Джарон Ланье

На заре новой эры. Автобиография «отца» виртуальной реальности

Всем, кого я упомянул в этой книге, и многим другим, кого мне очень хотелось бы упомянуть: спасибо, что подарили мне жизнь.

DAWN OF THE NEW EVERYTHING

Copyright © 2017 by Jaron Lanier

Photo by John Naughton.

© Воронович Э., перевод на русский язык, 2018

© ИП Сирота, 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Предисловие

Опыты с виртуальной реальностью

В конце 1980-х годов в щель для писем на двери офиса, который занимала одна молодая технологическая компания в Редвуд-Сити, штат Калифорния, упал большой конверт с внушительной наклейкой «НЕ ПОДВЕРГАТЬ РЕНТГЕНОВСКОМУ ИЗЛУЧЕНИЮ». В конверте находилась дискета с первой цифровой моделью целого города – Сиэтла. Мы ждали ее все утро. «Джарон, она здесь, иди скорее!» – один из инженеров вскочил и бегом понесся в лабораторию. Он первым вскрыл конверт и вставил дискету в компьютер.

Именно тогда я вошел в абсолютно новый виртуальный мир.

Прищурив глаза, я разглядывал собственную руку на фоне совершенно чистого голубого неба. Она парила над деловым центром Сиэтла. От запястья до кончиков пальцев было около трехсот метров.

Это, безусловно, была ошибка. Рука должна была быть обычной человеческой рукой длиной в несколько дециметров, которой можно взять яблоко или бейсбольный мяч, а не пару небоскребов.

Город был абстрактным. То было самое начало эпохи виртуальной реальности, так что большинство зданий заменяли пластилиновые блоки, мешанина цветов смотрелась слишком яркой для Сиэтла, а туман казался необычайно белым и равномерным[1].

Первой моей мыслью было остановиться и устранить ошибку, но сначала я решил поэкспериментировать. Я пролетел вниз и попытался подвинуть паром на сверкающей глади залива Пьюджет. Сработало! Я мог контролировать процесс, этого я не ожидал. Значит, я мог владеть своей рукой, даже такой неестественно огромной.

Вот так однажды виртуальная ошибка подсказывает людям новый способ общения с миром и друг с другом. И это здорово. Когда такое случается, я всегда останавливаюсь и замираю, чтобы продлить приятные ощущения.

Если сталкиваешься с подобными ошибками не один раз, поневоле задаешься вопросом: «Кто сейчас болтается в пустоте и проживает эти события?» Это ты сам, но не совсем. Что остается от тебя, когда ты практически полностью меняешь собственное тело и мир вокруг?

Пучок кабелей, пропущенных через петлю на потолке, соединял мое устройство EyePhone с несколькими компьютерами размером с холодильник. Система охлаждения компьютеров издавала дикий рев. На моей руке сидела перчатка DataGlove с гладкими черными оптическими сенсорами, вплетенными в волокно; от запястья к кольцам на потолке тянулись толстые кабели. Мигающие лампочки, мерцающие экраны. Резиновые кольца устройства EyePhone оставляли влажные красные отметины вокруг глаз.

Вернувшись в реальность, я не переставал удивляться странности мира, в котором очутился. В зданиях Кремниевой долины были стены с ковровым покрытием и дешевые рабочие столы Space Age с отделкой под дерево. Там стоял слабый запах алюминия и грязной воды.

Вокруг меня сгрудилась компания эксцентричных гениев-технарей, которым не терпелось опробовать изобретение. Чак в инвалидном кресле – крепкий, с бородой, как у лесоруба. Том вел себя как профессионал с аналитическим мышлением, хотя всего несколько минут назад рассказывал мне, как безумно развлекался в Сан-Франциско накануне вечером. Энн, казалось, недоумевала, почему она снова должна быть единственным взрослым человеком в этой комнате.

– Ну что, правда как в Сиэтле побывал?

– Вроде того, – ответил я. – Было… было здорово. – Все ринулись к устройству. Наш проект совершенствовался на каждом, даже самом мелком этапе. – Там ошибка. Рука твоего трехмерного воплощения слишком большая, просто огромная.

Мне никогда не надоедало экспериментировать с этой рукой… Ведь если ты все тело переносил в виртуальность, то уже переставал быть просто наблюдателем, ты становился местным жителем. Мои попытки управлять виртуальной рукой чаще всего походили на борьбу – даже самая крошечная деталь функциональности могла стать настоящим испытанием, когда я пробовал держать виртуальные предметы. Добившись того, что пальцы не проходили сквозь объект, который они пытаются ухватить, можно было случайно увеличить руку до гигантских размеров.

Все взаимосвязано. Каждая поправка в правилах нового мира может привести к пугающей сюрреалистической ошибке.

Внутри виртуального мира ошибки превращались в мечты. Они изменили нас.

Опыты с гигантской рукой повлияли на мое чувственное восприятие не только виртуальной реальности, но и физического мира. Мои друзья в комнате выглядели как просвечивающие пульсирующие существа. Их прозрачные глаза были полны смысла. Это было не галлюцинацией, а усовершенствованным восприятием.

Телесность предстала в новом свете.

Что это такое?

VR[2]– это такие большие шлемы, в которых люди смешно выглядят со стороны, но светятся от восторга пополам с испугом – от избытка впечатлений. Это один из самых распространенных штампов научной фантастики, в которой ветераны ненастоящей войны легко справляются с посттравматическим синдромом. Сама мысль о виртуальной реальности подпитывает миллионы фантазий – всех, кто может создавать VR-игры. На сегодняшний день это один из немногих способов гарантированно заработать в Кремниевой долине.

VR – один из научных, философских и технологических рубежей нашей эпохи. Это средство создания совершенных иллюзий присутствия в ином месте, фантастической чуждой среде, а возможно, даже в нечеловеческом теле. Кроме того, это многообещающий инструмент для изучения самого человека и его неограниченных возможностей. Не было еще такого мощного средства, способного обнажить и нашу внутреннюю красоту, и наше уродство. Виртуальная реальность всех нас проверит. Она разовьет наш характер лучше, чем медиатехнологии, что были до нее.

Виртуальная реальность объединяет в себе практически все достижения человечества и даже больше.

В 1984 году я вместе с друзьями основал первую компанию по производству продуктов виртуальной реальности VPL Research, Inc. В этой книге я расскажу ее историю и поразмышляю, какое значение может иметь VR для будущего человечества.

Современные специалисты по VR могут воскликнуть: «1984-й? Не может быть!» Но это правда.

Вы могли слышать о том, что попытки создать VR-продукты десятилетиями терпели неудачу, но это справедливо лишь в отношении индустрии развлечений. Практически каждое транспортное средство, которым вы пользовались два последних десятилетия, ездило оно, плавало или летало, было спроектировано в виртуальной реальности. Даже хирургов стали обучать с помощью VR-технологий, которые настолько вошли в нашу жизнь, что уже начались споры, не злоупотребляем ли мы ими. (Никто не говорит, что нам стоит совсем обойтись без них, и это успех!)

Что может книга и не может VR, по крайней мере пока?

Виртуальную реальность традиционно окутывает романтический флер. Дескать, VR-технологии, в отличие от обычных программ, создают особый тип компьютерщика, этакий гибрид заумного айтишника и хиппи-мистификатора. VR действительно высокотехнологична и похожа на сон или действие эликсира, вызывающего самые разные видения (глюки).

Я хотел бы в полной мере передать атмосферу тех времен, когда все только начиналось, когда мы понимали, что стоим у истоков чего-то необыкновенного. Первое перевоплощение в трехмерного аватара, когда ты, уйдя от реальности, по-новому чувствуешь свое тело и видишь друзей, таких же аватаров, – это было запредельным переживанием. Мы полностью погружались в эти ощущения, и они ошеломляли нас. По сравнению с этим остальной мир технологий был унылым и скучным.

Я не могу воспользоваться виртуальной реальностью, чтобы поделиться с вами теми своими чувствами. По крайней мере пока. Несмотря на все свои возможности, VR не в состоянии передавать ощущения. Меня часто просили пояснить эту мысль, хотя, казалось бы, о виртуальном мире знают многие и какие-либо подробности излишни.

Я не раз слышал досужие разговоры о том, что VR скоро эволюционирует, сможет телепатически подчинить непокорную реальность и объединить человеческие умы. Объяснить, что виртуальная реальность прекрасна сама по себе, довольно сложно, потому что на самом деле это еще не всё.

В конце концов, может появиться новая культура с богатыми традициями, устоявшимися стереотипами и приемами продажи VR, и тогда я смогу наконец-то передать вам ощущения, которые испытывал в самом начале эпохи виртуальной реальности. Я много часов фантазировал, как в виртуальном мире выглядела бы сложившаяся культура самовыражения, и решил, что она напоминала бы смесь кино, джаза и программирования.

Первое определение VR: искусство двадцать первого века, переплетающее между собой три великих искусства века двадцатого – кинематограф, джаз и программирование[3].

При том что никто не знает, какой степени экспрессии может достичь виртуальная реальность, сама ее идея уже интригует. Возможность в ходе беседы разделить с другими свой субъективный опыт, контролируя ситуацию, – вот о каком проявлении виртуальности мы мечтали. Светлые сны, разделенные с кем-то другим. Способ вырваться из скучного постоянства существования в физическом теле. Мы ищем некое бытие, не привязанное к обстоятельствам этого мира.

Если бы я взялся изложить историю VR беспристрастно, я бы солгал. Виртуальная реальность ценна для меня тем, что она связана с дорогими мне людьми. Я смогу объяснить, что она значит для меня, лишь рассказав свою историю.

Как читать эту книгу

В большинстве глав я рассказываю свою историю, которая начинается в середине 1960-х, во времена моего детства, и заканчивается в 1992 году, когда я ушел из VPL.

Также в книге есть главы, в которых я объясняю некоторые аспекты VR, например глава о шлемах. Они содержат в себе некоторый вводный материал, изрядное количество резко высказанных мнений и достаточно неуместных шуток. Разрешаю пропустить их, если вы предпочитаете истории с сюжетом и комментариям. И наоборот, если вы не любитель сценок из жизни, а хотите просто узнать, что я думаю о VR-технологиях, смело переходите к этим главам.

Некоторые из моих историй и наблюдений вынесены в длинные сноски. Уверен, вы с радостью их прочтете, но можете сделать это и попозже. В книге есть также три приложения, где я подробнее рассказываю о своих идеях периода работы над VR, но они куда больше ориентированы на будущее, чем на прошлое. Прочтите их, если хотите знать, что такое осознанный взгляд на мир. В моем понимании, это когда веришь, что искусственный интеллект не уничтожит человечество в одночасье.

Чтобы вы лучше прочувствовали атмосферу того времени, я буду рассказывать больше о классической виртуальной реальности, чем о смешанной[4], хотя именно к ней я в итоге пришел. (Смешанная реальность означает, что реальный мир не спрятан полностью за виртуальным; виртуальные объекты могут быть вписаны в реальный мир, и это можно наблюдать в появившихся недавно очках HoloLens.)

Встреча с самим собой из прошлого

– Никогда не думал, что мы снова встретимся.

– Этого я всегда и боялся. Когда обращаешься к себе самому из прошлого, то стареешь. Как, пожалуй, и все другие писатели. – Ты сильно ошибаешься. Было бы проще вообще не иметь с тобой дела. Сейчас я доволен самим собой как никогда прежде. Общение с тобой заставляет меня вспоминать, каким олухом я был в прошлом. На меня нападает тоска и возникает чувство незащищенности. Ты провоцируешь рецидив. Я говорю с тобой лишь потому, что считаю нужным рассказать о тебе. – Как там виртуальная реальность? Ее вообще так называют? – Да, почти все сейчас называют ее так.

– То есть мы выиграли войну за термин?

– Про эту войну уже никто не помнит, и никому до нее нет дела. Это просто слова.

– Но есть ли в виртуальной реальности какой-то прок?

– Ну, это мы и собираемся выяснить. Похоже, эта книга может выйти тогда, когда виртуальная реальность станет обычным делом.

– Вот блин. Надеюсь, они ничего не залажают.

– Кто знает… Сам понимаешь, как трудно сделать хорошую виртуальную реальность.

– Надеюсь, виртуальную реальность по-прежнему не… как бы это сказать… притесняют все эти фанатики.

– Ох, без них было бы скучно. Не поверишь, но все эти фрики, которые кричали о сингулярности, теперь объединились с поборниками свободы, и их фанатичные отпрыски сейчас основная движущая сила технокультуры.

Вот же отстой. Еще хуже, чем я себе представлял.

– Меня смущает, что ты ожидаешь некоего идеального мира.

– А меня смущает, что ты умничаешь и считаешь себя выше просто потому, что научился смиряться со всякой фигней.

– Ну хорош, давай не будем драться. Людей, с которыми нужно драться, и так куча.

– Ладно. Расскажи мне тогда про эти дешевые VR-игры, которые сейчас продаются. Люди создают собственные виртуальные миры?

– Ну, обычно не тогда, когда они сами сидят в виртуальности, но да, возможно, многие смогут создавать собственные миры.

– Но если нельзя импровизированно создать мир, находясь в виртуальности, в чем тогда смысл? Еще одна штуковина, чтобы сбить себя с толку? Да еще и уступает реальному миру. Зачем она кому-то нужна? Ты должен попытаться это прекратить, потому что у них выходит полная лажа. Что с тобой не так? – Эй, чувак, я тебе не полиция виртуальной реальности. Я тут не самый главный.

– Почему? Ты ведь вроде был самым главным!

– На самом деле, здорово наблюдать, как эти детишки заново изобретают виртуальную реальность. В больших компаниях создаются крутые стартапы и собираются группы разработчиков виртуальной реальности. Некоторые из них даже вспоминают о тебе, хотя мода сейчас намного проще. – Меня оскорбляет, когда ты говоришь, что кто-то вспоминает обо мне, если этот кто-то считает виртуальную реальность забавным зрелищем. Они что, не в курсе, что очень скоро это превратится в расхожий штамп? Что произошло с мечтой об импровизации реальности, о ярких сновидениях, которыми можно поделиться? Вместо этого выпускают фильмы и видеоигры с еще более крутыми эффектами, а какой смысл? – Слушай, нельзя посвятить себя служению людям, если считаешь, что ты лучше всех. Виртуальная реальность будет где-то убогой, а где-то замечательной, а потом она станет развиваться и, надеюсь, станет замечательной по-настоящему. Так что расслабься. Наслаждайся процессом. Уважай людей. – Ну и чушь. Но ты хотя бы кричишь об этом, напоминаешь им о наших прошлых мечтах?

– Ну… да… Наверное, в этой книге…

– Слушай, а кто разрабатывает эту дешевую виртуальную реальность? VPL?

– Нет, VPL уже давно не существует. Microsoft выпустила автономный шлем смешанной реальности – для него не нужна базовая станция, он работает везде. Тебя бы определенно впечатлило.

– Microsoft? О нет…

– Ну, сейчас я занимаюсь исследованиями в лабораториях Microsoft.

– Ты что, официально на работу устроился? А, погоди, ты же только что сказал, что да.

– Уймись. Классическое оборудование виртуальной реальности тоже выпускают; правда, не такое, как выпускали мы. Одна социально-сетевая компания купила за два миллиарда долларов компанию поменьше под названием Oculus.

– Стоп, стоп, стоп, что-о-о-о? Два миллиарда за компанию, которая еще ничего не выпустила? Да это не будущее, а рай прямо. И что такое социально-сетевая компания?

– А, ну это корпорация, которая помогает людям общаться между собой и обмениваться упоминаниями друг о друге. Есть алгоритмы, с помощью которых можно адресовать предложения определенным пользователям. Эти компании могут управлять людьми: например, заставить голосовать активнее, всего лишь изменяя алгоритмы. Социальные сети для многих стали центром жизни.

– Но… если все это совместить с виртуальной реальностью, получится похоже на роман Филипа Дика. Боже, это будущее смахивает на ад.

– Оно одновременно и ад, и рай.

– Но молодые, талантливые бунтари не захотят прожить свою жизнь, подчиняясь компьютеру какой-то корпорации…

– Как ни странно, вероятнее всего, новый конфликт поколений возникает из-за того, что молодых людей как раз устраивает, когда цифровым обществом правят корпорации. – Ты так говоришь, как будто это еще один факт, с которым ты можешь жить. Я имею в виду, не превратятся ли они в рабов? Они просто дольше живут с родителями или как? Мир сошел с ума. Все встало с ног на голову. – Но это обычная для мира ситуация. Время от времени это происходит.

– По-моему, мне хочется врезать тебе по физиономии.

– Все может быть.

Глава 1

1960-е: ужасы рая

Граница

Родители уехали из большого города сразу после моего рождения. Какое-то время они переезжали с места на место, пока не осели в редкостной глухомани. Это была самая западная часть Техаса, неподалеку от Эль-Пасо, на границе штата Нью-Мексико с собственно Мексикой, настоящее захолустье, которое лишь с трудом можно было назвать частью Америки. Нищая окраина, где практически не соблюдались законы и до которой остальным регионам страны не было совершенно никакого дела.

Почему именно там? Я так и не получил внятного ответа на этот вопрос, но, похоже, мои родители были в бегах. Мать моя родом из Вены и едва выжила в концлагере, а семью отца почти всю перебили во время украинских погромов. Я помню, как они говорили, что надо быть как можно неприметнее, но жить вдалеке от хорошего университета тоже никуда не годится. Их выбор места жительства стал компромиссом между этими двумя условиями, поскольку рядом, в Нью-Мексико, был хороший университет.

Помню, мать считала мексиканские школы больше похожими на европейские, а их учебную программу – более углубленной, чем в Техасе, в то время напоминавшем деревню. Мексиканские школьники на пару лет опережали американских по математике.

«Но ведь эта Европа хотела нас всех убить. Что в ней такого хорошего?» – спросил я. Она ответила, что хорошее происходит везде, даже в Европе, и нужно научиться не зацикливаться на плохом. Кроме того, Мексика совершенно точно не Европа.

И вот каждое утро я пересекал государственную границу, отправляясь в школу Монтессори в Сьюдад-Хуарес в Мексике. Сейчас это кажется странным, потому что таможня стала похожа на самую популярную в мире тюрьму, но в те времена там было пустынно и спокойно, и маленькие старые школьные автобусы курсировали там туда-сюда.

Моя школа была совершенно не такой, как та, в которую я ходил бы в Техасе. На обложках наших учебников были изображены фантастические сцены из ацтекской мифологии. На праздники учителя принаряжались: надевали яркую одежду, делали прически в стиле шестидесятых, а на груди на серебряных цепочках носили больших живых жуков, которые переливались всеми цветами радуги и ползали по их плечам. Примерно каждый час жуков поили из пипетки сахарной водой, подкрашенной в яркий цвет.

Школа работала по методике Монтессори, и нам, как тем жукам, разрешали свободно ходить, где вздумается. Тогда-то я и сделал открытие. Это произошло, когда я листал потрепанный художественный альбом, взятый с книжной полки школьной библиотеки, и увидел там триптих Иеронима Босха «Сад земных наслаждений».

