологии Автономного университета Юкатана в той самой сонной Мериде, где Майкл Ко познакомился с исследованиями Ю. В. Кнорозова. Такой же томик читала мексиканский режиссер-документалист Тиахога Руге вскоре после рождения дочери. Когда в очередной раз ее пришел навестить муж, она с восторгом поделилась с ним историей невероятного открытия русского ученого. Через пару месяцев супруг известил ее: «Этот твой русский сегодня вечером выступает с лекцией в главной аудитории Национального музея антропологии». Тогда молодая мать отправилась на лекцию, познакомилась с Кнорозовым и его ученицей Галиной Ершовой и начала работу над первым биографическим фильмом, посвященным Кнорозову и его дешифровке письменности майя, увидевшим свет в 2000 году.

«Разгадка кода майя» меньше всего похожа на скучную монографию про древнюю письменность. Эта книга написана ярким и образным языком, и герои встают с ее страниц как живые. И хотя Майкл Ко уверяет нас, что «на этих страницах нет “плохих парней”», совершенно ясно, что его главный герой – великий российский ученый Юрий Валентинович Кнорозов. Ну а антигерой, конечно, «американский британец» сэр Джон Эрик Сидни Томпсон. Сравнение первого с Шампольоном, а второго с Афанасием Кирхером только подчеркивает авторские пристрастия.

Российский читатель ныне имеет возможность ознакомиться с биографией Кнорозова практически «из первых рук» в вышедшей в прошлом году детальной биографии, написанной ученицей великого учёного, директором Мезоамериканского центра исторического факультета Российского государственного гуманитарного университета Галиной Гавриловной Ершовой. Благодаря этому, в данном послесловии нет необходимости останавливаться на неточностях в описании жизненного пути, допущенных Майклом Ко (он сам открыто признал их в своей статье 2011 года, посвященной Кнорозову). Его взгляд со стороны, который читатель найдет в данной книге, во многом дополнит и оттенит перспективу, предложенную в труде ученицы великого ученого.

Имя второй ключевой фигуры в истории дешифровки иероглифики майя гораздо хуже известно российским читателям (если вообще известно). Это Татьяна Проскурякова (1909–1985), уроженка Томска, покинувшая Россию вместе с семьей в детстве и проведшая большую часть жизни в США. Татьяна Авенировна (как неизменно уважительно именовал ее Кнорозов) или Таня (как по-дружески называет ее Майкл Ко) на самом деле совершила даже две революции в изучении цивилизации древних майя. Ее труд «Изучение классической скульптуры майя» (1950), в котором были обобщены результаты полутора десятилетий работы с монументальной скульптурой древних городов Мексики и Гватемалы, стал фундаментом современного исследования искусства майя. А через 10 лет пришла пора ее революционной «исторической гипотезы», детально описанной в Главе 7.

Майкл Ко пишет, что «реакция Томпсона на ересь Тани 1960 года была неожиданно мягкой, несмотря на крушение одного из столпов, поддерживавших его общие взгляды на майя». Как стало ясно благодаря новым историографическим исследованиям, это не совсем так. В 2014 году антрополог Карл Кэллэуэй опубликовал два письма Томпсона Проскуряковой. В первом, датированном июлем 1958 года, ее предположения в очень вежливом тоне, но решительно отвергаются. Те, кто прочли книгу внимательно, не будут удивлены, что в качестве контраргументов Томпсон использует не эпиграфические данные, а расчеты средней продолжительности правления астекских владык (у него получается 16 лет) или английских монархов (22,5 года). При этом мы знаем, что он всегда скептически относился к ценности сравнительно-исторического метода в отношении письменности майя. Во втором письме от мая 1959-го исследователь уже более благосклонен к открытию Проскуряковой и признает, что «это будет гигантским прорывом вперед». Очевидно, что патриарх майянистики не сразу привык к мысли, что майя вовсе не «превосходили остальное человечество в том смысле, что держали подальше от стелл и запрещали записывать сведения о войнах, триумфах и истреблении врагов».

Я думаю, у каждого российского читателя после прочтения глав, посвященных Кнорозову и Проскуряковой, сразу же возникает вопрос: как же так получилось, что наибольший вклад в дешифровку письменности древней индейской цивилизации, столь удаленной и территориально, и хронологически, и культурно, внесут мальчик родом из-под Харькова и девочка родом из Томска? Чем таинственная культура майя так привлекла русскую душу? Кстати, этим вопросом в глубине души задавался и Томпсон, в своем полном ядовитого сарказма письме Майклу Ко от 27 октября 1957 года, назвавший Проскурякову «трепетная, бедная, мучающаяся без секса Таня, ожидающая от оракула некогда святой Руси дрожки, которые унесут ее к чеховскому блаженству…». Это письмо стало известно уже после смерти Кнорозова, но я думаю Юрий Валентинович немало повеселился бы, узнав себя в «оракуле некогда святой Руси».

Книга Майкла Ко популярная в лучшем смысле этого слова – яркая и индивидуальная. И как в случае с каждыми индивидуальными шедеврами она избирательна. Эту избирательность и представляется необходимым прокомментировать отдельно.

Прежде всего, стоит помнить, что это книга, написанная американским ученым для американской (и шире – англоязычной) публики. Поэтому многие сюжеты, понятные изначальной аудитории, редакторам пришлось пояснять в многочисленных примечаниях. Но, помимо этого, несмотря на восхищение автора открытиями русских коллег, эта книга о том, как идеи Кнорозова были приняты в американской науке. С одной стороны, это понятно, так как автор смотрит на свою проблему изнутри. С другой стороны, это сужает панораму история изучения письменности майя после дешифровки Ю. В. Кнорозова.

Начать следует с того, что Майкл Ко понимает под дешифровкой. В словаре специальных терминов он определяет ее как «процесс чтения и перевода знаков и текстов ранее неизвестной письменности». Именно поэтому в последних главах книги идет речь о дальнейшем прогрессе дешифровки. Такое понимание связано с традициями американской гуманитарной науки. Кнорозов же полагал, что дешифровка это не «любое произвольное толкование неизвестных знаков» и не «полный, законченный перевод текстов, записанных неизвестными письменами», а «начало точного фонетического чтения слов, записанных иероглифами». При такой постановке вопроса после дешифровки начинается уже «чисто филологическая работа» по прочтению отдельных иероглифических знаков и целых текстов.

Вне сферы интереса Майкла Ко остается развитие исследований письменности майя в мире в ХХ веке. Создается впечатление, что за исключением первооткрывателей второй полвины XIX века и Кнорозова, вся майянистика сосредоточилась исключительно в США. Это, конечно же, не так.

Как уже сказано выше, теперь нет нужды останавливаться подробно на творческом пути Ю. В. Кнорозова после 1950-х годов. Отметим лишь, что в 1960–1970-е годы он выполнил полный перевод иероглифических рукописей майя постклассического периода, опубликованный в 1977 году. Причем эту работу (не менее объемную и трудоемкую, чем собственно дешифровка) он сделал в одиночку. Помимо этого, он также работал над дешифровкой других ранних письменностей – протоиндийской и ронго-ронго острова Пасхи. В конце 1970-х годов, после издания каталогов ваз майя, о которых рассказывается в главе «Вниз в Шибальбу», Кнорозов занялся изучением надписей на керамике майя, в чем в дальнейшем ему помогала Г. Г. Ершова.

Незаслуженно забыты на страницах книги Майкла Ко оказались европейские школы изучения письменности майя после их первых успехов во второй половине XIX века. Говоря о Германии, автор довольно много вниманию уделил Фёрстеманну, Зелеру и Шелльхасу, а вот дальше явно утерял интерес к заокеанским майянистам. Между тем, на протяжении первой половины ХХ века немецкая Altamerikanistik («Древнеамериканистика») по-прежнему была одной из самых влиятельных в мире. Среди ее представителей следует особо выделить Гюнтера Циммермана, который в 1956 году выпустил в Гамбурге обстоятельное исследование «Иероглифы в рукописях майя», в которую входил первый систематический каталог иероглифических знаков, несомненно повилиявший на работы как Кнорозова, так и Томпсона. Помимо этого, Циммерман впервые обратил внимание, что Дрезденский кодекс был написан различными почерками и предложил критерии выделения рук этих писцов. Тем самым он стал одним из основателей майяской палеографии. Представителем гамбургской школы майянистики был упомянутый в главе «Новая заря» этнолог, археолог и эпиграфист Бертольд Ризе, занимавшийся в 1970-е – начале 1980-х годов надписями Йашчилана и Копана, и открывший существование в текстах майя династического счета – указания на положение правителя в последовательности от основателя династии (Riese 1984).

Молчание о развитии майянистики в Германии в какой-то степени понятно. Глава немецкой школы Томас Бартель решительно поддержал Томпсона в его борьбе с кнорозовской дешифровкой и на протяжении последующих десятилетий был одним из самых последовательных оппонентов Кнорозова. Примечательно, что, как отмечает Г. Г. Ершова, Юрий Валентинович также считал Бартеля гораздо более важным оппонентом (Ершова 2019: 277–278), особенно принимая во внимание, что немецкий ученый также интересовался и протоиндийским письмом и ронго-ронго. Бартель стал основателем собственной школы эпиграфики майя (так называемая Тюбингенская школа), представители которой, в особенности Дитер Дюттинг, в 1970–1980-е годы пытались сохранить промежуточную позицию между томпсоновской интерпретационной школой и кнорозовским фонетическим подходом. Из тюбингенской школы вышел в начале 1980-х годов немецкий эпиграфист Николай Грюбе, который неожиданно появляется в главе «Новая заря».

Французская традиция майянистики представлена в книге исключительно выдающейся фигурой Леона де Рони. За границами оказались его ученик Жорж Райно и трагическая фигура Жана Жене. Жорж Райно (1865 – неизв.) считается первым профессиональным французским американистом, получившим соответствующее образование и степень (Wichmann 2003). Его ключевая книга «Доколумбовы рукописи Юкатана» вышла в 1893 году, когда автору было всего 29 лет, так что он смотрелся на своем месте в списке молодых талантов. Райно, пожалуй, первым попытался перейти от анализа постклассических кодексов майя к надписям классического периода. Он обратил внимание на палеографическую близость знака, встречающегося в рукописях в подписях в сценах кровопускания из языка и в текстах, сопровождающих знаменитые притолоки из Йашчилана. Используя текст Дрезденского кодекса и «алфавит» Ланды он независимо от Сайруса Томаса прочитал запись слова «попугай ара» как moo (моо), тем самым на полстолетия предвосхитив одно из самых убедительных прочтений Ю. В. Кнорозова. Лекции Райно в Париже в 1907 году посещал Герман Бейер, о роли которого в исследовании надписей Чичен-Ицы говорится в главе 5. Позднее Райно отошел от эпиграфики и сконцентрировался на изучении доиспанской литературы горной Гватемалы, переведя на французский «Пополь-Вух», драму майя-киче «Рабиналь-Ачи», «Анналы какчикелей».

Жан Женэ (1903–1934) известен в основном как автор незаконченного критического французского издания «Сообщения о делах в Юкатане» Диего де Ланды. Однако он занимался исследованием и майяской эпиграфики и первым предположил, что иероглифы, высеченные на руках и ногах персонажей, изображенных на каменных монументах, записывают их имена (см. комментарии к надписи на притолоке 8 из Йашчилана, изображенной на рис. 42 в главе 7). К сожалению, карьеру этого многообещающего исследователя прервало самоубийство, вызванное угрозой полной слепоты (Genet 2001: 282–283).

Практически ничего не говорится в книге об исследованиях письменности майя в Мексике. Вообще описание развития майянистики в этой стране представлено через перспективу конфликта «паленкофилов» с Альберто Русом, фигура которого приобретает демонические черты. Между тем Альберто Рус уже в 1955 году издал рецензию на ранние работы Кнорозова, в которой прямо говорит, что не является специалистом в иероглифике, но считает, что ни в коем случае не следует закрывать глаза на предложенный русским ученым путь (это конечно же шпилька в сторону Томпсона). Последний абзац этой рецензии выглядит особенно трогательно: «В любом случае, усилия, которые приложил молодой советский исследователь за тысячи километров от страны майя, чтобы дешифровать иероглифы, должны не оцениваться пренебрежительно, а, наоборот, поддерживаться. Его чрезмерный оптимизм – это, вероятно, дитя его возраста и его веры в науку. Было бы прекрасно, если бы в обстановке научной честности он установил бы сотрудничество с какой-либо мексиканской организацией и смог приехать изучать письмо майя в том окружении, где это письмо появилось и развивалось» (Ruz 1955: 78). Как известно, Юрий Валентинович попал в страну майя лишь через четыре десятилетия.

Не менее важной представляется и роль Альберто Руса и созданного им Центра исследований майя в создании площадки для обсуждения подходов к дешифровке. В декабре 1966 года в Мехико им был организован Международный семинар по изучению письменности майя, в котором приняли участие не только мексиканские, но и американские (в том числе хорошо знакомые читателям Флойд Лаунсбери и Дэвид Келли) и немецкие (Томас Бартель и Дитер Дюттинг) исследователи. Был приглашен и Ю. В. Кнорозов, но прилететь в Мексику так и не смог. Это была первая попытка объединения усилий международного сообщества в области исследования майяской иероглифики. Вышедший по итогам работы семинара 8-й том журнала «Estudios de Cultura Maya» (1968) был целиком посвящен вопросам письменности майя и довольно неплохо представил всю палитру взглядов на положение дел в этой сфере к концу 1960-х годов. Он включал общетеоретические статьи Кнорозова (Knorozov 1968) и скончавшегося незадолго до этого великого лингвиста Морриса Сводеша, создателя метода глоттохронологической датировки разделения языков и большое число частных лингвистических и исторических статей. В этом же журнале был напечатан мексиканский перевод статьи Кнорозова (Knorozov 1965), посвященный «машинной дешифровке» (об этой одновременно печальной и забавной странице истории майянистики в нашей стране подробно рассказывает Г. Г. Ершова [Ершова 2019: 303–325]).

Еще одна полузабытая страница истории изучения письменности майя – так называемая «меридская система». В 1962 году небольшая группа энтузиастов, среди которых следует выделить немецкого этнолога Вольфганга Кордана (1909–1966) и юкатанца Уильяма Брито Сансореса, в городе Мерида (штат Юкатан) начали работу над созданием оригинального подхода к письменности майя. Его специфика заключалась в попытке широкого применения принципов глоттохронологии и сравнительно-исторического языкознания для реконструкции «архаического языка» майя. Меридская группа обладала доступом к обширным языковым материалам (о котором Ю. В. Кнорозов мог только мечтать). И хотя в практической работе с кодексами майя ее методика была эклектичной, соединяя томпсоновские и кнорозовские принципы, и не привела к решительному прорыву в сфере прочтения иероглифических текстов, некоторые предложенные в ее рамках чтения иероглифических знаков оказались в будущем весьма продуктивны.

Но и описание истории американской майянистики в 1970–1980-е годы автором также довольно избирательно. Особенное внимание уделено «паленкофилам» – Дэвиду Келли, Флойду Лаунсбери, Питеру Мэтьюзу и прежде всего американскому искусствоведу Линде Шили, которая в последней главе уже предстает одним из «гигантов современной дешифровки» наряду с Кнорозовым и Лаунсбери.

Безусловно, роль Линды Шили в развитии исследований истории и культуры майя в США в 1980-е и в 1990-е годы трудно переоценить. Она основала Центр исследований майя в Техасском университете в Остине, существующий до сих пор. Она стала первым майянистом, которого можно назвать шоу-звездой и собирала огромные аудитории. Вокруг этой нестандартной женщины, столь колоритно обрисованной в главе «Люди Пакаля», собралась большая группа энтузиастов. Барбара МакЛауд называла их (и в том числе себя) «сезонные эпиграфисты», поскольку интенсивность их работы резко повышалась по мере приближения техасских встреч. В 1980-е годы «сезонные эпиграфисты» даже создали целую серию заметок об иероглифической письменности «U mut Maya» (одного из редакторов этой публикации Тома Джонса Ко вспоминает в главе 5). Организованные под патронажем Шили иероглифические семинары в Остине (Техас), позднее переросшие в масштабные иероглифические форумы, стали новым ярким явлением в сфере популяризации исследования древних цивилизаций Америки. Сформировалась целая субкультура, густо замешанная на почитании сериала «Звездный путь» и фильмов «Звездные войны», техасской версии мексиканской кухни, или текс-мекс, и идеях свободного распространения информации. Толстые папки с прорисовками иероглифических надписей майя, хранившиеся в компании «Кинкос копиз», в ту доинтернетную эпоху были аналогом свободных сетевых библиотек современности. Благодаря Шили в майянистике появился также большой пласт неофициальной «серой» литературы, поскольку она создала две серии небольших заметок, посвященных иероглифике майя – «Copan Notes» и «Texas Notes», – которые насчитывали более сотни выпусков каждая.

В то же время научная результативность этого сообщества в конечном итоге оказалась не столь высока. Очень немного чтений новых знаков (логографических или слоговых), предложенных Шили, выдержало проверку временем. Например, в ее совместной с Джеффри Миллером работе, посвященной иероглифам воцарений в иероглифических текстах (1983) были предложены чтения четырех иероглифов, ни одно из которых не оказалось правильным. Диссертация, посвященная глагольному комплексу в языке иероглифических текстов (1980; опубликована в 1982), которую Майкл Ко упоминает в Главе 8, получила смешанные отзывы лингвистов, признававших, что в ней собран большой материал, но отмечавших слабую лингвистическую подготовку автора, и в настоящее время представляет лишь историографический интерес. Позднейшие религиозно-мифологические и космологические интерпретации, представленные в книге «Космос майя» (1993), также подверглись существенной ревизии, поскольку были основаны на устаревших и неверных чтениях. «Любительская эпиграфика» (как охарактеризовал ее в начале 2000-х годов ученик Ко Стивен Хаустон) почитателей Шили также не стала основой американской школы эпиграфики майя, а вклад в науку внесли лишь те, кто защитили диссертации (Б. МакЛауд) и продолжил карьеру в университетской среде (К. Виллела, К. Халл и др.).

Особое место уделяет автор мини-конференциям в Дамбартон-Оакс, организованным Элизабет Бенсон, и в которых принимали участие Флойд Лаунсбери, Дэвид Келли, Питер Мэтьюз и Линда Шили. Он приводит мнение Шили, что они были «поворотным моментом в современной истории дешифровки», поскольку именно на них впервые «участники разбирали отдельные надписи как целостные тексты» и «впервые смогли перевести тексты на 80–90 процентов». Эта оценка выглядит как явное преувеличение, и остается непонятным, в чем же тогда состоял вклад следующего поколения майянистов – Дэвида Стюарта, Стивена Хаустона и др. – в 1980-е годы, так ярко описанный в главе «Новая заря»?

На самом деле участники мини-конференций не читали тексты в прямом смысле этого слова. Они анализировали структуру надписей, и предполагали значение составляющих ее иероглифов («глагол рождения», «глагол воцарения», «глагол войны» и т. д.). Например, в статье Л. Шили в сборнике материалов конференции «Фонетизм в иероглифической письменности майя» (1984) поясняющая надпись в сцене на панели Храма Солнца выглядел следующим образом (курсивом выделены предполагаемые чтения на майя):

«9 Акбаль 6 Шуль [9.10.9.8.3] [он] был пирамидован как наследник (ta yoc te), он с титулом маиса… (текст сбит)… 13 Ахав 18 Канкин [9.10.0.0.0] [он] взошел как носитель титула Т 518, грызун с костью / Канкин, титул, Балам-Ахау наследования (le balam-ahau), сын (отца), эмблемный иероглиф Паленке».

Из 17 иероглифических блоков, составляющих этот микро-текст, прочитаны только два, а остальные просто истолкованы с той или иной долей верности. Причем из двух прочтений верным оказалось только первое (ныне читающееся ta [y] okte), а из двух глаголов ни один не был переведен верно.

По сути дела, это была немного модифицированная методика структурного анализа Проскуряковой, за исключением того, что сама Проскурякова с большой осторожностью относилась к выделению в надписях лингвистических структур. Такой подход, получивший название «условного чтения», безусловно, был шагом вперед по сравнению с временами Томпсона и Типла, но до реального чтения этого текста на древнем языке майя, о чем писал Кнорозов, было еще очень далеко.

Парадоксально, но исследования самой Проскуряковой после середины 1960-х годов в книге почти не упоминаются, и даже в библиографии к книге последняя работа датирована 1964 годом. Между тем, в 1968 году исследовательница опубликовала статью с узкоспециальным названием «Знаки для “джога” и ягуара в письменности майя» (странное слово «джог» – типичная для Томпсона «мешанина»; так он обозвал знак, изображавший голову животного, среднего между ягуаром и собакой, так что jaguar + dog = jog). Что важного может крыться в статье с подобным названием? В действительности эти пять страничек содержали несколько принципиальных наблюдений. Во-первых, критически оценивался «Каталог иероглифов майя» Томпсона и указывалось, что его создатель совершенно не принимал во внимание хронологический контекст использования каталогизированных им «знаков». Так, две графемы (Проскурякова использовала этот термин в кнорозовском смысле), индексированные Томпсонов как Т 757 и Т 788 на самом деле представляли собой два варианта одного и того же знака (Т 788 раннеклассический, а Т 757 позднеклассический), изображающего голову сумчатой крысы, или bah (бах) в языках майя Это, казалось бы, частное наблюдение имело важное значение. Со свойственной ей осторожностью Проскурякова замечает: «прежде, чем каталог Томпсона сможет быть успешно использован для статистических сравнений, он должен быть преобразован в каталог знаков путем исследования использования отдельных графем в их контексте». Если перевести эту завуалированную критику на более ясный язык, это означает, что в письменности майя вовсе не около тысячи знаков, как утверждал Томпсон, а меньше. Но в таком случае может и Кнорозов не так уж и неправ? Во-вторых, опираясь на наблюдения Дэвида Келли, Проскурякова показала, что в письменности майя присутствует явление аллографии, или использования различных графем для передачи одного и того же значения. Последнее важное наблюдение в полной мере было оценено лишь почти через 30 лет после его публикации. Проскурякова отметила, что в иероглифических надписях классической эпохи многие тексты-подписи начинаются сочетанием («открывающим иероглифом»), которое она крайне осторожно прочла ubah (убах); подходящим значением для него могло бы быть «образ, фигура или портрет». Именно так мы читаем и переводим это сочетание в настоящее время.

Тогда же Проскурякова начала неспешную работу над первой в науке реконструкцией истории майя на основании изучения иероглифических текстов майя. К сожалению, этот важный труд так и не был завершен, и лишь краткие тезисы ее доклада о политической истории майя как едином процессе, представленного в Американском философском обществе 21 апреля 1983 года, были опубликованы ею за год до смерти (Proskouriakoff 1984). Позднее эти наработки были сведены вместе и отредактированы Розмари Джойс и изданы в 1993 году под названием «История майя».

Под руководством Проскуряковой в Гарвардском университете в 1970-е годы активно работала группа ее учеников. Из них в книге лишь мельком упомянута Джойс Маркус, которая продолжала линию, заложенную Генрихом Берлином, и параллельно с Лаунсбери обратилась к эмблемным иероглифам. На основании частоты появления тех или иных эмблемных иероглифов в монументальных надписях, в книге «Эмблемы и государство в низменностях майя классического периода» (1976) она предложила первую реконструкцию политической иерархии между городами майя классической эпохи (Marcus 1976). Другая гарвардская аспирантка Клеменси Коггинс в своей диссертации (1975), посвященной анализу стилей в искусстве Тикаля, впервые обобщила эпиграфические материалы из этого важнейшего города майя и, частично опираясь на неопубликованные заметки Проскуряковой, реконструировала его династическую хронологию, охватывающую четыре столетия, начиная с последней четверти IV века до конца VIII века. Синхронно с ней важнейший вклад в понимание истории Тикаля внес археолог из Пенсильванского университета Кристофер Джонс (1937–2015), также испытавший сильное влияние Проскуряковой (Ко кратко упоминает одну из его статей). В 1970 году Джонс применил методику структурного анализа к позднеклассическим надписям Тикаля и выделил даты правления и именные иероглифы трех вероятных правителей VIII века, получивших условное обозначение «Правитель А», «Правитель B» и «Правитель С». Кроме того, именно Джонс впервые предположил существование иероглифов, обозначающих термины родства в надписях майя, и выделил соответствующие им сочетания знаков.