Окно

Помню, как в начальной школе меня ругали за невнимательность. Я постоянно глазел в окно, как будто меня загипнотизировали. Но я не бездумно таращился, а старательно размышлял.

– Atención! Будь внимательнее!

«Сад земных наслаждений» поразил меня в самое сердце. Я представил, как брожу в том саду и глажу мягкие яркие перья огромных птиц, проползаю по площадкам для игр, построенным из плотных прозрачных сфер, дергаю за струны и дую в гигантские музыкальные инструменты, которые пронзают друг друга и в конце концов пронзили бы и меня. Я представил себе эти ощущения. Сильное, щекочущее тепло, распространяющееся по всему телу.

Некоторые персонажи Босха глядят с холста прямо на тебя. А что, если я тоже один из них? Когда я смотрел в окно, я пытался увидеть наш привычный мир другими глазами, как если бы я находился внутри картины. Это было непростой задачей, на ее выполнение требовались часы, что очень злило учителей.

– Qué es lo que estás mirando? На что ты там уставился?

Иногда я видел голого ребенка, выскочившего из песочницы, который скакал, пока его не ловили, прямо как на картине. Но чаще всего мой взгляд был устремлен поверх жухлой травы на школьном дворе, сквозь забор из сетки-рабицы, на пыльную и суматошную городскую улицу.

Седые мужчины в потрепанных соломенных шляпах в стеклянных кабинах огромных грузовиков, раскрашенных в яркие карнавальные цвета, сумасшедшие скорости, черные облака выхлопных газов, пастельные цвета стареньких домиков в жилых кварталах, уходивших к обветренным пустынным горным склонам; пролетающие по небу серебристые самолеты, полные людей. Прямо через дорогу на другой стороне улицы было видно огромное изображение Кетцалькоатля, перелезающего через стену парковки.

Estoy viendo maravillas. Я вижу чудеса.

Стоя прямо у забора, я мог разглядеть еще больше деталей: курчавые волосы на груди уличного попрошайки, ковыляющего по улице юного разносчика свежих газет, переболевшего полиомиелитом, грязную бахрому на зеленой рубахе мальчишки-подростка, блестящую пирамиду зеленых кактусов на руле его вихляющего велосипеда. Однажды я на краткий миг разглядел шрамы на лице угрюмого заключенного, сидящего в грязном салоне мексиканской полицейской машины, которая стремительно неслась мимо, мигая сигнальными огнями.

Тройной выигрыш

Были ли все остальные в моей школе слепыми и глухими? Почему они были такими бесчувственными? Почему другие не реагировали на происходящее? Я их не понимал.

Я стал одержим бесполезными размышлениями. Что, если бы я пошел в техасскую школу за рекой? В Техасе все было бы благопристойнее. Если бы можно было взять с собой в Техас копию «Сада земных наслаждений», то маленькие голые человечки, выглянув оттуда, вероятно, увидели бы странный мир и сказали бы: «Интересно, есть ли место скучнее, чем это!?»

Возможно ли, что любой уголок Вселенной удивителен, но люди привыкают к чуду и начинают воспринимать его как рутину? Не потому ли все остальные дети сидели и притворялись, что все нормально?

Разумеется, я не мог оформить все это в слова. Я был слишком мал.

Я смотрел во все глаза на картину, а потом в окно, а потом снова на картину. Каждый раз я чувствовал, как во мне меняются цвета, будто кровь стремительно приливает к голове и отступает. Почему картина так манила меня? Что в ней было такого непристойного, что так притягивало к себе?

Вглядываться в картину, слушая Баха, было еще лучше. В классе стоял старый проигрыватель. На одной из пластинок была органная музыка Баха в исполнении Э. Пауэра Биггса, на второй – фортепьянная музыка в исполнении Гленна Гульда.

Больше всего я любил разглядывать «Сад земных наслаждений» под громко играющую токкату и фугу ре-минор, поедая из большой чашки мексиканские шоколадные конфеты с корицей. Это редко было возможным.

Настроение

Самые ранние мои воспоминания полны всепоглощающей субъективности. Все было отчетливым, непостоянным и обладало собственной прелестью; каждый уголок и каждый краткий миг были новым вкусом в неисчерпаемой коробке со специями, новым словом в бесконечном словаре.

Я до сих пор изумляюсь, как же сложно рассказать словами о своем душевном состоянии тем, кто не угадывает его сразу. Допустим, вы гуляете в полночь при свете полной луны высоко в горах штата Нью-Мексико, смотрите вниз, на долину, запорошенную свежим снегом, и видите, как он сверкает. А теперь представьте, что рассказываете об этом двум спутникам, один из которых романтик, а другой привык к сухим аналитическим рассуждениям. Романтик скажет: «Разве это не волшебно?», а другой спутник не заметит никакого волшебства и скажет: «Луна полная, видимость ясная».

В детстве я был чрезмерно романтичен и не мог усвоить приземленное понятие «видимости», потому что опыт знакомства с «волшебным» был настолько ошеломляющим, что почти исключал все остальное. В жизненном опыте моего детства дух был превыше формы, а квалиа, моя субъективная картинка мира, – важнее объяснений.

Со временем я стал более нормальным или более скучным. Было и такое, что я едва переносил перелеты из одного места в другое, потому что смена настроения и реалий ошеломляла меня. Меня всегда удивляло приземление в Сан-Франциско, когда я прилетал туда из Нью-Йорка, даже после множества таких перелетов. Воздух был свежим, чуть отдавал бензином, но также пах и океаном, хотя аромат был тоньше и менее перегруженным. Одно лишь привыкание к новым ощущениям длилось часами.

Я много лет боролся с гнетущим бременем субъективных ощущений, и у меня начало получаться, когда мне было хорошо за тридцать. Сейчас я без проблем путешествую из одного места в другое. Аэропорты наконец начинают казаться похожими друг на друга.

Виток

Я звал родителей по именам. Лилли была одаренной концертной пианисткой из обеспеченной семьи венских евреев. Ее отец был профессором и раввином, сторонником Мартина Бубера. Они жили в красивом доме и вели размеренную жизнь. Родители моей матери намеревались переждать угрожающую им политическую ситуацию той поры. Они были твердо убеждены, что существует предел тому, как низко могут пасть люди.

Лилли была не по годам развитым и сообразительным подростком, к тому же блондинкой со светлой кожей. Благодаря этому ей удалось избежать внезапной отправки в концлагерь, легко выдать себя за арийку, а потом и подделать документы, чтобы освободить своего отца, которого бы очень скоро убили в концлагере.

Но провернуть такой номер можно было лишь в самом начале Холокоста, до того как процедуры геноцида были тщательно отработаны. В конце концов нацисты уничтожили почти всю семью моей матери.

Некоторым ее родственникам все же удалось перебраться в Нью-Йорк, где в конце концов обосновалась Лилли. Сначала она работала портнихой, потом выпустила собственную марку нижнего белья. Она училась живописи и танцам. И сама оплачивала свои мечты. На фотографиях она выглядит как настоящая кинозвезда.

Мы всегда были настолько близки, что я едва воспринимал ее как отдельного человека. Помню, как играл на фортепиано для нее и ее друзей сонаты Бетховена и чувствовал при этом, что мы играли их вместе, словно у нас было одно тело на двоих. Но это трудно объяснить.

Родители таки перевели меня в техасскую общественную начальную школу. Там не было ни художественных альбомов, ни внимательного чтения, даже за окном не было ничего интересного. Они боялись, что я не научусь тому, что мне будет нужно для полноценной жизни в Америке.

Если бы я и правда учился чему-то. В школу мне приходилось идти по улицам, где жили местные хулиганы. Это были мальчишки в грязных сапогах, юнцы, которые говорили по-ковбойски, специально растягивая слова. К моему ужасу, родители сочли благоразумным отдать меня в секцию карате.

В карате я ненавидел все, кроме одежды. Она была крутой. Когда мать пришла в техасское подобие додзё посмотреть, как я тренируюсь, я стоял столбом, а другой мальчик лупил и пинал меня. Не помню, чтобы мне было страшно или чтобы я стеснялся, но я чувствовал, что драться с другими глупо, неправильно и просто плохо. К тому же этот мальчишка не умел еще драться по-настоящему и не сделал мне больно. Но моя мать была в шоке. Она впервые в жизни во мне разочаровалась. Помню, как почувствовал, что мир рушится.

Утром следующего дня, когда я шел в школу через двор, поросший низкой желтой травой, меня окружили рослые и воинственно настроенные местные хулиганы. У меня была с собой валторна-баритон, что-то вроде мини-тубы. Для девятилетнего ребенка она была такой же большой, как настоящая туба, и у меня появилась стратегия.

Я начал крутиться вокруг себя, как вертолетный винт, выставив перед собой валторну, как щит, хотя она выполняла скорее роль тарана. Хулиганы понятия не имели об инерции движения и пару раз пытались столкнуться со мной лоб в лоб, но их сносило в сторону, и они грохались оземь. Им даже в голову не приходило остановиться хоть на секунду и пересмотреть свой подход. Их было, кажется, трое, и вскоре они, украшенные синяками, бежали прочь. Музыка спасла меня, только голова кружилась.

Внезапно мое самодовольство улетучилось от громкого вопля. Лилли стояла за приоткрытой входной дверью и кричала так, будто на меня напали нацисты. Она была не одета и потому не вышла на улицу. Лишь много лет спустя я понял, что она, должно быть, вспомнила, что творилось в Вене.

А тогда ее реакция привела меня в ужас. Ей не понравилось, что я не дрался в секции карате, но здесь-то я дрался, а она все равно впала в панику. Я внезапно почувствовал себя отстраненным. Это ощущение сбивало с толку и было настолько неприятным, что я не знал, что делать. И побежал в школу. Это был последний раз, когда я видел Лилли.

Безвозвратное

Хмурый мужчина с острым лицом в идеально сидящей военной форме постучал в дверь класса и спросил меня. Я порадовался, что можно уйти со скучной лекции про Аламо, но тут же почувствовал, что случилось что-то очень нехорошее.

Скоро я увидел и директора школы, а мужчина в форме очень официально попросил меня пройти в кабинет директора, где я никогда прежде не был. В кабинете на стене висел флаг и портрет президента Джонсона в рамке. Может, меня хотели наказать за то, что я отлупил хулиганов валторной?

Потом мне сказали, что моя мать мертва, а отец в больнице. В этот день Лилли собиралась ехать в город сдавать самый первый экзамен по вождению. Департамент штата по регистрации транспортных средств располагался примерно в часе езды от нас, почти в центре Эль-Пасо. Эллери, мой отец, был за рулем по пути туда. Экзамен она сдала.

На обратном пути за руль села Лилли. Они ехали по скоростной автостраде, когда в машине отказало управление, она перевернулась и слетела с высокой эстакады. Так было написано в вырезке из свежей газеты, которую дала мне директор, как будто это могло мне чем-то помочь.

Второе определение VR: новая моделируемая область, которая по своей грандиозности схожа с эпохой великих географических открытий или освоения Дикого Запада[5].

Долгие годы мне не давала покоя мысль, что травматичное воспоминание Лилли о прошлом могло спровоцировать у нее приступ паники на дороге. Меня пожирало чувство вины. Могла ли авария произойти и из-за меня тоже?

Через несколько десятков лет один мой друг, инженер, прочитал о браке модельного ряда автомобилей того года выпуска. Это объясняло, из-за чего произошла авария. К тому времени было слишком поздно обращаться в суд, но я не мог взять в толк, почему мои родители купили фольксваген? Это был, конечно, не спроектированный Гитлером «жук», но все же.

Наверно, его выбрала мать, стремясь найти хорошее в Европе и во всем остальном.

Оказалось, что тот мужчина в военной форме был нашим дальним родственником, которого нашла полиция. Он был вписан в завещание матери и жил в Форт-Блисс, где была расквартирована военная база, занимавшая большую часть территории Эль-Пасо. Я никогда о нем не слышал.

Когда отец пришел в сознание, мне позволили навестить его в больнице. Его тело там, где не прикрывали бинты, было черным от синяков. Мы оба безостановочно рыдали, и это было так тяжело, как будто я задыхался.

Это воспоминание стало стеной. Я не помню почти ничего из того, что произошло до смерти моей матери. Табличка моей памяти стала абсолютно чистой.

Звук

Потом я долго был изолирован от мира. Как-то пережил несколько опасных для жизни инфекционных болезней, с трудом понимая, что происходит. На протяжении года я практически не мог передвигаться и лежал в той же больнице, где лежал мой отец.

Эллери всегда был рядом со мной и спал на раскладушке у моей больничной койки. Времена года сменяли друг друга, и я снова начал ощущать себя частью окружающего мира. Помню, как впервые обратил внимание на обстановку, которая меня окружала.

В больнице было тесно, душно и шумно. Стены до середины были отделаны кое-где треснувшим ярко-зеленым кафелем, давно не мытые окна забраны мелкоячеистой металлической сеткой, темно-зеленая краска на потрескавшихся рамах облупилась. В палате пахло лекарствами и мочой. Ко мне заходили дюжие грубые медсестры, у которых с морщинистой шеи свисал крошечный крестик. Они ходили, как танки, и почти ни на кого не обращали внимания.

Я начал читать. Книги громоздились на смятых больничных простынях.

А потом во мне уже навсегда зажглись две радостных искры, просто из-за того, что я читал слова, составленные в предложения.

Одна была наставлением по «выбору жизни» из детской книжки о еврейской культуре. Логика его была в том, что если уж смерть все равно придет, несмотря ни на что, то к выбору жизни надо подходить разумно. Как пари Паскаля, только в этой жизни. Впрочем, в детстве я ничего не знал ни про Паскаля, ни про его пари. Но я размышлял об этом и понял, что «выбор жизни» – величина непостоянная.

Это была довольно банальная фраза, но меня зацепило, когда я прочел, что жизнь – это выбор. И неважно, если однажды ты уже сделал свой выбор, потом ты сможешь все переиграть, потому что решение остается за тобой. Мне нужно было это услышать, потому что мне даже в голову не приходило, что я всегда могу выбирать. До того как я прочел эти слова, все, что я мог делать, – это лежать на койке и ждать, что будет.

Но у этой фразы есть куда более глубокий смысл. Ты делаешь выбор, даже когда не знаешь, что это значит. Есть физический мир, в котором мы живем, и мы есть в нем, потому что заключили сумасшедший спор с неизвестностью. Может быть, в неуверенности и можно обрести мир и счастье. Больше искать негде.

Думаю, ты, дорогой читатель, спросишь меня, не пытаюсь ли я выдать взрослые размышления за воспоминания о том, что творилось в голове у юного меня, но я отчетливо помню тот период. Я был одержим тем, что обычно называют философией, и это помогло.

Вторая искра зажглась, когда я читал биографию Сиднея Беше, одного из выдающихся кларнетистов и саксофонистов, основателя новоорлеанского джаза. Я вычитал, что игра на кларнете помогла ему справиться с болезнями дыхательных путей. У меня как раз была какая-то мерзкая разновидность пневмонии, которая вместе с другими респираторными заболеваниями не проходила месяцами, так что я попросил Эллери купить мне кларнет. Игрой я не только здорово бесил медсестер, но и добился того, что легкие начали прочищаться.

Это уже похоже на знакомые вдохновляющие истории об исцелении, но есть кое-что еще, о чем вам стоит знать. Мы с отцом никогда больше не разговаривали о матери.

Молчать – не значит забыть. Как раз наоборот. Мы много лет традиционно зажигали поминальные свечи… и плакали.

Спустя несколько десятков лет я понял, что у моих родителей просто не было иного выбора, кроме как не думать об умерших. Это был единственный способ оставить место для жизни, потому что слишком много было тех, кто умер страшной смертью.

У Эллери была тетушка, абсолютно немая, но не от рождения. Еще ребенком она выжила, потому что сидела тихо, когда ее старшую сестру, за которую она изо всех сил цеплялась, рубили саблей, вытащив из-под кровати, где они прятались во время погрома.

Для Эллери смерть Лилли была одной из многих. Сейчас психотерапевты, телеведущие и пользователи социальных сетей советуют говорить об этом. Хорошо, когда можешь позволить себе такую роскошь.

Переживая жестокость

От долгого бездействия, когда я подхватывал болезни одну за другой, я растолстел, но я этого не понимал. На меня напало оцепенение. Лишь когда я наконец вернулся в школу и меня начали жестоко дразнить, я это понял.

Опыт детских насмешек, как правило, травматичен, но было кое-что похуже. Шайка малолетних хулиганов, косивших под ковбоев, хвасталась, что они утопили в бассейне маленького мексиканца, жившего по соседству. Взрослые уверяли, что это был несчастный случай, но все знали, что это не так.

Хулиганы сказали, что я буду следующим, и были вполне убедительны. Соседские ребята-мексиканцы ходили в шрамах и с гипсовыми повязками и никому не смотрели в глаза.

Одна учительница специально напомнила нам о том, что евреи убили Иисуса и до сих пор за это расплачиваются. Потом она сказала, что авария, в которую попала моя мать, вероятно, связана с этим древним вселенским преступлением. Что она заслужила то, что с ней произошло.

Сейчас я понимаю, что эта учительница изо всех сил старалась быть доброй. Так она пыталась сказать, что нельзя ничего поделать с тем, что я родился евреем. Также она хотела убедить белых детей в том, что мексиканцы ничего не могут поделать с тем, что они не такие умные.

После этого меня забросали требованиями принять другую веру. В моей памяти о той школе отложились постоянные нападки, расизм и насилие. Даже от взрослых, которые были ничем не лучше детей.

Я был на несколько лет младше, а потому меньше других детей в классе. И легкой добычей. Однажды самый воинственный из этих «ковбоев» напал на меня. С ним была толпа, которая его подзадоривала. Он был модником и носил черную рубашку, как в вестернах. Я внезапно вспомнил уроки карате, – дело для меня столь давнее, словно это было еще до Гражданской войны. Я собрался, распределил силы, чтобы правильно нацелить удар, и огрел этого парня по спине.

Тут бы и рассказать красивую голливудскую историю. Стал я после этого главным в классе? Ходил ли расправив плечи? Обрел ли популярность? Нет. Я стал еще более одинок, чем раньше. Меня постоянно выслеживали и лупили.

Мысль о том, чтобы сблизиться с кем-то – или подружиться, – ужасала, а незнакомцы казались опасными. Сейчас нельзя сказать, в какой мере на мой страх влияло происходящее, а в какой я унаследовал его от родителей.

Реальность постоянно меняется. Из-за странных демографических тенденций в регионе я познакомился с самыми разными людьми и постепенно научился получать удовольствие от общения с чудаками, которые попадались мне на пути. Однажды я зашел в магазин радиодеталей Radio Shack и встретил вежливого солдата из Форт-Блисс в бежевой форме не первой свежести.

Парень был неуклюжим. Он все время смотрел себе под ноги и ходил так, словно какая-то сверхъестественная сила решила над ним подшутить и то и дело слегка раскачивает пол под его ногами. Он заметил, что я с грустным видом рассматриваю ящики с электронными деталями, и поздоровался.

Даже мне он казался молодым. У него и усы-то еще толком не отросли. Солдат работал с радарным оборудованием. Больше он мне ничего не сказал.

Что делает людей великодушными? Что заставляет незнакомца помогать тебе? Этот парень взялся рассказывать мне об электронике. Через пару дней он принес в наш маленький домик кое-какие детали: резисторы, конденсаторы, провода, припой, транзисторы, потенциометры, батарею, маленький микрофон. Мы сделали радио.

Первый эксперимент

По соседству с магазином радиодеталей находилась аптека с журнальной стойкой. До появления интернета такая стойка была окном в мир. Даже не обязательно было брать журналы в руки, обложки и так демонстрировали все – от породистых собак до моделей лодок.

Сама стойка, сделанная из толстой блестящей крученой проволоки, выглядела одновременно и затейливо, и дешево. Чтобы поглазеть на журналы, надо было правильно выбрать время, потому что после полудня пустынное солнце начинало беспощадно палить сквозь большое окно, и тогда проволока сверкала так, что на нее было больно смотреть.

Журнальная стойка могла рассказать кое-что еще. Через неделю чернила на журнальных обложках выцветали и становились голубыми, так что всегда можно было определить, какой номер свежий, а какой нет. Возможно, в этой аптеке где-то выкладывали и неприличное чтиво, но я никогда его там не видел.

Третье определение VR: надежда на появление некой среды, которая могла бы передавать мечты.

А для любителей электроники на стойке выставляли сразу несколько журналов. В основном в них рассказывали, как собрать радио, но однажды я нашел статью о первом электронном музыкальном инструменте терменвоксе с инструкцией, как сделать его самому. На терменвоксе играют бесконтактно, двигая руками в воздухе рядом с антенной, и эта игра дает ощущение связи с виртуальным миром.

Меня привлекали и воздушные, ниспадающие, как шелковые складки, вихрящиеся фигуры Лиссажу, которые можно получить с помощью манипуляций с музыкальными сигналами и осциллографом. Я сделал примитивное устройство для просмотра фигур Лиссажу из старого телевизора, который нашел в мусорном контейнере, и подключил его к терменвоксу. Обычно этот инструмент издает пугающие вибрирующие звуки, а я сделал его, чтобы получать пугающие дрожащие картинки.

К Хэллоуину у меня появился план: построить из электронных деталей фантастический дом с привидениями и позвать тех, с кем стоит дружить! Должны же где-то быть люди, похожие на того солдата, они просто ходят вокруг, как пустынные черепахи, а я их не замечаю. Их нужно только найти.

Я развесил простыни на крыльце и установил старый фотоувеличитель, чтобы направить на них изображения фигур Лис-сажу с телевизора.

Когда солнце село и изображение стало ярким, я оказался в окружении фантастически красивых танцующих фигур. Любое движение прохожих изменяло их форму благодаря волшебной антенне терменвокса, словно невидимый кукольник дергал марионеток за невидимые нити.

Мне было интересно, понравилось ли то, что я сделал, кому-нибудь из девочек, которые оставались для меня абсолютно загадочными существами. А кто бы не пришел в восторг?

Мой дом с привидениями ужасно мне нравился, но смотреть на него никто не пришел. Я наблюдал, как дети один за другим переходят улицу и стараются держаться от дома как можно дальше. Мне никогда не приходило в голову, что они могли просто испугаться. Они же наверняка не видели ничего подобного прежде.

После того Хэллоуина хулиганы от меня отстали. Я стал для них пугающей темной лошадкой. Уже что-то.

Пепелище

Моя мать была основным добытчиком в семье, по крайней мере когда мы переехали на запад. И это тоже делало ее не такой, как все. В те времена обязанность содержать семью всегда была мужской.

Из-за этого многие упрекали Эллери: «Мальчик должен видеть, что его отец сильный человек, который честно зарабатывает на жизнь. Ты его портишь. Продолжай в том же духе, и он вырастет женоподобным посмешищем». Добропорядочные граждане говорили это с потрясающей самоуверенностью, и им было решительно все равно, что я слышу все это.

Моя мать зарабатывала деньги по телефону. Продавала ценные бумаги в Нью-Йорке. Тогда никто так не делал. Она не заработала огромного состояния, даже богатой не стала, мы были обычным средним классом, даже не его верхушкой. Каждую неделю мы могли позволить себе съесть по гамбургеру в подъездной забегаловке.

Игроки на бирже обычно или весьма состоятельные люди, или балаболы с Уолл-стрит или другой открытой торговой площадки, но моя мать сумела найти свою нишу, в которой преуспела. Могла ли она заработать больше? Возможно, она боялась заявить о себе и обратить на себя внимание.

Я отчетливо помню, как она закончила говорить по телефону и радостно воскликнула, что только что завершила отличную операцию, принесшую ей несколько даже не сотен, а тысяч долларов. Этот звонок я запомнил так крепко, потому что на деньги от этой операции мы купили машину, в которой она погибла. За машиной мы поехали на следующий же день утром. Мне доверили выбрать цвет.

После смерти матери случился еще один кризис: у нас с Эллери больше не было источников дохода.

Пока я болел, Эллери записался в программу для получения свидетельства, дающего право преподавать в начальной школе. Это было решением проблемы с деньгами, но возникли и другие трудности.

Мы всегда знали, что, когда срок договора аренды дома истечет, нам придется переехать. Несколько раз так и происходило. В конце концов у моих родителей получилось купить дом, так что нам больше не нужно было переезжать, если только сами не захотим.

Это был строящийся типовой дом в новом районе на окраине Эль-Пасо, самый простой, но по уровню лучше тех, где мы жили раньше. У него была крытая парковка! Я видел его лишь однажды, когда он еще строился, зато подолгу разглядывал чертежи и узнал все возможное о строительстве. Я не мог дождаться, когда же мы наконец въедем.

Пока я лежал в больнице, дом достроили. А на следующий день он сгорел. Эллери рассказал мне, но я его не понял. Думал, что мне приснился кошмар, и, когда меня выписали, все еще путался в происходящем.

Полиция сказала Эллери, что пожар возник из-за поджога, но не было ни свидетелей, ни подозреваемых. Отец пробормотал, что наш дом могли выбрать специально. Но пожар мог быть и случайным, там вечно случались всякие неприятности.

А потом мы пролетели с банком или со страховкой. После пожара у нас не получилось вернуть ничего из тех денег, что моя мать вложила в собственность. Особенно горько Эллери было платить за то, чтобы пепелище расчистили.

Вскоре после моего эксперимента с домом с привидениями оказалось, что нам надо съезжать, но нам было совершенно некуда податься.

Глава 2

Спасательный звездолет

Приземление

Эллери сотворил нечто немыслимое. После того как моя мать погибла, наш новый дом сгорел и мы остались на мели, мы чувствовали то ужас, то одиночество. И тут Эллери купил акр бросовой земли в Нью-Мексико. Достаточно дешевый, чтобы мы могли позволить себе купить его за небольшие наличные деньги, которые у нас еще оставались.

Это был незастроенный участок пустыни. У нас не хватало денег, чтобы выкопать колодец, не говоря уже о постройке дома. Сначала пришлось жить в палатках. Наш скарб, даже мамин кабинетный рояль, был упакован в пластик и стоял на поддонах под открытым небом на грязной пустынной земле.

А еще Эллери нашел работу преподавателя. Он учил шестиклассников в маленьком захолустном райончике в центре Лас-Крусес, Нью-Мексико, и считал работу в своем роде искусством. Вместе со своими учениками, трудными детьми, он дни напролет строил из картона космические корабли. Они запускали модели ракет и записывали на песке идеи, основанные на расчетах. Детишки прозвали его Пелон, потому что Эллери был абсолютно лысым, и его лысина сверкала на солнце, как отполированный драгоценный камень.

Сейчас, когда бы я ни приехал в Лас-Крусес, ко мне подходят люди и с отчетливым акцентом жителей штата Нью-Мексико говорят: «Твой папа Эллери изменил мою жизнь. Брат-то мой старший в тюрьме сидит, а я – инженер в NASA».

В конце концов мы прожили в палатках гораздо дольше, чем собирались, – больше двух лет.

Когда Эллери начал зарабатывать, в приоритетах у нас было построить на участке какой-нибудь сарай, куда можно провести телефон и электричество, выкопать колодец с водой и поставить туалет.

В пустыне может быть жуткий мороз, и я помню, как зимой по утрам трясся от холода, как кукла-дергунчик. Люди, которые купили участки по соседству, жили в трейлерах и передвижных домах. Мы обсуждали это и могли сделать так же, но тогда на воплощение главного плана осталось бы меньше денег. Оно того не стоило.

Мы выращивали овощи. Разводили кур.

Жить в палатке было не так уж и плохо. Такая жизнь помогала понять, чего ты стоишь, а это нам обоим было необходимо. А те дома на колесах были к тому же еще и уродливыми.

Где же мы во Вселенной?

В этой части штата Нью-Мексико наблюдалась социальная аномалия – прослойка высококлассных инженеров и ученых, работавших на военной базе Уайт Сэндс Миссайл Рендж. Они были повсюду. Найти культурных и технически грамотных людей, дружелюбно расположенных к неловкому подростку вроде меня, было большим утешением.

Одним из наших ближайших соседей был симпатичный грациозный пожилой мужчина по имени Клайд Томбо. Это он в молодости открыл Плутон. Когда я с ним познакомился, он руководил исследованиями в области оптического считывания на полигоне Уайт Сэндс.

От Клайда я узнал, как шлифовать линзы и зеркала, и до сих пор вспоминаю о нем, работая над оптикой шлемов виртуальной реальности. Он построил на заднем дворе впечатляющих размеров телескопы и давал мне с ними играть. Никогда не забуду, как он показал мне шаровое звездное скопление – отчетливо трехмерную фигуру – физический объект, такой же, как я или мой двоюродный брат, и такой же реальный с виду, как и все остальное в мире. У меня появилось ощущение принадлежности к Вселенной[6].

Я учился в бесплатной государственной школе в Нью-Мексико, про которую помню не слишком много, а это значит, что она была нормальная. По крайней мере, не приводила меня в ужас.

Сразу после нашего приезда, когда я еще не познакомился с жившими по соседству ребятами, случилось кое-что интересное. Как-то вечером в местной телефонной сети что-то основательно вышло из строя. Каждый, кто брал телефонную трубку, слышал одновременно всех остальных говорящих.

Сотни голосов – одни звучали издалека, другие совсем рядом – повисли в первом социальном виртуальном пространстве, с которым я столкнулся. Тут же мгновенно возникло сообщество детей, которое было намного лучше тех, что я видел раньше.

Эти бесконечно счастливые дети интересовались друг другом; они были друзьями. Разговаривать с невидимыми незнакомцами было легче, чем при встрече. Какой-то маленький мальчик сказал: «Я обнимал каждую женщину в мире, как подушку». На линии были и девчонки.

Это было поздно вечером, мы должны были уже спать, хотя я мог быть и совершенно один в крошечной фанерной клетушке, которая запиралась только на висячий замок.

На следующее утро в школе никто не говорил о том, что произошло. Я оглядывался по сторонам и гадал, с кем я мог разговаривать прошлым вечером. Возможно ли, что люди смогут стать лучше, если изменить условия, которые нас связывают?

С тех пор я вновь и вновь пытался открыть эту формулу. Возможно, она сработала лишь однажды благодаря своей новизне. Всем уже давно ясно, что проще создать виртуальное пространство, которое сделает людей хуже.

Четвертое определение VR: замена системы взаимодействия человека и физической среды системой взаимодействия человека со средой моделируемой.

Многие люди, с которыми мы по-соседски общались, видели привидений. Возвращаясь как-то из школы, я шел вдоль оросительного канала и встретил мужчин, закончивших работу в поле. Они обсуждали погоду и цены на хлопок, но много говорили и о чудесах.

«Знаешь, Алисия ведь чуть не померла в больнице, но целительница сказала, что к ней сойдет Дева Мария, и она сошла и сияла, как солнце. Алисии стало намного лучше. Теперь она каждый день меня пилит, что я недостаточно хорошо работаю».

История все продолжалась. Я выжидал момент, чтобы попрощаться, но он никак не наступал. Тогда я кивнул, чуть дернув подбородком, словно подбросил невидимый мячик, и пошел дальше.

В этой местности на границе было полно спиритуалистов всех мастей: евангелистов, жителей пуэбло, католиков, хиппи. Это могло сулить неприятности. Однажды меня страшно разозлил мексиканский шаман из Медного каньона. Он был одет в лохмотья, а вместо одного глаза у него был черный агат; он заявил, что общался с моей матерью, и хотел, чтобы ему заплатили. Думаю, сколько-то он мог стрясти с Эллери; мы оба были все еще уязвимы, и у нас имелись слабые места, где рациональность отказывала нам.

Но чему можно было верить совершенно точно, в отличие от чудес, так это убийственной жестокости детей на школьном дворе. Внешне дружелюбные люди могут оказаться подлыми. Такой урок нелегко дается.

Случались и иного рода видения – связанные с местной культурой летающих тарелок. Дети притаскивали в школу обломки упавших на землю инопланетных звездолетов, чтобы рассказать и показать, и никто не просил доказать, что эти обломки настоящие. Во всяком случае, учителя точно не просили. Мы жили рядом с крупнейшим в мире ракетным полигоном, так что с неба периодически падали характерные обломки. У меня до сих пор хранится отлично обработанный кусок упавшего спутника, который я нашел в горах.

Я никогда не верил, что это действительно обломки кораблей пришельцев, но все же и я со временем стал гордиться, что живу неподалеку от места, где падают летающие тарелки. До сих пор чувствую невольное раздражение, когда наши соперники, жители города Розуэлл, Нью-Мексико, снова вытаскивают на свет историю о ерундовом крушении у них летающей тарелки в 1950-х годах. Наши летающие тарелки разбивались круче!

Откуда

Эллери наверняка казалось, что мы годами готовились к жизни в Нью-Мексико.

До моего рождения он перепробовал множество профессий, как потом и я сам. Он изучал архитектуру в Купер Юнион и строил небоскребы вместе со своим отцом, тоже архитектором. Он занимался оформлением витрин у Мейси, а еще они вместе с Лилли выставляли свои картины – в стиле кубизма – на нескольких знаменитых выставках.

Эллери тянуло к мистике. Он жил вместе с Гурджиевым в Париже и с Хаксли в Калифорнии, учился у многочисленных гуру индуизма и буддизма.

Наряду с интересом к мистицизму, который Эллери противопоставлял суеверности, он любил разоблачать дешевых очковтирателей и невежд, выдающих себя за знатоков. В 1950-х годах его иногда приглашали поучаствовать в дискуссиях в одной из самых первых радио-программ с прямыми эфирами, которую вел один из основателей телерадиовещания – Лонг Джон Небел, известный своим интересом к паранормальному.

Оба с удовольствием и довольно мирно обсуждали в эфире эксцентричных энтузиастов, исследующих НЛО и паранормальные явления, но заканчивалось все тем, что они выводили на чистую воду мошенников. Эллери вполне мог найти забавную бессмыслицу в тексте радиопостановки «Война миров» («War of the Worlds»)[7]. Он уверял, что именно ему принадлежит миф об аллигаторах, живущих в нью-йоркской канализации. Вполне может быть.

Однажды он воскликнул прямо в эфире, что антигравитационное устройство, о котором все так шумели, чуть-чуть приподнялось. Потом отцу пришлось объяснять, что это шутка, потому что радиослушатели, опасаясь пришельцев, восприняли его слова всерьез и разубедить их было невозможно[8].

Эллери также писал колонки для развлекательных научно-фантастических журналов Хьюго Гернсбека, которые выходили в 1950-х годах. Какое-то время он был редактором по науке в журналах «Amazing», «Fantastic» и «Astounding». В каждом номере он с научной точки зрения разбирал фантастику, например написал о последних исследованиях на Марсе, когда Айзек Азимов прислал свой рассказ о марсианах.

Одна из его колонок была посвящена «созданию собственной вселенной». В ней он дал рецепт, как получить некую специальную жидкую смесь. Если ее размешать в большом стеклянном кувшине, появятся крошечные образования-пузырьки, которые будут напоминать галактики.

Эллери состоял в обществе нью-йоркских писателей-фантастов. Они были те еще шутники, даже заключали пари, кто сумеет заработать денег самым нелепым образом[9].

Азимов придерживался минималистичного подхода. Он выпустил рекламное объявление: «Быстро вышлите доллар на этот абонентский ящик», не вдаваясь в подробности. Как ни странно, деньги ему выслали.

Эллери и Лестер дель Рей предложили увековечивать в бронзе первые грязные пеленки младенца и разрекламировали эту услугу. Пошли заказы, люди вносили предоплату. Пеленки, так добросовестно подготовленные младенцами, отправлялись по адресу, который принадлежал Американской нацистской партии.

Разрешение

Главный план определенно был безумием и в то же время единственно возможным движением вперед. Эллери позволил мне сделать проект дома, который я должен был представить на рассмотрение и добиться его утверждения в округе. Закупая строительные материалы по мере поступления денег, мы собирались построить дом своими руками, сколько бы времени это ни заняло, и поселиться в нем.

Эллери когда-то изучал архитектуру и не раз помогал своему отцу. Он проектировал надстройку небоскреба в Нью-Йорке и, конечно, мог сам сделать проект нашего дома. Но он понимал, что мне нужно чем-то основательно и безудержно увлечься, чтобы снова вернуться к нормальной жизни.

Для начала он дал мне книгу «Plants as Inventors», которую очень любил в детстве. Ее иллюстрации с растениями самых причудливых форм меня просто заворожили. Некоторые из них выглядели так, что им вполне нашлось бы место в саду на картине Босха.

Особенно привлекали меня сферические формы. С давних времен существует только пять способов идеально разграничить сферу. Плоскогранные версии этих пяти решений известны нам как Платоновы тела. У растений, помещенных в сферу, нет иного выбора, кроме как развиваться в рамках этих форм.

Я был убежден, что наш дом должен состоять из сферических конструкций, напоминающих структуры растений. Эллери сказал, что в таком случае мне может понравиться еще одна книга.

Ею оказалось небрежно оформленное толстое издание под названием «Domebook». Это была разновидность книги «Whole Earth Catalog» Стюарта Бранда[10]. В ней Бакминстер Фуллер развивал идею о геодезических куполах как идеальных структурах – в то время все технари идеализировали купола.

Сначала я скептически отнесся к геодезии. «Не хочу, чтобы наш дом был похож на другие, все просто помешались на геодезических куполах», – жаловался я. Эллери возражал против эксцентричности, ведь мне придется утверждать проект у властей, а несколько геодезических куполов – контркультурный штамп – уже стояли в поселениях хиппи в этом же округе. По сравнению с ними мой проект должен выглядеть менее пугающим.