За страницами книги остались даже работы Питера Мэтьюза по анализу надписей городов долины реки Усумасинты. В 1978 году Мэтьюз выделил в текстах даты и именные иероглифы, связанные с правителем, повелевшим создать великий памятник живописи майя в Бонампаке, а затем обратился к надписям Йашчилана. В своей диссертации (1988) он показал, что его династия не ограничивалась «Щитом-Ягуаром», «Птицей-Ягуаром» и «Наследником Птицы-Ягуара», имена которых были определены Проскуряковой. Еще за полтора столетия до «Щита-Ягуара», в 530-е годы в Йашчилане правил уже десятый царь династии. Таким образом, история Йашчилана уходит по меньшей мере в IV век.

Уже одно это ограниченное перечисление показывает, что развитие эпиграфики майя как академической дисциплины в США вовсе не сводилось к произошедшей на паленкских круглых столах «революции» (да и сама эта «революция» была не так уж и революционна). Это был результат параллельной работы различных исследователей, постепенно расширявших и уточнявших предложенные Проскуряковой методы структурного и хронологического анализа монументальных иероглифических текстов классического периода. Фонетические принципы Кнорозова больше декларировались, чем реально применялись (за исключением Д. Келли и Ф. Лаунсбери). Настоящим ключевым моментом в признании кнорозовского подхода стала конференция «Фонетизм в иероглифической письменности майя», прошедшая в Олбани в апреле (а не в июне, как пишет Майкл Ко) 1979 года. После нее поток новых чтений иероглифических знаков было действительно уже невозможно остановить.

Очень широкими мазками обрисовал Майкл Ко лингвистов, подключившихся к работе с иероглификой майя в конце 1970-х годов (конечно, за исключением Флойда Лаунсбери). Это была целая группа американских лингвистов-компаративистов – Джеймс Фокс (1944–2019) из Стэнфордского университета, Теренс Кауфман из Питтсбургского университета, Лайл Кэмпбелл и Джон Джастсон из Университета штата Нью-Йорк в Олбани. Именно Кэмпбелл стал организатором конференции 1979 года и вместе с Джастесоном выступил ответственным редактором ее материалов, издание которых очень существенно повлияло на все поле эпиграфики майя. В это же время письменностью майя занялась лингвистка Виктория Брикер, закончившая Гарвард и работавшая в Университете Тулейна (Новый Орлеан). В работах Брикер были выделены такие важные для понимания грамматики языка древних текстов явления как эргативность, показано существование различных залоговых форм и т. д. В 1986 году она издала первую подробную грамматику иероглифических текстов. Монография Брикер, которая была профессиональным лингвистом с опытом полевой работы, стала фундаментом для современных исследований грамматики древнего иероглифического языка.

Такая расстановка акцентов в изложении материала в 8-й главе объясняется, безусловно, субъективными факторами: дружбой и сотрудничеством с Флойдом Лаунсбери и Дэвидом Келли, глубокой симпатией к «паленкофилам», ролью, которую сам автор сыграл в организации паленкских круглых столов и мини-конференций в Дамбартон-Оакс и, конечно же, восхищением самим Паленке – «самым красивым среди городов майя».

Итак, одни герои книги Майкла Ко – это исследователи, занимавшиеся загадочными иероглифами. Но менее важную роль играют в ней сами древние майя. Как же изменились наши знания об их истории и культуре за последние два десятилетия? Обзор достижений в сфере прочтения иероглифических текстов майя может занять не одну книгу, поэтому ограничимся лишь ключевыми моментами, которые в той или иной мере связаны с повествованием Майкла Ко.

Прежде всего это касается мира «владык леса». В очерке классической цивилизации во 2-й главе Майкл Ко пишет, что «в отличие от империй Старого Света у классических майя так и не сложилась имперская организация или гегемония одного города над другими». Именно в этой сфере, пожалуй, взгляды современных майянистов отличаются сильнее всего. Еще в первой половине 1990-х годов британский исследователь Саймон Мартин и уже знакомый читателям Николай Грюбе выдвинули гипотезу о том, что «государства майя низменностей были организованы на макрополитическом уровне, и на протяжении большей части классического периода находились под властью небольшого числа могущественных центров». Двумя основными центрами были Тикаль, доминировавший в раннеклассическое время (V – середина VI веков) и Калакмуль, возвышение которого пришлось на вторую половину VI – середину VIII столетий. В своей только что вышедшей книге «Политика древних майя: Политическая антропология классического периода» Мартин пишет, что классическая эпоха – это не эпоха мелких городов-государств, а эпоха борющихся за власть гегемоний.

Благодаря новым прочтениям иероглифических текстов мы теперь знаем и исторический контекст формирования и развития этих гегемоний.

Существовала ли идея правителя-гегемона у майя в доклассическое время и в начале классического периода, неизвестно из-за скудости источниковой базы. Первая известная нам гегемония была создана вовсе не правителями майя, а чужеземцами из Теотиуакана, столицы могущественной горной империи, располагавшейся в долине Мехико – меж «Пяти Хлопковых (то есть снежных) Гор». Благодаря надписям Тикаля, мы знаем, что «западный повелитель», которого майя называли Хац’ом-Куй, правивший в Винтенахе (так майя называли Теотиуакан) между 374 и 439 годами, был женат на тикальской царевне. В августе 377 года он отправил на восток свои войска во главе со своей «правой и левой рукой», которого майя называли Сийах-К’ак’. В январе 378 года, после долгого пути «через леса и потоки» он «прибыл в Тикаль». Тикальский царь Чак-Ток-Ич’ак II (360–378) умер (вероятно, погиб в битве), а Сийах-К’ак’ стал первым каломте – «царем царей», которому подчинялись правители городов майя. Его власть доходила до Рио-Асуль на северо-востоке Петена. В 379 году царем Тикаля был коронован малолетний сын Хац’ом-Куя, известный под тронным именем Йаш-Нун-Ахин I (379–404). Он стал основателем новой династии, которую продолжили его сын Сийах-Чан-К’авиль II (411–457) и внук К’ан-Читам (434–485).

Пока на троне находился великий завоеватель Хац’ом-Куй, никто не оспаривал теотиуаканскую власть. Именно в Теотиуакан за символами власти и дозволением на основание нового царства отправился Йаш-К’ук’-Мо, уже известный нам основатель династии Копана. В 426 году он получил там царские регалии, а затем пришел в долину Копана. Однако постепенно связи с далекой метрополией ослабели, и наследники Йаш-Нун-Ахина сочли себя достаточно могущественными. Так на обломках теотиуаканской гегемонии сложилось новое объединение во главе с Тикалем. Тикальские цари даже приняли титул каломте, ранее принадлежавший только «западным повелителям» и их наместникам. Прочие цари майя признавали себя их вассалами или были связаны с ними узами династических браков (как сак-чувены из Саиля-Наранхо или владыки Башвица-Шультуна). Расширяя сферу своего владычества, Чак-Ток-Ич’ак III (485–508) отправил свои войска на север, в сторону бассейна Мирадора (485) и на запад, вплоть до Йашчилана (508).

За смертью Чак-Ток-Ич’ака III в 508 г. последовало трехлетнее междуцарствие, в ходе которого за власть боролись сторонники двух малолетних наследников. Тикальская гегемония начала ослабевать: так в 510 году правитель Йокиба отправляется в Винтенах-Теотиуакан и получает там царские регалии от «западного повелителя» Тахом-Ук’аб-Туна. Так на политическую сцену впервые вышли предки правителей Пьедрас-Неграса, история которых была реконструирована Татьяной Проскуряковой.

В 511 г. трон в Тикале заняла 6-летняя девочка Иш-Йок’ин, соправителем и, очевидно, супругом которой стал полководец Балам-Мам. Сводный брат юной царицы нашел убежище при дворе своего деда в Башвице-Шультуне и вернулся оттуда только в 537 году. В его правление (он известен под тронным именем Вак-Чан-К’авиль) Тикаль испытал новый подъем.

Однако главными соперниками Тикаля оказались вовсе не далекие «западные повелители», а цари Кануля. Столица этого государства располагалась на юге нынешнего мексиканского штата Кинтана-Роо, на месте городища, известного ныне как Ц’ибанче. Ранняя история Кануля известна плохо. Его первый великий царь Йукном-Ч’ен, вероятно, правил в первой половине V в. Первые свидетельства экспансии на юг появляются в правление Иш-Йок’ин в Тикале, когда канульская царевна в 520 году выходит замуж за правителя Сакникте-Ла-Короны. Через четверть века власть нового гегемона признает Саиль, где в 546 году местный правитель восходит по повелению Тунк’аб-Хиша из Кануля. Основателем канульского великодержавия стал К’ак’-Ти-Ч’ич’, имени которого несколько лет назад мы даже не знали. В 550 году он впервые в истории северного царства провозгласил себя каломте, или «царем царей». В 556 году его власть признало Вака-Эль-Перу, а в 562 году он разгромил в битве Вак-Чан-К’авиля тикальского и положил конец вековой тикальской гегемонии.

Для управления столь обширными территориями канульские цари назначали себе соправителей. Пока К’ак’-Ти-Ч’ич’ побеждал на юге, Йукном-Ут-Чаналь подчинял себе города севера. В итоге к началу VII века сфера канульской гегемонии простиралась от центра нынешнего штата Кинтана-Роо (Йокоп) до центрального Белиза (Караколь), а на западе канульские владыки доходили походами до Бакальского царства со столицей в Лакамхе-Паленке.

В 620-е – 630-е годы Канульская гегемония оказалась в свою очередь охвачена междоусобицей. В борьбе за власть сошлись два претендента, один из которых опирался на старую столицу, а второй на знать из более южного города Чикнаба (Калакмуля). Вассальные царства также разделились: Саиль (Наранхо) поддержал законного владыку, а Хушвица (Караколь) – его соперника. В 636 году южный претендент одолел северного и короновался под именем Йукном-Ч’ен. На протяжении его полувекового правления (636–686) Кануль достиг наивысшего расцвета.

Тем временем Тикаль решил воспользоваться междоусобицей, и в 632 году юный царевич Бахлах-Чан-К’авиль был отправлен на юг, к озеру Петешбатун в бассейне реки Пасьон. Здесь, в основанном заново городе, который мы знаем как Дос-Пилас, он должен был контролировать торговые пути на юг, в горную Гватемалу. Но вскоре канульский повелитель обратил свое оружие на юг, разгромил Дос-Пилас и изгнал Бахлах-Чан-К’авиля. Последний решил переметнуться на сторону врага и начиная с 650-х годов становится верным вассалом Йукном-Ч’ена в войне против своего брата Нун-Ухоль-Чаака. В 657 году канульский владыка побеждает Тикаль, изгоняет его и заключает в плен тикальских владык. После 15-летнего перерыва уже Нун-Ухоль-Чаак в 672 году нападает на своего брата в Дос-Пиласе и изгоняет его. Через 5 лет тот возвращается, а в 679 году окончательно разбивает брата и занимает тикальский трон. Сам Нун-Ухоль-Чаак и его сын Хасав-Чан-К’авиль оказываются правителями в изгнании.

Войны на юге были не единственными масштабными предприятиями при Йукном-Ч’ене. В 660-е годы он и его вассал из Йокиба (Пьедрас-Неграса) воюет со знаменитым К’инич-Ханаб-Пакалем I из Паленке.

Тикальская династия восстанавливает своим позиции после смерти Йукном-Ч’ена около 686 года и воцарения его сына Йукном-Йич’ак-К’ак’а (686–702). Незадолго до 692 года Хасав-Чан-К’авиль I (682–734) занимает Тикаль, а в 695 году одерживает масштабную победу над канульскими войсками. В ее результате в руки тикальцев попадает священный символ – паланкин с изображением одного из богов-покровителей Кануля. Долгое время считалось, что канульский правитель был захвачен в плен, но теперь ясно, что он продолжал править на севере еще несколько лет.

Новый удар по канульской гегемонии наносит Йик’ин-Чан-К’авиль (734 – около 766), который в начале своего правления одержал победу над своими северными врагами. Однако Кануль остается по-прежнему активным и даже вмешивается в политику на далеком юго-востоке. Война между Киригуа и Копаном, разразившаяся в 738 году и окончившаяся гибелью Вашаклухун-Убах-К’авиля копанского, была поддержана Вамав-К’авилем, который назван «священным царем Чикнаба (то есть Калакмуля)». Однако вскоре ситуация полностью меняется, и к 751 году канульская династия исчезает из Калакмуля, который оказывается под верховной властью правителей Суц’а (Ошпемуля). Судя по всему, канульская гегемония окончательно распалась и власть прежних повелителей всех земель майя вновь сосредоточилась на юге Кинтана-Роо.

Гегемония опять возвращается в Тикаль, однако ее охват куда меньше. На юге правители Дос-Пилас создают свое собственное военное государство, подчинив города Тамариндито, Сейбаль и Канкуэн. На реке Усумасинте ожесточенно бьются за власть Пачан (Йашчилан) и Йокиб (Пьедрас-Неграс). Цивилизация майя достигает своего зенита, который быстро заканчивается кризисом начала IX века и коллапсом к концу Х века.

Не менее важные открытия были сделаны в сфере изучения лингвистических аспектов иероглифических текстов. Над этим работали исследователи по разные стороны океана.

Как упоминается в 6-й главе, Ю. В. Кнорозов сформулировал следующее орфографическое правило слоговой записи: для передачи согласного звука в конце слова следует употребить такой слоговой знак, подразумеваемый гласный которого тождествен предыдущему гласному звуку слова. В то же время встречались отклонения от сингармонического написания. В 1998 году Стивен Хаустон и Дэвид Стюарт при поддержке лингвиста Джона Робертсона предложили объяснение этих отклонений: если в конце слова употребляется такой слоговой знак, подразумеваемый гласный которого отличается от гласного предыдущего слогового знака, то в корне был долгий гласный. Этот принцип они назвали принципом дисгармонии (об этом см. в 10-й главе). Исследователи также отметили, что в поздних текстах, начиная примерно с 730-х годов, в восточных городах майя дисгармонические написания постепенно начинают заменяться сингармоническими. Это явление, несомненно, отражает потерю долготы гласными восточно-чоланских языков. Таким образом, письменность майя отражала не только статичную картину бытования престижного языка, но и вполне реальные процессы языковых изменений.

В 2004 году испанский эпиграфист Альфонсо Лакадена (1964–2018) и датский лингвист Сёрен Вихманн уточнили это наблюдение. В соответствии с их предположением, майя различали на письме не только краткие и долгие гласные, но также и гласные с гортанной смычкой. Если запись ku-ch(u) передает слово kuch (куч) «бремя» с кратким гласным, а ba-k(i) – baak (баак) «кость; пленник» с долгим, то, например, запись bu-l(a) передает слово bu’l (бу’ль) «фасоль», а одно из первых чтений Кнорозова mu-ka – слово mu’k «предзнаменование, весть». Также стало ясно, что сингармонический и дисгармонические принципы играли важную роль не только в слоговой записи, но и в случае конечных фонетических подтверждений для словесных знаков. Так, первый знак на рисунке 53 в 10-й главе изображает голову змеи и передавал слово kaan или chaan («змея»), но если к нему приписывалось конечное подтверждение nu, то он записывал слово cha’n «хозяин, владелец». Так писцы майя могли избежать необходимости использования детерминативов для слов с разным значением, которые отличались лишь корневым гласным.

Еще один вопрос, долгое время остававшийся дискуссионным, это вопрос о языке, на котором были написаны иероглифические тексты. Ю. В. Кнорозов обозначил его как «древний язык майя» и считал, что он ближе всего к староюкатекскому. Американские ученые, прежде всего Д. Келли и Ф. Лаунсбери, с самого начала рассматривали вероятность того, что язык письменности связан с языками чоланской языковой группы. Эта гипотеза нашла поддержку у участников конференции «Фонетизм в иероглифической письменности майя» (1979), пришедшим к выводу, что многие важные черты фонетики и грамматики текстов I тысячелетия н. э. могут быть объяснены исходя из данных чоланских языков. Во второй половине 1990-х годов Стивен Хаустон, Дэвид Стюарт и Джон Робертсон окончательно сформулировали точку зрения, что язык письменности входил в восточно-чоланскую языковую подгруппу и был близким родственником колониального чольти и современного чорти, а с западно-чоланскими языками (чоль и чонталь) был связан слабее. Они предложили называть его «классический чольтийский язык» и рассматривали его как общий престижный язык письменности.

Однако параллельно Альфонсо Лакадена, работая с материалами Мадридского кодекса, обнаружил новый подтверждения правоты Кнорозова: в этой рукописи встречались слова, которые фонетически и грамматически могли быть объяснены только на материалах юкатекских языков. В то же время были и фрагменты, записанные по-чолански. Эту ситуацию испанский исследователь предложил называть билингвизмом (двуязычием). По его мнению, писцы майя вплоть до конца XVI века продолжали изучать давно уже мертвый язык иероглифической письменности, но зачастую, сталкиваясь с собственными реалиями, записывали слова и выражения по-юкатекски.

Затем Лакадена и его датский коллега Вихманн решили проверить и надписи классической эпохи и показали, что в них тоже встречаются примеры нестандартных написаний, отражающих проникновение в престижный литературный язык черт местных языков и диалектов. Таких случаев они обнаружили три: древнеюкатекский язык на северо-западе полуострова Юкатан (Шкалумк’ин и ряд других городов области Пуук), западно-чоланский язык (предок чоль или чонталь) в текстах западных городов майя (Тортугеро, Паленке и др.), древнецельтальский язык в текстах города Тонина на крайнем западе земель майя (долина Окосинго, штат Чьяпас, Мексика). Позднее независимые наблюдения Д. Д. Беляева, С. Вихмана и М. Зендера привели к выводу, что в некоторых поздних надписях, происходящих из Небаха (север горной Гватемалы) встречаются черты одного из горных языков (вероятно, древнеишильского).

Одним из предсказаний Майкла Ко, озвученных в 11-й главе его книги, было, что «изучение вспомогательных текстов, непосредственно связанных со сценами на керамике, однажды откроет целый мир, который, возможно, содержался в давно утраченных ритуальных кодексах классического периода». Реальность, как всегда, оказалась куда удивительнее. Как ясно из примера с вазы с колибри из Тикаля, вспомогательные тексты, передающие речь персонажей, изображенных на вазах, записывали фрагменты мифов классического периода. Но не только священных мифов.

Одна из ваз, опубликованных фотографом Джастином Керром в его альбоме майяской керамики, содержала две необычные сцены, в которой принимали участие старый «Бог L», Бог Солнца и гигантских размеров кролик, сразу же получивший прозвище «Королевский Кролик». Судя по изображению, Кролик явно глумился над старым богом и украл у него одежду и символы власти. Вспомогательные же подписи, как показали наблюдения Ричарда Джонсона, Дитера Дюттинга и Дэвида Стюарта, содержали прямую речь персонажей. В ходе анализа этих текстов мы с Альбертом Давлетшиным пришли к выводу, что кролик не просто разговаривает, а ругается. «Стукнись головой, нюхай свой зад! – говорит он старому богу. – Ты к’улис, Ицамат!» Можно сказать, что пожелание «убиться об стену» придумали задолго до появления Рунета.

В фольклоре современных майя Юкатана кролик по имени Хуан Т’уль («Хуан Кролик») является трикстером – злым шутником и проказником, который издевается над другими животными и постоянно ругается непотребными словами. Теперь мы знаем, что эта фигура восходит по меньшей мере к классическому периоду, а у майя той эпохи в ходу были неприличные анекдоты.

Надпись на керамике совершенно иного содержания была найдена в 2015 году в Бэкинг-Поте в Белизе. Этот средних размеров центр, неподалёку от которого в 1950-е годы вел свои первые раскопки Майкл Ко, в конце VIII века подчинялся царям Наранхо (в древности столица царства Саиль). Как уже знают читатели из 9-й и 10-й глав, этот город славился искусными мастерами и писцами. Новая находка подтвердила их славу. На вазе не оказалось «основного стандарта», зато был записан один из самых длинных (202 иероглифических блока) известных нам текстов майя. Но в нарушение наших ожиданий он был посвящен не ритуалам или мифологии, а реальной истории. В 812 году местный правитель, бывший с одной стороны родичем царя Комкома (расположенного неподалеку города, известного под археологическим названием Буэнависта-дель-Кайо), а с другой – сыном царевны из Наранхо, повелел записать текст о славных деяниях своих родичей в 799–800 годах, когда они победили владыку Йашхи – города, расположенного на одноименном озере. Об этой войне мы знаем из триумфальной надписи царя Наранхо, высеченной на стеле 12 в этом городе. Однако к нашему удивлению, два текста совпадают в общих чертах, но различаются в деталях. В них по-разному приводятся даты отдельных побед, да и сами эти победы приписываются разным людям. Таким образом, у нас наконец-то есть «неофициальная история», избежавшая пристального внимания историографов великих царей и сохранившая взгляд со стороны.

Значит ли все вышеописанное, что все открытия в изучении иероглифического письма майя теперь делаются в сфере лингвистики и историко-культурной интерпретации текстов, а все знаки письменности уже прочитаны? Безусловно нет. Прошедшие годы принесли большое количество новых чтений или, как называет их Майкл Ко, дешифровок иероглифов.

Взглянем на таблицу слоговых знаков майя, приведенную в приложении Б (в главе «Новая заря» хорошо описано, как Дэвид Келли впервые предложил такую таблицу на конференции в Олбани в 1979 году). В ней 100 ячеек, каждая из которых может быть заполнена одной или несколькими силлабограммами типа СГ («согласный – гласный»), из них заполнено 80. С тех пор оказались заполнены 12 пустых ячеек, так что незаполненных осталось менее десятка. Пожалуй, самое примечательное, что большинство из этих чтений стали результатом коллективных усилий и были предложены независимо учеными из разных стран, опираясь на различные аргументы: be (Дэвид Стюарт, США), k’i (Стивен Хаустон, Дэвид Мора-Марин, США), me (Марк Зендер, США), pe (Николай Грюбе и Вернер Нам, Германия; Альберт Давлетшин и Дмитрий Беляев, Россия), so (Марк Зендер, США; Юрий Полюхович, Украина), t’i (Альберт Давлетшин, Россия; Питер Биро, Венгрия), t’o (Альберт Давлетшин, Россия; Александр Токовинин и Марк Зендер, США), tze (Альберт Давлетшин и Сергей Вепрецкий, Россия), tzo (Дэвид Стюарт, США; Альберт Давлетшин, Россия), tz’e (Дэвид Стюарт, США), tz’o (Альберт Давлетшин, Россия), we (Альберт Давлетшин и Дмитрий Беляев, Россия; Марк Зендер, США). Помимо них появилось еще несколько вариантов уже известных слоговых знаков – k’o (Дэвид Стюарт, США), li (Альберт Давлетшин, Россия).

Весьма вероятно, что таблица еще усложнится. К моменту выходя третьего издания книги Майкла Ко эпиграфисты отказались от выделения слоговых на знаков на p’, (несмотря на то, что в «алфавите» Ланды есть знак p’e для обозначения буквы <pp> (p’). Они основывались на гипотезе лингвиста Сёрена Вихманна, что этот звук появился в языках майя поздно. Но похоже, как полагает российский лингвист Альберт Давлетшин, звук p’ все-таки существовал в эпоху создания письменности. Тогда, помимо p’e Ланды, мы должны искать еще знаки для p’a, p’i, p’o и p’u.

За последнее двадцатилетие (которое у майя времени Ланды называлось катун, а в классическую эпоху – винакхаб) были прочитаны и многие важные логограммы (словесные знаки). Прочтение каждой из них позволило открыть новые стороны культуры древних майя. Остановимся лишь на новых прочтениях, которые помогли нам лучше понять, как древние жители центров майя осмысляли свои города.

Еще Леон де Рони в XIX веке показал, что в письменности майя был иероглиф, обозначающий землю и читающийся KAB (каб) или CHAB (чаб). А как же древние майя называли свои города? Дэвид Стюарт в совместном исследовании с великим гарвардским антропологом Эвоном Фогтом показал, что в иероглифике майя есть знак, обозначающий пещеру и читающийся CH’EN (ч’ен). Это слово из языка письменности было заимствовано майя-юкатеками и стало обозначать колодец (как в названии знаменитой столицы Чичен-Ица – «Колодца народа Ица»). Этот иероглиф изображает останки предков (кости и др.), находящиеся в тёмном месте, и часто входит в состав названий древних городов майя. Позднее Саймон Мартин и Альфонсо Лакадена предположили, что слово ч’ен в текстах классического периода следует переводить просто как «город». В ч’ен можно приходить и его можно покидать, его могут сжигать и разрушать во время войн. Древние города майя официально назывались чан-ч’ен – «высокий город» или «небесный город». В свою очередь термин каб-ч’ен обозначал всю прилегающую к городу территорию, и его следует переводить как «земля и город» или «страна».