Я начал сооружать модели из соломы и рассчитывать углы и нагрузки. Мои расчеты не всегда были верными.

Моя стратегия состояла в том, чтобы совместить «традиционные» геодезические купола с соединительными элементами, которые выглядели бы странно и нестандартно. Большой купол около пятнадцати метров в ширину и купол поменьше я решил соединить странного вида переходом, который служил бы нам кухней. Сам переход состоял из двух наклонных пересекающихся девятигранных пирамид. Два икосаэдра двадцатигранной формы должны были соединяться с большим куполом при помощи еще нескольких сложных фигур. Икосаэдры предназначались под спальни, а в переходах находилась бы ванная.

Навесная выступающая семигранная пирамида в форме лопасти должна была указывать в определенное время на определенные астрономические объекты, но я уже не помню точно, на какие именно. Слишком много времени прошло. Вход был через дверь выступающей структуры, которая называлась «игла».

Вся конструкция немного напоминала звездолет Enterprise, у которого два двигателя соединены с основным корпусом, а диск выдается вперед, если перенести его диск и цилиндры на сферы. Я всегда считал, что так нужно сделать в любом случае, потому что звездолет движется не в атмосфере, а над планетой, в глубоком космосе. Я поместил навесные конструкции во всех несферических частях, попытавшись создать иллюзию того, что космический корабль еще не совершил посадку.

А еще конструкция чем-то напоминала женское тело. В большом куполе просматривался беременный живот, а в двух икосаэдрах – грудь.

В любом случае именно эта форма мне нравилась, и Эллери принял ее. С получением разрешения на строительство дело то продвигалось, то буксовало, так что в конце концов Эллери пришлось вмешаться. Ему удалось обосновать нашу позицию, и мы добились своего.

Стройка

Лучше бы Эллери не показывал мне «Domebook». В книге утверждалось, что все описанные в ней способы строительства многократно проверены. В числе прочего авторы статей рекомендовали использовать ферроцемент, судостроительный материал. Мне следовало бы узнать о свойствах этого материала от эксперта-кораблестроителя, но я поверил книге.

Еще в ней говорилось: «Круглые скобы – это то, что вам надо!» Речь шла о небольших кольцах, которые закрепляются на концах свинцовых болванок, чтобы сдерживать их разрушительную силу. Инновация заключалась в том, чтобы скрепить вместе несколько листов металлической сетки круглыми скобами, а затем заполнить бетоном промежутки между этими слоями. Так себе предложение. Плотности сетки было недостаточно, и по конструкции шли трещины.

Примерно через десять лет я встретился со Стюартом Брандом, и первое, что я ему сказал, было: «А я вырос в геодезическом куполе». Первым, о чем он спросил, было: «Крыша протекала?»

«Разумеется, протекала!»

Мы начали со среднего купола, потому что по деньгам могли себе позволить только его. Переселялись в него из палаток со странным чувством, будто повторяли всю историю человечества.

Теплоизоляцию внутри купола обеспечивали блестящие серебристые панели, растянутые между опорами и закрепленные на них скобами. Сначала мы думали закрыть их гипсокартоном, но покрывать им стены было слишком дорого и трудозатратно. Так что купол изнутри был мешковатым и серебристо-сияющим, как космическая станция. Идеально.

Пятое определение VR: зеркальное отражение человеческих органов чувств и движения или, если угодно, инверсия человека.

Еще через год появилась возможность докупить материалы на постройку остального дома. Помню, как мы заливали цементом основание для большого купола, отчаянно пытаясь выгнать оттуда всех маленьких весенних пустынных лягушек, чтобы они не оказались погребены заживо. При установке купола нам приходилось залезать на странную разворачивающуюся конструкцию треугольной формы, и я чувствовал себя пауком, плетущим сеть. Соседи говорили об arañas en el cielo, «пауках в небе».

Мы сделали выступающие полусферические окна, и появилось ощущение фантасмагории.

Жилище

Жилище получилось очень просторным. Большой купол был так велик, что почти уходил в бесконечность. Рельеф мешковатого серебристого потолка создавал иллюзию твердого небесного свода, как в Большом зале Карлсбадских Пещер[11].

Мы называли его «куполом» или «Земной станцией Ланье».

И даже говорили «идти в купол» вместо «идти домой».

В куполе было полно интересных вещей, бессистемно расставленных по дому, словно брошенных в блендер. Там был и старый телескоп, которым, возможно, пользовался коммодор Перри, когда открыл западному миру Японию. Его подарили Эллери, когда он написал статью о семье Перри. Я до сих пор его храню. Правда, я немного поломал телескоп, когда лет в двенадцать пытался его установить.

Был и лоскуток, предположительно от подлинного холста Иеронима Босха, а еще замечательные старинные безделушки из Вены. Через десяток лет после войны некий добрый самаритянин наткнулся на вещи моих деда и бабушки, изъятые нацистами, и отправил их моим родителям в Нью-Йорк. Среди этих вещей были изящный будильник, расписной сундучок, большие разноцветные геометрические модели, машины для биологической обратной связи, много-много картин, экспериментальный цветовой орган Эллери и горы книг.

Кухни и ванной комнаты как таковых у нас не было. Вместо этого душ, раковины и ванна встраивались там, где причудливая конструкция, которую я придумал, позволяла подвести водопровод. Поэтому раковина стояла непривычно высоко над полом; чтобы нормально ею пользоваться, нужно было влезать на стремянку. Приватность и соблюдение режима дня оказались в этом доме невозможны.

Я обожал это место и видел сны о нем, когда в нем же и спал.

Спустя годы я понял, что позволить мне делать проект нашего дома было для Эллери вопросом веры. Он мог вмешаться, но думаю, он хотел, чтобы я набивал собственные шишки и учился оценивать риски.

Если это действительно так, то он слегка перестарался. Когда я съехал, Эллери остался жить в этой конструкции и жил там тридцать лет, пока дом не начал разваливаться. Как-то мы вышли на улицу, а первое кольцо большого купола, которое было ближе всего к земле, с грохотом обвалилось. Вся конструкция полусферы просела, не повредив ничего внутри, словно это был домик на пневмоподъемнике из мультиков. К тому времени, как я приехал туда опять – посмотреть, в чем дело, – Эллери уже заменил большой купол, но игла не сохранилась, а вместе с ней исчезли еще несколько моих причудливых конструкций.

Эллери продолжил преподавать и делал это, пока мог, – он нашел свое призвание. После того как он поработал в нескольких государственных школах штата Нью-Мексико и ушел на пенсию, он стал преподавать в начальной школе на базе Уайт Сэндс Миссайл Рендж. В куполе он жил, пока ему не перевалило за восемьдесят, а потом жить одному ему было уже трудно.

Что до меня, то я уехал, но никогда не уезжал насовсем. Для меня, выросшего в таких странных условиях, оказалось проблемой жить в обычном доме. Я долго привыкал к прямоугольным стенам и нормальному распорядку дня. На четвертом десятке лет я потратил много времени, заставляя себя жить как нормальные люди, без хаоса. Тогда я встретился с моей будущей женой, чья мать была сумасшедшей поборницей чистоты. Этим она компенсировала свою любовь к беспорядку. Мы пристроили к своему дому конструкцию, похожую на иглу. Так мы вернулись в купол, более или менее.

Глава 3

Серийное производство

От атомов к битам и обратно

Мне едва исполнилось четырнадцать, когда я отправился в летний лагерь для юных химиков при местном университете штата Нью-Мексико. Туда съехались сотни детей со всей страны. Хотя, пожалуй, все же десятки, если учитывать свойства памяти.

Нас много куда возили на автобусах. Я смотрел в перекошенные окна с дешевыми хромовыми ободками и видел песок и кактусы, едва заметно поворачивающиеся вдали, когда мы поднимались на автобусе вверх по горным тропам. Я представлял себя фотоном, чей путь нарушали восходящие потоки пустынного воздуха.

Я привык к этому пейзажу, но меня завораживало то, как лучи беспощадного солнца высвечивали фигуры внутри автобуса. Залитые солнечным светом лица детей становились полупрозрачными и казались тонкими срезами одушевленного агата.

Когда мы тряслись по грунтовкам, выхлопы смешивались с сажей. Мы ездили смотреть на телескопы на вершине горы, похожей на черепаху, в пустыню с белыми песками и на ракетный полигон, названный в честь этих песков. Я был единственным местным, так что в кои-то веки чувствовал, что знаю больше остальных.

Помню, как познакомился с очень симпатичными конопатыми сестричками-близняшками из Колорадо, и они говорили со мной как с нормальным человеком, хотя и были на несколько лет старше. Это было до ужаса странно, но приятно. «Наши родители оба химики!»

Химия воплощала для меня абсолютную красоту и интригу. Оказалось, те элементарные частицы, из которых состоит наша Вселенная, могут образовывать интересные атомы. В результате они создавали невероятные структуры, электронные оболочки. Атомы же могли образовывать молекулы, которые были способны развиваться, и так появились мы.

Вместе с отцом я построил сложную, более или менее функциональную конструкцию из кристаллически симметричных структур, лежащих в основе природы, так что я отчетливо представлял себе, как легко могут развалиться такие планы. Вся схема реальности казалась абсолютно неправдоподобной. У самих частиц не было никакой возможности эволюционировать, так как же они смогли так идеально объединиться, воплотив все, что мы есть, и все, что нас окружает? Стоит произойти всего-то одному изменению, и вся Вселенная рухнет, примерно так же, как один неверный бит приводит к сбою всей программы или одна незакрепленная скоба рушит геодезический купол.

На подобные вопросы всегда найдется ответ. Много лет спустя я встретил физика по имени Ли Смолин, предположившего, что вселенные действительно могут эволюционировать, принимая группы частиц с необычными свойствами и порождая новые вселенные внутри черных дыр.

Я постоянно испытывал восхищение. Научился получать разные химические вещества, самые обычные, вроде фруктовых ароматизаторов и взрывчатки. «Мистер Ланье, как вы смотрите на то, чтобы провести свой сегодняшний эксперимент на свободном участке через дорогу?»

К концу лета я и думать не хотел о том, чтобы вернуться в школу. Так что я просто остался в колледже.

Я не получал свидетельства об окончании старшей школы и не проходил никаких процедур зачисления, просто наплел невесть что и записался на посещение курсов. Даже не помню, как именно все произошло. Возможно, предполагалось, что я буду учиться и в старшей школе, но курсов, на которые я записался, хватало на полный учебный день, так что в школу я больше не вернулся.

В общем, благодаря вранью или обычному везению, чему именно, я сам уже давно забыл, у меня получилось стать полноценным студентом колледжа.

Доступ

Я получил доступ ко множеству чудесных знаний. Там была кафедра музыки, куда я записался на курсы композиции. Я изучал разнообразие видов музыкальных произведений и оркестровку. Какое-то время увлекался сочинением маленьких пьес для фортепиано, как Сати или Веберн. Преподаватель композиции настаивал, чтобы я удлинял их, что я раз за разом и делал, пока однажды он не сказал: «Мистер Ланье, я удивлен. Эта пьеса отличается от других».

В колледже была запертая комната, где ожидали своего звездного часа редко используемые оркестровые инструменты. Мне разрешили туда ходить, и я упражнялся в игре на контрафаготе, челесте и других удивительных музыкальных машинах, доставшихся нам в наследство от высокой европейской культуры.

Возможно, после гибели моей матери меня спас кларнет, но от Лиллиан мне остались также самодельная венская цитра с узором в цветочек, скрипка и фортепиано. Игрой на фортепиано я занимался серьезно и с полной самоотдачей, хотя после смерти матери обнаружил, что стать классическим пианистом у меня не выйдет. Вместо этого я обратился к причудливым и яростным импровизациям.

Цитру я считал экспериментальным инструментом и ударял по ней обратной стороной рукоятки настроечного ключа, извлекая звук, который, на мой взгляд, отлично подошел бы для саундтрека к героическому фильму про Супермена. Незадолго до смерти мать дала мне один или два урока игры на скрипке, так что на скрипку я много лет даже смотреть не мог, хоть и хранил ее. Теперь я радуюсь, что на шестом десятке лет могу получать огромное удовольствие, осваивая новый музыкальный инструмент.

Еще в том колледже была лаборатория электронной музыки, где среди прочих сокровищ имелся модульный синтезатор Муга. (Я отметил тогда, что университетское начальство считало необходимым закупать недешевое оборудование, и в дальнейшем использовал это наблюдение, когда продавал им системы виртуальной реальности.)

Боб Муг создал надежный технологический язык при помощи простого набора синтезаторных модулей. Я чудесно с ними развлекался и записал на пленку несколько любопытных музыкальных пьес. Я запускал канал обратной связи и настраивал синтезатор на такой уровень чувствительности, что любой громкий звук заставлял его дрожать.

На кафедре математики странные бородатые мужчины целыми днями бились над доказательством теорем, касающихся абелевых групп. Понаблюдать за этим процессом до того, как я стал разбираться в математике, было примерно так же, как получить разрешение войти в святилище храма. Я был там, где и хотел быть. Однажды я не мог уснуть всю ночь от радости, когда впервые понял, почему e в степени i, помноженное на пи, равно минус единице. Эллери мне это объяснял, но я не верил, пока не «врубился» самостоятельно.

Отвратительные биты

Из-за соседства с ракетным полигоном в Университете штата Нью-Мексико довольно рано появилась приличная кафедра информатики.

Вначале информатика занимала меня меньше, чем математика или химия. Изучение таких изобретений человечества, как компьютерные программы, казалось мне вторичным по отношению к истинам, которые превыше людей.

Несмотря на это, я думал, что с помощью компьютеров смогу изучить пожиравшие меня тревоги. В четырнадцать лет меня волновала земная орбита. Такая ненадежная. Мне казалось, мы всего лишь вращаемся в космосе и можем врезаться в Солнце из-за любого тяжелого объекта, оказавшегося рядом. И хотя этого не происходило миллиарды лет, я все же интересовался способами защитить нашу планету, если вдруг когда-нибудь такое произойдет. На этот случай нужно сделать автоматическую систему регулирования, и если ее должны контролировать компьютеры, значит, решил я, надо их изучать.

В те годы работа студента с компьютером заключалась в том, чтобы положить стопку перфокарт в служебное окно, а затем сдать их технику. Техник отдавал перфокарты специалисту более высокого ранга, а уже тот помещал их в величественную машину, к которой до выпуска студентам не позволялось даже подходить. Чтобы узнать результат, надо было получить назначение и принести еще перфокарты.

Ветры в пустыне резкие и пронизывающие. Идти приходилось пригнувшись, а ветер рвал на тебе штормовку, которая хлопала и вибрировала со звуком заведенного мотора. Я не раз и не два видел летающие в небе перфокарты, подхваченные вихрем. Некоторые парили, как белки-летяги. Студенты с паническими криками бежали за ними, но вряд ли кому-то из них удавалось собрать всю стопку обратно. Однажды такое произошло и со мной, но я схитрил и написал программу, лишь бы не сознаваться, что мои перфокарты унес ветер.

Однажды я дожидался своей очереди к окошку, а мои перфокарты лежали стопкой на покрытой отметинами времени деревянной полке, которая проходила вдоль всей стены под афишами о родео и футбольных матчах. Сверху перфокарты были придавлены истрепанным экземпляром «Радуги земного тяготения» («Gravity’s Rainbow»).

Шестое определение VR: совокупность устройств, количество которых постоянно увеличивается, тесно взаимодействующих с человеческими органами чувств и движения и соответствующих их прямому назначению. Шлемы с очками, перчатки, полы с прокруткой, благодаря которым вы ощущаете, что прошли долгий путь в виртуальном мире, в то время как в реальности стоите на месте. Этот список можно продолжать вечно.

Томас Пинчон, автор этого романа, никогда не появлялся на публике, и никто не знал, как он выглядит.

И тут какой-то мужик, стоявший за мной в очереди, пробормотал себе под нос: «Ну и мудак же этот парень».

Кто, я?

Я обернулся и увидел перед собой военного в форме. У него были роговые очки, напряженный взгляд и аккуратно подстриженные белокурые волосы. Он выглядел очень умным.

– Э-э-э… чего? – проговорил я.

– Пинчон! Не показывается людям. Асимметрия информации! Он нас видит, а мы его нет. Пользуется своей властью.

Как можно было сказать такое о замечательном писателе?

– Но ведь у писателей нет власти, – сказал я. – То есть он, наверно, просто хочет, чтобы его не беспокоили. Не похоже, что у него есть ракеты.

– Ты правда не врубаешься. Забавно.

Я попытался удержать последний оборонительный рубеж.

– Если писатель не хочет никому показываться, какой от этого вред? Это же вроде шторки, как фиговый листочек на старинной статуе. Мы ведь не увидим чего-нибудь по-настоящему важного.

– Фиговые листочки – лучшее оружие в информационной войне. Ты определенно ничего не понимаешь, малыш.

И тут наконец подошла моя очередь сдавать карты в служебное окно.

– Э-э… приятно познакомиться. Как вас зовут?

– Ты никогда этого не узнаешь, малыш.

Интересно, что с ним стало.

Козы

Плата за обучение была невысокой – это сейчас она стремится к бесконечности, а в те годы была вполне подъемной – но ее все же нужно было вносить. Эллери зарабатывал не так уж и много, а учеба в колледже была моей прихотью. Проблему решали козы.

Я подружился с козочкой, которая жила около купола. Это было славное благородное животное тоггенбургской породы, похожее на лань. После этого невозможно было не завести еще одну козу, а потом еще одну. Обычно стадам дают названия. Я зарегистрировал свое как «Козье стадо Земной станции».

Затем я научился делать сыр и узнал, как его продавать. Особой конкуренции у меня не было, зато был спрос. В пустыню по состоянию здоровья переезжали жители восточных штатов. Они предпочитали молочные продукты из козьего молока.

Основными моими покупателями были хиппи из местного «сообщества», а также те, кто просто оказывался рядом. Я зарабатывал достаточно, чтобы эта система работала, и экономил.

Идея торговать продуктами из козьего молока, чтобы платить за колледж, может показаться странной, если не знать, что вдоль Рио-Гранде проходил сельскохозяйственный пояс. При Университете штата Нью-Мексико была школа сельского хозяйства (их футбольная команда называлась «Аграрии»), так что мой план выглядел абсолютно нормально.

На то, чтобы дважды в день подоить целое стадо коз, уходило много времени и сил. А ведь еще надо было приводить в порядок их копытца и раскидывать тюки прессованного сена. Но я любил своих козочек.

Можете мне не верить, но это правда: мои козы были приучены соблюдать чистоту и отзывались на имена. Многих из них я назвал именами звезд из скопления Плеяд. Алкиона, Меропа… Я научился подзывать коз сигналами и разговаривал с ними. Они были нубийской породы, и голоса у них были печальные, почти тревожные – так плачет армянский дудук, – а не обычное «мэ-э-э-э-э-э». Я подзывал их попеременно, то по-английски, то имитируя их язык, и они бежали в купол, прямо к доильному станку, где я доил их в чистоте и где молоко охлаждалось быстрее, чем в других молочных хозяйствах.

А еще я играл для них на флейте, как Пан. Я гордился козами Земной станции, но терзался от мысли, что нужно резать детенышей. Увы, для большинства самцов не было другого экономического применения. Я изучил все мифы и легенды огромного мира народного козоводства. Я поил коз отварами с едким вкусом и учил запрыгивать на верх купола. И хотя размер моей выборки был слишком мал для публикации, это работало! Среди детенышей почти не рождалось самцов. Не будет ли хвастовстом сказать, что моя Оникс как-то даже получила приз за лучшее вымя на ежегодной ярмарке штата Нью-Мексико?

Всем студентам предстоял обязательный выбор: спортивная секция либо спецкурс по экономике домашнего хозяйства. Разумеется, я не собирался заниматься спортом вместе с парнями из агрошколы, которые были гораздо старше меня и зачастую намного сильнее. Так что в конце концов я стал единственным мальчишкой, посещавшим уроки шитья. Девчонки были старше и считали меня милым. Подозреваю, что, будь я с ними одного возраста, они бы надо мной насмехались. Некоторое время я шил себе одежду, экономя таким образом еще и на ней. Помню, что у меня получались нелепые плащи, как у Робин Гуда.

Я был моложе большинства ребят в колледже, но через пару лет вполне вписался в коллектив. Предо мной наконец открылась жизнь совершеннолетнего человека, хоть и не вполне нормальным образом.

Эллери учил меня водить машину, хотя посвящение проходило в основном под мои испуганные крики. «Надо быть готовым к тому, что в любое время может случиться что-то плохое. Другие водители на дороге могут оказаться пьяными или убийцами. Твоя машина может внезапно взорваться».

Университет был относительно спокойным и безопасным местом, какое мне и было нужно.

Сейчас ко мне на собеседования для приема на исследовательскую работу приходят талантливые молодые люди. Некоторые из них настолько взвинчены годами, проведенными в атмосфере жесткой конкуренции, что не могут как следует расслабиться и творчески проявить себя. Вся их жизнь, если только они не из богатой семьи, расписана наперед, потому что подчинена выплате огромных студенческих кредитов. Они научатся жить позже, наработав некий стаж, или после того, как начатый ими проект окажется успешным.

Через много лет после того, как я уехал из Нью-Мексико, Эллери, когда ему было уже за восемьдесят, получил докторскую степень в том же университете. Он защитил диссертацию о психологии спортсменок.

Пиксели в реальной жизни

До сих пор помню, как один профессор объяснил мне, что такое пиксель (сокращенно «элемент картинки», англ. picture element), хотя этот термин был новым, странным и запутанным даже для него. Примерно с десяток лет термин использовали в контексте данных, полученных со спутников, и почти ни один компьютер не поддерживал тогда интерактивные пиксели.

Когда в университет привезли партию прототипов пиксельно-графического компьютера Terak, я остался там на всю ночь и запрограммировал в него психоделические мандалы, на которые можно было смотреть в темноте. В те годы было сложно вычислить алгоритм математической функции, которая позволяла бы рисовать настолько быстро, чтобы получались анимированные изображения. Я мечтал, как украдкой приведу девушку в подвал математического корпуса и заворожу ее до утра. Хороший способ произвести впечатление, не сказав ни слова.

Я привык внезапно отыскивать решения на уровне инстинкта. Генераторы колебаний и фильтры синтезатора Муга подсказали мне точный путь. Их можно было почувствовать. А еще колонки в лаборатории с симпатичным корпусом из тика и шерстяной лицевой стороной. Эти материалы не изменяли звук или, по крайней мере, изменяли его не сильно. Колонка была цельным объектом; ее можно увидеть, потрогать. Но и звук – это не некая абстракция, которая существует отдельно от всей остальной реальности.

Все, что существует в мире, в нем проявляется, даже что-то высокотехнологичное, но этот интерактивный компьютер с экраном был другим.

Пиксели были резкими и находились далеко за стеклом. Когда я впервые включил этот Terak, я долго просто смотрел на него, ничего не делая, просто пытаясь прочувствовать пиксели. Дело было не в том, что они резкие или отгороженные стеклом, а в том, что они абстрактные. В самом пикселе не было ничего особенного. Я не знал, как творить из ложных атомов, которые даже не были объективно представлены в реальности. Но я твердо намеревался начать.

Профессор просил меня поработать по гранту Национального научного фонда и создать интерактивную программу для обучения математике. Это было захватывающе. Рабочий процесс приносил больше денег, чем стадо коз, и мне предстояло поехать на крупную конференцию, чтобы похвастаться результатами своей работы. Я написал программу, которая показывала студентам, прошедшим все интерактивные уроки, небольшой фейерверк – в качестве награды.

Стеллажи

Уродливые металлические полки подпирали сложенные из шлакоблоков стены библиотеки Университета штата Нью-Мексико. Широкие рыжеватые плиты были покрыты бороздами и царапинами, а любой звук отдавался гулким эхом, так что всегда можно было узнать, есть ли рядом кто-то еще. Хорошее место, чтобы спрятаться. Я проводил там довольно много времени; до сих пор помню самые классные отделы, в которые почти никто не заглядывал.

Это был уголок со странными журналами из Нью-Йорка, посвященными искусству. Зернистые фото художников-акционистов, которые смотрелись бы еще эпатажнее, если бы снимки были без зерна, плохо отпечатанные стихи, завораживающие еще и тем, что местами их было совершенно невозможно прочесть. Нарочито-вопиющая примитивность публикаций по концептуальному искусству 1970-х годов была невероятно крутой. То, что в библиотеках Нью-Йорка или Сан-Франциско то же самое появлялось на полгода раньше, просто бесило.

Но в основном я восхищался. Ведь в библиотеке была обширная коллекция старинной музыки и десятки журналов о причудливой геометрии. У отделов естественно-научной и математической литературы был самый богатый фонд в библиотеке, и – о боже мой – это они виноваты, что я просто с ума сходил от Коксетера[12].

Некоторые из самых первых книг по программированию были разделены на две части. В одной говорилось о системном подходе к реальности и будущем человечества. Она была заумной. Во второй половине рассказывалось о личном опыте в программировании. Она была полной откровений и не такой сухой.

Например, в первой части книги «II Cybernetic Frontiers» Стюарта Бранда было интервью с Грегори Бейтсоном[13] о том, как кибернетика изменит общество и наше представление о мире. Вторая часть рассказывала о первой сетевой видеоигре Spacewar! и фанатиках, помешавшихся на ней.

Другая книга была просто вызовом печатному делу, резким и ироничным, как те самые нью-йоркские журналы о концептуальном искусстве. Я говорю о книге Теда Нельсона «Computer Lib / Dream Machines». Некоторые ее главы было невозможно прочесть из-за чудовищно мелкого шрифта, но она зачаровала меня, стала проблеском земли обетованной в густом тумане. Это была книга-перевертыш с двумя обложками. Под одной скрывалось повествование о том, как компьютеры приведут к появлению идеальной политики, особенности которой в книге были либо неотчетливо сформулированы, либо нечитаемы. Если книгу перевернуть, в ней можно было найти подборку историй и картинок о психоделическом цифровом будущем. Эффект, конечно, был потрясающим и приводил в замешательство[14]. Зачем продвигать идеи народной культурной революции в упаковке, которую нельзя развернуть?[15]

Эти книги отражали раскол, который произошел на заре программирования и до сих пор не сгладился: разделение на комплексный и личный подход.

Я предпочитаю личный. Это забавно. В комплексном подходе есть тенденция культивировать утопические фантазии, так что он опасен.

Копание в дальних углах библиотеки напомнило мне о полках с книгами и пластинками в начальной школе Хуареса. Я подумал, а не найдется ли и здесь что-нибудь новое, такое же невероятное, как «Сад земных наслаждений».

Премия

Это невероятное скрывалось в самом скучном академическом журнале, какой только можно вообразить. Я говорю о занятной работе Айвена Сазерленда.

В наши дни меня иногда называют отцом-основателем виртуальной реальности. Я обычно отшучиваюсь, что это зависит от того, кого считать ее матерью-основательницей. Начало виртуальной реальности положили множество ученых и предпринимателей.

Айвен основал целую область компьютерной графики – Sketchpad и защитил докторскую диссертацию в 1963 году.

Sketchpad не был похож на устройство, с которого вы, возможно, читаете эту книгу, в нем не было пикселей – их стали широко использовать гораздо позже.

Вместо пикселей применялся электронный луч, он перемещался в разные стороны и создавал ряды, из которых и состояло изображение на экране, как у старого телевизора с катодно-лучевой трубкой. Этим лучом можно было водить по экрану так же, как рука водит карандашом, вычерчивая линии, складывающиеся в схематичные фигурки и изображения контуров (как на моих экранах в доме с привидениями).

На основе этого совершенно немудреного принципа Айвен не только изобрел, но и развил одну из самых перспективных коммуникаций – обмен информацией на экране. Его влияние было впечатляющим. Итоговую версию часто называют самой лучшей демонстрационной моделью в истории[16].

Чуть позже, в 1965 году, Айвен предложил модель налобного трехмерного дисплея, который назвал «совершенным», а в 1969 году сконструировал эту модель. Сегодня она известна как дамоклов меч, хотя на самом деле так называлось свисавшее с потолка крепление, которое удерживало эти очки-шлем. Место, которое можно было увидеть с помощью дамоклова меча, Айвен называл «виртуальным миром» – термин принадлежит теоретику искусства Сьюзен Лангер.

Седьмое определение VR: более грубая моделируемая реальность способствует пониманию глубины физической реальности. Прогресс виртуальной реальности в будущем подпитает человеческое восприятие, и люди научатся открывать все большие глубины физической реальности.

Я уже слышу брюзжание знатоков виртуальной реальности. Это далеко не единственная деталь истории VR, которая не предполагает спора о том, кто был первым, но о которой тем не менее спорят. Виртуальная реальность до сих пор воспринимается как огромная новая неисследованная территория, при виде которой в человеке пробуждается завоеватель. Любой, кто становится частью какого-то дела, хочет привнести в него свой вклад – придумать новый термин или заявить о своем первенстве, чтобы его запомнили. Это всегда вызывает громкие споры, которые могут просочиться даже в повествование о нашей древней истории.

В этой книге отображены мои личные взгляды; это не попытка всеобъемлющей исторической ретроспективы и не комплексное исследование идей. И все же я постараюсь быть честным.

Если говорить о первых шлемах с дисплеями, напоминающих те, которые сейчас применяются в виртуальной реальности, то Philco действительно еще за несколько лет до работы Айвена создавала усовершенствованных роботов с дистанционным управлением, а великолепный Мортон Хейлиг[17] делал устройства для стереопросмотра фильмов. Не говоря уже о радикально настроенных деятелях искусства 1950-х годов, которые надевали на голову шлемы с телевизорами, иронически показывая, что общество находится во власти зарождающейся поп-культуры.

Однако ничто из этого не предполагало синтез интерактивного вторичного мира неограниченных вариантов, которые уравновешивали движение головы (создавая иллюзию того, что мир неподвижен), так что, с моей точки зрения, именно Айвен создал первый шлем, который можно считать устройством виртуальной реальности.

Работа Айвена была спрятана на самом видном месте. Он не обладал яркостью Маршалла Маклюэна, но, возможно, оказал куда большее влияние на медиатехнологии будущего, чем все, кто работал в 1960-х годах. В его труды приходилось вчитываться, потому что его манера представлять свои проекты была обманчиво сухой.

Я люблю вспоминать первые шаги компьютерной науки, потому что тогда можно увидеть, что все машинные вычисления – это изобретение.

В компьютерах нет ничего неизменного. Но мы поместили в них такое огромное количество битов, что нам зачастую приходится прилагать слишком много усилий, чтобы запомнить, что каждый кирпичик здания, в котором мы живем, есть не что иное, как неотступная мысль, которую однажды кто-то воплотил.

Пристаю к прохожим с рассказами об Айвене

Именно здесь, в строгом Техасе, стал осуществим тот мысленный эксперимент, который я придумал еще в детстве: «Сад земных наслаждений». В Мексике он напоминал скорее театр. Работа Айвена была для меня вызовом, потому что каждое предложение покоряло меня, и я останавливался передохнуть, а потом читал снова. Возможно, ощущения даже усиливались из-за того, что у меня не было возможности увидеть фильм о демонстрационных моделях Айвена в действии, я мог их себе только представить.

Я был заядлым мечтателем. Часто я представлял, каково это – быть облаком, скользящим по склону горы, или самим склоном горы и чувствовать, как на твоей коже на протяжении веков разрастаются деревни, в плоть врастают каменные соборы, а крестьяне щекочут тебя, возделывая землю. Я мечтал о фантастических вещах, описать которые было невозможно. Мир, тот, что снаружи, где были другие люди, казался медленным, неловким и закостенелым. Я стремился узнать, что творится в голове у окружающих. Хотел показать им, что я изучал во сне. Я представлял себе виртуальные миры, которые никогда не утратят ярких красок, ведь люди будут постоянно делиться друг с другом сюрпризами. Без этого средства я чувствовал себя запертым в ловушке. Почему, ну почему оно тогда еще не появилось?

В то время виртуальные миры по-прежнему состояли из контуров и схематичных фигурок, как в Sketchpad. Все просто: пол обозначаем решеткой, используем простые геометрические формы.

Лишь недавно на компьютерах наконец-то начали визуализировать не контуры, а полноценные статичные изображения. Еще отнюдь не движущиеся или интерактивные изображения. Компьютеры, как маленькие дети, научились закрашивать карандашом пространство между линиями. В журнале, посвященном компьютерной науке, было помещено изображение куба с заштрихованными сторонами!

Это был всего лишь куб, но он бы нарисован компьютером. Со временем компьютеры будут становиться все мощнее, когда-нибудь будут и деревья, и небеса, и моря, и звери. Получится создать не только «Сад земных наслаждений», а вообще любой сад!

В конце концов, удастся создать любое место и войти в него с помощью того устройства, что свисает с потолка. Другие люди тоже смогут быть там вместе с тобой, точно так же, как в сетевой видеоигре, о которой писал Стюарт Бранд, и не обязательно это место будет космическим кораблем. Эта мысль оказалась такой сильной, что у меня кровь прилила к голове, и мне пришлось немного посидеть на полу.

Я тут же загорелся идеей о возможности находиться в таком месте сразу нескольким людям, идеей о новом типе социальной реальности. Мне казалось, что «социальную версию» виртуального мира надо будет назвать виртуальной реальностью. Это, в свою очередь, потребует, чтобы у людей в виртуальной реальности были тела, чтобы можно было видеть друг друга, и так далее. Но для всего этого придется дождаться, когда появятся усовершенствованные компьютеры.

Мне было пятнадцать, и меня едва не подбрасывало от волнения. Мне было необходимо кому-то об этом рассказать. Я помню, как выбежал из библиотеки, уже не стараясь вести себя тихо, помню, как подбегал к незнакомым прохожим на улице под палящим солнцем Нью-Мексико.

«Только взгляните на это! Мы сможем помещать друг друга в свои мечты с помощью компьютеров! Все, что только можно себе представить! И теперь не только у нас в голове!» А потом я рисовал руками в воздухе куб перед какой-нибудь случайной несчастной душой, и этот человек вежливо обходил меня стороной. Почему люди были настолько слепы, что не видели самого замечательного, что происходило в мире?

(Пожалуйста, помните, что это было еще до появления интернета, так что если вы хотели заговорить с незнакомцем, у вас не было иного выбора, кроме как подойти к нему.)

Глава 4

За что я люблю виртуальную реальность (об основах)

Напомню, что в этой книге есть две разновидности глав. В одних я рассказываю свою историю, а в других исследую тему виртуальной реальности. Это первая из глав второй разновидности. Здесь я представлю некоторые общие понятия о VR и расскажу о разных аспектах систем виртуальной реальности, например о системе визуальных устройств отображения.

Что показывает зеркало

Несмотря на то, что виртуальная реальность становится все более доступной, она по-прежнему радует уже тем, что о ней можно просто думать.

Один из способов – поупражняться с помощью сюрреалистических мысленных экспериментов. Представьте вселенную, в которой человек словно заново родился: у него нет еще стереотипного мышления и моделей фиксированных действий, сложившихся за века эволюции. Это пустота в форме человека. Что можно сказать о среде, которая его окружает и взаимодействует с ним, влияя на его развитие?

Идеальную виртуальную реальность можно представлять как сенсомоторное зеркало; перевернутое отражение человеческого тела, если угодно.

Например, для отработки визуального аспекта в VR нужно просчитать, что должны видеть ваши глаза в виртуальном мире, когда вы смотрите по сторонам. Ваш взгляд блуждает, и компьютер виртуальной реальности должен постоянно и очень быстро рассчитывать, какая панорама перед вами открылась бы, если бы виртуальный мир был реальностью. Когда вы оборачиваетесь и смотрите вправо, виртуальный мир в качестве компенсации должен повернуться налево, создавая иллюзию, что мир статичен и не зависит от вас.

Восьмое определение VR: технология, которая дает мозгу стимул заполнить пробелы и перекрыть ошибки симулятора, чтобы имитируемая реальность выглядела лучше, чем она способна.

Давным-давно я с наслаждением рассказывал о базовых принципах виртуальной реальности тем, кто никогда о ней не слышал. Люди просто слетали с катушек, впервые узнав о них!

Чтобы создавать иллюзорный мир, система виртуальной реальности должна стимулировать наше сенсорное восприятие, в зависимости от того, какие сенсоры человека в данном случае задействованы. Так, глазам нужен экран дисплея, а ушам – динамик. Но в отличие от предыдущих мультимедийных устройств, каждый компонент виртуальной реальности должен функционировать в тесной связи с реакцией человеческого тела.

Или, выражаясь более конкретно:

Совершенная система виртуальной реальности будет включать в себя достаточно дисплеев, приводов, сенсоров и прочих устройств, которые позволят переживать вообще что угодно. Стать любым животным или инопланетным существом в любой среде, делать что угодно предельно реалистично.

Слово «любой» указывают во многих определениях, но со временем большинство исследователей стали с подозрением относиться к употреблению этого слова и ему подобных. Что же не так с этим коротким и, на первый взгляд, невинным словом?

Моя точка зрения такова: неважно, насколько далеко мы заглядываем в будущее, никогда даже самая лучшая система VR не сможет в полной мере соответствовать всем нашим ощущениям и измеряемым параметрам, которые можно получить от человека. Чем бы ни была виртуальная реальность, она всегда стремится к конечной точке пути, которой, возможно, никогда не получится достичь. Хотя в этом не все со мной согласны.

Некоторые эксцентрики от виртуальной реальности считают, что VR в конце концов станет «лучше» нервной системы человека, а потому попытки ее усовершенствовать больше не будут иметь смысла. VR станет настолько хороша, насколько люди смогут ее оценить.