Итак, город в картине мира древних майя – это место, где располагаются горы с пещерами с останками предков. Но как возникают города? Тут мы встречаемся с характерной для жителей Мезоамерики двойственностью мировосприятия. С одной стороны, тексты сообщают, что города-ч’ены принадлежали правившим им великим, средним и малым царям, жившим и действовавшим в исторические времена. Но, с другой стороны, в ряду случаев мы читаем, что истинным владыкой города являлось божество.

Например, Тикаль считался ч’еном Сак-Хиш-Мута или «Белого Ягуара-Птицы» – мифического «владыки Тикаля», который властвовал в незапамятные времена и пред ликом которого позднейшие правители проводили все важнейшие обряды. В честь Сак-Хиш-Мута был выстроен один из «великих храмов» Тикаля – Храм VI или Храм Надписей. На высоте более 20 метров на кровельном гребне этого храма был высечен гигантский иероглифический текст (каждый иероглиф в ширину достигал почти метра), в котором повествовалось об истории Тикаля начиная с XII века до нашей эры. В ходе работ российско-гватемальской экспедиции в 2014 году мы определили, что этот храм приказал воздвигнуть в 735 году Йик’ин-Чан-К’авиль, а в 766 году его сын перестроил и расширил святилище. В любимом городе Майкла Ко Паленке (в древности Лакамха) таким «хозяином города» считался Хуш-Болон-Чаак (одна из версий бога дождя). Его святилище располагалось на вершине самой высокой горы, вздымавшейся над городом, которая называлась Йемаль-К’ук’-Лакам-Виц («Большой Холм Спускающегося Кецаля»).

Если города-ч’ены считались собственностью богов, то как же тогда там начинали жить люди? Это стало понятно, когда мы с российским лингвистом Альбертом Давлетшиным прочитали еще один иероглиф – так называемый «иероглиф основания». Он был выделен еще в 1990-е годы на основании позиционного анализа. Дэвид Стюарт предположил, что он описывает основание древних городов, так как за ним могло следовать имя правителя или название города (в языках майя позиция обстоятельства места может быть разной и идти как сразу после глагола, так и после субъекта действия). Анализ его использования показал, что это логограмма, записывающая глагол из категории «глаголов изменения состояния», которые часто встречаются в иероглифических текстах. Первое указание на его прочтение нашлось в Пьедрас-Неграсе – городе, с которого началась «историческая революция» Татьяны Проскуряковой. В надписи на троне 1 после искомого знака был записан слоговой ja (ха) как конечное фонетическое подтверждение и, таким образом, он должен был заканчиваться на сочетание – AJ (-ах). Второе доказательство происходит из Кобы на севере Юкатана – города, где работал Эрик Томпсон и где провел детство Дэвид Стюарт. В надписи на панели, обнаруженной на стадионе для игры в мяч, перед загадочным знаком стояло еще одно фонетическое подтверждение – слоговой знак ka (ка). Все вместе это давало чтение логограммы KAJ (КАХ). В языках майя это глагол со значением «поселяться». Следовательно, жизнь города начиналась, когда в нем обосновывался правитель, и продолжалась, пока он его не покидал. Города были местом встречи божеств и мифических предков с живыми людьми.

Майкл Ко неоднократно подчеркивает, что иероглифические тексты майя отражают ту сторону культуры, которая порождается царским двором и высшим классом. Речь в них идет в основном о царях и царских династиях и высшей придворной знати, и они не упоминают более широкие слои общества. В последние годы эта точка зрения также была подвергнута сомнению.

В 2006 году испанский исследователь Альфонсо Лакадена показал, что титул лакам, встречающийся в надписях на керамике, обозначает низшую категорию административного аппарата – глав городских кварталов, ответственных за сбор податей и организацию военных отрядов. Для этих людей самым важным было подчеркнуть их связь с царем, а также происхождение из определенного города. На тот момент упоминаний лакамов было очень мало и казалось, что больше о них сказать нечего. Однако в 2009 году мексиканские археологи, работавшие на памятнике Эль-Пальмар в штате Кампече обнаружили в одной из групп города лестницу из каменных блоков, украшенных длинной надписью. Она повествует о карьере Ах-Пач’-Валя, лакама правителя Эль-Пальмара. Он гордо сообщает, что и он сам был лакамом, и его отец был лакамом, и его дед по материнской линии тоже был лакамом. В 726 году Ах-Пач’-Валь был отправлен послом далеко на юго-восток, в Копан, к царю Вашаклахун-Убах-К’авилю. В знак такого важного свершения он получил право воздвигнуть лестницу, рассказывающую о его путешествии.

Но даже глава городского – это все-таки член политической элиты. А упоминаются ли в иероглифических текстах простые люди? Теперь мы знаем, что это так, а подтверждающие это находки были сделаны в столице канульских царей VII–VIII веков – Калакмуле, в древности называвшемся Чикнаб.

В 2004 году мексиканские археологи под руководством Рамона Карраско начали раскопки в комплексе к северу от центра города. Это был квадратный в плане ансамбль размерами 150 на 150 метров и площадью приблизительно 2,5 гектара. Его картографирование выявило 68 странных построек – невысоких длинных платформ, объединенных в 11 групп. В южной части комплекса располагалась длинная стена с проходом внутри. Стена была покрыта яркими многоцветными росписями, включавшими изображения водных птиц и символов воды, которые перемежались иероглифами гласившими Chi’k Naahb Kot (Чикнаб-Кот или «Чикнабская стена»). По этой причине этот ансамбль получил название «Комплекс Чикнаб». В его центре располагалась квадратная в плане невысокая ступенчатая пирамида высотой около 7–8 м.

В ходе дальнейших раскопок между 2004 и 2006 годами археологи проложили внутрь пирамиды тоннель и обнаружили внутри здания росписи, когда-то покрывавшие фасад пирамиды по углам. Всего изначально было 48 сцен (по 16 на каждом уровне), к 2012 году исследователи расчистили 39 из них. Росписи датируются временем между 620 и 700 годами, когда древний Чикнаб достиг наивысшего могущества и стал столицей крупнейшей державы древних майя.

Что же изображали росписи? К глубокому удивлению специалистов это были не картины из придворной жизни или триумфы правителей и вельмож, а сцены, в которых принимали участие мужчины, женщины и подростки. Они сидят рядом с большими сосудами или корзинами, держат в руках чаши, пьют из них и передают друг другу разные предметы. Поэтому Рамон Карраско решил, что здесь изображены ритуальные пиры и обмены дарами чикнабской знати. Однако, помимо сцен, росписи содержали и уникальные иероглифические надписи, пояснявшие сцены. Их изучением занялся эпиграфист Саймон Мартин.

Сцена на первом уровне юго-восточного угла здания изображала двух женщин, сидящих перед большими кувшинами и корзинами с черпаками в руках. Женщина слева особенно выделяется шляпой с высокой тульей и широкими полями, какие до сих пор носят женщины майя. Между ними изображен мужчина, обеими руками пьющий из невысокой вазы. Подпись рядом с женщиной в шляпе гласит ах-уль. На следующем уровне мы вновь видим женщину в такой же шляпе с корзиной. Перед ней сидит мужчина, кладущий себе в рот маленький кусочек какой-то еды. Подпись гласит ах-вах. В третье сцене мы видим уже двух мужчин. Один из них достает маленькой лопаточкой некую субстанцию из горшка; подпись гласит ах-май. На южной стороне восточной лестницы мы опять видим женщину в шляпе, которая держит сложенную посуду; подпись гласит ах-хай. В росписях на северо-восточном углу мы видим похожие сцены. В одной из них мужчина в шляпе достает черпаком что-то из корзины, а перед ним сидит женщина; подпись гласит ах-ац’ам. Сцена на втором уровне северо-восточного угла еще интереснее. Она изображает сидящую перед корзиной женщину, за спиной которой стоит огромный перевязанный верёвками сверток, на котором сидит маленький ребенок. Перед женщиной стоит мужчина с большой вазой в руках; подпись гласит ах-ишим.

Префикс ах- в иероглифическом майя означает «тот / та, кто» или «тот / та, у кого» (вспомните титул ах-… – баак «тот, у кого столько-то пленников», который прочитал Дэвид Стюарт) и часть используется для обозначения занятий (вспомним, что календарные жрецы назывались ах-к’ин «тот, кто [считает] дни», а писцы – ах-ц’иб «тот, кто пишет»). «Что же за слова использовались в Калакмуле?» – задался вопросом Мартин. Некоторые из них были уже знакомы по другим надписям. Так, слово уль переводится как «атоле». Это типичный мезоамериканский напиток, изготавливаемый из кукурузной муки, и до сих пор составляющий основу диеты коренного населения. В индейских городках и деревнях до сих пор на рынке торгуют атоле в розлив. Слово вах обозначает тамали, или хлеб майя – пирожки из кукурузного теста с начинкой. Май — это табак, который древние майя использовали в качестве порошка. Но были и ранее не встречавшиеся, но не менее важные слова. Ишим – это кукуруза (главный продукт питания майя), а ац’ам – соль!

Таким образом, заключил Саймон Мартин, перед нами предстают сцены с городского рынка, а словами ах-ишим, ах-уль, ах-ац’ам и т. д. обозначались торговцы. В некоторых случаях мы даже можем представить общение продавцов и покупателей – так в сцене на третьем уровне северо-восточного угла нарисован мужчина, обращающийся к торговцу-разносчику, за спиной которого большой тюк с разными товарами: «К’асаак авац’ам (“Отломи-ка твоей соли!”)» – говорит он. Интересно, что торговлей довольно часто занимаются женщины. При этом они продают «домашние» товары – кукурузу, атоле, хлеб, глиняную посуду, в то время как мужчины связаны с привозными или более престижными ресурсами – табак, соль и т. п.

Но росписи с рынка – это все-таки особый вид источников. Упоминаются ли простые люди в монументальных текстах? Ответ на это был найден в текстах небольшого городка Ла-Корона, в древности называвшегося Сакникте.

История его открытия представляет собой настоящий детектив. В каталоге выставки «Писец майя и его мир», о подготовке которой Майкл Ко рассказывает в 8-й главе, была опубликована резная панель с иероглифической надписью, датирующаяся позднеклассической фазой (VII–VIII вв.). По мнению Ко, она происходила из долины реки Усумасинты на западе области майя. Позднее в частных коллекциях в США появилось большое число похожих панелей и стало ясно, что они представляют собой фрагменты одного большого текста, незаконно вывезенного грабителями из Гватемалы или Мексики. Питер Мэтьюз условно обозначил этот город как «Город Q» (с одной стороны это была аллюзия к «затерянному городу Z» полковника Фоссета, а с другой – игра слов, так как с буквы q начинается испанское вопросительное слово ¿qué? – «что?»). Среди кандидатов на место «Города Q» были такие города как Эль-Перу и Калакмуль, а в 1997 году директор проекта Корпуса иероглифических надписей майя Ян Грэм предположил, что это он находился на месте сильно разграбленного археологического памятника Ла-Корона на северо-западе Гватемалы. В 2005 году археологи обнаружили в Ла-Короне одну из панелей в стиле «Города Q» и окончательно доказали правоту Грэма.

Начиная с 2008 года на руинах Ла-Короны работает проект Средне-Американского исследовательского института Тулейнского университета (того самого, где работал Герман Байер) под руководством Марчело Кануто. Работы существенно обогатили наше знание истории этого небольшого города. Оказалось, что начиная с 520 года его правители находились в постоянном союзе с царями Кануля, установившими гегемонию над обширными землями в южных низменностях в VI–VII вв. Канульские царевны часто становились женами местных владетелей, а царевичи из Сакникте в свою очередь отправлялись ко двору прислуживать наследникам канульского трона.

В 2015 году был обнаружен новый монумент, рассказывающий о правителе по имени Чак-Ак’-Паат-Куй («Красный Индюк – Ящерица – Сова»). Он родился в 660 году, какое-то время жил при канульском дворе, а в 689 году наследовал своему старшему брату К’инич-Йок-Акану. В том же году, как сообщает надпись, он основал новое поселение Актун («Черепаший Камень») и «привел (туда) людей из Сакникте». Термин ах-Сакникте («буквально «те, кто из Сакникте») в данном случае безусловно обозначает не представителя знати, как обычно, а горожан, которых новый правитель поселил в созданном им городке.

И хотя это по-прежнему не бедные крестьяне, а, скорее всего, зажиточные общинники, говорить, что «“подавляющее большинство” населения майя даже не упоминается в текстах», как выразился оставшийся анонимным участник некой конференции, над которым автор иронизирует в 10-й главе, уже невозможно. Благодаря дешифровке письменности майя перед нами с каждым годом открывается все более яркая и детальная картина жизни этой великой древней цивилизации.

К сожалению, сам Майкл Ко не дожил до выхода своей, пожалуй, самой знаменитой книги на русском языке, о чем он так долго мечтал. 11 сентября 2019 года я написал ему письмо, сообщая о начале работы, и с просьбой подготовить предисловие для русского издания, на которое получил ответ от его дочери Сары Ко, сообщавшей, что отец лежит в больнице, но пришел в восторг от этой новости, и что «он будет счастлив написать предисловие, но не уверен, когда будет способен сделать это. Он свяжется с Вами, когда сможет». А через две недели стало известно, что Майкл Ко скончался. Но эта книга навсегда останется прекрасным памятником цивилизации майя, ее талантливым исследователям и удивительной дружбе ее главного героя Юрия Кнорозова и автора, разделенных океаном и перипетиями холодной войны.

Дмитрий Беляев,

Мезоамериканский центр имени Ю. В. Кнорозова

Исторический факультет РГГУ,

ноябрь 2020

Примечания

Глава 1

[1] Tylor 1881: 179.

[2] См.: Платон 1968: 221–224.

[3] Pope 1975: 30–31.

[4] См.: Pope 1975: 17.

[5] Pope 1975: 19.

[6] Pope 1975: 21.

[7] При описании карьеры Афанасия Кирхера я опирался на работы Дж. Годвин и М. Поупа (Godwin 1979; Pope 1975: 28–33).

[8] Цит. по: Pope 1975: 31–32.

[9] Gardiner 1957: 11–12.

[10] Sampson 1985, 26–45 и Fig. 3.

[11] См.: Hill 1967.

[12] Ascher and Ascher 1981.

[13] Basso and Anderson 1973.

[14] Trager 1974: 377.

[15] North 1939.

[16] DeFrancis 1989: 9.

[17] Kramer 1963: 40–42.

[18] Morley 1946: 259–260.

[19] Gelb 1952.

[20] Diringer 1962: 149–152.

[21] Лучший анализ китайской письменности см в книгах Дж. Сэмпсона и Дж. Дефрэнкиса (Sampson 1985: 145–171; DeFrancis 1989: 89–121).

[22] DeFrancis 1989: 99.

[23] DeFrancis 1989: 111.

[24] О японской письменности см. у Дж. Сэмпсона (Sampson 1985: 172–193).

[25] Wang 1981: 231.

[26] Pope 1975: 9. См. также: Robinson 2007; 2009.

[27] Kahn 1967: 21–22; в этой книге множество ссылок на карьеру Фридманов.

[28] История Шампольона и дешифровки египетских иероглифов хорошо описана Морисом Поупом (Pope 1975: 60–84) и Аланом Гардинером (Gardiner 1957:9–11).

[29] Ray 1986: 316.

[30] Gardiner 1957: 7–10. Хорошее описание структуры египетской письменности см.: Ray 1986; Schenkel 1976.

[31] Gelb 1952: 79–81.

[32] Полную биографию Шампольона см.: Hartleben 1906.

[33] Полное и ясное описание Розеттского камня см.: Quirke and Andrews 1989.

[34] Stephens 1841 (1): 160.

[35] О ранней шумерской письменности см.: Powell 1981.

[36] Pope 1975: 136–145; Hawkins 1986.

[37] Pope 1975: 159–179; Чэдуик 1976. Биографию Вентриса см.: Robinson 2002.

[38] Я адаптировал и расширил список из книги Игнаса Гельба (Gelb 1952: 115).

[39] О хараппском письме см.: Mahadevan 1977; Parpola 1993.

Глава 2

[1] Хорошее описание языков майя можно найти в: Morley, Brainerd, and Sharer 1983: 497–510.

[2] Thompson 1950: 16.

[3] Campbell 1984: 7–11.

[4] Kaufman and Norman 1984.

[5] Mое описание грамматики и глагольной морфологии майя основано на следующих работах: Schele 1982; Bricker 1986; Morley, Brainerd, and Sharer op. cit., а также на курсе юкатекского, читавшегося Полом Салливаном в Йельском университете в 1989–1990 годах.

[6] Очень длинный список классификаторов приведен у Пио Переса (Pío Phrez 1898), но большинство из них вышло из употребления.

[7] Turner 1978.

[8] White and Schwarz 1989.

[9] MacNeish, Wilkerson, and Nelken-Turner 1980.

[10] Thompson 1941.

[11] Coe and Diehl 1980.

[12] Marcus 1983.

[13] Earle and Snow 1985.

[14] См.: Coe 1976a.

[15] Matheny 1986.

[16] Это стела 29 (см.: Morley, Brainerd, and Sharer 1983: 276 и fig. 4–6).

[17] Haviland 1970.

[18] Schele and Freidel 1990: 171–183. Книга Саймона Мартина и Николая Грюбе (Martin and Grube 2008) является самым свежим и подробным исследованием по политической истории майя.

[19] Это в деталях было рассмотрено Л. Шили и М. Миллер (Schele and Miller 1986).

[20] Росписи Бонампака опубликованы в: Ruppert, Thompson, and Proskouriakoff 1955.

[21] Trik 1963.

[22] Harrison 1970.

[23] Coe 1988.

[24] Гипотезы о коллапсе майя рассмотрены Т. П. Калбертом (Culbert 1973). Более свежий обзор на эту тему см: Webster 2002.

[25] Это стелы 8, 9, 10 и 11 (J. Graham 1990: 25–38).

[26] Здесь я следую за аргументами Томпсона (Thompson 1970).

[27] Diehl 1983.

[28] Pollock et al. 1962.

[29] Fox 1987.

[30] Два основных и хорошо выполненных английских перевода «Пополь-Вуха» см.: Tedlock 1985; Christenson 2003. (Русский перевод выполнен Р. В. Кинжаловым в 1959 году. – прим. науч. ред.)

Глава 3

[1] Книга Р. Брунхауса (Brunhouse 1973) содержит великолепное описание истории ранних исследований в области майя. Экспедиция дель Рио в Паленке описана К. Кабельо (Cabello Carro 1983).

[2] Некоторые из его рисунков воспроизведены у К. Кабельо (Cabello Carro 1983), но полное факсимильное издание еще не издано.

[3] Del Río 1822.

[4] G. Stuart 1992: 8.

[5] О деталях карьеры Галиндо см: I. Graham 1963; Brunhouse 1973: 31–49.

[6] О жизни Вальдека см: Cline 1947; Brunhouse 1973: 50–83. Вальдек заслуживает полноценной биографии.

[7] Цит. по: in Cline 1947: 282.

[8] Cline 1947: 283.

[9] Waldeck 1838.

[10] Coe 1989b.

[11] Coe 1989b: 1.

[12] Перевод в: Coe 1989: 4.

[13] Coe 1989b: 4–5.

[14] История Дрезденского кодекса дана в: Thompson 1972: 16–17.

[15] Coe 1963.

[16] Humboldt 1810.

[17] Kingsborough 1830–48.

[18] Norman 1843: 198.

[19] Биографические и библиографические детали об этой экстраординарной фигуре могут быть найдены в: Rafinesque 1987; G. Stuart 1989.

[20] Rafinesque 1954.

[21] G. Stuart 1989: 21.

[22] Rafinesque 1832: 43–44.

[23] Rafinesque, ibid.

[24] Stephens 1841 (1): 9.

[25] Лучшая, хотя иногда не совсем аккуратная биография Стефенса написана В. фон Хагеном (Von Hagen 1947).

[26] G. Stuart 1992: 15.

[27] Stephens 1843.

[28] Stephens 1841 (1): 137.

[29] Stephens 1841 (1): 159.

[30] Stephens 1841 (1): 152.

[31 [Von Hagen 1947: 187–188.

[32] Stephens 1841 (2): 442–443.

[33] Stephens 1841 (2): 343.

[34] Norman 1843.

[35] Stephens 1841 (2): 457.

[36] Haggard 1896.

[37] Kidder 1950: 94.

Глава 4

[1] В работе Р. Брунхауса (Brunhouse 1973: 113–135) дано прекрасное описание карьеры Брассёра. Также см.: Escalante Arce 1989.

[2] Brunhouse 1973: 126–127.

[3] Brasseur 1864.

[4] Биографические материалы о Ланде могут быть найдены у А. Пэгдена (Pagden 1975: 11–17). Галина Ершова написала русскую биографию Ланды, пока неопубликованную (Биография, подготовленная Г. Г. Ершовой, вышла в 2000 году [Ершова 2000]. – прим. науч. ред.)

[5] О францисканской инквизиции на Юкатане см.: Clendinnen 1987.

[6] Галина Ершова, личное сообщение.

[7] Brasseur 1864; 1869–70, 1: 37–38.

[8] Я перевел этот текст с испанского оригинала. Перевод этого важнейшего пассажа Пэгденом (Pagden 1975: 124–126) хороший, но английская версия Тоззера (Tozzer 1941: 169–170) не может считаться надежной, так как основана на французском переводе с испанского.

[9] Brasseur 1869–70.

[10] Современное факсимильное издание кодекса см.: Codex Madrid 1967.

[11] Brunhouse 1973: 130.

[12] О жизни Фёрстеманна см: Reichardt 1908 и Tozzer 1907.

[13] Анализ достижений Фёрстеманна приведен у Томпсона (Thompson 1950: 29–30).

[14] Codex Dresden 1880.

[15] Charnay 1887; многие из гравюр в этой книге основаны на собственных фотографиях автора.

[16] Brunhouse 1973: 136–165.

[17] Rau 1979.

[18] Thomas 1882.

[19] О жизни Моудсли см.: Tozzer 1931; Graham 2002.

[20] Charnay 1887: 435–436.

[22] Maudslay 1889–1902.

[23] Goodman 1897.

[23] Goodman 1905.

[24] Thompson 1935.

[25] Твен 2014. (Цитата дана по русскому переводу – ред.)

[26] H. Hill 1973: 206.

[27] Книга Брунхауса (Brunhouse 1975: 5–28) содержит обзор жизни Малера.

[28] Эта важная серия публикация началась с 1901 года (Maler 1901) и продолжалась в течение следующих десяти лет.

[29] Pope 1975: 64.

[30] Высокую оценку де Рони дал Дэвид Келли (Kelley 1962a: 7). См. также новаторскую работу по эпиграфике майя самого де Рони (de Rosny 1876).

[31] Некролог Томаса см.: Anonymous 1911.

[32] Thomas 1882.

[33] Thomas 1893.

[34] Цит. по: Brinton 1890: 234–235.

[35] Brinton 1886.

[36] Kelley 1976: 4.

[37] Valentini 1880.

[38] Pío Pérez 1898.

[39] Thompson 1950: 31. Краткую биографию можно найти у Л. Хёпфнер (Höpfner 1949) и Ф. Термера (Termer 1949).

[40] Höpfner 1949: 63 (перевод мой – прим. авт.).

[41] Schellhas 1897.

[42] Kelley 1976: 4.

[43] См.: Thomas 1892a, 1892b; Seler 1892, 1893.

[44] Thomas 1903.

[45] Tozzer 1919: 445.

Глава 5

[1] О жизни Эрика Томпсона см.: Hammond 1977; I. Graham 1976; Willey 1979. Автобиография Томпсона (Thompson 1963a) освещает его раннюю археологическую карьеру.

[2] Thompson 1950.

[3] Ruz Lhuillier 1976–77: 318.

[4] Эта тема была исследована К. Виллелой (Villela n. d.).

[5] Morley 1915.

[6] Thompson 1963a: 5–6.

[7] Kidder 1950: 93–94. Книга Р. Брунхауса (Brunhouse 1971) является полной биографией Морли.

[8] Gordon 1896.

[9] Эта знаменитая история хорошо представлена у Брунхауса (Brunhouse 1971: 63–78).

[10] Thompson 1963a: 30.

[11] Roys and Harrison 1949: 218.

[12] Morley 1920.

[13] Morley 1937–38.

[14] Thompson 1963b.

[15] Первая из них вышла в 1925 году (Teeple 1925). Открытия Типла, никогда всерьез не оспариваемые, суммированы в его обзорной работе 1930 года (Teeple 1930).

[16] Morley 1910.

[17] Thompson 1929.

[18] Thompson 1943b.

[19] Thompson 1934, 1943a.

[20] Teeple 1930: 70–85.

[21] Биографический очерк Уорфа можно найти у его душеприказчика Дж. Кэрролла (Carroll 1956: 1–33).

[22] Carroll 1956: 17.