Я не рассматриваю ситуацию под таким углом по той простой причине, что у нервной системы человека есть фора в сотни миллионов лет эволюции и в особых случаях она может настраиваться на квантовый предел реальности. Например, сетчатка глаза может реагировать на один фотон. Думая, что технологии смогут превзойти наше тело, мы забываем о том, что нам уже известно о нашем организме и физической реальности. Во Вселенной не существует предела для высоких уровней, и человеческий организм уже настроен на ее волну так, чтобы соответствовать развитию Вселенной, насколько это возможно, там, где это необходимо.

Всегда будут существовать обстоятельства, в которых иллюзия, созданная при помощи мультимедийных технологий, независимо от того, насколько она качественная, будет немного неуклюжей по сравнению с физической реальностью. Подделка будет грубее и медленнее; линии – менее изящными[18].

Но это не дает основания считать, что созданные нами имитации не превзойдут человека ни в чем.

Имея дело с виртуальной реальностью высокого качества, мы начинаем лучше разбираться в том, что нас окружает. VR учит нас четче воспринимать действительность, но только до тех пор, пока качество ее последней версии не перестает казаться таким высоким. Смысл усовершенствования виртуальной реальности в том, чтобы ее новейшая версия всегда считалась устаревшей.

С помощью виртуальной реальности мы узнаем, что делает настоящей физическую реальность. Мы каждую секунду исследуем окружающий мир физически и мысленно, по большей части неосознанно. Взаимодействие с виртуальной реальностью высокого качества улучшает нашу способность понимать телесность и наслаждаться ею. К этой теме я вернусь еще не раз.

Мозг человека не стоит на месте; он удивительно пластичен и адаптивен. Если машину времени все же когда-нибудь изобретут, станет возможно взять человека из настоящего и переместить его в крайне сложно организованную виртуальную реальность в будущем. Этого человека получится одурачить. Точно так же будет одурачен и человек из прошлого, которого мы поместим в одну из систем виртуальной реальности наших дней.

Перефразируя Авраама Линкольна: можно обмануть часть людей с помощью виртуальной реальности, существующей сейчас, и всех подряд при помощи виртуальной реальности будущего, но нельзя обмануть всех людей при помощи виртуальной реальности, существующей в настоящем[19].

Причина кроется в том, что познавательные способности человека не стоят на месте и в основном будут обгонять развитие виртуальной реальности.

Благодаря развитию технологий виртуальной реальности наши естественные исследовательские способности будут становиться все лучше, мы научимся новым приемам различения реальности и иллюзии.

И нынешняя естественная сетчатка, и искусственная сетчатка будущего несовершенны, несмотря на все наши иллюзии на их счет, но такова судьба всех передатчиков. Мозг будет постоянно играть с этими иллюзиями, узнавать и испытывать их. Палец, прижатый к податливому материалу, сенсорная клетка, возбуждающая нейрон, который передает мозгу сигналы, когда совершено нажатие, – это движущие силы нашего обучения. Их непрекращающийся поток все время будет влиять на развитие нашего восприятия.

Глагол, а не существительное

При описании того, как люди взаимодействуют с реальностью, исследователи VR всегда предпочитают глаголы существительным. Граница между человеком и остальной Вселенной больше напоминает игру-стратегию, а не фильм.

Тело и мозг постоянно знакомятся с реальностью и испытывают ее. Реальность противодействует. С точки зрения мозга, реальность – это ожидание того, каким будет следующий момент, но это ожидание нужно постоянно регулировать.

В виртуальной реальности это постоянное ожидание и ощущение движущей когнитивной силы становятся ощутимыми (вспомним опыты с гигантской рукой)[20].

Так как же смоделировать альтернативную реальность? На самом деле, смысл виртуальной реальности не в имитации реальности, а в стимуляции нейронов мозга.

Актуальные определения виртуальной реальности всегда связаны с процессом приближения к идеалу, а не с достижением этого идеала. Все-таки реалистичной науку делает подход, а не достижение. (Если вам недоступно такое понимание науки, пожалуйста, прочтите сноску.)[21]

Постепенный путь научного прогресса преисполнен величия. Требуется некоторое время, чтобы к нему привыкнуть, но если разглядеть его, то шаг за шагом появляется доверие к науке.

Я ценю бесконечную неуловимость совершенной, уже законченной виртуальной реальности. Реальность, в том числе и виртуальную, никогда нельзя познать в полной мере.

Недостаток, которого нужно избегать

Пониманию мешает то, что популярные метафоры для нервной системы основаны на стандартных технических устройствах, которые работают по принципам, чуждым нашему мозгу. Например, глаза привычно сравнивают с камерами, уши – с микрофонами, а мозг – с компьютером. Мы представляем себя USB-устройством Мистер Дурашка.

Метафора получше: голова – это шпионская подводная лодка, засланная в мир экспериментально выяснить, что там творится. Камера, поставленная на штатив, обычно дает более четкое изображение, чем камера, которую держат в руке. А глаза наоборот.

Если держать голову неподвижно, закрепив ее фиксатором, и, для полноты картины, блокировать активность мышц, которые позволяют глазам двигаться в глазницах, вы как бы поставите свои глаза на штатив. Поначалу вы будете видеть все, как прежде, хотя может возникнуть ощущение, что вы смотрите фильм. А затем произойдет нечто ужасающее. Мир вокруг вас выцветет до блекло-серого цвета, а потом исчезнет.

Зрение зависит от постоянных экспериментов нервной системы, реализуемых по большей части через движения головы и глаз. Оглянитесь вокруг и обратите внимание на то, что происходит при малейшем повороте головы, на который вы только способны. Я серьезно, оторвитесь на минуту от чтения, оглянитесь и сосредоточьтесь на том, что видите[22].

Двигайте головой так медленно, как только сможете, и вы заметите, что края предметов на разном расстоянии по-разному сочетаются друг с другом, реагируя на движение. В профессиональных кругах это называется «параллакс движения». Это значительная часть трехмерного восприятия.

Вы также заметите незначительные изменения освещения и текстуры многих предметов. Посмотрите на кожу другого человека и увидите, что, когда медленно двигаете головой, вы словно вглядываетесь внутрь кожи. (При движении глаз кожа визуально изменяется; при этом получается, что и кожа, и глаза эволюционируют вместе.) Если вы посмотрите на другого человека, причем очень внимательно, то увидите, как между вами проскакивает огромное количество едва заметных сигналов. Это тайный язык видимых движений тела, который используют все люди.

Девятое определение VR: исследование сенсомоторного цикла, соединяющего людей с их миром, и способы его настройки инженерными методами. Это исследование бесконечно, потому что люди постоянно меняются.

Если вы не способны воспринимать такие вещи, попробуйте ненадолго зайти в виртуальную реальность, а затем выйдите и попробуйте снова.

Зрение работает за счет отслеживания и обнаружения изменений, а не стабильности. Таким образом, нейроны ожидают, что они увидят. Ваша нервная система действует подобно научному сообществу; она невероятно любопытна, постоянно проверяет на прочность окружающий мир и делает предположения о его изменениях в следующий миг. Система виртуальной реальности успешна, когда она на время убеждает «сообщество» уцепиться за альтернативную гипотезу. (Если VR станет успешной на постоянной основе, мы получим новую разновидность катастрофического провала в политике. Однако чем больше мы будем узнавать об успешном опыте временных достижений в VR, тем меньше вероятность того, что нас постигнет столь безрадостная участь.)

Как только нервная система получит достаточно сигналов для восприятия виртуального мира нейронами мозга, виртуальная реальность начнет восприниматься как настоящая, даже более настоящая, чем она должна быть, что будет ее выдавать.

Нервная система целостна, она каждый раз выбирает один внешний мир, в который верит. Задача системы виртуальной реальности состоит в том, чтобы вытолкнуть нервную систему в место, где мозг на какое-то время поверит в виртуальный мир вместо физического.

Технология обнаружения себя

Виртуальная реальность – тема, которую сложно объяснить, потому что ее сложно сформулировать. VR непосредственно связана со всеми прочими дисциплинами. Я посещал кафедры математики, медицины, физики, журналистики, живописи, когнитивных наук, управления, бизнеса, кинематографии и, конечно же, информатики, и все эти визиты были непосредственно связаны с моей работой в рамках дисциплины виртуальной реальности.

Для меня величайшая ценность виртуальной реальности заключается в том, что она нейтрализует вкус.

Любой из нас привыкает к самым базовым ощущениям жизни и нашего мира, мы принимаем их как должное. Однако как только наша нервная система адаптируется к виртуальному миру, а затем мы возвращаемся в реальность, то у нас появляется шанс заново пережить рождение в микрокосме. Самая заурядная поверхность, будь то дешевая древесина или обычная земля, на короткое время становится украшенной бесконечным числом деталей. Смотреть в глаза другого – напряжение почти запредельное.

Виртуальная реальность была и остается откровением. И это не просто усилитель внешнего мира, который открывается тебе заново. Наступает момент, когда замечаешь, что даже когда в VR все изменяется, ты сам – нет, ты остаешься там, в центре, и переживаешь происходящее, каким бы оно ни было.

После того как моя рука стала великанской, оказалось естественным экспериментировать дальше, превращаясь в животных, в иных созданий или даже в одушевленные облака. Изменив свое тело, насколько возможно, начинаешь ощущать удивительный эффект. Все в тебе и мире вокруг может измениться, но ты все равно остаешься тем, кто ты есть.

Десятое определение VR: реальность с когнитивной точки зрения – это ожидание мозгом следующего момента. В виртуальной реальности мозг на какое-то время убеждают ожидать происходящего в иллюзорном мире, а не в реальном.

Этот опыт настолько прост, что его сложно передать. В повседневной жизни мы привыкаем к чуду собственной жизни. Оно воспринимается как нечто заурядное. И может возникнуть ощущение, что весь мир, включая нас самих, – не что иное, как механизм.

Механизмы состоят из модулей. Если запчасти от автомобиля заменить одну за другой запчастями от вертолета, то в конце концов у вас получится или вертолет, или невнятная куча хлама, но точно не автомобиль.

В виртуальной реальности вы можете убирать элементы один за другим. Можно убрать комнату и заменить ее на Сиэтл. Потом убрать собственное тело и заменить его телом великана. И вот все части убраны, но при этом вы сами никуда не делись и ощущаете перемены, оставаясь собой. Вы отличаетесь от автомобиля или вертолета.

Центр ваших переживаний останется неизменным даже после того, как изменится ваше собственное тело и весь остальной мир. Виртуальная реальность счищает явления и раскрывает нам, что такое настоящее сознание. Виртуальная реальность – это технология, которая показывает вам вас самих.

Нет никакой гарантии, что турист в виртуальной реальности заметит самую важную достопримечательность. Этот базовый аспект моей работы проходил мимо меня до тех пор, пока я не столкнулся с ошибками в VR, например с великанской рукой. Мне бы очень хотелось знать, какой порог элементов устанавливают другие, чтобы оценить простейший и наиболее глубокий признак ощущения виртуальной реальности.

Поскольку технология меняет все, у нас появился шанс обнаружить, что мы можем заново открыть в самих себе нечто, что выходит за пределы технологий.

Виртуальная реальность предоставляет самый гуманистический подход к информации. Она предполагает сосредоточенную на внутреннем мире концепцию жизни и программирования, полностью противоположную той, что стала привычной для большинства людей[23], и последствия этой смены вектора масштабны.

Исследователям виртуальной реальности приходится признать реальность внутреннего мира, потому что без него сама идея VR была бы абсурдной. Страница человека в Facebook может существовать после его смерти, а его опыт в виртуальной реальности не может. Для кого тогда опыт виртуальной реальности, если не для вас?

Виртуальная реальность позволяет прочувствовать свое сознание в чистом виде. Вот она, фиксированная точка в системе, где все остальное может изменяться.

Внутри виртуальной реальности вы со своими друзьями можете пережить полет, стать сияющими ангелами, парящими над чужой планетой, покрытой слоем живых золотых стрел. Подумайте о том, кто находится там, пока вы парите над этими золотыми стрелами.

Большая часть технологий усиливает ощущение, что реальность – это просто море устройств; ваш мозг, ваш мобильный телефон и операционная система на базе Облака объединяются в единый супермозг. Вы говорите с Сири или Кортаной[24] так, как если бы они были людьми.

Виртуальная реальность – это технология, которая акцентируется на ваших субъективных переживаниях. Она доказывает, что вы реальны.

Глава 5

Ошибка системы (о темной стороне VR)

Андроид-параноик

После смерти матери я смог выйти из больницы благодаря словосочетанию «Выбор жизни». Но когда я стал подростком, другие словосочетания чуть снова не отправили меня в больницу.

Эллери дал мне свой экземпляр книги «The Human Use of Human Beings» Норберта Винера, когда я поступил в колледж и проявил интерес к информатике. Это абсолютно ужасающая книга, написанная настолько рано, что Винеру пришлось приводить определения базовых терминов. Он сформулировал подход к будущему вычислений, которое назвал кибернетикой.

Винер понимал, что в один прекрасный момент, когда компьютеры целиком и полностью встроятся в дела людей, нам останется лишь воспринимать людей и компьютеры как части одной системы. Сейчас это может показаться очевидным, но в то время это был просто триумф дальновидности[25].

Винер не был популярен в период зарождения программирования. Его пережили критики, которые писали о нем в нелестных, на мой взгляд, терминах. Каким бы он ни был человеком, и этого я совершенно не знаю, он обладал ясностью ума, которая свойственна любому первопроходцу в области новых идей.

Термин «искусственный интеллект» появился (на конференции в Дартмуте в конце 1950-х годов) в том числе потому, что многих своих коллег Винер раздражал и они были вынуждены предложить альтернативное название, ведь кибернетика начала завоевывать популярность и ассоциировалась с именем Винера. Предложенная ими альтернатива отличалась по смыслу от первоначального варианта.

Термин «искусственный интеллект» отражал качества компьютеров будущего безотносительно людей, предполагая, что компьютеры станут автономными единицами, которые будут существовать, даже если люди вымрут, даже если не останется никого, кто будет за ними наблюдать.

В противоположность ему термин «кибернетика» предполагал только то, что компьютеры и людей нужно рассматривать в контексте друг друга. Он не имел отношения к метафизике.

Винер был прав: «искусственный интеллект» внес путаницу. Ближе к концу книги я вернусь к рассуждениям об искусственном интеллекте, но пока давайте рассмотрим, что мог значить ход мыслей Винера для виртуальной реальности.

Уравнение ужаса

С помощью этого уравнения можно пояснить, что делает работу Винера ужасающей:

Закон Мура

Тьюринг × (Павлов, Уотсон, Скиннер) = Зомби-апокалипсис

Вторая мировая война оставила после себя чувство ужаса; ощущение, что вся деятельность человека может оказаться во власти технологий. Нацисты эксплуатировали новые технологии как кинопропаганду, вовлекая все большее количество людей в индустриализованную версию геноцида. Моя мать, которой едва ли суждено было выжить, была крохотным пикселем на этом сером фоне.

После войны все недоумевали, как такое могло произойти. Может ли это случиться снова? Поймем ли мы, что происходит, в самом начале? И что нам делать потом?

Одиннадцатое определение VR: дисциплина, расположенная в центре вообще всего.

После войны люди стали бояться контроля над сознанием. Психологи Иван Павлов, Джон Уотсон, Беррес Скиннер в разное время продемонстрировали, что с помощью контролируемой обратной связи можно добиться изменений в поведении. Этот же тяжелый металлический привкус паранойи нового времени сразу узнается в работах Уильяма Берроуза, Томаса Пинчона, Филипа Дика и всего направления киберпанка, а на самом деле всей научной фантастики. Все началось с далеких от науки людей, опасавшихся контроля над сознанием, а закончилось хвастовством некоторых ученых о том, как они упивались властью в своих лабораториях.

Некоторые из первых бихевиористов смотрели на всех свысока – словно у них было право заявлять, что других людей можно проектировать в лаборатории или в обществе – как при тоталитарных режимах; создавалось впечатление, что другие подходы к изучению людей не актуальны.

Павлов первым позвонил в колокольчик, когда подопытная собака ела, и доказал, что может вызвать у собаки слюноотделение и не давая ей еды, а только звоня в колокольчик. Уотсон провел жестокий эксперимент «Маленький Альберт». Он пугал младенца, когда рядом с ним находились животные, с целью доказать, что может навсегда заставить человека бояться зверей. А со Скиннера началось официальное применение экспериментального ящика для выработки у лабораторных животных условного рефлекса.

Поп-культура свела бихевиоризм к устройствам. Вы отправляете посты в Twitter ради мгновенного одобрения и внимания, даже если вы президент. У вас капает слюна, как у собаки, которая слышит свисток. Ящик Скиннера стал архетипом. У человека в ящике Скиннера возникает иллюзия контроля, хотя на самом деле это его контролирует ящик или тот, кто находится снаружи.

Здесь нужно обозначить основное различие, и сделать это непросто. Меня отталкивала культура бихевиористов, но не сам бихевиоризм, который мог принести пользу науке. Раньше я думал дрессировать коз, демонстрируя пример полезного применения бихевиоризма, но теперь считаю, что мог бы воспользоваться методиками когнитивно-поведенческой терапии.

В колледже мне не давала покоя проблема, как провести границу между полезной наукой и пугающим упоением властью. В моей голове роились мысли, которые иногда не давали мне заснуть по ночам. «Наука нужна нам, чтобы выжить; кроме того, она прекрасна. Но ученые могут пугать. Наука, если ее утрируют страшные ученые, может нанести ужасный вред. Как можно тогда заниматься наукой, если мы не всегда ее заслуживаем?»

Больше всего в бихевиоризме меня расстраивал налет анти-гуманности, стремление к известности за счет садистских экспериментов. Любую технологию можно использовать, чтобы придумывать новые формы жестокости. Но зачем?

Бихевиоризм не единственная фабрика паранойи. Генетика полезна и подкреплена фактами, но иногда генетики начинают строить основанные на евгенике утопии, ужасно антигуманные и вредоносные. Ученые приняли участие в истреблении моих родных, из-за них мою мать мучили в заключении, как и миллионы других людей.

Если хотите пережить чувство паранойи, схожее с тем, которое испытал я, когда начал изучать информатику, рекомендую посмотреть оригинальную версию фильма «Маньчжурский кандидат». Американского солдата подвергли идеологической обработке не посредством пропаганды, стокгольмского синдрома или других уловок, которые люди практикуют при взаимодействии друг с другом. Этот солдат прошел безжалостную процедуру, сведенную к единственному алгоритму «стимул – реакция». В «Заводном апельсине», а также многих других книгах и фильмах показана обработка сознания по типу экспериментов Скиннера.

Что может быть ужаснее мысли о том, что какой-то тип в белом халате управляет тобой, как персонажем из видеоигры, а ты об этом даже понятия не имеешь?

Фильмы и романы послевоенного периода примерно до конца прошлого века важную роль в контроле над людьми отводили гипнозу и гипотетической сыворотке правды. Но эти сюжеты не были выдумкой! Сотрудники ЦРУ на самом деле давали людям ЛСД – без малейшего их на то согласия – чтобы посмотреть, поможет ли это контролировать человеческое сознание.