[23] Morley 1946.

[24] Whorf 1933.

[25] Teeple 1930: 31.

[26] Houston 1989: 15.

[27] Long 1935.

[28] Whorf 1935.

[29] Thompson 1950: 311–313.

[30] Thompson 1941.

[31] Thompson 1950. Книга претерпела два переиздания, оставшись неизменной за исключением новых предисловий.

[32] Анализ дат Чичен-Ицы был опубликован Томпсоном в 1937 году (Thompson 1937).

[33] Thompson 1944.

[34] Thompson 1950: 295.

[35] A. Hill 1952.

[36] Thompson 1953a.

[37] Morley 1940: 146–149.

[38] Beyer 1937.

[39] Schellhas 1936: 133.

[40] Schellhas 1945.

Глава 6

[1] Кнорозов 1952.

[2] Кнорозов 1955.

[3] Thompson 1953b.

[4] Ulving 1955. В это время Ульвинг был главой китайской секции в Гётеборгском университете. Он учился на отделении славистики и читал по-русски (письмо ко мне от 22 августа 1991 года).

[5] Barthel 1958.

[6] В моем «введении» к книге Л. Шили и М. Миллер (Schele and Miller 1986) эта дата ошибочно приведена как март 1956 года.

[7] Knorosov 1954.

[8] Coe and Coe 1957; Knorosov 1958a.

[9] Мой рассказ о карьере Д. Келли основан на многолетней дружбе и аудиоинтервью, записанном 12 декабря 1989 года.

[10] Morris 1931.

[11] Knorosov 1958a.

[12] Kelley 1962b.

[13] Kelley 1976.

[14] Thompson 1962.

[15] Knorosov 1958b.

[16] Thompson 1958: 45.

[17] Thompson 1959.

[18] Thompson 1962: 29.

[19] Thompson 1971a: vi.

[20] Thompson 1972a.

[21] Кнорозов 1963.

[22] Coe 1966: 166–169.

[23] Demarest 1976.

[34] Thompson 1950: figs. 16–19.

Глава 7

[1] Персональная информация от Ю. В. Кнорозова. Проскурякова посетила СССР в начале 1970-х годов и была тепло принята Кнорозовым и его коллегами.

[2] В деталях биографии Проскуряковой я опирался на работы Дж. Маркус и Я. Грэма (Marcus 1988; I. Graham 1990). Книга Ш. Соломон (Solomon 2002) представляет собой свежую и детальную биографию.

[3] Satterthwaite 1947.

[4] I. Graham 1990: 2.

[5] Proskouriakoff 1946.

[6] Proskouriakoff 1950.

[7] Proskouriakoff 1960.

[8] Proskouriakoff 1961a.

[9] Эта тема была в дальнейшем рассмотрена в отдельной статье (Proskouriakoff 1961b).

[10] Proskouriakoff 1961a: 16.

[11] Bowditch 1901: 13.

[12] Kelley 1976: 214.

[13] Spinden 1916.

[14] Morley 1915: 36.

[15] Thompson 1950: 64.

[16] Личное сообщение от Питера Мэтьюза.

[17] Berlin 1959.

[18] Morley 1940: 148.

[19] Berlin 1958.

[20] Berlin 1963.

[21] Berlin 1969.

[22] Berlin 1977.

[23] Proskouriakoff 1963, 1964.

[24] Генезис этого проекта описан Яном Грэмом (I. Graham 1975: 7), но там нет упоминания изначальной роли фонда Гутмана. Продолжающаяся серия «Corpus of Maya Hieroglyphic Inscriptions» публикуется музеем Пибоди Гарвардского университета в Кембридже.

Глава 8

[1] Griffin 1974: 9.

[2] Ruz Lhuillier l954, 1973.

[3] Благодарю Илэйн Маркис за биографические данные о Мерл Грин Робертсон.

[4] Robertson 1974.

[5] Раздел о Флойде Лаунсбери основан на аудиоинтервью, записанном 3 декабря 1989 года.

[6] Опубликовано в 1973 году (Benson 1973).

[7] Lounsbury 1973.

[8] В описании жизни Линды Шили я опираюсь на свои аудиоинтервью, записанные 11 и 28 ноября 1989 года.

[9] Это, как мы увидим, была гробница «Пакаля».

[10] Эта и последующая информация была предоставлена П. Мэтьюзом по телефону.

[11] См.: Berlin 1968.

[12] На каменной панели из района Паленке, датирующейся VIII веком и хранящейся сейчас в местном музее в Эмилиано Сапата (штат Чьяпас), именному иероглифу «Чан-Балума» предшествует фонетическое подтверждение ka (T25), что означает, что его имя звучало по-юкатекски Кан-Балам.

[13] Kelley 1976: 181. Знак, вписанный в этот иероглиф, свидетельствует, что полное имя должно быть Ханаб-Пакаль.

[14] Lounsbury 1974.

[15] Информация о Русе была собрана в течение времени и основана на общении с коллегами.

[16] Ruz Lhuillier 1981.

[17] Ruz Lhuillier 1973.

[18] Ruz Lhuillier 1975, 1977a, 1977b.

[19] Л. Шили, интервью от 28 ноября 1989 года.

[20] Аудиоинтервью от 5 декабря 1989 года.

[21] Продолжающаяся дискуссия об этих фигурах рассмотрена Л. Шили и Д. Фрейделем (Schele and Freidel 1990: 470–471).

[22] Lounsbury 1976.

[23] Lounsbury 1980.

[24] Schele 1982.

[25] Jones 1977.

[26] Schele and Miller 1986: 112, 114.

[27] Schele and Freidel 1990: 492.

[28] См.: Trik 1963; Jones 1988. Имя этого великого правителя первоначально было ошибочно прочитано как «Ах-Какау» (“Тот, кто от какао”)!

[29] Thompson 1950: 161–162.

[30] Издание материалов этих семинаров началось в 1978 году (Schele 1978). Они незаменимы для занимающихся майяской эпиграфикой.

[31] Morley 1940: 148.

Глава 9

[1] Томпсон изложил свое понимание текстов на керамике в предисловии к «Каталогу майяских иероглифов» (Thompson 1962: 14–18).

[2] Coe and Diehl 1980.

[3] Meyer 1977.

[4] Coe 1973.

[5] Самые свежие и вызывающие доверие переводы на английский: Tedlock 1985; Christensen 2003.

[6] Thompson 1970b.

[7] См.: Taube 1989. Эта статья также содержит некоторые подтверждения моего чтения Pawahtun (Павахтун) для имени «Бога N».

[8] Coe 1973.

[9] Джастин Керр описал свою камеру в моем каталоге (Coe 1978: 138–139).

[10] Coe 1978.

[11] Coe 1982.

[12] Hanson et al. 1991.

[13] Coe 1976b.

[14] Впоследствии ее фотографии были опубликованы Х. фон Виннингом (von Winning 1963: fig. 333).

[15] Coe 1974.

[16] Образец был проанализирован «Teledyne Isotopes, Inc.» (Нью-Джерси), престижной коммерческой лабораторией.

[17] Thompson 1976.

[18] Carlson 1990: 99.

[19] Taube and Bade 1991.

[20] Некоторые из элементов этого сложного сверхъестественного мира описаны Н. Хельмутом (Hellmuth 1987), в значительной степени опирающимся на иконографию керамики майя.

Глава 10

[1] Pope 1975: 68.

[2] Моя информация о Д. Стюарте основана на аудиоинтервью, записанном 10 декабря 1989 года.

[3] Stuart and Stuart 1977.

[4] D. Stuart 1979.

[5] Justeson and Campbell 1984.

[6] Campbell 1984: 11.

[7] Это было сделано для проточоланского языка Т. Кофманом и У. Норманом (Kaufman and Norman 1984).

[8] Fox and Justeson 1984.

[9] Houston 1984.

[10] D. Stuart 1984.

[11] Отчет об открытии и исследовании пещеры, иконографии и текстах см: G. Stuart, 1981; Stone 1995: 99–154.

[12] Stone 1995: 241.

[13] D. Stuart 1985a.

[14] Thompson 1943a, 1944.

[15] Schele 1991: 71–72. Однако чтение суффикса как – ix в дальнейшем не нашло поддержки.

[16] D. Stuart 1987.

[17] Seler 1902–23, 1:377.

[18] Аудиоинтервью Ф. Лаунсбери, 3 декабря 1989 года.

[19] Pendergast 1979.

[20] Mathews 1979.

[21] Это открытие было описано в статье С. Хаустона и К. Таубе (Houston and Taube 1987).

[22] Барбара МакЛауд преподавала юкатекский майя и занималась исследованием юкатекской и чоланской глагольной морфологии.

[23] Houston, Stuart, and Taube 1989.

[24] MacLeod and Stross 1990.

[25] D. Stuart 1988.

[26] Это напиток также упоминается на керамике, записанный сочетанием иероглифов sac ha «белая вода» (одно из его современных названий на юкатекском).

[27] MacLeod 1990.

[28] Alsop 1982.

[29] Alsop 1982: 181.

[30] Coe 1976b.

[31] D. Stuart 1989: 156–157.

[32] D. Stuart n. d.

[33] Ранние этапы эпиграфического исследования этого проекта описаны С. Хаустоном (Houston n. d.).

[34] Книга У. Фэша (Fash 1991) представляет собой популярное, но точное изложение работы Копанского проекта.

[35] Schele and Freidel 1990: 311.

[36] Fash 1991: 142.

[37] Schele and Freidel 1990: 317–319.

[38] Schele and Stuart 1985. Изначально этот иероглиф ошибочно читался te tun (“камень-дерево”).

[39] D. Stuart 1986a.

[40] D. Stuart 1986b.

[41] См.: Schele 1991: 42, 56.

[42] Schele 1991: 50–53. Полный список эмблемных иероглифов см.: Mathews 1985: 25–26.

[43] D. Stuart 1985.

[44] Houston and Stuart n. d.

[45] Webster 1989.

[46] Fash 1991: 136–137.

[47] Fash 1991: 106–111.

[48] Schele 1985.

[49] Furst 1968.

[50] Vogt 1971: 33–34.

[51] Houston and Stuart 1989.

[52] Houston and Stuart 1989: 13.

Глава 11

[1] Pope 1975: 11.

[2] Stephens 1841 (2): 457.

[3] Pope 1975: 136–145.

[4] Линда Шили и Питер Мэтьюз регулярно делали это на ежегодных техасских симпозиумах.

[5] Томпсон (Thompson 1972) дал хорошее описание структуры этих альманахов и таблиц, хотя, как обычно, совершенно неправильно понимал природу письменности.

[6] См. главу «Будущее письма» у Гельба (Gelb 1950: 236–247).

[7] Goody 1977: 82–83.

[8] Schele and Miller 1986.

[9] Paz 1987.

[10] Chase and Chase 1987. Николай Грюбе является эпиграфистом Каракольского проекта.

[11] Grube 1998.

Глоссарий

При составлении этого списка я использовал глоссарии, включенные в DeFrancis 1989, Kelley 1976 и Pope 1975.

Алфавит. В узком – более или менее фонетическая система письма, в которой одни знаки представляют согласные языка, а другие – гласные. В более широком смысле включает в себя консонантные алфавиты, такие как арабский и еврейский.

Аффикс. В письме майя – знак меньшего размера, обычно сжатый, присоединяемый к главному знаку (см.: главный знак).

Бактун. В системе долгого счета майя – период из 20 катунов, или 144 000 дней (394,5 года).

Билингва. Текст, написанный на двух языках и/или двумя разными письменностями с идентичным или очень похожим содержанием.

Виналь. В системе долгого счета майя период в 20 дней.

«Водная группа». В письме майя – аффиксы, сопровождающие главный знак эмблемного иероглифа и, по мнению Э. Томпсона, связанные с водой; как стало понятно позже – иероглиф со значением «священный».

Главный знак. В письме майя – более крупный знак, к которому присоединяются аффиксы; главные знаки также могут писать отдельно. На самом деле между аффиксами и главными знаками не существует функциональной разницы.

Гортанная смычка. В речи – согласный звук, возникающий при закрытии и открытии голосовой щели или голосовых связок.

Грамматика. Изучение структуры реального языка.

Демотика. Поздняя каллиграфическая разновидность египетского иероглифического письма, используемая для повседневного использования и обычно встречающаяся на свитках папируса.

Детерминатив. В логофонетической письменности – нечитаемый знак, передающий только значение и указывающий на класс слов, к которым относится данное слово; например, в китайской письменности все иероглифы для объектов, связанных с «деревом», имеют детерминатив «дерево».

Дешифровка. Процесс чтения и перевода знаков и текстов ранее неизвестной письменности.

Диалекты. Взаимно понятные разновидности устной речи; отличаются от языков, которые взаимно непонятны.

Дополнительная серия. В письменности майя – серия иероглифов, следующих за начальной серией (см.: начальная серия) и обрамляемая с двух сторон элементами циклической даты; включает иероглиф правящего Владыки ночи и расчеты лунного календаря.

Знак. В исследовании систем письма – единица визуальной коммуникации. Для майянистов это синоним иероглифа.

Идеограмма. Устаревший термин, ранее применяемый к знаку, предположительно передающему только значение; неточно использовался для логограмм (см.: логограмма) и семасиограмм (см.: семасиограмма).

Иератика. Адаптация египетского иероглифического письма, используемого преимущественно для написания на свитках папируса, но не столь скорописная, как демотика (см.: демотика).

Иероглиф. В эпиграфике майя обозначает любой знак – логограмму, фонетический знак или составной знак.

Иероглифика. Слово, первоначально означающее «священная резьба»; сейчас фактически синоним термина логофонетическое письмо (см.: логофонетическое письмо).

Именные ярлыки. Иероглифы майя, используемые для маркировки различных объектов: керамических сосудов, предметов личного пользования, памятников или зданий.

Инвентарь знаков. Общее количество знаков в системе письма.

Иероглиф счета вперед. Иероглиф, который указывает, что следующая дата относится к более позднему времени по системе долгого счета.

Иероглиф счета назад. Иероглиф, который указывает, что следующая дата относится к более раннему времени по системе долгого счета.

Интервальное число. Число по долгому счету, указывающее на временной интервал между двумя датами на монументах майя.

Инфикс. В письменности майя – аффиксоподобный знак, который может появляться внутри главного знака.

Картуш. Овальный контур, иногда в форме веревки, окружающий царские имена в египетских иероглифических текстах.

Катун. В системе долгого счета майя – период из 20 тунов, или 7200 дней (чуть менее 20 лет).

Кин. В системе долгого счета майя – период из одного дня.

Кипу. Группа связанных между собой плетеных шнуров разных цветов, используемых для ведения учета бюрократами инков.

Клинопись. Тип письменности на древнем Ближнем Востоке; знаки выдавливались палочкой на влажных глиняных табличках. Большинство клинописных письменностей были логофонетическими (см.: логофонетическое письмо) и использовались для записи шумерского, аккадского и других языков.

Лицевой вариант. Иероглиф майя, заменяющий число, записанное при помощи точек и палочек в начальной серии (см.: начальная серия); изображает голову бога, который правит этим числом.

Логограмма. Письменный знак, передающий морфему или, реже, целое слово.

Логосиллабическая письменность. Разновидность логофонетической письменности. Майяская и японская письменности являются логосиллабическими, так как состоят из логограмм и слоговых знаков.

Логофонетическая письменность. Смешанная система письма, состоящая из логограмм и фонетических знаков или семантических знаков, присоединяющихся к фонетическим знакам. Некоторые логографические письменности включают в себя детерминативы (см.: детерминатив) в качестве семантических знаков. Синоним иероглифики.

Морфема. Наименьшая значимая единица языка.

Морфология. Изучение того, как из морфем строятся слова.

Начальная серия. Первая дата по системе долгого счета, которая появляется на монументах майя; ей всегда предшествует вводный иероглиф.

Омонимы. Слова с одинаковым произношением, но разным значением.

Основной стандарт. Формульный посвятительный текст, который обычно появляется на венчике расписной и резной керамики майя; включает в себя именные ярлыки для классов сосудов и маркирует их содержимое.

Перевод. В эпиграфике – чтение (см.: чтение), которое переложено на слова другого языка.

Пиктограмма. Знак, который изображает предмет или вещь реального мира.

Поливалентность. Наличие у письменного знака нескольких значений.

Полисемия. Форма поливалентности, в которой одному знаку соответствует более одного значения.

Полифония. Форма поливалентности, в которой одному знаку соответствует несколько звучаний.

Притолока. Плоская каменная или деревянная плита; верхняя горизонтальная перемычка в дверном проеме.

Ребус. Принцип написания, при котором морфема или слово, которое трудно выразить с помощью картинки, передается при помощи омонима (см.: омонимы).

Семантический знак. В письменностях – знаки, указывающие на значение.

Семасиография. Визуальная коммуникация, которая передает идеи напрямую, без связи с конкретным языком. Ранее использовался термин «идеография» (см.: идеограмма). Пример: арабская нумерация современного мира.

Сингармония. Принцип в слоговой записи майя, в котором последний гласный в паре фонетических знаков СГ будет повторять первый, даже если он не произносится.

Синтаксис. В языке – способ, которым слова формируются в предложения.

Слог. Звук или комбинация звуков, произнесенных одним усилием артикуляции и разующих слово или элемент слова. Может состоять из отдельного слогового звука, обычно гласного (Г), или слогового и одного или нескольких неслоговых согласных (C).

Слоговая письменность. Система письма, в которой знаки обозначают целые слоги. В большинстве слоговых письменностей знаки означают слоги СГ и гласные. Слоговое письмо может быть частью логофонетической письменности, как в случае майяского, иероглифического хеттского и японского письма. Полный список слоговых знаков составляет силлабарий.

Стела. Резной, отдельно стоящий каменный монумент, обычно в форме вертикальной плиты.

Топоним. Иероглиф, который указывает название местности, географический объект или важное место внутри города.

Тун. В системе долгого счета майя – период в 360 дней.

Фонетические знаки. В письменностях – знаки, передающие звучание, в отличие от семантических знаков, передающих только смысл.

Фонетическое подтверждение. В логофонетической письменности – фонетический знак, который указывает на начальный или конечный звук морфемы или слова, передаваемых логограммой; если логограмма является полифонической (см.: полифония), используется, чтобы уменьшить неоднозначность.

Циклическая дата. Дата в рамках повторяющегося цикла, основанного на произведении альманаха в 260 дней и солнечного года в 365 дней; длина повторяющегося цикла была чуть меньше 52 лет.

Цольк’ин. Современный термин, основанный на юкатекском языке и используемый некоторыми эпиграфистами для обозначения альманаха, насчитывающего 260 дней.

Чтение. В эпиграфике – определение звукового эквивалента знака или текста, написанного ранее неизвестным письмом.

Эмблемный иероглиф. В надписях майя – составной иероглиф, который указывает, что правитель или другой важный персонаж отождествляется с конкретным городом или государством.

Эпиграфика. Изучение древних систем письма и текстов.

Источники иллюстраций

Иллюстрации в тексте

Рис. 1: Жан Блэкберн.

Рис. 2: из хроники Гуамана Пома де Айяла (Poma de Ayala, Guaman. Nueva Corónica y Buen Gobierno. Paris: Institut d’Ethnologie, 1936. P. 360).

Рис. 3: М. Ко.

Рис. 4: по Г. Глисону (Gleason H. A., Jr., An Introduction to Descriptive Linguistics. New York: Henry Holt, 1955. P. 307); с разрешения издательства.

Рис. 5: Вивиан У.

Рис. 6: по С. Елисееву, Э. Райшауэру и Т. Йошинаши (Elisseef S., Reischauer E. O., Yoshihashi T. Elementary Japanese for College Students, Pt. I. Cambridge: Harvard University Press, 1950. P. 149; с разрешения издательства.

Рис. 7–10: Жан Блэкберн.

Рис. 11: по Дж. Чэдуику (Chadwick J. Linear B and Related Scripts. Berkeley: University of California Press/British Museum Publications, 1987. Fig. 23); с разрешения издательства.

Рис. 12: Жан Блэкберн.

Рис. 13: Анита Холланд-Мориц.

Рис. 14: Жан Блэкберн и Анник Петерсен.

Рис. 15: Жан Заллингер.

Рис. 16: del Río A. 1822.

Рис. 17: М. Ко.

Рис. 18: по Дж. Стефенсу (Stephens J. L. 1841, 2: 454).

Рис. 19: Дж. Монтгомери.

Рис. 20: М. Ко.

Рис. 21: по А. Тоззеру (Tozzer 1941. Cambridge: Peabody Museum, Harvard University. P. 170); с разрешения издательства.

Рис. 22: Дж. Монтгомери.

Рис. 23: по Д. Шарне (Charnay D. Les anciensvilles du Nouveau Monde. Paris, 1885. P. 427).

Рис. 24: Дж. Монтгомери. Рис. 25: Анита Холланд-Мориц.

Рис. 26: по Д. Бринтону (Brinton 1886. P. 9).

Рис. 27–29: Дж. Монтгомери.

Рис. 30: Carroll 1956 (Cambridge: Massachusetts Institute of Technology). Fig. 6; с разрешения издательства.

Рис. 31–32: М. Ко.

Рис. 33: по Г. Бейеру (Beyer 1937. P. 38); с разрешения издательства.

Рис. 34: М. Ко.

Рис. 35–37 Дж, Монтгомери.

Рис. 38: М. Ко.

Рис. 39–41: Дж. Монтгомери.

Рис. 42: по Т. Проскуряковой (Proskouriakoff 1963, fig. 1).

Рис. 43: М. Ко.

Рис. 44–48: Дж. Монтгомери.

Рис. 49–51: Диана Гриффитс Пек.

Рис. 52: М. Ко.

Рис. 53: по С. Хаустону (Houston 1989. P. 38); с разрешения издательства.

Рис. 54: М. Ко.

Рис. 55: по Д. Стюарту (Stuart D. 1987. Fig. 39a); с разрешения издательства.

Рис. 56: М. Ко.

Рис. 57: верхний ряд по Э. Томпсону (Thompson 1971a. Figs. 30, 42, 45, 37; с разрешения издательства); средний ряд и левый иероглиф в нижнем ряду: по Д. Стюарту (Stuart D. 1987. Figs. 28, 34a; с разрешения издательства); правый иероглиф в нижнем ряду: М. Ко.

Рис. 58: верхний ряд по П. Мэтьюзу (Mathews 1979. P. 79; с разрешения издательства); нижний ряд: по Л. Саттертуэйту (Satterthwaite L. Note on Hieroglyphs on Bone from the Tomb below Temple I, Tikal. Expedition 6 (1): 18–19; с разрешения издательства).

Рис. 59: модифицировано на основе изображения С. Хаустона, Д. Стюарта и К. Таубе (Houston, Stuart, and Taube 1989. Fig. 2; с разрешения издательства).

Рис. 60: слева по Д. Стюарту (Stuart D. 1988. Fig. 2; с разрешения издательства); справа: М. Ко.

Рис. 61: М. Ко.

Рис. 62: по Д. Стюарту (Stuart D. n. d. Fig. 18c; с разрешения).

Рис. 63: слева: по Л. Шили и Д. Стюарту (Schele and Stuart 1985: 7; с разрешения); справа: М. Ко.

Рис. 64: Дж. Монтгомери.

Рис. 65: по С. Хаустону и Д. Стюарту (Houston and Stuart 1989. Fig. 3; с разрешения).

Рис. 66–67: М. Ко.

Рис. 68: Дж. Монтгомери.

Рис. 69: по Т. Калберту (Culbert 1993. Fig. 84).

Силлабарий на с. 278–281: Марк Ван Стоун.

Вклейки

1. Godwin 1979. P. 4.

2. Pope 1975, ill. 33. Рисунок Леона Конье. Archives Photographiques, Paris.

3. Pope 1975, ill. 109. С разрешения Л. Вентрис.

4. С разрешения Британского музея.

5. С разрешения музея Пибоди, Гарвардский университет.

6. Winsor J. Aboriginal America. Boston: Houghton MifHin, 1889. P. 186.

7. Youmans WJ. Pioneers of Science in America. New York: D. Appleton, 1896. P. 183 (гравюра из Analyse de la Nature, 1815).

8. Анонимный художник, с разрешения департамента библиотечных служб, Американский музей естественной истории.

9, 10. Stephens 1841, Т. 2: вклейка перед с. 158.

11. Winsor J. Aboriginal America. Boston: Houghton Mifflin, 1889. P. 170.

12. Globus 90: 341.

13. Förstemann 1880. P. 49.

14. Maudslay A. P., Maudslay A. C. A Glimpse at Guatemala. London, 1899. Фотография Г. Н. Свита, 1889.

15. Atlantis 22: 365 (Freiburg, Germany).

16. Winsor J. Aboriginal America. Boston: Houghton Mifflin, 1889. P. 202.

17. Lehmann W. (ed.), Festschrift Eduard Seler. Stuttgart: Verlag von Strecker und Schroder, 1922. Фронтиспис, рис. Эриха Хеермана.

18. С разрешения Смитсоновского института, Национальный антропологический архив, коллекция Бюро американской этнологии.

19. Brunhouse 1971, после с. 214; с разрешеня издательства.

20. С разрешения музея Пибоди, Гарвардский университет. Фото института Карнеги, Вашингтон.

21. Carroll 1956, фронтиспис; с разрешеня издательства.

22. Любезно предоставлено Ю. В. Кнорозовым.

23. Proskouriakoff T. An Album of Maya Architecture. Norman: University of Oklahoma Press, 1963; с разрешения издательства.

24. Любезно предорставлено музеем университета Пенсильвании, Филадельфия.

25. С разрешения музея Пибоди, Гарвардский университет. Фото институа Карнеги, Вашингтон.

26. С разрешения музея Пибоди, Гарвардский университет. Фото институа Карнеги, Вашингтон.

27. Proskouriakoff T. An Album of Maya Architecture. Norman: University of Oklahoma Press, 1963; с разрешения издательства.

28. Фото любезно предоставлено Дж. Стюартом (Национальное географическое общество).

29. Фото М. Ко.

30. Фото любезно предоставлено Дж. Стюартом (Национальное географическое общество).

31. Фото Энн Хоторн, любезно предоставлено Дж. Стюартом (Национальное географическое общество).

32. Фото М. Ко.

33. Förstemann 1880. Pi. 74.

34. С любезного разрешения У. Фэша (Fash W. L. Scribes, Warriors and Kings. London; New York: Thames & Hudson, 1991. P. 121).

Литература для дополнительного чтения и библиография

Для тех, кто хочет углубиться в тему систем письма в целом, я настоятельно рекомендую работы Дж. Сэмпсона и Дж. Дефрэнкиса (Sampson 1985; DeFrancis 1989). Наиболее полные и понятные книги по дешифровке письменностей Старого Света написаны М. Поупом[183] и Э. Робинсоном (Pope 1999; Robinson 2007); заинтересованный читатель может также обратиться к серии Британского музея «Читая прошлое».

Общие сведения о цивилизации майя изложены в 8-м издании моей книги «The Maya» (2011)[184]; см. также: Sharer and Traxler 2006; Martin and Grube 2008; Houston and Inomata 2009. История открытия майя хорошо описана Брунхаусом (Brunhouse 1971, 1973; 1975). Работы Л. Шили и Д. Фрейделя (Schele и Freidel 1990) и А. Стоун и М. Зендера (Stone and Zender 2011) содержат трактовки культуры майя, основанные на анализе искусства и надписей.

Желающим расширить свои познания в письме майя следует обратиться к моей работе (Coe and van Stone 2005), а для говорящих на испанском языке – к пособию Х. Кеттунена и К. Хелмке (Kettunen and Helmke 2010). Несмотря на серьезные недостатки, введение в иероглифику Томпсона (Thompson 1971) по-прежнему сохраняет значимость, и у всех, кто работает с письменностью майя, должен быть основной каталог иероглифов Томпсона (Thompson 1962). Самая важная серия, посвященная письменности, – «Отчеты об исследовании древней письменности майя» (Центр исследований майя, Вашингтон, округ Колумбия).

Расписная керамика майя и тексты на ней представлены в каталогах выставок (Coe 1973; 1978), а также в альбомах под редакцией Джастина Керра (The Maya Vase Book 1–5; New York, 1989–1997); см. также сайт «Mayavase» (http://research.mayavase.com), где размещен еще больший архив таких текстов.

Отсканированную с высочайшим разрешением версию Дрезденского кодекса можно найти по адресу http://digital.slub-dresden.de/id280742827.

Кнорозов, Ю. В. 1952. Древняя письменность Центральной Америки // Советская этнография № 3: 100–118.

Кнорозов, Ю. В. 1955. Диего де Ланда. Сообщение о делах в Юкатане. Ленинград: Изд-во АН СССР.

Кнорозов, Ю. В. 1963. Письменность индейцев майя. Москва; Ленинград: Изд-во АН СССР.

Платон. 1968. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 2. Москва: Мысль.

Твен, Марк 2014. Автобиография. Москва: АСТ.

Чэдуик, Джон 1976. Дешифровка линейного письма // Тайны древних письмен. Проблемы дешифровки, 105–251. Москва: Прогресс.

Alsop, Joseph 1982. The Rare Art Traditions. New York: Harper and Row.

Anonymous 1911. Cyrus Thomas // American Anthropologist n. s. 12: 337–393.

Ascher, Marcia, and Robert Ascher 1981. Code of the Quipu. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Barthel, Thomas 1958. Die gegenwärtige Situation in der Erforschung der Mayaschrift // Proceedings of the 32nd International Congress of Americanists, 1956: 476–484. Copenhagen.

Basso, Keith, and Ned Anderson 1973. A Western Apache writing system: the symbols of Silas John // Science 180: 1013–1022.

Bell, Ellen E., Marcello A. Canuto, and Robert J. Sharer 2004. Understanding Early Classic Copán. Philadelphia: University of Pennsylvania Museum of Archaeology and Anthropology.

Benson, Elizabeth P. (ed.) 1973. Mesoamerican Writing Systems. Washington: Dumbarton Oaks Research Library and Collections.

Berlin, Heinrich 1958. El glifo “emblema” en las inscripciones mayas // Journal de la Société des Américanistes n. s. 47: 111–119.

Berlin, Heinrich 1959. Glifos nominales en el sarcófago de Palenque // Humanidades 2 (10): 1–8

Berlin, Heinrich 1963. The Palenque Triad // Journal de la Société des Américanistes n. s. 52: 91–99.

Berlin, Heinrich 1968. The Tablet of the 96 Glyphs at Palenque, Chiapas, Mexico // Middle American Research Institute, Tulane University, Publ. 26: 134–149.

Berlin, Heinrich 1969. Review of The Maya by Michael D. Coe // American Antiquity 34 (2): 194.

Berlin, Heinrich 1977. Signos y significados en las inscripciones mayas. Guatemala City: Instituto de Antropología e Historia.

Beyer, Hermann 1937. Studies on the inscriptions of Chichén Itzá. Carnegie Institution of Washington, Publ. 483, Contrib.21.

Bowditch, Charles P. 1901. Notes on the report of Teobert Maler (in Maler 1901).

Brasseur de Bourbourg, Charles Étienne 1864. Relation des choses de Yucatán de Diegode Landa. Paris.

Brasseur de Bourbourg, Charles Étienne 1869–70. Manuscrit Troano. Études sur le système graphique et la langue des Mayas. 2 vols. Paris.

Bricker, Victoria 1986. A Grammar of Mayan Hieroglyphs. New Orleans: Middle American Research Institute.

Brinton, Daniel G. 1886. On the Ikonomatic Method of Phonetic Writing with Special Reference to American Archaeology. Philadelphia.

Brinton, Daniel G. 1890 Essays of an Americanist, Philadelphia: David McKay.

Brown, Cecil H. 1991. Hieroglyphic literacy in ancient Mayaland: inferences from linguistic data. Current Anthropology 32 (4): 489–496.

Brunhouse, Robert L. 1971. Sylvanus G. Morley and the World of the Ancient Maya. Norman: University of Oklahoma Press.

Brunhouse, Robert L. 1973. In Search of the Maya. The First Archaeologists. Albuquerque: University of New Mexico Press.

Brunhouse, Robert L. 1975. Pursuit of the Ancient Maya. Some Archaeologists of Yesterday. Albuquerque: University of New Mexico Press.

Cabello Carro, Paz 1983. Palenque: primeras excavaciones sistemáticas // Revista de Arqueología 5 (38): 28–42.

Campbell, Lyle 1984. The implications of Mayan historical linguistics for glyphic research // J. S. Justeson and L. Campbell (eds.), Phoneticism in Mayan Hieroglyphic Writing, 1–16. Albany: Institute for Mesoamerican Studies.

Carlson, John B. 1990. America’s ancient skywatchers // National Geographic 177 (3): 76–107.

Carroll, John B. 1956. Introduction // J. B. Carroll (ed.), Language, Thought, and Reality. Selected Writings of Benjamin Lee Whorf, 1–33. Cambridge: Technology Press and New York: John Wiley & Sons.

Chadwick, John 1958. The Decipherment of Linear B. Cambridge: Cambridge University Press.

Charnay, Desiré 1887. Ancient Cities in the New World. London.

Christenson, Allen J. 2003. Popol Vuh. The Sacred Book of the Maya. New York: O Books (2nd edition 2007. Norman: University of Oklahoma Press).

Clendinnen, Inga 1987. Ambivalent Conquests: Maya and Spaniard in Yucatán, 1517–1570. Cambridge: Cambridge University Press (2nd edition 2003. Cambridge and New York: Cambridge University Press).

Cline, Howard F. 1947. The apocryphal early career of J. F. Waldeck, pioneer Americanist // Acta Americana 5: 278–300.

Codex Dresden 1880 Die Maya-Handschrift der Königlichen Bibliothek zu Dresden; herausgegeben von Prof. Dr. E. Förstemann. Leipzig.

Codex Madrid 1967. Codex Tro-Cortesianus (Codex Madrid). Introduction and summary by F. Anders. Graz: Akademische Druk-u. Verlagsanstalt.

Coe, Michael D. 1963. Una referencia antigua al códice de Dresden // Estudios de Cultura Maya 3: 37–40.

Coe, Michael D. 1966. The Maya. London: Thames & Hudson (8th edition 2011. London & New York: Thames & Hudson).

Coe, Michael D. 1968. America’s First Civilization. New York: American Heritage.

Coe, Michael D. 1973. The Maya Scribe and His World. New York: The Grolier Club.

Coe, Michael D. 1976a. Early steps in the evolution of Maya writing // Origins of Religious Art and Iconography in Preclassic Mesoamerica, ed. H. B. Nicholson, 107–122. Los Angeles: UCLA Latin American Center.

Coe, Michael D. 1976b. Supernatural patrons of Maya scribes and artists // Social Process in Maya Prehistory: Essays in Honour of Sir Eric Thompson, ed. N. Hammond, 327–396. London, New York, and San Francisco: Academic Press.

Coe, Michael D. 1978. Lords of the Underworld: Masterpieces of Classic Maya Ceramics. Princeton: Princeton University Press.

Coe, Michael D. 1988. Ideology of the Maya tomb // Maya Iconography, ed. E. P. Benson and G. G. Griffin, 222–235. Princeton: Princeton University Press.

Coe, Michael D. 1989a. The Hero Twins: myth and image // The Maya Vase Book, Volume 1, ed. J. Kerr, 161–184. New York: Justin Kerr.

Coe, Michael D. 1989b. The Royal Fifth: earliest notices of Maya writing // Research Reports on Ancient Maya Writing 28. Washington.

Coe, Michael D., and Richard A. Diehl 1980. In the Land of the Olmec. 2 vols. Austin: University of Texas Press.

Coe, Michael D., and Mark Van Stone 2001. Reading the Maya Glyphs. London and New York: Thames & Hudson (2nd edition 2005. London and New York: Thames & Hudson).

Coe, Sophie D., and Michael D. Coe 1957. Review of Diego de Landa: Soobshchenie o delakh v Iukatani, 1566 by Y. V. Knorosov // American Antiquity 23 (2): 207–208.

Culbert, T. Patrick 1993. The Ceramics of Tikal: Vessels from the Burials, Caches, and Problematic Deposits. Tikal Report 25, Pt. A. Philadelphia: University Museum.

DeFrancis, John 1989. Visible Speech. Honolulu: University of Hawaii Press.

Del Río, Antonio 1822. Description of the Ruins of an Ancient City. London: Henry Berthoud.

Demarest, Arthur 1976. A critical analysis of Yuri Knorosov’s decipherment of the Maya hieroglyphics // Middle American Research Institute, Studies in Middle American Anthropology 22: 63–73.

Diehl, Richard A. 1983. Tula. The Toltec Capital of Ancient Mexico. London and New York: Thames & Hudson.

Diringer, David 1962. Writing. London: Thames & Hudson; New York: Praeger.

Earle, Duncan, and Dean Snow 1985. The origin of the 260-day calendar: the gestation hypothesis reconsidered in light of its use among the Quiché-Maya // Fifth Palenque Round Table, ed. V. Fields, 241–244. San Francisco: Pre-Columbian Art Research Institute.

Escalante Arce, Pedro Antonio 1989. Brasseur de Bourbourg. Esbozo biográfico. San Salvador (El Salvador).

Fash, William L. 1991. Scribes, Warriors and Kings: The City of Copán and the Ancient Maya. London and New York: Thames & Hudson.

Fash, William L. 2001. Scribes, Warriors and Kings: The City of Copán and the Ancient Maya. London and New York: Thames & Hudson (исправленное издание).

Finamore, Daniel, and Stephen D. Houston 2010. Fiery Pool: The Maya and the Mythic Sea (published in association with the Peabody Essex Museum, Salem, Massachusetts). New Haven: Yale University Press.

Fox, James A., and John S. Justeson 1984. Polyvalence in Mayan hieroglyphic writing // Phoneticism in Mayan Hieroglyphic Writing, ed. J. S. Justeson and L. Campbell, 17–76. Albany: Institute for Mesoamerican Studies.

Fox, John W. 1987. Maya Postclassic State Formation. Cambridge: Cambridge University Press.

Furst, Peter T. 1968. The Olmec were-jaguar motif in the light of ethnographic reality // Dumbarton Oaks Conference on the Olmec, ed. E. P. Benson, 143–174. Washington: Dumbarton Oaks Research Library and Collections.

Gardiner, Sir Alan 1957. Egyptian Grammar. 3rd edition. Oxford: Griffith Institute.

Gelb, Ignace J. 1952. A Study of Writing. Chicago: University of Chicago Press (2nd edition 1963 Chicago: University of Chicago Press).

Godwin, Joscelyn 1979. Athanasius Kircher. London: Thames & Hudson.

Goodman, Joseph T. 1897. The Archaic Maya Inscriptions. (Appendix to Maudslay 1889–1902).

Goodman, Joseph T. 1905. Maya dates // American Anthropologist 7: 642–647.

Goody, Jack 1977. The Domestication of the Savage Mind. London and New York: Cambridge University Press.

Gordon, George Byron 1896 Prehistoric ruins of Copán, Honduras. Memoirs of the Peabody Museum of Archaeology and Ethnology, Harvard University 1 (1).

Graham, Ian 1963. Juan Galindo, enthusiast // Estudios de Cultura Maya 3: 11–35.

Graham, Ian 1975. Introduction to the Corpus // Corpus of Maya Inscriptions 1. Cambridge.

Graham, Ian 1976. John Eric S. Thompson // American Anthropologist 78 (2): 317–320.

Graham, Ian 1990. Tatiana Proskouriakoíf, 1909–1985 // American Antiquity 55 (1): 6–11.

Graham, Ian 2002. Alfred Maudslay and the Maya. Norman: University of Oklahoma Press.

Green, M.W. 1981. The construction and implementation of the cuneiform writing system // Visible Language 15 (4): 345–372.

Griffin, Gillett G. 1974. Early travellers to Palenque // Primera Mesa Redonda de Palenque, Part I, ed. M. G. Robertson, 9–34. Pebble Beach, Calif.: Robert Louis Stevenson School.

Grube, Nikolai 1998. Speaking through stones: a quotative particle in Maya hieroglyphic inscriptions // Bonn Americanist Studies 30: 543–558.

Haggard, H. Rider 1896. Heart of the World. London: Longmans, Green, & Co.

Hammond, Norman 1977. Sir Eric Thompson, 1898–1975: a biographical sketch and bibliography // Social Process in Maya Prehistory: Essays in Honour of Sir Eric Thompson, ed. N. Hammond, 1–17. London: Academic Press.

Hansen, Richard D., Ronald Bishop, and Federico Fahsen 1991. Notes on Maya Codex vessels from Nakbé, Petén, Guatemala // Ancient Mesoamerica 2 (2): 225–243.

Harrison, Peter 1970. The Central Acropolis, Tikal, Quatemala: A Preliminary Study of the Functions of its Structural Components during the Late Classic Period. Ph.D. dissertation, University of Pennsylvania. Philadelphia.

Harrison, Peter 1999 The Lords of Tikal. Rulers of an Ancient Maya City. London and New York: Thames & Hudson.

Hartleben, H. 1906. Champollion: sein Leben und sein Werk. 2 vols. Berlin.

Hawkins, David 1986. Writing in Anatolia: imported and indigenous systems // World Archaeology 17: 363–376.

Hellmuth, Nicholas 1987. Monster und Menschen in der Maya-Kunst. Graz: Akademische Druck- u. Verlagsanstalt.

Hill, Archibald A. 1952. Review of Maya Hieroglyphic Writing: Introduction by J. Eric S. Thompson // International Journal of American Linguistics 18 (3): 184–186.

Hill, Archibald A. 1967. The typology of writing systems // Papers in Linguistics in Honor of Leon Dostert, ed. W. M. Austin, 92–99. The Hague: Mouton.

Hill, Hamlin L. 1973. Mark Twain: God’s Fool. New York: Harper’s.

Höpfner, Lotte 1949. De la vida de Eduard Seler // El Mexico Antiguo 7: 58–74.

Hopkins, Nicholas A. 1997. Decipherment and the relation between Mayan languages and Maya writing // The Language of Maya Hieroglyphs, ed. Martha J. Macri and Anabel Ford, 77–88. San Francisco: The Pre-Columbian Art Research Institute.

Houston, Stephen D. 1983. An example of homophony in Maya script. American Antiquity 49 (4): 790–808.

Houston, Stephen D. 1989 Maya Glyphs. London: British Museum Publications; Berkeley: University of California Press.

Houston, Stephen D., Claudia Brittenham, Cassandra Mesick, Alexandre Tokovinine, and Christina Warinner. 2009. Veiled Brightness: A History of Ancient Maya Color. Austin: University of Texas Press.

Houston, Stephen D., and Takeshi Inomata 2009. The Classic Maya. Cambridge and New York: Cambridge University Press.

Houston, Stephen D., Oswaldo Chinchilla Mazariegos, and David Stuart (eds.) 2001. The Decipherment of Ancient Maya Writing. Norman: University of Oklahoma Press.

Houston, Stephen D., and David Stuart 1989. The way glyph: evidence for “co-essence” among the Classic Maya // Research Reports on Ancient Maya Writing 30. Washington.

Houston, Stephen D., David Stuart, and Karl Taube 1989. Folk classification of Classic Maya pottery // American Anthropologist 9 (13): 720–726.

Houston, Stephen D., and Karl A. Taube 1987. “Name-tagging” in Classic Mayan script: implications for native classifications of ceramics and jade ornaments // Mexicon 9 (2): 38–41.

Houston, Stephen D., and Karl A. Taube 2000. An archaeology of the senses: perception and cultural expression in ancient Mesoamerica // Cambridge Archaeological Journal 10 (2): 261–294.

Humboldt, Alexander von 1810. Vue des Cordillères, et monuments des peuples indigénes de l’Amérique. Paris.

Jones, Christopher 1977. Inauguration dates of three Late Classic rulers of Tikal, Guatemala // American Antiquity 42 (1): 28–60.

Justeson, John S., and Lyle Campbell (eds.) 1984. Phoneticism in Mayan Hieroglyphic Writing. Albany: Institute for Mesoamerican Studies.

Kahn, David 1967. The Codebreakers: The Story of Secret Writing. New York: MacMillan.

Kahn, David 1996. The Codebreakers: The Story of Secret Writing. New York: Scribner (исправленное издание).

Kaufman, Terence S., and William M. Norman 1984. An outline of proto-Cholan phonology, morphology, and vocabulary // Phoneticism in Mayan Hieroglyphic Writing, ed. J. S. Justeson and L. Campbell, 77–166. Albany. Institute for Mesoamerican Studies.

Kelley, David H. 1962a. A history of the decipherment of Maya script // Anthropological Linguistics 4 (8): 1–48.

Kelley, David H. 1962b. Fonetismo en la escritura maya // Estudios de Cultura Maya 2: 277–317.

Kelley, David H. 1976. Deciphering the Mayan Script. Austin: University of Texas Press.

Kettunen, Harri, and Christophe Helmke 2010. Escritura jeroglífica maya. Madrid: Instituto Iberoaméricano de Finlandia.

Kidder, Alfred V. 1950. Sylvanus Griswold Morley, 1883–1948 // Morleyana, ed. A.J.O. Anderson, 93–102. Santa Fe: The School of American Research and the Museum of New Mexico.

Kingsborough, Edward King, Viscount 1830–48. Antiquities of Mexico. 9 vols. London: James Moynes, and Colnaghi, Son, & Co.

Knorosov, Yuri V. 1954. La antigua escritura de los pueblos de America Central. Mexico City: Biblioteca Obrera.

Knorosov, Yuri V. 1958a. New data on the Maya written language // Proceedings of the 32nd International Congress of Americanists, 1956, 467–475. Copenhagen.

Knorosov, Yuri V. 1958b. The problem of the study of the Maya hieroglyphic writing // American Antiquity 23: 248–291.

Knorosov, Yuri V. 1967. Selected chapters from “The Writing of the Maya Indians.” Transl. Sophie D. Coe, ed. Tatiana Proskouriakoff. Peabody Museum of Archaeology and Ethnology, Harvard University, Russian Translation Series 4.

Kramer, Samuel N. 1963. The Sumerians. Chicago: University of Chicago Press.

Long, Richard C. E. 1935 Maya and Mexican writing // Maya Research 2 (1). New Orleans.

Lounsbury, Floyd G. 1973. On the derivation and reading of the “Ben-Ich” prefix // Mesoamerican Writing Systems, ed. E. P. Benson, 99–143. Washington: Dumbarton Oaks Research Library and Collections.

Lounsbury, Floyd G. 1974. The inscriptions of the Sarcophagus Lid at Palenque // Primera Mesa Redonda de Palenque, Part II, ed. M. G. Robertson, 5–19. Pebble Beach, Calif.: Robert Louis Stevenson School.

Lounsbury, Floyd G. 1976. A rationale for the initial date of the Temple of the Cross at Palenque // The Art, Iconography, and Dynastic History of Palenque, Part III: Proceedings of the Segunda Mesa Redonda de Palenque, ed. M. G. Robertson, 211–234. Pebble Beach, Calif.: Robert Louis Stevenson School.

Lounsbury, Floyd G. 1980. Some problems in the interpretation of the mythological portion of the hieroglyphic text of the Temple of the Cross at Palenque // Third Palenque Round Table, 1978, Part 2, ed. M. G. Robertson, 99–115. Austin: University of Texas Press.

MacLeod, Barbara 1990. Deciphering the Primary Standard Sequence. Ph.D. dissertation, Department of Anthropology, University of Texas. Austin.

MacLeod, Barbara, and Brian Stross 1990. The Wing-Quincunx // Journal of Mayan Linguistics 7: 14–32.

Mahadevan, Iravatham 1977. The Indus Script. Texts, Concordance and Tables. New Delhi: Archaeological Survey of India.

Maler, Teobert 1901. Researches in the central portion of the Usumacinta Valley. Memoirs of the Peabody Museum of Archaeology and Ethnology, Harvard University 2 (1).

Marcus, Joyce 1983. The first appearance of Zapotec writing and calendrics // The Cloud People, ed. K. V. Flannery and J. Marcus, 91–96. New York and London: Academic Press.

Marcus, Joyce 1988. Tatiana Proskouriakoff (1909–1985) // Women Anthropologists, a Biographical Dictionary, ed. U. Gacs et al, 297–302. New York: Greenwood Press.

Martin, Simon, and Nikolai Grube 2000. Chronicle of the Maya Kings and Queens. London and New York: Thames & Hudson (2nd edition 2008 London and New York: Thames & Hudson).

Matheny, Ray T. 1986. Early states in the Maya lowlands during the Late Preclassic Period: Edzná and El Mirador // City-States of the Maya, ed. E. P. Benson, 1–44. Denver: Rocky Mountain Institute for Pre-Columbian Studies.

Mathews, Peter 1979. The glyphs on the ear ornaments from Tomb A-1/1 // Excavations at Altún Ha, Belize, 1964–1970, Vol. I, ed. David Pendergast, 79–80. Toronto: Royal Ontario Museum.

Mathews, Peter 1985. Maya Hieroglyphic Workshop. Los Angeles: Department of Anthropology, University of Southern California.

Mathews, Peter 1990. The Proceedings of the Maya Hieroglyphic Weekend, October 27–28, 1990, transcribed by Phil Wanyerka. Cleveland: Cleveland State University.