Винер высказал мысль, что компьютеры могут стать достаточно мощными, чтобы управлять более сложноорганизованными ящиками Скиннера. Эти ящики будут более эффективны, их будет сложнее распознать, и поэтому они намного страшнее. Если читать Винера вдумчиво, станет ясно, что при наличии достаточно хороших сенсоров, достаточно высоких вычислительных мощностей и при достаточно высоком уровне сенсорной обратной связи можно поместить в ящик Скиннера бодрствующего человека, и он не будет этого осознавать. Винер успокаивает читателя, указывая на то, что сконструировать такое огромное компьютеризированное приспособление и подвести к нему сеть коммуникаций будет настолько сложно, что такая опасность существует лишь в теории.

Биполярные биты

Лишь через несколько месяцев после первых фантазий о компьютерной графике меня настигла тягостная мысль. Она была настолько ужасной, что я выкинул ее из головы сразу, как только она пришла мне в голову; она жгла меня. Но потом, спустя годы, я время от времени снова сталкивался с этой черной мыслью и постепенно пришел к согласию с нею – но об этом дальше.

Мысль была о том, что технология виртуального мира, в сущности, идеальный аппарат для создания совершенного ящика Скиннера. Виртуальный мир мог бы стать самой страшной технологией из всех существующих.

Напомню, что в то время виртуальные миры состояли из спартански сдержанных однотонных линейных изображений и посмотреть на них удавалось в редких случаях, через огромные промышленные приспособления нескольких лабораторий.

Но я много фантазировал, как выглядела бы новая технология, и мне, наверное, это даже снилось. В моих мечтах она была прекрасной, выразительной и чуткой. Она была как картины Босха, музыка Баха и шоколад вместе взятые. Мою руку можно было бы измерить, или она превратилась бы в некий естественный придаток, может быть, в руку, а может, и в крыло. В один прекрасный день я бы пролетел через множество Мандельброта, смог бы программировать с помощью танца, сочинять музыку вместе с друзьями, выращивая воображаемые растения.

Я пришел в ужас от одного слова в этом абзаце – «измерить».

Винер размышлял, как компьютеры могли бы вписаться в мир. До того времени применение компьютеров ограничивалось решением абстрактных формальных задач, взломом секретных кодов или расчетом траекторий ракет. В специальное окно техникам подавали стопки перфокарт. В подобных случаях существует дискретный момент, когда оператор вводит в компьютер входные данные, например зашифрованное вражеское послание, а затем запускает программу и читает данные на выходе. Более того, формальные определения вычисления, данные Тьюрингом и фон Нейманом, впервые были сформулированы на основе этой модели, включающей в себя стадии дискретного ввода, обработки данных и вывода.

Двенадцатое определение VR: технология, которая позволяет заново открыть себя и прочувствовать это.

Но что, если компьютеры будут работать не с перерывом, а все время, взаимодействуя с миром, встраиваясь в него? А ведь именно таким и был прототип, разработанный Айвеном Сазерлендом!

«Кибер» по-гречески означает связь с управлением кораблем. Когда идешь под парусом, нужно постоянно приспосабливаться к изменениям ветра и волн. Айвен хотел наделить свой прототип сенсорами, измеряющими мир, механизмами воздействия на него и встроенным в мир компьютером. Он бы немного напоминал робота-матроса, даже если бы был закреплен на одном месте. Возможно, он мог бы смотреть глазами-камерами, у него могли бы появиться несколько клавиатур для текстового ввода, а затем он выводил бы изображения на экран или, возможно, контролировал аппаратное обеспечение. Потому и «кибернетика».

Такое виденье программирования было представлено в «Космической одиссее 2001 года».

Компьютер HAL находится не в теле андроида, который может ходить; он просто часть окружения. Тем не менее он тут. Компьютер управляет полетом космического корабля и тем, что происходит снаружи.

А теперь рассмотрим ящик Скиннера. Из чего он состоит? Есть измерения существа, к примеру крысы, которая находится в ящике. Нажала ли она на кнопку? Пошла обратная связь. Появится ли пища? Что запускает действие, когда данные получены? Во время первых экспериментов процесс контролировал живой человек, сейчас этим занимается алгоритм.

Компоненты ящика Скиннера и кибернетического компьютера, в сущности, одни и те же. Возможно, это слишком элементарное наблюдение для современности, но во времена моей юности эта связь была ошеломляющим открытием.

Чтобы система виртуальной реальности работала хорошо, необходимо, чтобы она включала в себя самые лучшие технические возможности восприятия человеческой активности. Тогда она смогла бы создать практически любое переживание посредством обратной связи. Может статься, что VR окажется опаснейшим изобретением в истории.

Стойте, перестаньте так думать! Назад! Подумайте о чем-нибудь другом. Научитесь играть на флейте сякухати, поезжайте в путешествие по экзотическим местам, избегайте Мысли.

Глава 6

Путь

Купол завершен

Мне было семнадцать, когда купол был завершен. Мне предстояло получить степень бакалавра по математике, а я уже был помощником учителя в выпускных классах.

Но я боялся, что, возможно, загоняю себя в ловушку, когда учу людей создавать вредные машины. Мне нужно было посмотреть мир и сформировать свою картину.

Словно по сигналу, я познакомился с одним парнем, который говорил, что он поэт из Нью-Йорка. Я никогда не встречал никого, кто говорил о себе так. У него были длинные волосы и козлиная бородка. Он приехал в провинциальную школу искусств подальше от большого города.

Внезапно мне очень захотелось туда поехать. Почему? Отчасти из-за очарования авангардных журналов, которые я читал в библиотеке. Отчасти из-за увлеченности творчеством Конлона Нанкарроу[26], синтезаторами и экспериментальной музыкой. Нет, на самом деле, совсем не из-за этого. Мои родители были в Нью-Йорке художниками просто потому, что им так захотелось. Я должен был пойти по стопам матери.

Деньги стали огромной проблемой. Расценки за обучение в Нью-Йоркской школе искусств по сравнению с Университетом штата Нью-Мексико кусались. Отец взял ссуду под залог купола.

Мы колесили по стране на микроавтобусе этого парня. Я был поражен, какой насыщенной стала зелень ландшафта, когда мы уехали дальше на восток. Когда перед моими глазами появился Манхэттен, я так разволновался, что это было похоже на припадок. Мы не остановились там, а проехали дальше, к маленькому студенческому городку на севере штата.

Я был абсолютно не готов к снобизму. Почти все ребята были из обеспеченных семей. Я читал Торстейна Веблена, которого очень любил читать отец и который написал тот сценарий, по которому эти ребята жили. Любая форма выражения была жалобой. «Рожденные слишком поздно», как говорилось в одной студенческой песенке. Мы были беднягами, тосковавшими по шестидесятым.

Там царила атмосфера яркого, показного расточительства. Редкие шикарные спортивные авто разбивали по вечерам в пятницу в специально подстроенных авариях. В субботу об этом уже рассказывали.

Но при этом всех постоянно тянуло к деланой бедности и страданию. В общагах был страшный бардак, как в самых бедных районах Нью-Йорка тех лет. Мода диктовала жить как рвань. Все были радикалами; любой знал больше остальных о настоящей жизни, настоящей бедности, настоящем страдании.

Дети самых богатых семейств сидели на героине. Это допускалось. Они услужливо поддерживали культ личности друг друга. Один был гениальным поэтом, другой – талантливым кинорежиссером.

Думаю, во всей школе я был единственным, кому приходилось самому зарабатывать на жизнь. Но я так хотел, чтобы они меня приняли. Чтобы относились ко мне как к настоящему творческому человеку. Разумеется, у меня не было ни малейшего шанса. На мне огромными красными буквами было написано: «деревенщина».

Раньше я знал, что у меня есть хоть какие-то, пусть и странные, преимущества. В конце концов, это не меня соседские мальчишки утопили в бассейне. Цвет моей кожи повышал мой статус, пусть не намного, но это тоже имело значение.

Однако я понимал, что этот статус напоминает фрактал; узор повторяет сам себя в любом масштабе, большом или малом. Когда в одной комнате собираются титаны какой-то промышленной области, среди них всегда будет один, кому выпадет роль неудачника – разумеется, в сравнении с остальными. Когда вместе собираются трудные дети из бедных семей, один из них обязательно станет вожаком стаи. Я столкнулся с тем, что снова оказался в самом низу общества.

Это не совсем справедливо с моей стороны, встречал я и вполне разумных студентов. Но в целом все было так, как я говорю.

Киномусор

Хорошим в этом месте было то, что оно предоставило мне первую возможность научиться обсуждать идеи. Студенты обожали посиделки, где они могли казаться интеллектуалами. Самой частой темой разговоров было кино.

Студенческий городок стал оазисом авангардных режиссеров – эксцентричных любителей путешествий, снявших пару-тройку фильмов, всего-то на несколько минут. Этих режиссеров обожали все студенты, в том числе и я. Кто-то вроде Стэна Брэкиджа или Майкла Сноу всегда мог заработать несколько баксов за визит. Показы проводились в старом проржавевшем сарае-времянке, а поесть можно было позже в забегаловке, где музыкальный автомат играл на полную громкость.

(Бог мой, я до сих пор вздрагиваю, когда вспоминаю эту музыку. Каждый раз одни и те же песни. Большинство людей предпочитает слушать музыку времен своей молодости. То ли музыка была плохая, то ли со мной что-то не так, но почти все хиты середины и конца 1970-х казались мне ужасными тогда и кажутся такими до сих пор.)

Мы не просто смотрели авангардное кино, мы говорили. И не просто о фильме, но о «культуре кино». Больше всего на таких посиделках мы любили рассуждать о том, что когда-нибудь жизнь каждого человека превратится в длинный фильм от рождения до смерти, без перерывов. Все будет записываться на пленку.

Я живописал эту идею в борхесовском стиле, сделав акцент на превосходство кино, которое сможет одолеть само время. «Ничего не будет забыто, так что настоящее и прошлое станут менее различимы. Время окажется менее линейным и более размытым, оно расстелется картой и перестанет быть натянутой струной».

Эта небольшая, но пламенная речь помогла мне закрепиться в обществе, пусть и совсем ненадолго. Сокрушительная новизна идеи фильмов обо всем подряд отчаянно манила тем, что приближала к будущему. Будущее было за кино! Собственно говоря, я чертовски польстил всем, кто это слышал, лишь бы меня приняли за своего.

Кинокультура привлекала меня отчасти и тем, что она была для узкого круга посвященных. Нам нравилось, что простые обыватели не знают, кто такая Майя Дерен.

(Этого вы, наверное, не знаете тоже, но именно в том небольшом кружке кинематографистов зародились шаблоны и стили современных музыкальных видеоклипов. В конце концов, те кинолюбители достигли в кино того же влияния, что Стивен Спилберг или Джордж Лукас. Никогда бы не подумал.)

Однажды на прогулке в дурацкую сырую погоду меня поразила ужасная мысль. Запретная мысль. Что, если я предлагал гуманное использование человека? Шок.

Помню, как спросил во время одной напыщенной дискуссии после показа нового фильма братьев Мекас или Джека Смита: «Кто будет ответственным за фильм обо всей человеческой жизни? Кто будет расставлять камеры, подбирать цветовую гамму, переключаться с камеры на камеру?»

Тринадцатое определение VR: идеальный инструмент для идеального, абсолютно разрушительного ящика Скиннера.

«Для фильма нужно множество решений, – продолжал я. – Это настоящая работа. Если каждый человек должен снять всеобъемлющий фильм о собственной жизни, то у него не останется времени на саму жизнь. Фильм поглотит все, что только можно, и наступит стазис, застывшая картинка. Если снимать будет кто-то другой, результатом станет фашизм, потому что этот другой получит контроль над историей, а значит, над всем. Таким образом, не нужно снимать фильм обо всем подряд. Чтобы быть свободными, нужно многое забыть».

Как ни странно, с этим аргументом никто не стал спорить. В нем было что-то параноидальное и неомарксистское – высокомерные юнцы такое любят. Я думал добиться таким образом симпатии. Более того, эта идея казалась важной и потенциально верной. Но вместо этого я получил только мрачные ухмылки. Однако они не поколебали появившееся у меня спокойствие.

Хотя у меня не получилось сформулировать основную мысль, сам аргумент в конечном итоге меня больше успокоил, чем напугал. Я испытывал глубокое чувство вины за то, что не слишком хорошо помнил мать, но теперь отчетливо понял, что стратегия намеренного забывания иногда может послужить единственным путем к свободе.

Я не слишком много получил от занятий, которые официально посещал. Курсы математики и естественных наук были посредственными – но это уже другой вопрос. Не было компьютеров, не было к ним интереса, и я определенно в них не разбирался. Занятия информатикой пришлось оставить. Хуже того, на музыкальном отделении процветали скрытность и жадность, и жуткие причины этого я вскоре понял.

Но перед этим произошло кое-что хорошее.

Впервые в городе

По выходным я садился на поезд до Манхэттена и приезжал к подруге моих родителей Рут Морли, художнику по костюмам для кино. Больше всего она известна по фильмам «Энни Холл» и «Тутси». Она жила в лиловом пентхаусе около «Дакоты»[27] и воспитывала двух дочерей чуть старше меня.

У моих родителей остались в Нью-Йорке контакты, и эти люди были рады меня видеть! Так я встретился с представителями авангардной музыки, настоящей, а не мнимой, как в школе искусств, и это было здорово. Я общался с Джоном Кейджем и другими известными личностями музыкальной сцены тех лет. Среди них были великолепная Лори Спигел, богиня синтезаторов, и столь же прекрасная и даже еще более потрясающая восходящая звезда Лори Андерсон.

Нью-Йорк увеличивал тебя и отражал обратно, как в гигантском параболическом зеркале. Просто проходя по улице, ты встречался глазами и обменивался бессознательными сигналами с тысячами людей. Ты погружался в самое сердце хитросплетений человеческих судеб. Если ты искал неприятностей, они были к твоим услугам. Или любовь, или взаимное обожание, или достойная жалости утрата расположения.

Сейчас все не так. Все смотрят в свои телефоны.

Одна богатая, утонченная пожилая вдова, родственница какой-то королевской семьи в Европе (а кто не приходился родней королям?[28]), была тайным меценатом нью-йоркской экспериментальной музыки. За кулисами якобы самостоятельного движения всегда кто-то стоит.

Говорили, что она живет в доме, построенном в форме огромного вертикального шипа, самой большой одиночной стальной бесшовной конструкции, ну, по крайней мере, так рассказывали. Кости ее покойного мужа, предположительно, хранились в подвижной части на вершине шипа.

Она приглашала к себе Кейджа и прочих знаменитостей, устраивая безумства на всю ночь. Мы шли на танцы, потом гудели в доме у кого-нибудь богатого и знаменитого, а потом бродили по переулкам и подбирали выброшенные кусочки лучших сыров из мусорных ящиков лучших ресторанов. К четырем часам утра я слишком уставал, чтобы бодрствовать.

Нью-Йорк в те годы был наводнен преступными группировками. Фильм «Таксист», для которого Рут создавала костюмы, очень точно передает эту атмосферу. Грабили на улицах почти всех. Но мир авангарда самодовольно считал, что все дело в отношении. Если ходить по городу с правильным настроем ума и сердца, с тобой ничего не произойдет. (Через много лет, уже в 1990-е, Джона Кейджа ограбили на улице. Он был в шоке, да и мы все тоже.)

Композитор Чарли Морроу собрал банду психованных головорезов, которые умудрились захватить фондовую биржу и основательно пошумели в биржевой яме, а потом убежали от свистящих охранников, про которых мы думали, что они тоже состоят в банде. Я сделал себе на одном концерте фагот из колбасы, и он хорошо звучал.

Я много играл на фортепиано. Я разбивал пальцы в кровь, пытаясь сыграть руками стремительные пьесы Нанкарроу для механического пианино, что было невозможно. Какие бы эмоции я ни испытывал в то время, их уровень всегда был в районе критического. Каждый раз, играя, я спасал свою жизнь.

Жаль, что вам не услышать моих воспоминаний. Я помню, как жил в фортепианном мире, который состоял из яростных аккордов и ритмов, уступавших место нежным, почти на грани слышимости, музыкальным рисункам. Я проделывал много странных хитростей с педалями, например попеременно открывал и закрывал модераторы, чтобы получить эффект тремоло, или немного приоткрывал их в дополнение к вибрациям, после того как нота, казалось бы, отзвучала. У моих нот появлялся призвук. Я обожал сумасшедшие быстрые арпеджио и, стремясь за Нанкарроу, изобрел прием с переворотом рук, чтобы их сыграть. Сложно сказать, слышали ли прекрасные гармонии моей музыки другие.

Я играл на пианино в пабе «Ухо». Это был очень старый паб с террасой, выходящей на реку, его облюбовали композиторы. За место у пианино со мной конкурировал еще один экспрессивный пианист, Шарлемань Палестин, и иногда он выигрывал в борьбе.

Свидетельств того времени мало, а записей того, как я играл на пианино, нет совсем. Но обо мне упоминали на обложке журнала Ear, известного издания, посвященного авангардной музыке. Оно было оформлено в том удивительном стиле, который так привлекал меня еще в библиотеке в Нью-Мексико. Кому-то из этого журнала приходилось ездить в «Дакоту» и просить у Джона и Йоко денег для каждого тиража. Моя обложка напоминала нечто среднее между клавиатурной системой кларнета и картой метро того времени. Ансамбль кларнетистов вполне мог это сыграть.

Спираль, направленная вниз

В школе искусств дела шли все хуже. Я устроился преподавать уроки игры на фортепиано. Однажды ко мне пришла студентка вся в слезах и сказала, что один преподаватель к ней пристает и распускает руки. Потом еще одна студентка рыдала, что уже другой преподаватель заставил ее с ним спать. А потом и третья рассказала похожую историю.

Один студент покончил с собой. Он был из богатой семьи и жил в общежитии, где царил бардак и многие сидели на наркотиках. Он страдал шизофренией, которую не лечил; было что-то неправильное в том, что он оказался в месте, где ему не могли помочь.

В санузле учебного корпуса музыкального отделения я случайно подслушал, как двое преподавателей смеялись над происшествием со студенткой. Я понял, что для некоторых из них эта школа была лишь шансом завести интрижку. Богатые семьи за большие деньги сплавляли сюда своих ленивых недорослей, которые хотели называться творческими личностями. Так почему бы этим не воспользоваться?

В том, что случилось потом, был виноват я сам. Я всегда искал родительские фигуры не там. Я приобрел эту скверную привычку после смерти матери и избавился от нее лишь через несколько десятков лет, когда сам стал отцом.

Мне нужен был наставник, отцовская фигура. Все преподаватели и прочий персонал, с которым я общался, не были во мне заинтересованы. Многие из них занимали «настоящие» должности в солидных местах вроде Принстона, а эта школа была для них банкоматом, от которого они удирали со всех ног, как только снимут наличные.