Maudslay, Alfred P. 1889–1902. Archaeology. Biologia Centrali-Americana. 5 vols. London.

Meyer, Karl E. 1977. The Plundered Past. New York: Atheneum.

Morley, Sylvanus G. 1910. The correlation of Maya and Christian chronology // American Journal of Archaeology 14:193–204.

Morley, Sylvanus G. 1915. An Introduction to the Study of the Maya Hieroglyphs. Washington: Bureau of American Ethnology.

Morley, Sylvanus G. 1920. The Inscriptions of Copán. Washington: Carnegie Institution of Washington (Publ. 219).

Morley, Sylvanus G. 1932–38. The Inscriptions of Petén. 5 vols. Washington: Carnegie Institution of Washington (Publ. 437).

Morley, Sylvanus G. 1940. Maya epigraphy // The Maya and Their Neighbors, ed. C. L. Hay et al, 139–149. New York: D. Appleton Century.

Morley, Sylvanus G. 1946. The Ancient Maya. Stanford: Stanford University Press.

Morris, Ann Axtell 1931. Digging in Yucatan. Garden City, New York: Doubleday, Doran & Co.

Norman, B.M. 1843. Rambles in Yucatan Including a Visit to the Remarkable Ruins of Chichen, Kabah, Zayi, Uxmal. New York: Henry G. Langley.

North, Eric M. (ed.) 1939. The Book of a Thousand Tongues. New York: American Bible Society.

North, Eric M. (ed.) 1971. The Book of a Thousand Tongues. New York: American Bible Society (исправленное издание)

Pagden, A.R. (ed. and transl.) 1975. The Maya. Diego de Landa’s Account of the Affairs of Yucatan. Chicago: J. Philip O’Hara, Inc.

Parpola, Asko 1993. Deciphering the Indus Script. Cambridge and New York: Cambridge University Press.

Paz, Octavio 1987. Food of the gods // The New York Review of Books 34 (3): 3–7.

Pendergast, David M. 1979. Excavations at Altún Ha, Belize, 1964–1970, Vol. 1. Toronto: Royal Ontario Museum.

Pío Pérez, Juan 1898. Coordinatión alfabética de las voces del idioma maya. Mérida.

Pollock, H.E.D., Ralph L. Roys, Tatiana Proskouriakoff, and A. Ledyard Smith 1962. Mayapán, Yucatán, Mexico. Washington: Carnegie Institution of Washington.

Pope, Maurice 1975. The Story of Decipherment. London: Thames & Hudson

Pope, Maurice 1999. The Story of Decipherment. London: Thames & Hudson (исправленное издание).

Powell, Marvin A. 1981. Three problems in the history of cuneiform writing: origins, direction of script, literacy // Visible Language 15 (4): 419–440.

Proskouriakoff, Tatiana 1946. An Album of Maya Architecture. Washington: Carnegie Institution of Washington.

Proskouriakoff, Tatiana 1950. A Study of Classic Maya Sculpture. Washington: Carnegie Institution of Washington (Publ. 593).

Proskouriakoff, Tatiana 1960. Historical implications of a pattern of dates at Piedras Negras, Guatemala // American Antiquity 25 (4): 454–475.

Proskouriakoff, Tatiana 1961a. Lords of the Maya realm // Expedition 4 (1): 14–21.

Proskouriakoff, Tatiana 1961b. Portraits of women in Maya art // Essays in Pre-Columbian Art and Archaeology, ed. S. K. Lothrop et al, 81–90. Cambridge: Harvard University Press.

Proskouriakoff, Tatiana 1963. Historical data in the inscriptions of Yaxchilán // Estudios de Cultura Maya 3: 149–167.

Proskouriakoff, Tatiana 1964. Historical data in the inscriptions of Yaxchilán (part II) // Estudios de Cultura Maya 4: 177–202.

Quirke, Stephen, and Carol Andrews 1989. Rosetta Stone. New York: Harry N. Abrams.

Rafinesque, Constantine Samuel 1832. Philology. Second letter to Mr. Champollion on the graphic systems of America, and the glyphs of Otulum, or Palenque, in Central America – elements of the glyphs // Atlantic journal, and Friend of Knowledge 1 (2): 40–44. Philadelphia.

Rafinesque, Constantine Samuel 1954. Walum Olum or Red Score: The Migration Legend of the Lenni Lenape or Delaware Indians. Indianapolis: Indiana Historical Society.

Rafinesque, Constantine Samuel 1987. Précis ou Abrégé des Voyages, Travaux, et Recherches de C. S. Rafinesque (1836), ed. Charles Boewe, Georges Raynaud, and Beverley Seaton. Amsterdam/ Oxford/New York: North-Holland Publishing Co.

Rau, Charles 1879. The Palenque Tablet, in the United States National Museum, Washington. Smithsonian Institution, Contributions to Knowledge 22 (5). Washington.

Ray, John D. 1986. The emergence of writing in Egypt // World Archaeology 17: 307–316.

Reichardt, Alexander 1908. E. W. Förstemann // Biographisches Jahrbuch und Deutscher Nekrolog, 177–180. Berlin.

Robertson, Merle Greene 1974. Preface // Primera Mesa Redonda de Palenque, Part I, ed. M. G. Robertson, iii-iv. Pebble Beach, Calif.: Robert Louis Stevenson School.

de Rosny, Léon 1876. Essai sur le déchiffrement de l’écriture hiératique de l’Amérique Centrale. Paris.

Robinson, Andrew 2002. The Man Who Deciphered Linear B: the Story of Michael Ventris. London and New York: Thames & Hudson.

Robinson, Andrew 2007. The Story of Writing. Pictographs, Hieroglyphs and Phonograms. London and New York: Thames & Hudson (2nd edition 2007 London and New York: Thames & Hudson).

Robinson, Andrew 2009. Lost Languages. The Enigma of the World’s Undeciphered Scripts. London and New York: Thames & Hudson.

Rodríguez Martínez, Ma. Del Carmen, Ponciano Ortíz Ceballos, Michael D. Coe, Richard A. Diehl, Stephen D. Houston, Karl A. Taube, and Alfredo Delgado Calderón. 2006. Oldest Writing in the New World // Science 313 (5793): 1610–1614.

Roys, Ralph L., and Margaret W. Harrison 1949. Sylvanus Griswold Morley, 1883–1948 // American Antiquity 3: 215–219.

Ruppert, Karl, J. Eric S. Thompson, and Tatiana Proskouriakoff 1955. Bonampak, Chiapas, Mexico, Washington: Carnegie Institution of Washington.

Ruz Lhuillier, Alberto 1954. La pirámide-tumba de Palenque // Cuadernos Americanos 74: 141–159.

Ruz Lhuillier, Alberto 1973. El Templo de las Inscripciones, Palenque. Mexico City: Instituto Nacional de Antropología e Historia.

Ruz Lhuillier, Alberto 1975. Hístoria y fantasía en las inscripciones mayas // Siete Días 101. Mexico City.

Ruz Lhuillier, Alberto 1976–77. Semblanza de John Eric Sidney Thompson (1898–1975) // Estudios de Cultura Maya 10: 317–335.

Ruz Lhuillier, Alberto 1977a. Gerontocracy at Palenque? // Social Process in Maya Prehistory: Essays in Honour of Sir Eric Thompson, ed. N. Hammond, 287–295. London: Academic Press.

Ruz Lhuillier, Alberto 1977b. Lo que sabe y lo que no sabe de Palenque // Revista del Sureste 2 (5): 14–17.

Ruz Lhuillier, Alberto 1981. El modo de producción tributario en el área maya // Estudios de Cultura Maya 13: 37–43.

Sampson, Geoffrey 1985. Writing Systems. London: Hutchinson.

Satterthwaite, Linton 1947. Concepts and structures of Maya calendrical arithmetic. University Museum and Philadelphia Anthropological Society, Joint Publications 3. Philadelphia.

Schele, Linda 1982. Maya Glyphs: The Verbs. Austin: University of Texas Press.

Schele, Linda 1991 Notebook for the XVth Maya Hieroglyphic Workshop at Texas. Austin: Art Department, University of Texas.

Schele, Linda, and David Freidel 1990. A Forest of Kings. New York: William Murrow and Co.

Schele, Linda, and Mary E. Miller 1986. The Blood of Kings. Fort Worth: Kimbell Art Museum; New York: George Braziller.

Schellhas, Paul 1897. Die Göttergestalten der Mayahandschriften. Dresden.

Schellhas, Paul 1936 Fifty years of Maya research // Maya Research 3 (2): 129–139.

Schellhas, Paul 1945. Die Entzifferung der Mayahieroglyphen ein unlösbares Problem? // Ethnos 10: 44–53.

Schenkel, Wolfgang 1976. The structure of hieroglyphic script // RAIN 15: 4–7.

Seler, Eduard 1892. Does there really exist a phonetic key to the Maya hieroglyphic writing? // Science 20 (499): 121–122.

Seler, Eduard 1893. Is the Maya hieroglyphic writing phonetic? // Science 21 (518): 6–10.

Seler, Eduard 1902–23. Gesammelte Abhandlungen zur Amerikanischen Sprach- und Alterthunskunde. 5 vols. Berlin: Ascher & CO.

Sharer, Robert J., and Loa Traxler 2006. The Ancient Maya. Stanford: Stanford University Press (6-е издание обощающей работы, впервые опубликованной в 1946 году Сильванусом Морли).

Solomon, Char 2002. Tatiana Proskouriakoff: Interpreting the Ancient Maya. Norman: University of Oklahoma Press.

Spinden, Herbert J. 1916. Portraiture in Central American art // Holmes Anniversary Volume, ed. F. W. Hodge, 434–450. Washington: J. W. Bryant Press.

Stephens, John L. 1841. Incidents of Travel in Central America, Chiapas, and Yucatan. 2 vols. London: John Murray.

Stephens, John L. 1843 Incidents of Travel in Yucatan. 2 vols. London: John Murray.

Stone, Andrea J. 1995. Images from the Underworld. Naj Tunich and the Tradition of Maya Cave Painting. Austin: University of Texas Press.

Stone, Andrea, and Marc Zender 2011. Reading Maya Art: A Hieroglyphic Guide to Ancient Maya Painting and Sculpture. London and New York: Thames & Hudson.

Stuart, David 1979. Some thoughts on certain occurrences of the T565 glyph element at Palenque // Tercera Mesa Redonda de Palenque, Vol. IV, ed. M. G. Robertson, 167–171. Pebble Beach, Calif.: Robert Louis Stevenson School.

Stuart, David 1984. A note on the “hand-scattering” glyph // Phoneticism in Mayan Hieroglyphic Writing, ed. J. S. Justeson and L. Campbell, 307–310. Albany: Institute for Mesoamerican Studies.

Stuart, David 1985a. The “count of captives” epithet in Classic Maya writing // Fifth Palenque Round Table, Vol. 7, ed. V. Fields, 97–101. Austin: University of Texas Press.

Stuart, David 1985b. The Yaxhá Emblem Glyph as Yax-ha. Research Reports on Ancient Maya Writing 1. Washington.

Stuart, David 1986a. A glyph for “stone incensario.” Copán Note 2. Austin.

Stuart, David 1986b. The hieroglyphic name of Altar U. Copán Note 4. Austin.

Stuart, David 1987. Ten phonetic syllables. Research Reports on Ancient Maya Writing 14. Washington.

Stuart, David 1988. The Río Azul cacao pot: epigraphic observations on the function of a Maya ceramic vessel // Antiquity 62: 153–157.

Stuart, David 1989. Hieroglyphs on Maya vessels // The Maya Vase Book, Vol. 1, ed. J. Kerr, 149–160. New York: Justin Kerr.

Stuart, David n. d. The Maya Artist. An Epigraphic and Iconographic Study. Senior Thesis, Princeton University.

Stuart, David, and Stephen Houston 1994. Classic Maya Place Names. Washington: Dumbarton Oaks.

Stuart, George E. 1981. Maya art treasures discovered in cave // National Geographic 160 (2): 220–235.

Stuart, George E. 1989. The beginning of Maya hieroglyphic study: contributions of Constantine S. Rafinesque and James H. McCulloch, Jr. Research Reports on Ancient Maya Writing 29. Washington.

Stuart, George E. 1992. Quest for decipherment, a historical and biographical survey of Maya hieroglyphic investigation // New Theories on the Ancient Maya, ed. E. C. Danien and R. Sharer, 1–63. Philadelphia: University Museum.

Stuart, George E., and Gene S. Stuart 1977. The Mysterious Maya. Washington: National Geographic Society.

Taube, Karl A. 1989. The maize tamale in Classic Maya diet, epigraphy, and art // American Antiquity 54 (1): 31–51.

Taube, Karl A., and Bonnie L. Bade 1991. An appearance of Xiuhtecuhtli in the Dresden Venus pages. Research Reports on Ancient Maya Writing 35. Washington.

Tedlock, Dennis 1985. Popol Vuh. New York: Simon and Schuster.

Teeple, John E. 1925. Maya inscriptions: Glyphs C, D, and E of the Supplementary Series // American Anthropologist 27: 108–115.

Teeple, John E. 1930. Maya astronomy. Carnegie Institution of Washington, Publ. 403 (Contrib. 2). Washington.

Termer, Franz 1949. Eduard Seler // El México Antiguo 7: 29–57.

Thomas, Cyrus 1882. A study of the Manuscript Troano, Contributions to North American Ethnology 4: 1–237.

Thomas, Cyrus 1892a. Key to the Maya hieroglyphs // Science 20 (494): 44–46.

Thomas, Cyrus 1892b. Is the Maya hieroglyphic writing phonetic? // Science 20 (505): 197–201.

Thomas, Cyrus 1893. Are the Maya hieroglyphics phonetic? // American Anthropologist n. s. 6: 241–270.

Thomas, Cyrus 1903. Central American hieroglyphic writing // Annual Report of the Smithsonian Institution for 1903: 705–721.

Thompson, J. Eric S. 1929. Maya chronology: Glyph G of the Lunar Series // American Anthropologist 31: 223–231.

Thompson, J. Eric S. 1934. Maya chronology: the fifteen tun glyph. Carnegie Institution of Washington, Publ. 436 (Contrib. 11). Washington.

Thompson, J. Eric S. 1935. Maya chronology: the correlation question. Carnegie Institution of Washington, Publ. 456 (Contrib. 14). Washington.

Thompson, J. Eric S. 1937. A new method of deciphering Yucatecan dates with special reference to Chichén Itzá. Carnegie Institution of Washington, Publ. 483 (Contrib. 22). Washington.

Thompson, J. Eric S. 1941. Dating of certain inscriptions of non-Maya origin. Carnegie Institution of Washington, Theoretical Approaches to Problems 1. Cambridge.

Thompson, J. Eric S. 1943a. Maya epigraphy: directional glyphs in counting. Carnegie Institution of Washington, Notes on Middle American Archaeology and Ethnology 20. Cambridge.

Thompson, J. Eric S. 1943b. Maya epigraphy: a cycle of 819 days. Carnegie Institution of Washington, Notes on Middle American Archaeology and Ethnology 22. Cambridge.

Thompson, J. Eric S. 1944. The fish as a symbol for counting and further discussion of directional glyphs. Carnegie Institution of Washington, Theoretical Approaches to Problems 2. Cambridge.

Thompson, J. Eric S. 1950. Maya Hieroglyphic Writing: An Introduction. Washington: Carnegie Institution of Washington.

Thompson, J. Eric S. 1953a. Maya Hieroglyphic Writing: a rejoinder // International Journal of American Linguistics 19 (2): 153–154.

Thompson, J. Eric S. 1953b. Review of “La antigua escritura de los pueblos de America Central,” Etnografía Soviética, octubre de 1952, by Y. V. Knorosov // Yan 2: 174–178. Mexico City.

Thompson, J. Eric S. 1958. Research in Maya hieroglyphic writing // Pan American Union, Social Science Monographs 5: 43–52. Washington.

Thompson, J. Eric S. 1959. Systems of hieroglyphic writing in Middle America and methods of deciphering them // American Antiquity 24 (1): 349–364.

Thompson, J. Eric S. 1962. A Catalog of Maya Hieroglyphs. Norman: University of Oklahoma Press.

Thompson, J. Eric S. 1963a. Maya Archaeologist. Norman: University of Oklahoma Press.

Thompson, J. Eric S. 1963b. Rise and Fall of Maya Civilization. Norman: University of Oklahoma Press.

Thompson, J. Eric S. 1970a. Maya History and Religion. Norman: University of Oklahoma Press.

Thompson, J. Eric S. 1970b. The Bacabs: their portraits and glyphs // Papers of the Peabody Museum of Archaeology and Ethnology, Harvard University, 61: 471–485.

Thompson, J. Eric S. 1971. Maya Hieroglyphic Writing: An Introduction. 3rd edition. Norman: University of Oklahoma Press.

Thompson, J. Eric S. 1972a. Maya Hieroglyphs Without Tears. London: British Museum.

Thompson, J. Eric S. 1972b. A Commentary on the Dresden Codex. Philadelphia: American Philosophical Society.

Thompson, J. Eric S. 1976. Review of The Maya Scribe and His World by Michael D. Coe // The Book Collector 26: 64–75. London.

Tozzer, Alfred M. 1907. Ernst Förstemann // American Anthropologist n. s., 9: 153–159.

Tozzer, Alfred M. 1919. Joseph Thompson Goodman // American Anthropologist n. s., 21: 441–445.

Tozzer, Alfred M. 1931. Alfred Percival Maudslay // American Anthropologist n. s., 33: 403–413.

Tozzer, Alfred M. 1941. Landa’s Relación de las Cosas de Yucatán. Papers of the Peabody Museum of Archaeology and Ethnology, Harvard University, 18. Cambridge.

Trager, George L. 1974. Writing and writing systems // Current Trends in Linguistics 12: 373–496. The Hague.

Trik, Aubrey S. 1963. The splendid tomb of Temple I, Tikal, Guatemala // Expedition 6 (1): 2–18.

Turner, B.L. 1978. Ancient agricultural land use in the Maya lowlands // Pre-Hispanic Maya Agriculture, 163–183. Austin: University of Texas Press.

Tylor, Edward B. 1881. Anthropology. New York: D. Appleton & Co.

Ulving, Tor 1955. A new decipherment of the Maya glyphs // Ethnos 20: 152–158.

Valentini, Philipp J. J. 1880. “The Landa alphabet,” a Spanish fabrication // Proceedings of the American Antiquarian Society 75: 59–91. Worcester.

Villela, Khristian n. d. J. Eric S. Thompson’s first 25 years: Argentine politics and the Maya collapse. Class paper for Topics in Pre-Columbian Art (Prof. Mary Miller), Yale University, 1989.

Vogt, Evon Z. 1971. The genetic model and Maya cultural development // Desarollo cultural de los maya, ed. E. Z. Vogt and A. Ruz L., 9–48. Mexico City: Universidad Nacional Autónoma, Centro de Estudios Mayas.

von Hagen, Victor Wolfgang 1947. Maya Explorer: John Lloyd Stephens and the Lost Cities of Central America and Yucatan. Norman: University of Oklahoma Press.

Waldeck, Jean Frédéric 1838. Voyage pittoresque et archéologique dans de Province d’Yucatan pendant les années 1834 et 1836. Paris.

Wang, William S. – Y. 1981. Language structure and optimal orthography // Perception of Print. ed. O.J.L. Tzeng and H. Singer, 223–236. Hillside, N.J.: Lawrence Erlbaum Associates.

Webster, David (ed.) 1989. House of the Bacabs, Copán, Honduras. Washington: Dumbarton Oaks Research Library and Collections.

Webster, David 2002. The Fall of the Ancient Maya. London and New York: Thames & Hudson.

White, Christine D., and Henry P. Schwarcz 1989. Ancient Maya diet: as inferred from isotopic elemental analysis of human bone. Journal of Archaeological Science 16: 457–474.

Whorf, Benjamin L. 1933. The phonetic value of certain characters in Maya writing. Papers of the Peabody Museum of Archaeology and Ethnology, Harvard University, 13 (2).

Whorf, Benjamin L. 1935. Maya writing and its decipherment // Maya Research 2 (4): 367–382. New Orleans.

Willey, Gordon R. 1979. John Eric Sidney Thompson, 1898–1975 // Proceedings of the British Academy 65: 783–798.

Библиография к русскому изданию

Гельб И. Е. Опыт изучения письма (Основы грамматологии). М.: Радуга, 1982.

Гордон С. Г. Забытые письмена: Открытие и дешифровка. СПб.: Евразия, 2002.

Дунаевская И. М. Язык хеттских иероглифов. М.: Наука, 1969.

Ершова Г. Г. Фрай Диего де Ланда (Биографическая повесть) // Ершова Г. Г. Фрай Диего де Ланда (Биографическая повесть); Древние майя: уйти, чтобы вернуться (Истоки представлений о модели мира). М.: Ладомир, 2000. С. 3–224.

Ершова Г. Г. Последний гений ХХ века: Юрий Кнорозов: судьба ученого. М.: Изд-во РГГУ, 2019.

Кнорозов Ю. В. Иероглифические рукописи майя. Л.: Наука, 1975.

Ланда Д. де. Сообщение о делах в Юкатане / пер. со ст. – исп., ввод. ст. и примеч. Ю. В. Кнорозова. Л.: Изд-во АН СССР, 1955. (Репринт. с изд. 1955 г. М.: Ладомир, 1994).

Пополь Вух; Родословная владык Тотоникапана / пер. с языка киче; ред. Р. В. Кинжалов. Л.: Изд-во АН СССР, 1959. (Репринт. с изд. 1959 г. М.: Ладомир, 1993).

Стефанс Дж. Л. Записки из путешествия по России и Польше / пер. с англ. Т. О. Новиковой; предисл., коммент. Д. Д. Зеленова. М., 2018

Торпусман Р. Переводы плюс. М.: Изд. И. Б. Белый, 2015.

Фокс М. Тайна лабиринта: Как была прочитана забытая письменность. М.: Corpus, 2016.

Bricker V. A Grammar of Mayan Hieroglyphs. New Orleans: Middle American Research Institute, Tulane University, 1986.

Callaway C. Two Letters to Tatiana Proskouriakoff from J. Eric S. Thompson (1958–1959) // The PARI Journal. 2014. Vol. 14, № 4. Р. 1–9.

Carrasco R., Cordeiro M. The Murals of Chiik Nahb Structure Sub 1–4, Calakmul, Mexico // Maya Archaeology 2. San Francisco: Precolumbia Mesoweb Press, 2012. P. 8–59.

Coe M. D. Recommendations for standardizing Formosan tribal name // American Anthropologist. 1954. Viol. 56. P. 1090–1092.

Coe M. D. Shamanism in the Bunun Tribe, Central Formosa // Ethnos: Journal of Anthropology. 1955. Vol. 20, № 4. P. 181–198.

Coe M. D. Angkor and the Khmer Civilization. London: Thames and Hudson, 2003.

Coe M. D. Final Report: An Archaeologist Excavates His Past. London: Thames and Hudson, 2006.

Coe M. D. The Cold War and the Maya Decipherment // Their Way of Writing: Scripts, Signs, and Pictographs in Pre-Columbian America / Ed. by E. H. Boone and G. Urton. Washington: Dumbarton Oaks Research Library and Collection, 2011. P. 9–20.

Coggins C. Painting and Drawing Styles at Tikal: An Historical and Iconographic Reconstruction. PhD dissertation, Harvard University, 1975.

Friedel D., Schele L., Parker J. Maya Cosmos: Three Thousand years on the Shamans’ Path. New York: William Morrow and Co., 1993.

Houston S. Appreciating Mike: A Tribute to Michael D. Coe // The PARI Journal. 2019. Voil. 20, № 2. P. 15–27.

Knorozov Y. Aplicacion de las matematicas al estudio linguistico // Estudios de cultura maya. Mexico, 1963. Vol. 3. P. l69–185.

Knorozov Y. Principios para descifrar los escritos mayas // Estudios de cultura maya. Mexico, 1965. Vol. 5. P. 153–187.

Knorozov Y. V. Investigacion formal de los textos jeroglificos mayas // Estudios de cultura maya. Mexico, 1968. Vol. 7. P. 59–64.

Lacadena A., Wichmann S. The Distribution of Lowland Maya Languages in the Classic Period // La organización social entre los mayas prehispánicos, coloniales y modernos: Memoria de la Tercera Mesa Redonda de Palenque. Vol. 2. Mexico; Merida, 2002. P. 275–314.

Lacadena A., Wichmann S. On the representation of the glottal stop in Maya writing // The Linguistics of Maya Writing / Ed. by S. Wichmann. Salt Lake City: University of Utah Press, 2004. P. 100–164.

Marcus J. Emblem and State in the Classic Maya Lowlands: An Epigraphic Approach to Territorial Organization. Washington: Dumbarton Oaks Research Library and Collection, 1976.

Martin S. Hieroglyphs from the Painted Pyramid: The Epigraphy of Chiik Nahb Structure Sub1–4, Calakmul, Mexico // Maya Archaeology 2. San Francisco: Precolumbia Mesoweb Press, 2012. P. 60–80.

Martin S. Ancient Maya Politics: A Political Anthropology of the Classic Period, 150–90 °CE. Cambridge: Cambridge University Press, 2020.

Martin S., Grube N. Chronicle of Maya Kings and Queens: Deciphering the Dynasties of the Ancient Maya. London: Thames and Hudson, 2000.

Mathews P. The Sculpture of Yaxchilan. Ph.D. Dissertation, Yale University, 1988.

Mathews P. La escultura de Yaxchilán. Mexico: Instituto Nacional de Antropología e Historia, 1997.

Proskouriakoff T. The Jog and the Jaguar Signs in Maya Writing // American Antiquity. 1968. Vol. 33, № 2. P. 247–251.

Proskouriakoff T. Incidents of Ancient Maya History // Proceedings of the American Philosophical Society. 1984. Vol. 128, № 2. P. 164–166.

Proskouriakoff T. Maya History. Austin: University of Texas Press, 1993.

Riese B. Yaxchilan (Menche Tinamit): Dokumentation der Inschriften. Hamburg: Hamburgisches Museum fur Völkerkunde, 1977.

Riese B. Hel Hieroglyphs // Phoneticism in Maya Hieroglyphic Writing / Ed. by J. S. Justeson and L. Campbell. Albany: Institute for Mesoamerican Studies, 1984. P. 263–286.

Ruz Lhuillier A. Knorosov, Yuri: A Brief Summary of the Studies of the Ancient Maya Hieroglyphic Writing in the Soviet Union (Publishing House of USSR Academy of Sciences, Moscú, 1955) // Boletín Bibliográfico de Antropología Americana. 1959. Vol. 18. P. 76–78.

Schele L. Some Suggested Readings of the Event and Office of Heir-Designate at Palenque Phoneticism in Maya Hieroglyphic Writing / Ed. by J. S. Justeson and L. Campbell. Albany: Institute for Mesoamerican Studies, 1984. P. 287–307.

Schele L., Miller J. The Mirror, The Rabbit, and The Bundle: “Accession” Expressions from the Classic Maya Inscriptions. Washington: Dumbarton Oaks Research Library and Collection, 1983.

Wichmann S. Georges Raynaud: an overlooked figure in the history of Maya epigraphy // The PARI Journal. 2003. Vol. 3, № 2/3. P. 15–17.

Иллюстрации

Афанасий Кирхер (1602–1680), иезуитский священник, чьи представления о природе египетской письменности задержали дешифровку более чем на столетие.

Жан-Франсуа Шампольон (1790–1832), француз, который расшифровал египетское иероглифическое письмо.

Майкл Вентрис (1922–1956), молодой английский архитектор, разгадавший линейное письмо Б микенских греков.

Одна из прекрасных резных притолок из Йашчилана (Мексика). Текст сообщает, что это изображение жены правителя, госпожи Шок, приседающей перед «Змеем видений» в 681 году

(ср. с. 256 231).

Деталь замечательных позднеклассических росписей из Бонампака (Мексика); около 790 года. Правитель Чан-Муван и его приближенные решают судьбу пленников.

Центр Тикаля (Гватемала) – одного из крупнейших городов майя классического периода (вид с птичьего полёта).

Деталь стелы 11 из Сейбаля (Гватемала). Немайяский внешний облик этого правителя предполагает, что он мог быть чужеземцем-путуном.

Жан-Фредерик Вальдек (1766–1875), эксцентричный французский художник и искатель приключений, один из первых исследователей города майя Паленке.

Константин Сэмюэл Рафинеск (1783–1840), эрудит, франко-американский натуралист, открывший систему счисления майя при помощи точек и палочек.

Джон Ллойд Стефенс (1805–1852), американский юрист, исследования которого открыли миру цивилизацию майя.

Боковые и оборотные стороны стелы А, Копан (Гондурас); гравюры с рисунков, выполненных Фредериком Казервудом, художником экспедиций Стефенса.

Эрнст Фёрстеманн (1822–1906). Этот немецкий библиотекарь, исследуя Дрезденский кодекс, раскрыл многие детали календаря и астрономии майя.

Шарль-Этьен Брассёр де Бурбур (1814–1874), французский аббат, обнаруживший «Сообщение о делах в Юкатане» Диего де Ланды и другие важные рукописи, освещавшие древнюю культуру майя.

Страница 49 Дрезденского кодекса (таблицы движения Венеры) из публикации Фёрстеманна 1880 года.

Теоберт Малер (1842–1917), австриец, который установил новые стандарты фотографической документации классических монументов майя.

Альфред П. Моудсли (1850–1931) в комнате в «Монастыре» в Чичен-Ице (Юкатан). Этот англичанин осуществил первую полноценную публикацию надписей майя.

Сайрус Томас (1825–1910), американский антрополог и главный сторонник фонетического подхода к иероглифам в конце XIX века.

Леон де Рони (1837–1914), французский востоковед, дешифровавший иероглифы майя для сторон света.

Эдуард Зелер (1849–1922), немецкий ученый и ведущий мезоамериканист своего поколения, грозный враг фонетической школы, представленной Сайрусом Томасом.

Справа: Сильванус Морли возле стелы F в Киригуа (Гватемала), около 1912 года. Публикация иероглифических надписей Морли не соответствовала стандартам, установленным Моудсли и Малером.

Бенджамин Ли Уорф (1897–1941), блестящий американский лингвист, чья попытка фонетической дешифровки письменности майя потерпела неудачу.

Слева: Сильванус Г. Морли (1883–1948) и его жена Фрэнсис; справа Дж. Эрик С. Томпсон (1898–1975) и его жена Флоренс. Снято в Чичен-Ице в 1930 году во время медового месяца Томпсонов.

Дэвид Келли – главный американский защитник кнорозовских работ об иероглифической письменности майя в 1950-е и 1960-е годы (1991).

Юрий Валентинович Кнорозов в Ленинграде; около 1960 года.

Сэр Эрик Томпсон в своем английском саду, 1974 год. Вплоть до своей смерти Томпсон оставался ярым противником кнорозовского подхода к письменности майя.

Справа. Стела 14 из Пьедрас-Неграса. В статье 1960 года Проскурякова доказала, что это монумент, посвященный вступлению правителя на престол.

Татьяна Проскурякова (1909–1985) на групповой фотографии сотрудников института Карнеги в Майяпане (Мексика), 1952 год. Восемь лет спустя она опубликовала статью, которая произвела революцию в исследованиях майя.

Реконструкция панорамы Акрополя в Пьедрас-Неграсе (Гватемала) Татьяны Проскуряковой, доказавшей, что стелы майя, стоявшие в линию перед пирамидами, содержали династическую историю.

Генрих Берлин (1915–1987) в Майяпане в 1954 году. Этот немецкий оптовый торговец бакалейными товарами и эпиграфист-любитель открыл эмблемные иероглифы.

Внутреннее святилище Храма Креста в Паленке (акварельная реконструкция Проскуряковой). В задней части святилища располагается панель, на которой «Пакаль» и Кан-Балам поклоняются мировому древу.

Флойд Дж. Лаунсбери в Копане, 1988 год. Антрополог и лингвист из Йельского университета, он был теоретиком современной дешифровки.

Погребальная камера и саркофаг в Храме Надписей в Паленке, место упокоения великого правителя «Пакаля» (603–683).

Мерл Грин Робертсон в Паленке: художник, фотограф и организатор Паленкских круглых столов.

Линда Шили за работой в Вашингтоне (округ Колумбия), 1985 год. Художник, эпиграфист и учитель, она была одним из главных создателей нового видения цивилизации майя, основанного на дешифровке.

Позднкелассическая многоцветная ваза из области Чама (горная Гватемала). На ней изображен один из владык-близнецов (Бог кукурузы или его брат).

Страницы из кодекса Гролье – майя-тольтекской рукописи, описывающей движение Венеры.

Восьмилетний Дэвид Стюарт зарисовывает монумент в Кобе (Мексика).

Дэвид Стюарт дома, в Вашингтоне (округ Колумбия), 1986 год. В следующем году он опубликует свою новаторскую работу «Десять фонетических слоговых знаков».

Надпись в пещере Нах-Тунич (Гватамала), относящаяся к VIII веку.

Ю. В. Кнорозов. Ленинград, 1989 год.

Скульптура обезьяны-писца из Дворца писцов в Копане (Гондурас).

Последняя страница Дрезденского кодекса, изображающая разрушение вселенной. Небесный дракон (Ицамнах) и старая Богиня-Создательница насылают на землю наводнение, а Бог войны («Бог L») мечет дротики.

Примечания

1

Речь идет о мятеже на британском корабле «Баунти» в 1789 году (здесь и далее примеч. ред.).

2

Перевод А. Н. Егунова (Платон 1968: 221–224).

3

Линейное письмо Б (крито-микенское письмо) – древнейшая письменность на греческом языке, распространенная на Крите и в материковой Греции в XV–XII веках до н. э.

4

Из предисловия к эпической поэме Блейка «Мильтон» (1804) в переводе Д. Смирнова-Садовского.

5

Бернини Джованни Лоренцо (1598–1680) – видный итальянский архитектор и ведущий скульптор своего времени.

6

Египетский фараон XXVI (Саисской) династии (595–589 годы до н. э.).

7

Римский папа в 1655–1667 годах.

8

Диодор Сицилийский (ок. 90–21 года до н. э.) – древнегреческий историк родом с Сицилии. Продолжая традиции греческой универсальной историографии, составил обширный труд «Историческая библиотека», где в синхронном порядке излагалась история Греции, Рима и части Востока с древнейших, мифологических времён до середины I века до н. э.

9

Ашшер Джеймс (1581–1656) – ирландский англиканский архиепископ, богослов, историк-библеист, один из основоположников библейской хронологии. На основе своих хронологических расчётов предложил точную дату сотворения мира (23 октября 4004 года до н. э.).

10

Акоста Хосе де (1539–1600) – испанский историк и натуралист, член ордена иезуитов, миссионер. Автор сочинений, посвящённых природе и культуре Америки, прежде всего «Естественной и моральной истории Индий» (1590), в которой предвосхитил ряд теорий, выдвинутых наукой позднее.

11

Речь идет о герое американской Войны за независимость Поле Ревире (1734–1818), который в 1775 году договорился со священником об условном знаке, предупреждающем колонистов о приближении английских войск: один фонарь на шпиле церкви означал, что британцы идут по земле, два – по воде.

12

Пома де Айяла Фелипе Гуаман (1551–1615) – индейский хронист, переводчик, автор иллюстрированной хроники, отражающей взгляд индейцев на прошлое Перу и испанское завоевание.

13

Этнорегиональная группа народов мяо, обитающая во Вьетнаме, Китае, Лаосе и Таиланде, которую сейчас принято называть белые хмонг.

14

В лингвистике – звуковой образец, модель.

15

Эта книга Гельба издана на русском языке. См.: Гельб И. Е. Опыт изучения письма (Основы грамматологии). М.: Радуга, 1982.

16

В отечественной науке в соотвествии с терминологией, предложенной выдающимся востоковедом И. М. Дьяконовым, такие системы письма называются логосиллабическими, или словесно-слоговыми.

17

Си́блинги (от англ. siblings) – термин, используемый в социальной антропологии для обозначения детей одних родителей.

18

Эта письменность была впервые разработана для языка кри методистским миссионером Дж. Эвансом (1801–1846). – прим. автора.

19

Этническая группа коренных народов Северной Америки, проживающая на северной территории Канады от полуострова Лабрадор до устья реки Маккензи; входит в более многочисленную группу народов севера, называемой «эскимосы».

20

В отечественной лингвистической традиции подобное явление принято называть омофонией.

21

Словарь Канси – словарь китайского языка, составленный между 1710 и 1716 годами в правление императора Сюанье, или Канси (1661–1723). В словаре разъясняется значение 47 035 отдельных иероглифов, среди которых множество архаичных, сгруппированных по 214 ключам (эта система используется и сегодня), а также почти 2000 их графических вариаций.

22

Шан (в российской традиции Инь) – самоназвание народа, проживавшего во II тысячелетии до н. э. на территории современной провинции Хэнань, а также династии раннего государства в Китае. Эпоха Шан сыграла важную роль в становлении китайской культуры и формировании её основных составляющих, в том числе иероглифической письменности.

23

Вождество – в современной антропологии догосударственная форма социально-политической организации общества, определяемая как автономная политическая единица, включающая в себя несколько деревень или общин, объединенных под постоянной властью верховного вождя.

24

Поуп Морис (1942–2019) – южноафриканский и британский лингвист. Окончил Кембриджский университет, работал в университетах ЮАР и Оксфорде. Один из крупнейших специалистов по письменности минойской цивилизации Крита, составитель корпуса надписей линейного письма А.

25

Сонет английского поэта Перси Биши Шелли (1792–1822) «Озимандия», вдохновленный описанием статуи Озимандиса (Рамсеса II) у Диодора Сицилийского, был переведен на русский язык К. Бальмонтом.

26

В российской традиции его обычно называют Давид Окерблад.

27

Ошибка автора: не аббат Ремюза, а Жан-Пьер Абель-Ремюза (1788–1832), французский востоковед, один из создателей современного западного китаеведения.

28

Ошибка автора: учитель Шампольона, французский востоковед Сильвестр де Саси (1758–1838) в 1813 году получит титул барона.

29

Гумбольдт Вильгельм фон (1767–1835), – немецкий филолог, философ, языковед, государственный деятель, дипломат, старший брат учёного Александра фон Гумбольдта.

30

В русскоязычной литературе традиционно принято такое написание, а не фонетически более точное Стивенс.

31

В современной литературе эта письменность называется лувийская иероглифическая. На русском языке краткий очерк истории ее дешифровки можно найти в книге И. М. Дунаевской «Язык хеттских иероглифов», устаревшей в деталях, но дающей общее представление (Дунаевская 1969).

32

Ключевое место среди них занимала американская исследовательница Алиса Кобер (1906–1950). О ее работах см. книгу Маргалит Фокс «Тайна лабиринта. Как была прочитана забытая письменность». М., 2016.

33

В данной таблице не всегда понятно, какие именно ситемы письма имеет в виду автор. Например, не существует «санскритского алфавита», а для записи текстов на санскрите используются письменности деванагари (47 знаков) или брахми (от 23 и более знаков). «Русский алфавит» из 36 букв также неизвестен: в дореволюционном русском шрифте было 35 букв, в современном – 33.

34

Автор пишет о ситуации начала 1990-х годов, которая с тех пор существенно изменилась. В настоящее время юкатекский язык широко преподается, а с 2019 года он стал обязательным для изучения в начальных и средних школах в штате Юкатан.

35

Ситуация изменяется, и в первые два десятилетия XXI века сразу в нескольких странах Латинской Америки (Боливия, Гватемала, Перу) президентами были избраны потомки индейцев.

36

Данная таблица неполная, так как в ней указаны только местоимения из набора А, использующиеся перед корнями, начинающимися с согласного. Если корень начинается с гласного, то местоимение 1 л. ед. числа выглядит как inw- (инв-), 2 л. ед. числа – как aw– (ав-), а местоимение 3 л. ед. числа – как y- (й-).

37

Пирожки из кукурузной массы, иногда с начинкой, варившиеся на пару.

38

Безжальные пчелы (мелипоны) отличаются тем, что защищаются не жалом, а челюстями-мандибулами.

39

Пака – крупный грызун из семейства паковых, вырастает длиной от 70 до 80 см, высотой до 35 см и весом от 6 до 12 кг.

40

Пе́кари – нежвачные парнокопытные млекопитающие, внешне похожие на свиней.

41

Эпиольмекская культура – условное обозначение археологической культуры, развивавшейся на побережье Мексиканского залива (территория современного штата Веракрус, Мексика) в IV веке до н. э. – III веке н. э., и сменившей знаменитую ольмекскую культуру. Основные центры – Трес-Сапотес, Серро-де-Лас-Месас. У эпиольмеков существовала развития иероглифическая письменность (до сих пор не дешифрованная); самая ранняя эпиольмекская надпись датируется 36 годом до н. э., самая поздняя – 162 годом н. э. В зарубежной литературе эпиольмекскую письменность также называют «истмийской» (англ. Isthmian, исп. Istmeña).

42

Стирлинг Мэтью (1896–1975) – американский антрополог и археолог. Учился в Калифорнийском университете под руководством Альфреда Крёбера, вел раскопки в Северной Америке и полевую этнографическую работу на Новой Гвинее и в Эквадоре. В 1928–1957 годах возглавлял Бюро американской этнологии Смитсоновского института, на этом посту стал одним из первооткрывателей ольмекской археологической культуры в Мексике.

43

Слово «жад» в современной отечественной литературе используется как «общий термин, объединяющий несколько разных материалов, среди которых наиболее известны жадеит и нефрит» (Дэвлет Е. Г. Художественные изделия из камня индейцев Центральной Америки. М., 2000. с. 100).

44

Coe 1968. Недавнее открытие блока из Каскахаля свидетельствует, что у ольмеков было письмо, но оно остается недешифрованным (см.: Rodríguez Martínez et al 2006). – прим. автора.

45

Штук – в архитектуре майя отделочный материал для стен, архитектурных деталей и скульптурного декора, изготавливавшийся из пережжённого и измельчённого известняка. Высыхая, приобретает белый цвет и большу`ю прочность.

46

Ошибка автора: надпись на Лейденской пластинке датируется 320 годом н. э., то есть на 28 лет позже, чем стела 29 из Тикаля.

47

То есть с конца III века до второй половины IX века.

48

Саподилловое (или сапотовое) дерево – тропическое плодовое дерево, использовавшееся для получения млечного сока (латекса).

49

К сожалению, нет непосредственных описаний этой игры у майя. – прим. автора.

50

В данном случае – ритуальная церемония, обозначающая приобретение нового социального статуса.

51

Линидж (англ. lineage) – в социальной антропологии термин, обозначающий родственную группу, в которой счет родства ведется лишь по одной линии. В патрилинидже (патрилинейном линидже) счет родства ведется по линии отца.

52

Гумбольдт Александр фон (1769–1859), немецкий географ, натуралист и путешественник, один из основателей географической науки; младший брат учёного Вильгельма фон Гумбольдта.

53

Королевская аудиенсия – суд апелляционной инстанции и административная структура в колониальных владениях Испании в XVI – начале XIX века.

54

Муньос Хуан Баутиста (1745–1799) – испанский философ и историк, занимал должность главного космографа при королевском дворе.

55

Морасан Франсиско (1792–1842) – центральноамериканский политик и военный деятель, последний президент Федеративной Республики Центральной Америки, президент Сальвадора.

56

Прескотт Уильям Хиклинг (1796–1859), американский историк и литературовед. Главная тема его исследований – история Испании XV–XVI веков и испанские колониальные завоевания в Америке. Основные работы – «История завоевания Мексики» (1843) и «История завоевания Перу» (1847) – пользовались большой популярностью и были переведены на многие языки, в том числе на русский.

57

Кальдерон де ла Барка Фанни (1804–1882) – маркиза, жена дипломата, путешественница и писательница. Ее книга «Жизнь в Мексике», описывавшая Мексику в первые годы после независимости, пользовалась большой популярностью.

58

Клайн Говард Ф. (1915–1971) – американский историк, директор латиноамериканского фонда библиотеки Конгресса, один из основателей Ассоциации американских исследований Латинской Америки.

59

Браммелл Джордж (1778–1840), известный как «Красавчик Браммелл» – легендарный английский денди, законодатель моды в эпоху Регентства, друг принца-регента – будущего короля Георга IV.

60

Монтехо Франсиско де (старший) (1479?–1553) – испанский конкистадор, начавший завоевание государств майя на Юкатане.

61

У Рафинеска именно такое написание.

62

Босуэлл Джеймс (1740–1795) – шотландский писатель и мемуарист, автор двухтомной биографии «Жизнь Сэмюэла Джонсона»; Джонсон, Сэмюэл (1709–1784) – лексикограф и поэт эпохи Просвещения.

63

Гилберт и Салливан – принятое обозначение совместного театрального сотрудничества либреттиста Уильяма Гилберта (1836–1911) и композитора Артура Салливана (1842–1900), комические оперы которых очень популярны в англоязычных странах.

64

В 1835 году Стефенс также совершил путешествие в Российскую империю, о чем через три года опубликовал путевые заметки, недавно переведенные на русский язык (см.: Стефанс Дж. Л. Записки из путешествия по России и Польше. М., 2018).

65

Хэй Роберт (1799–1863) – шотландский путешественник, антиквар и египтолог.

66

Ван Бюрен Мартин (1782–1862) – восьмой президент США с 1837 по 1841 год.

67

Хаггард Генри Райдер (1856–1925) – английский писатель, классик приключенческой и исторической литературы. Наиболее известен своими романами «Копи царя Соломона» (1887) и «Дочь Монтесумы» (1893). Роман «Сердце мира» (1895) впервые вышел на русском языке в 1928 году.

68

Имеется в виду Ференц Лист (1811–1886), венгерский композитор, музыкант и дирижёр, один из величайших пианистов XIX века. В светской хронике был известен своими многочисленными бурными романами. В 1865 году вступил во францисканский орден терциариев, в 1879-м папа Пий IX присвоил ему звание почетного каноника, что давало право на ношение сутаны, но не на титул «аббат Лист», которым композитор иногда подписывался.

69

Имеется в виду Карл Риттер фон Шерцер (1821–1903), австрийский дипломат и естествоиспытатель, путешествовавший по Северной и Центральной Америке (1852–1855), участник кругосветного плавания на фрегате «Новара» (1857–1859).

70

Автор ошибся: Ланда отправился в Новую Испанию в 1549 году (см.: Кнорозов 1955: 4; Ершова 2000: 31).

71

На самом деле Ланда отплыл в Испанию весной 1564 года.

72

В действительности возвращение Ланды на Юкатан произошло в октябре 1573 года.

73

Текст Ланды дан в переводе Ю. В. Кнорозова (Кнорозов 1955).

74

Миф об Атлантиде будет иметь долгую судьбу в майянистике. Среди его сторонников был Эдвард Томпсон, в начале ХХ века и ведший раскопки в Чичен-Ице. – прим. автора.

75

Шарне Клод-Жозеф Дезире (1828–1915) – французский путешественник, археолог, иследователь древних городов Мексики и Центральной Америки; одним из первых использовал фотографию для докумнтирования своих открытий.

76

Лё-Плонжон Огюст (1825–1908) – франко-британо-американский врач, путешественник, фотограф, писатель-оккультист и археолог-любитель, прославившийся своими псевдонаучными исследованиями цивилизации майя и считавший её прародительницей древнеегипетской и мировой культуры.

77

Рау Чарльз (Шарль) (1826–1887) родился в Бельгии и получил образование в Германии. В 1848 году эмигрировал в США, где заинтересовался местными древностями. После переезда в Нью-Йорк в 1861 году стал одним из ведущих специалистов по американской археологии, сотрудничая со Смитсоновским институтом. С 1881 года – директор департамента археологии Национального музея США.

78

Изобретен в 1850-х годах независимо англичанами Фредериком Скоттом Арчером и Робертом Бинэмом и французом Гюставом Лёгре. При мокроколлоидном процессе съемку и проявку необходимо было делать как можно быстрее, пока фотопластинка влажная (поэтому процесс и называется мокроколлодионный или мокроколлоидный); при этом качество изображения получалось очень высокое.

79

Перевод Н. Кудашевой.

80

Чикле – млечный сок вечнозеленого дерева саподиллы, растущего в северной части Гватемалы, Белизе и на полуострове Юкатан в Мексике.

81

Это не совсем верно. Леон де Рони критиковал определение калькулиформный, использовавшееся другими исследователями, в частности Гиационтом де Шарансе (1932–1916) и предлагал назвать письменность Центральной Америки иератическими.

82

Валентини Филипп (1828–1899) родился в Германии; его отец был итальянец, а мать немка. Учился в Берлинском университете, работал в правительственных проектах в Коста-Рике. В 1858 году защитил в Йенском университете диссертацию по истории Коста-Рики, в 1861–1871 годах жил в Коста-Рике, с 1871 года поселился в Нью-Йорке. Член Американского общества любителей древностей.

83

Средняя Америка (англ. Middle America, нем. Mittel Amerika) – принятое в науке первой половины ХХ века обозначение культурно-исторической области, включающей Мексику и Центральную Америку.

84

Луба Жозеф Флоримон, герцог (1831–1927) – франко-американский коллекционер, библиофил и филантроп, сын известного французского изобретателя Альфонса Луба. Учился в Гейдельбергском и Парижском университетах, получил степень доктора права в Йенском университете. Известен филантропической деятельностью, щедро спонсировал университеты в Европе и США (в частности, Колумбийский университет), а также музеи (Этнографический музей Трокадеро и Музей человека в Париже, Американский музей естественной истории в Нью-Йорке, Этнологический музей в Берлине).

85

«Отпускай хлеб свой по водам, потому что по прошествии многих дней опять найдешь его», то есть совершай добрые дела, и добро вернется к тебе сторицей, – изречение Соломона (Екклезиаст 11:1).

86

Уипиль – традиционная индейская женская одежда в Мезоамерике, напоминающая тунику.

87

Дипломатия канонерок – принятое обозначение военно-политического курса, при осуществлении которого используется демонстрация силы с применением военно-морского флота. Используется для обозначения политики США, Англии и других европейских держав в Латинской Америке в конце XIX – начале ХХ века.

88

Риверс Уильям (1864–1922) – британский психолог и антрополог, один из пионеров полевой антропологии, специалист по народам Океании. В ранних работах придерживался эволюционизма, позднее перешел на позиции диффузионизма, объясняя особенности социального строя и культуры народов Океании результатом взаимодействия миграционных волн.

89

Чикосапоте – другое название саподиллового дерева.

90

Прозвище Вэй дали Морли его коллеги по Космос-клубу в Вашингтоне.

91

Смит Роберт Элиот (1899–1983) – американский археолог, выпускник Гарвардского университета, сотрудник института Карнеги (1932–1960), археолог мексиканского Национального института антропологии и истории (1960–1962), один из создателей Национального музея археологии и этнологии Гваетмалы. Его брат Огастес Ледьярд Смит (1901–1985) также закончил Гарвард. Работал в Вашактуне (1920–1930-е годы), на Гватемальском нагорье (1940-е), в Майяпане (Мексика) в начале 1950-х, в Алтар-де-Сакрифисьос (1958–1963) и Сейбале (1963–1969).

92

Стрёмсвик Густав (1901–1983) – норвежско-американский археолог, в 1930–1950-е годы директор раскопок и реставрации в Копане (Гондурас).

93

Шук Эдвин (1911–2000) – известный американский археолог, занимавшийся археологией майя Южной области, а также Гватемальского нагорья и Тихоокеанского побережья. С 1955 года директор Тикальского археологического проекта музея университета Пенсильвании.

94

Библеизм «Мене, текел, фарес» – «взвешен, измерен, оценен (признан недостойным)» употребляется для обозначения бренности славы и благополучия. Эти слова, появившиеся на стене во время пира вавилонского царя, знаменовали скорое падение Вваилона.

95

Кодекс Борджиа – рукопись календарного и гадательного содержания, созданная в доиспанское время (конец XV или начало XVI века) на юго-западе современного штата Пуэбла (Мексика). Названа в честь итальянского кардинала Стефано Борджиа; в настоящее время хранится в библиотеке Ватикана.

96

Речь идет о Чарльзе Айвзе (1874–1954), американском композиторе, основоположнике американской композиторской школы XX века. Айвз работал в различных страховых компаниях, открыл собственный бизнес, занимаясь музыкой как хобби.

97

Стивенс Уоллес (1879–1955) – американский поэт, творчество которого оказало воздействие на крупнейших американских поэтов второй половины XX века. До пенсии проработал в одной из страховых компаний в Хартфорде.

98

Сепир Эдуард (1884–1939) – крупнейший американский лингвист первой трети ХХ века, антрополог. Занимался описанием индейских языков США, настаивая на применении к ним строгих методов анализа, которые использовались при изучении языков Старого Света, а также психологическим аспектами языка; его идеи оказали заметное влияние на теорию психоанализа.

99

Речь идет о так называемой гипотезе лингвистической относительности, которая предполагает, что язык определяет мышление и, соответственно, лингвистические категории ограничивают и определяют когнитивные категории. Также часто ошибочно называется «гипотеза Сепира – Уорфа», хотя Сепир и Уорф никогда не были соавторами.

100

Имеется в виду Джон Бакен (1875–1940), британский государственный деятель и писатель, автор исторических биографий и шпионских романов.

101

В католическом вероучении место пребывания душ, не попавших ни в ад, ни в рай

102

Джонс Том – один из исследователей-любителей иероглифической письменности майя, работавший в университете Техаса в 1980–1990-е годы с Линдой Шили.

103

Хилл Арчибальд (1902–1992) – профессор университета Техаса в Остине, создатель департамента лингвистики в этом университете, специалист в области структурной лингвистики и истории английского языка.

104

Этот раздел основан на моих интервью с Ю. В. Кнорозовым и биографической информации, предоставленной его ученицей Галиной Ершовой. – Прим. автора.

105

Это утверждение не совсем верно: Ю. В. Кнорозов в 1950 году поступал в аспирантуру ленинградского отделения Института этнографии АН СССР, но не был принят (см. Ершова 2019: 213–220). Его первой научной работой была должность младшего научного сотрудника в музее этнографии народов СССР (ныне Российский этнографический музей) с 1949 по 1953 год, а в ленинградском отделении Института этнографии он начал работать с 1953 года.

106

Автор не совсем точен: ответственным редактором сборника статей «Англо-американская этнография на службе империализма», вышедшего в 1951 году в серии «Труды Института этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая» (Новая серия; т. 12) был не Сергей Павлович Толстов (1907–1976), а заместитель директора Института этнографии, советский африканист Иван Изосимович Потехин (1903–1964).

107

Автор не совсем точен: в статье 1952 года Ю. В. Кнорозов ничего не говорил о морфемах, а использовал термин «идеограмма», под которым он подразумевал «знак, имеющий и смысловое и звуковое значение, или, иначе говоря, знак, обозначающий слово» (Кнорозов 1952: 109).

108

В своей первой статье Ю. В. Кнорозов использовал так называемый миссионерский алфавит, созданный для записи языка майя испанскими монахами в XVI веке. В настоящий же момент майянисты, как указано в предисловии, используют орфографию, основанную на системе Академии языков майя Гватемалы. Здесь и далее запись фонетических знаков, прочитанных Кнорозовым, дана курсивом, а их современная запись – курсивом в квадратных скобках.

109

Советская пресса начала пропагандировать открытие Кнорозова заранее, еще до того, как его статья увидела свет. Статья Кнорозова была напечатана в октябрьском номере журнала «Советская этнография», уже 12 августа 1952 года в «Литературной газете» вышла заметка известного советского африканиста профессора Д. А. Ольдерогге об открытии Кнорозова. Именно она и была пересказана в заметке в «New York Times».

110

Великий Панджандрум – безумное английское военное изобретение времен Второй мировой войны: самоходный инженерный боеприпас, представлявший из себя катушку с ракетными двигателями, начиненную взрывчаткой. В переносном смысле – мощная и неостановимая сила.

111

Добржанский Феодосий Григорьевич (1900–1975) – советский и американский генетик русского происхождения, ученик Н. И. Вавилова, один из основателей синтетической теории эволюции. Был правнуком писателя Ф. М. Достоевского.

112

Райшауэр Эдвин Олдфатер (1910–1990) – американский японист, специалист в области истории и культуры Восточной Азии, один из основателей академического востоковедения в США. Вырос в Токио, защитил докторскую диссертацию в Гарварде под руководством русского эмигранта востоковеда Сергея Григорьевича Елисеева (1889–1975).

113

Сандерс Уильям Тимоти (1926–2008) – известный американский археолог и антрополог, один из представителей школы культурной экологии, специалист в области поселенческой археологии и урбанизма. В 1960–1964 годах возглавлял масштабный проект по изучению палеоэкологии и эволюции древних обществ в долине Мехико. В 1980–1990-е годы был одним из руководителей раскопок в Копане.

114

Смит Уильям Стивенсон (1907–1969) – крупнейший американский египтолог середины ХХ века. Учился в университете Чикаго и Гарвардском университетах, работал в департаменте египетского искусства Бостонского музея изобразительных искусств, руководил американскими раскопками в Гизе в 1940-е годы, читал лекции по египетскому искусству в Гарварде.

115

Исследования Кнорозова основывались исключительно на материале кодексов. – прим. автора.

116

Автор приводит письмо Томпсона в сокращенном виде. Перевод полного текста на русский язык дан Г. Г. Ершовой в ее биографии Ю. В. Кнорозова (Ершова 2019: 289–292).

117

В качестве эпиграфа Томпсон цитирует пьесу «Леди сжигать не полагается» (1948) английского драматурга Кристофера Фрая (1907–2005).

118

Это астекские боги. – Прим. автора.

119

Котти Берленд работал клерком в Этнографическом отделе Британского музея и был плодовитым автором книг по мексиканской религии. Этот политический радикал и эксцентричный мистик часто выступал объектом шуток Томпсона. Ранее я поведал Эрику о моем визите в компании с Берлендом в «Центр Искусств Аббатства» – выведенную из служения церковь на окраине Лондона, где бывшие монахини и священники вели службы в окружении масок из Новой Гвинеи и других экзотических мест. – прим. автора.

120

Речь идет об использовании радиоуглеродного метода датировки в решении проблемы корреляции календаря древних майя и европейского (об этой дискуссии см. в главе 4). Первые радиоуглеродные определения, опубликованные в 1951 и 1955 годах, казалось, подтверждали схему Герберта Спиндена, однако специальный проект анализа древесных образцов из раскопок музея университета Пенсильвании в Тикале между 1956 и 1960 годами доказал правильность схемы корреляции Гудмана – Мартинеса – Томпсона (позже предыдущей на 260 лет).

121

Это, вероятно, ответ на нашу рецензию кнорозовского перевода «Сообщения о делах в Юкатане» Ланды, вышедшую в 1957 году. – Прим. автора.

122

Стела 12 из Пьедрас-Неграса изображает правителя, возвышающегося над группой пленников, на теле каждого пленника высечены иероглифы. – прим. автора.

123

Еще один образчик своеобразного юмора Томпсона, высмеивающего базовый для Кнорозова сравнительный подход к древним письменностям. Как доказательство его «абсурдности», Томпсон указывает что майя никогда не записали бы на своих монументах имен авторов, как это делали, например, в позднесредневековой Европе, где художники подписывали свои творения при помощи латинской фразы me fecit («сделал меня»). Под Epstein имеется в виду известный английский и американский скульптор и график Джейкоб Эпстайн (1880–1959). Но ирония жизни в том, что в небольших подписях, высеченных в сцене на стеле 12 из Пьедрас-Неграса, действительно записаны имена и титулы скульпторов, работавших над этим монументом.

124

Как показала Г. Г. Ершова (Ершова 2019: 292), Томпсон цитирует знаменитое стихотворение неизвестного английского поэта XVI века «Желание старика» (The Old Man’s Wish). Рефрен приводится в переводе Валерия Савина (https://poezia.ru/works/10213).

125

Купер Уильям (иногда Каупер) (1731–1800) – английский поэт, переводчик и писатель, одна из ключевых фигур английского «возрождения поэзии» начала XIX века. Томпсон цитирует его поэму «Беседа» (1782).

126

Данный принцип в современной науке принято называть не ребусным, а акрофоническим. Следует отметить, что большинство специалистов полагает, что происхождение знака tzu связано не со словом «позвоночник», а со словом tzuh (цух) «тыква», и самая ранняя версия этого знака изображала плод тыквы в разрезе.

127

Хаусман Альфред Эдвард (1859–1936) – британский поэт и антиковед, один из самых популярных поэтов-эдвардианцев, для творчества которого характерны пессимистические мотивы. Томпсон, скептически оценивая собственный и кнорозовский вклад в дешифровку иероглифики майя, цитирует его стихотворение «Когда Всевышний даровал Израилю Исход» из сборника «Еще поэмы» (1936):

А для меня Господень гром

С Синая не звучал;

Посланник с огненным лицом

Меня не наставлял;

Молчат немые небеса,

Не видно в них огней;

Бывали в жизни чудеса —

Да только не в моей.

(Перевод Рахиль Торпусман).

128

Черная девочка Топси – персонаж романа Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома», которая в ответ на вопрос своей новой хозяйки, знает ли она, кто ее сотворил, ответила «Никто меня не сотворил. Я сама выросла». В переносном смысле – результат бесконтрольного и бесцельного роста.

129

Странным термином «мешанина», «смесь» (hodgepodge) Томпсон характеризует письменность майя в противовес подходу Кнорозова, который считал ее системой. Поэтому, по мнению Томпсона, и невозможно разработать единый метод дешифровки этой письменности («ключ»).

130

Тайясаль – столица государства майя-ица в центре региона Петен (Северная Гватемала), расположенная на острове посреди озера Петен-Ица. Сохранил свою независимость до 1697 года.

131

Ошибка автора: стрелецкий бунт, вошедший в историю под названием Хованщина, произошел в 1682 году. Стрелецкий бунт 1698 года – восстание четырех московских стрелецких полков во время пребывания Петра I в Европе.

132

Согласно официальной биографии Татьяны Проскуряковой, семья прибыла в Нью-Йорк в марте 1916 года.

133

Пьедрас-Неграс находится не просто в разрушенном состоянии, но и под угрозой затопления в связи с проектом строительства дамбы на Усумасинте. – Прим. автора.

134

Лонгйир Джон Манро III (1914–2011) – американский археолог, специализировавшийся на археологии Гондураса и Сальвадора и, в частности, работавший в Копане.

135

Голубая, или синяя настоящая, котинга – небольшая птица с ярко-бирюзовым оперением; вид воробьиных птиц, распространенных в Северной и Центральной Америке.

136

Как показали недавние исследования, сахали были зависимыми военными предводителями и, возможно, правителями подчиненных городов. – прим. автора.

137

В данном случае автор не совсем точен. Хотя глагол «захватить в плен» действительно переходный, в тексте на притолоке 8 мы видим форму страдательного залога «захвачен» или «был захвачен». В этом случае порядок слов в предложении соответствует не переходной конструкции «глагол – объект – субъект», а непереходной конструкции «глагол – субъект», поскольку в языках майя формы страдательного залога ведут себя как непереходные глаголы. Читатель может и сам заметить эту ошибку, так как в приведенном примере в глаголе отсутствует эргативное местоимение 3-го лица единственного лица u- (у-), которое, как пишет сам автор в главе второй, должно обозначать субъект действия.

138

Экхольм Гордон (1909–1987) – американский археолог, специалист по Мексике и Центральной Америке. Куратор коллекции антропологии в Американском музее естественной истории в Нью-Йорке с 1957 года.

139

Эстампаж – техника переноса рельефных изображений на бумагу или ткань, покрытую красящим веществом. В результате изготовления эстампажа получается прямое изображение рельефа.

140

Миллионер из комикса Гарольда Грея «Сиротка Энни» – любимого комикса американских детей 20–30-х годов ХХ века.

141

В действительности чтение ajaw (ахав) для «иероглифа бен-ич», предложенное Лаунсбери, представляет собой наглядный пример верного чтения, частично основанного на ошибочных доказательствах (что нередко случается в исследовании древних письменностей). Теперь мы знаем, что иероглифического сочетания aj-po никогда не существовало, а «иероглиф бен-ич» всегда был единой сложной логограммой AJAW. Ее элементы, которые Лаунсбери считал отдельными знаками aj и po, в ранних надписях выглядели совершенно по-другому. Данный случай демонстрирует, что исследователи первых десятилетий после дешифровки Ю. В. Кнорозова при выдвижении своих гипотез не принимали во внимание палеографии иероглифических знаков. На самом деле ключем к прочтению этого знака стала идентификация Лаунсбери финального фонетического подтверждения wa. Позднее Питер Мэтьюз показал, что эта логограмма часто встречается и с начальным фонетическим подтверждением a, окончательно подтвердив правоту Ланусбери.

142

Поллок Гарри (1901–1982) – американский археолог и историк архитектуры, специалист по древней истории Северного Юкатана, один из руководителей раскопок города Майяпан.

143

Письмо Лаунсбери от 12 февраля 1974 года, адресованное «паленкофилам». Хотя makina могло быть оригинальным чтением этого титула, к классическому периоду он стал читаться k’inich, «солнечноглазый». – прим. автора.

144

Это не совсем так. Данное имя, которое носило по меньшей мере трое правителей Паленке в VI–VIII веков, действительно читается как Кан-Балам, однако это связано вовсе не с присутствием юкатекского языка, а с тем, что слово «змея» в иероглифическом майя продолжало сохранять архаическую форму kaan (кан).

145

В настоящее время имя этого правителя читается К’инич-Ханаб-Пакаль.

146

Л. Шили и Д. Фрейдель (Schele and Freidel 1990: 223) утверждают, что Сак-К’ук’ на самом деле правила городом. – прим. автора.

147

2 октября 1968 года военные расстреляли студенческую демонстрацию, а 12 октября в Мехико открылись XIX летние Олимпийские игры.

148

Джонсон Филип (1906–2005) – архитектор, основоположник и ведущий представитель «интернационального стиля» в американской архитектуре первой половины ХХ века.

149

Данное утверждение не выдержало проверки временем: сейчас исследователи считают, что слоговой знак le используется для записи суффикса – lel, образующего абстрактные существительные («царь > царство»).

150

В настоящее время стало ясно, что идентификация этого персонажа как женщины была ошибочной. Это был мифический царь Паленке, считавшийся основателем царственности, по имени Аканаль-Ишим… – Мат-Муваан. Иероглиф, который Линда Шили сочла термином родства, на самом деле означает «жертва» и иногда используется при метафорическом описании родственных связей.

151

В настоящее время это имя читается К’ан-Хой-Читам (II).

152

В настоящее время имя этой царицы читается как Иш-Ц’акбу-Ахав.

153

Это устаревшее мнение было опровергнуто в 2004 году Дэвидом Стюартом, показавшим, что К’ан-Хой-Читам II не был убит и продолжал править в Паленке по крайней мере до 720 года.

154

Пуэбло – традиционное укрепленное поселение из сырцовых или каменных построек, расположенных уступами в несколько ярусов, у группы индейских народов на юго-западе США (северо-восток штата Аризона и штат Нью-Мексико).

155

Автор имеет в виду начало активной фазы гражданской войны в Гватемале, ставшей следствием свержения правительства Хакобо Арбенса при участии ЦРУ в 1954 году.

156

Ситуэлл Эдит (1887–1964) – английская поэтесса и писательница. Автор цитирует ее стихотворение «В семье».

157

Перевод Р. В. Кинжалова.

158

В 2019 году кодекс Гролье был переименован и теперь официально называется Майяский кодекс Мексики.

159

Персонаж романа Чарлза Диккенса «Жизнь и приключения Мартина Чезлвита», символ лицемерия.

160

Автор ошибается: уже в своей первой статье 1952 года Ю. В. Кнорозов писал, что знаки майя «могут иметь, кроме звукового, еще и ключевое и идеографическое значение» (Кнорозов 1952: 111). Он не называл этот принцип «поливалентностью», так как в отечественной лингвистической традиции этот термин имеет иное значение.

161

Автор не совсем точен: знак в виде головы рыбы читается не ut, а просто u и представляет собой фонетический слоговой знак.

162

«Младотурки» – политическое движение в Османской империи, которое в конце XIX – начале ХХ веков пыталось модернизировать империю. «Младотурки» возглавили революцию 1908 года, свергшую абсолютную власть султана. В переносном смысле – молодые ниспровергатели устоев, реформаторы.

163

Автор не совсем точен: в «алфавите» Ланды нет такого знака, он появляется только в списке месяцев майя. Знак pa впервые был прочитан Ю. В. Кнорозовым, а его штрихованную версию определил Дэвид Келли в надписях Чичен-Ицы (см. главу 7).

164

В англоязычных СМИ обозначение неизвестного или малозначимого персонажа.

165

Из многих – единое (лат.).

166

Олсоп Джозеф (1910–1989) – известный американский журналист, занимавшийся также древнегреческим искусством.

167

В своей интерпретации данной надписи автор опирается на не совсем верное понимание порядка чтения. Упоминания матери-царицы и отца-правителя на самом деле следуют за именем владельца вазы, который был одним из царевичей в большом царском доме. Имя и титулатура писца завершают кольцевую надпись.

168

Трахит – горная вулканическая порода серовато-белого, серого, желтоватого или коричневатого цвета, из которой изготавливались стелы в Копане.

169

Йаш-Пасах – урезанная форма полного имени правителя Копана, которое сейчас читается как Йаш-Пасах-Чан-Йопат («Бог Йопат – Новая Заря в Небе»).

170

Из трагедии «Ромео и Джульетта» (перевод Бориса Пастернака).

171

В настоящее время считается, что различные знаки, начинающие «эмблемные иероглифы» (иероглиф «водной группы» по Томпсону) являются вариантом одной логограммы K’UH и записывают прилагательное k’uhul / ch’uhul «священный, божественный».

172

В настоящее время имя этого царя Копана читается К’ак’-Ути-Виц’-К’авиль («Бог К’авиль – это огонь у устья потока»).

173

Таксограмма – синоним термина «детерминатив».

174

Автор использует старый перевод данного иероглифа, читающегося chum-tun (чум-тун). В настоящий момент ученые считают, что слово tun (тун) в данном случае означает не «календарный год», а «камень» и вся фраза должна переводится как «установление камня (т. е. стелы)».

175

Хотя эта иллюстрация вариативности иероглифики майя стала одной из самых популярных и встречается во многих других работах, посвященных древним письменностям, на самом деле два из приведенных М. Ко примеров (ba-BALAM и ba-BALAM-ma) в надписях майя не встречаются.

176

В настоящий момент древний город Наман отождествляется с городищем Ла-Флорида, расположенным на реке Сан-Педро-Мартир, на восток от Пьедрас-Неграса.

177

В прочтении иероглифического текста вопросительный знак в скобках означает, что чтение предшествующего знака майя остается гипотетическим, а вопросительный знак без скобок стоит на месте знака майя, чтение которого неизвестно.

178

Сесил Браун (Brown 1991) полагает, что уровень грамотности у майя был низким. Он основывает свое мнение на том, что базовое слово «писать» очень широко распространено во всех языках майя, а множество независимых слов со значением «читать», вероятно, появляются после Конкисты. Я думаю по-иному. – прим. автора.

179

Гуди Джек (1919–2015) – британский антрополог и социолог, известный благодаря многочисленным публикациям, посвященным сравнительным исследованиям письменной и устной культуры в неевропейских обществах. Автор иронизирует над теоретизированием Гуди, перепутавшего майя и инков и в книге «Приручение дикого разума» (1977), утверждавшего, что государства Центральной Америки не знали настоящей письменности, а использовали систему «узелкового письма».

180

Кан Луис (1901–1974) – американский архитектор, педагог, оказавший большое влияние на архитекторов-постмодернистов США.

181

Автор ошибается: Ю. В. Кнорозов скончался 30 марта 1999 года, через год после Л. Шили (18 апреля 1998) и Ф. Лаунсбери (15 мая 1998).

182

Джон Б. Кэрролл был тогда доцентом в Высшей школе образования Гарвардского университета и литературным душеприказчиком Уорфа, Дэвид Келли – аспирантом департамента антропологии Гарвардского университета. Эрик Томпсон отказался от нашего приглашения (примеч. автора).

183

К сожалению, русское издание книги Мориса Поупа переведено с серьезными ошибками. Вместо нее историю дешифровки основных древних письменностей Старого Света, упоминаемых Майклом Ко (египетской, клинописи и иероглифического лувийского), можно прочесть в книге Сайруса Гордона «Забытые письмена» (Гордон 2002).

184

Многочисленные перепечатки этой книги Майкла Ко на русском языке сделаны на основе устаревшего издания 1962 года в очень плохом переводе и без какой-либо научной редактуры.

Content

Майкл Ко
Разгадка кода майя: как ученые расшифровали письменность древней цивилизации

Предисловие

Пролог

Глава 1 Видимое слово

Глава 2 Владыки леса

Глава 3 Открытие цивилизации в джунглях

Глава 4 Предшественники: заря дешифровки

Глава 5 Эра Томпсона

Глава 6 Новый ветер с Востока

Глава 7 Эра Проскуряковой: майя появляются в истории

Глава 8 Люди Пакаля

Глава 9 Вниз в Шибальбу

Глава 10 Новая заря

Глава 11 Взгляд назад и видение будущего

Вместо заключения

Приложение А «Предполагаемый порядок обсуждения» Татьяны Проскуряковой

Приложение Б Силлабарий Майя

Послесловие Майкл Ко и его книга

Примечания

Глоссарий

Источники иллюстраций

Литература для дополнительного чтения и библиография

Библиография к русскому изданию

Иллюстрации

Примечания