Наверное, мне стоило поехать к Рут в Нью-Йорк, но мне не хотелось напрягать человека, который и так сделал для меня много хорошего. Как можно было сказать другу моих родителей, что я не просто застрял на месте, а закаменел? Вместо этого я связался с еще одним шизофреником из студенческого городка (там таких было полно), неудавшимся математиком старше меня. Он жил то в одном общежитии, то в другом и доставал всех подряд.

Я сблизился с этим парнем, а закончилось все тем, что я стал заботиться о его интересах вместо своих. Он хотел, чтобы в школе его признали математиком и приняли в штат преподавателей. Он еще много чего хотел. Его работа была сплошной чушью, но я этого не замечал. Я забросил все, что мог, и ничего не предпринял, чтобы хоть как-то исправить ситуацию. Потом впал в депрессию. А потом меня отчислили. А деньги! А ссуда на учебу! Из-за этого я чувствовал, что предал отца и мать. Провалился на всех фронтах. Жизнь для меня была кончена.

Город был для меня счастливым местом. Я думал найти себе заработок, чтобы выплатить ссуду.

Но нельзя же было вечно зависать у Рут. Я нашел неплохо оплачиваемую работу – играл на кларнете в ресторанном оркестре и снимал совершенно отвратительную крошечную квартирку в Виллидже вместе с еще одним эксцентричным композитором-математиком.

Есть в 1970-х годах что-то такое, о чем трудно рассказывать молодежи, которая не побывала в Китае. Воздух был похож на котел с ядом. На Манхэттене из-за грязного воздуха все выглядело и пахло совершенно иначе.

Иногда это было прекрасно. Бывали дни, когда дома покрывались сажей, а щели между ними выглядели глубже, как на карандашном рисунке, и казались более кинематографичными, чем сейчас. Закаты смотрелись как кровавые раны. Виды напоминали чужую планету. Можно было почувствовать, как каждый вдох разъедает тебя изнутри.

Я мог это выдержать, несмотря на детские проблемы с легкими. А вот сигареты стали для меня кошмаром. Если рядом со мной закуривают, я начинаю задыхаться и тут же теряю сознание. (Аллергологи говорили мне, что виной тому не табак, а химическое вещество, которое добавляют в бумагу.)

Сигаретный дым в ресторанах был таким густым, что разглядеть что-то в зале было непросто. Как я ни старался, играть в ресторане я не смог.

Из-за этой неудачи я оказался на перепутье. Я понимал, что мой обмен веществ не приспособлен к работе, которую обожал. Если бы у меня получилось играть в прокуренном помещении, а они все были прокуренными, то, возможно, я не сделал бы карьеру в области науки и технологий.

На Манхэттене не было места бедности и депрессии. Город не прощал негативного настроя; он впитывал негатив в себя, а потом выбрасывал часть его тебе обратно. Хоть это было и немыслимо, но я поехал назад в Нью-Мексико.

Обратно в пламя

Пустыня штата Нью-Мексико древняя и дикая. Изборожденные временем горы, на которых виднеется редкая растительность, подсвеченные розовым светом солнца, – эталон абсолютной строгой красоты. Ну а если ты в плохом расположении духа, то это просто дыра, где нет ничего, кроме песка с камнями. Вернувшись в Нью-Мексико, я видел вокруг себя только грязь и хлам.

Я чувствовал себя раздавленным и потерянным. Я не мог просто вернуться в купол. И с трудом смотрел в глаза Эллери, потому что потерял все деньги от ссуды. Теперь ему придется годами расплачиваться за мою глупость, отдавая свою зарплату. Кроме того, жизнь в куполе становилась слишком экстремальной даже для меня. Но я не мог вернуться обратно в школу; меня выгнали.

Как заработать себе на жизнь? Сначала я пошел работать Санта-Клаусом в торговом центре. Платили за это сущие гроши. По очереди с закончившими смену потными пожарными я надевал толстую меховую шубу Санты. Ее никогда не стирали, а иногда на нее писались маленькие дети. От нее воняло так, что нас мутило. Наша начальница была одним из эльфов, и меня предупредили, чтобы я не вздумал спорить с ней насчет условий работы, ведь ее брат был окружным прокурором. Она подходила ко мне и отчитывала визгливым шепотом за то, что мои глаза недостаточно сияют.

На следующий после Рождества день я пришел по объявлению устраиваться дорожным рабочим, а передо мной стояла очередь из десятка крепких мужчин, находившихся в полном отчаянии. Даже тяжелую низкооплачиваемую работу найти было невозможно. Но все же я сумел устроиться на ночную смену в магазин пончиков, понимая, что мне невероятно повезло.

В конце концов я даже нашел себе съемное жилье на длительный срок, но его еще не освободили. Это была старая глинобитная хижина в Тортугас, деревеньке, которая могла бы стать одним из пуэбло, но ее жители никогда не подписывали договор с правительством Соединенных Штатов.

Жить мне было негде, денег оставалось совсем немного, и я решил поехать автостопом в Мексику, чтобы снова повидаться с Конлоном. Я так делал в трудные времена. Путешествовать было дешевле, чем оставаться на месте.

У меня появилась попутчица – женщина двадцати с лишним лет. Она была замужем за инженером в Уайт Сэндс. Ее муж расстроился.

Сейчас все события, которые произошли на трассе, кажутся мне фантастическими, но они действительно произошли. Я помню спокойное начало пути; вместе с женой инженера мы вышли пешком к автостраде 10, где думали поймать попутку до границы. Я сильно обгорел на солнце, кожа была вся красная и сильно болела.

Четырнадцатое определение VR: фокусы, выполненные с помощью цифровых устройств.

Через несколько дней за нами гнались бродячие стаи диких чихуахуа в городе Чиуауа, потом мы сели на поезд, который с бешеной скоростью несся через Медный каньон; примитивная музыка тараумара, которую наши попутчики играли на самодельных скрипках.

Навестив Конлона в фешенебельном районе Мехико, мы поймали попутку, ехавшую через горы вместе с бродячим карнавалом. Помню, как ехал на сиденье похожей на гиппопотама машинки сумасшедшего ярко-зеленого цвета, которая умела поворачиваться вокруг своей оси, как карнавальный аттракцион. В грузовике ее закрепили цепями, но непрочно, а потому она вихляла и дергалась, когда грузовик вползал на горные вершины, а я смотрел вниз, прямо в жуткие расселины тропических гор.

Маленький городок рядом с Чильпансинго объявил себя марксистским анклавом и провозгласил независимость от федерального правительства. Комитет, состоявший из молодых людей, заседал несколько часов, как обычно водится у марксистов, решая, можно ли нам позволить переночевать в коммуне.

И вот я спал рядом с женщиной старше меня. Должно ли было что-то произойти? Я застыл от неуверенности.

Перед тем как я продолжу, напомню, что мне было достаточно лет, чтобы числиться резервистом, хотя под конец войны во Вьетнаме никого уже не призывали. Тем не менее это приводило меня в ужас. Ужасно, если бы меня призвали на бессмысленную войну, которой можно было избежать, и приказали разорять жилища людей, которые нам ничего не сделали.

Так что я изучил всю информацию об отказе от военной службы по убеждениям, а также историю ненасильственных действий. Кроме того, я попробовал примерить на себя это мировоззрение, сомнительное с точки зрения американского военно-промышленного комплекса. Сейчас я знаю, что мир не так прост. Нельзя очертить кругом то, что считаешь дьяволом, и заявить, что он под твоим контролем. Если у тебя это получится, то ты сам в конце концов превратишься в дьявола.

В любом случае на следующее утро в поле возле Чильпалсинго я стал свидетелем противостояния между похожими на хиппи марксистами, выступавшими за сепаратизм, и отрядом федеральных войск. Федералы построились и нацелили автоматы.

Повинуясь внезапному порыву, я выскочил прямо под дула автоматов и проорал на ломаном испанском: No disparen – soy Americano! Не стреляйте, я американец!

В те времена никто не хотел застрелить американца, но, безусловно, этот факт вызвал у всех присутствующих негодование. Американцы вовсе не особенные.

Военные не стали стрелять, но я не уверен, что они вообще собирались. Уже позже, когда ноги стали ватными, а руки затряслись от осознания совершенного мною, я задумался, где проходит грань между храбростью и идеализмом.

После того как меня отпустило, мы уехали. Поймали джип, который вел мужчина, назвавшийся генералом мексиканской армии. Он носил высокохудожественные усы и револьвер с перламутровой рукояткой, вся его грудь была в медалях, так что его заявление казалось вполне правдоподобным. На дороге он лихачил, как сумасшедший. Когда мы неслись на бешеной скорости, у нас пробило колесо, и мы чуть было не слетели со скалы в океан. Это перепугало меня даже больше, чем автоматы. Думаю, он пытался произвести впечатление на мою попутчицу. Мы вызвались помочь ему поменять шину, но вежливо отказались от предложения ехать с ним дальше.

Мы пошли отвлечься в бродячий цирк в маленьком городке у моря, а закончилось все криками – обезьяна напала на маленького ребенка и убила его, по крайней мере так все говорили. Лишь много времени спустя я понял, что это выдумали сами уставшие циркачи, чтобы выгнать из шатра детей, свернуть балаган и уехать в другой город. Прежде чем я понял, что произошло, и ужас от этого воспоминания перестал меня преследовать, прошло почти двадцать лет.

Тогда не было GPS, путеводителей, которые рассказывали обо всем, что встретишь на пути, мобильных телефонов и даже книги «Автостопом по галактике» или Всемирной паутины. Были только ты, дорога и тайна. Теперь этот опыт утерян. Большинство путешествий, даже «экстремальных», превратились в строчку максимально подробного каталога. Или даже хуже: мы позволяем алгоритмам выбирать за нас.

Я с меньшим скепсисом относился бы к этому упорядоченному миру псевдоприключений, будь он безопаснее. Если бы кто-то попытался повторить маршрут моих путешествий по Мексике, его бы застрелила какая-нибудь банда наркоторговцев – и не по каким-нибудь благородным мотивам.

Старый, более загадочный мир был менее предсказуемым, но в нем существовала защита, потому что неизвестность его уравновешивала. Если никто не знал, на что способен незнакомец, то его оставляли в покое. Мир, в котором все подробно объясняется, дает каждому свободу просчитывать риски и действовать.

Мою хижину в Тортугас скоро должны были освободить, пришло время возвращаться. На обратном пути, в городке на берегу Калифорнийского залива, в жутко тесном и безумно душном мексиканском магазине одежды, в котором толпилась куча народу, я и моя спутница одновременно оказались в примерочной кабинке. Тут-то все и случилось. Она стояла обнаженной передо мной и зеркалами, а я был таким стеснительным, таким неуверенным в себе, что у меня получилось втиснуться в эту мини-камеру ядерного синтеза.

Форпост ацтеков. Колеса

Домой мы вернулись, с трудом подавляя панику, но наши пути разошлись. Я отправился в свою глиняную хижину за двадцать долларов в месяц, очень довольный тем, что у меня есть свой личный угол на первое время. Но когда я туда вошел, то обнаружил перемены. А разве там не было такой затейливой старой деревянной двери? «Старику, который тут жил, понадобилось дерево на растопку. Зима была холодная», – сказала хозяйка, старуха с мудрым, морщинистым и усталым лицом. И что мне был земляной пол? Я вселился.

Иногда холодным утром меня будили старухи, которые ходили по домам и торговали тамалом, иногда – репетиции племенных танцев. Танцевальный ритм Тортугас странно асимметричен. Чужакам, кто там не родился, было не под силу его сыграть. По крайней мере, так говорили. Я никогда не мог уловить этот ритм, а я изучал непонятную музыку со всего мира. Для танца существовал жутковатый традиционный костюм с маской, украшенной зеркалами, которая возвышалась над головой, – отголоски ацтекской культуры доколониальной эпохи.

Сейчас Тортугас сложно отыскать. Это всего лишь небольшое поселение в Нью-Мексико, похожее на бедные районы Калифорнии, с трейлерными парками и круглосуточными мини-маркетами. Гора, у которой оно расположено, отчетливо напоминает черепаху.

Мне нужен был план. Как по волшебству, я снова понадобился в Университете штата Нью-Мексико. Мне дали небольшую нагрузку в качестве помощника преподавателя теории групп, а еще я занимался программированием для одного исследовательского проекта. Но денег на жизнь все равно не хватало.

Я снова начал искать работу. Раз я спросил акушерку, не нужны ли им работники. Ей нужен был помощник, но она не могла позволить себе нанять настоящую медсестру или хотя бы того, кто знает, что делает. А я принимал роды у коз и потому получил работу.

Мои обязанности не были связаны с медициной, в основном я был нужен как водитель и мальчик на побегушках, но как-то мне пришлось столкнуться с задачей посложнее. Одну женщину отправили в психиатрическую лечебницу сразу после рождения ребенка; ее гражданство было не выяснено. Отца ребенка только что арестовали. Он пытался провезти какую-то контрабанду – так до сих пор и не знаю, какую именно, – и пересечь границу через Рио-Гранде на своем «Додж Дарте» в сухой сезон. В некоторых местах провернуть такой номер вполне реально. К сожалению, за ним погналась полиция, и машину прострелили, так что она застряла в грязи. Самого этого парня при стрельбе не задело, и его отправили в тюрьму.

А с ребенком-то что делать? Акушерка боялась, что младенца поглотит система и он больше никогда не увидит семью. Так что не мог бы я о нем позаботиться? Совсем недолго. Неофициально, разумеется.

Вот так у меня вдруг появился ребенок. Как-то я пришел с этим младенцем и его бутылочками на семинар по теории абелевых групп. Хотя к тому времени я уже был немного социализирован, по большому счету я оставался чем-то вроде смеси хиппи-подростка и пещерного человека. Увидев меня на семинаре по математике с младенцем на руках, все страшно удивились. К счастью, у некоторых преподавателей математики тоже были дети, и они помогли мне не только разобраться в сложных формулах, но и поменять пеленки.

Через несколько дней папашу ребенка выпустили, и он за ним явился. Невероятно, но он был сильно похож на меня, такой же хиппарь-дикарь. Может, нас таких было много.

Он оказался чутким и внимательным отцом, семья полностью воссоединилась, и потом их жизнь наладилась. Но в тот момент произошло событие, которое повлекло за собой грандиозные для меня последствия. Отец ребенка сказал: «Слушай, парень, спасибо тебе огромное за то, что позаботился о моем ангелочке. Чем тебя отблагодарить? Тебе машина нужна?»

Машина мне была нужна позарез. В этой части света иметь собственный автомобиль означало войти в цивилизацию. Это значило, что можно работать где угодно и видеться с кем угодно. Вот это подарок! Вот это повезло!

«Ее только надо вытащить из реки. Не уверен, на чьей половине она сейчас – Штатов или Мексики, но не думаю, что кто-то с тебя что-то спросит. Сходи посмотри, может, она все еще там».

Я попросил парня со склада кормов помочь мне вытащить машину, и теперь она была совсем моя. Угробить «Додж Дарт» с шестью наклонными двигателями было практически невозможно. Пол у него, разумеется, проржавел, так что под ногами было видно дорогу, но дожди тут шли редко, так что какое мне было дело до луж? Ну да, было важно не обжечь ноги выхлопом. А еще заводить машину приходилось отверткой, и в боку у нее были пробоины от пуль.

Когда отец ребенка пришел меня поздравить, он закрыл эти пробоины наклейками. Это казалось разумным.

Заднего сиденья не было, но я извлек преимущество и из этого – приспособил на его место несколько тюков прессованного сена и превратил машину в лимузин для коз. И стал подрабатывать, перевозя этих прекрасных созданий стильно и со вкусом.

В первые несколько лет у машины иногда отказывали тормоза, и мне, чтобы остановиться, приходилось заваливаться набок, в грязь, неизбежно покрывавшую жутко неровные пустынные дороги, по которым я ездил. Раз пришлось задеть край низкой стены, которой был обнесен симпатичный парк в Хуаресе, чтобы остановиться на красный свет. Так что я определенно не беспокоился о внешнем виде своей машины[29].

В конце концов эта машина привезла меня в Кремниевую долину к новой жизни (хотя к тому времени тормоза у нее были исправны). Расставался я с ней со слезами на глазах после того, как калифорнийский дорожный патруль остановил меня, сказав: «Да ты издеваешься». Думаю, расстаться с машиной пришлось еще и потому, что полицейские повалили меня наземь, когда увидели, что я пытаюсь завести машину отверткой.

В любом случае у меня была машина, а с ней для меня открылись новые перспективы. Мне были близки левые идеи о ненасильственных действиях, и я искал свой способ добиться значимости. Меня приводило в ужас то, что моя жизнь стояла на месте и что она вообще ничего не стоила. Так что я начал новый этап, который впоследствии повлиял на мою способность адаптироваться в цифровом мире. Я стал активистом.

Расследования

Самым ужасающим впечатлением 1970-х годов было нагнетание страха ядерной войны.

Ядерные арсеналы времен холодной войны были священными и неприкосновенными. Ядерные государства удерживали друг друга в сковывающем, удушающем захвате. Рядовые граждане бесились от переноса частного на общее: под ударом, как более доступные цели, оказались гражданские атомные электростанции.

У Нью-Мексико было множество причин злиться на «Атомы за мир»[30]. Относительно бедных жителей Нью-Мексико просили поддержать деньгами строительство в относительно богатой Аризоне атомной электростанции, которая будет обслуживать очень богатую Калифорнию. А захоронение ядерных отходов планировалось опять же в Нью-Мексико, в самой бросовой его части, около Карлсбадских Пещер.

Я не был уверен, что выступаю против использования атомной энергии, но существовало множество локальных случаев антиядерного активизма, которые я был готов поддержать. Здесь была тонкая грань и много нюансов. Как же чудовищна политика. Нужно подстрекать паранойю и ярость, чтобы у тебя все получилось, а потом надеяться, что твои действия не принесли больше вреда, чем пользы.

Я немного изучил законы и познакомился с активистами, которые интересовались ядерным вопросом. Через некоторое время я разузнал, как разрешить вопрос с судебными издержками по делу о строительстве электростанции в Нью-Мексико. Слушания состоялись в Санта-Фе, столице штата Нью-Мексико.

Моя внешность была обманчивой. У меня почти не было денег, и я несколько месяцев ночевал в спальном мешке под мостом через небольшой ручей около здания законодательного собрания штата. Свой выходной костюм я хранил в общественном туалете. Я подстриг волосы, из-за чего они превратились в пушистый шар.

В суде я добился права ознакомиться с финансовой документацией и увидел в ней такие путаные объяснения, как будто реальностью управлял комедийный сценарист.

Пятнадцатое определение VR: набор инструментов, превращающих мир в такое место, где узнавать новое становится проще.

Коммунальным службам пришла в голову идея безрассудно потратить средства, потому что они зарабатывали проценты от того, сколько им удалось освоить бюджетных средств, и чем больше они тратили, тем выше были их гонорары[31]. Самое интересное было то, что коммунальные службы не замечали, как смешно они выглядят. Людей вообще власть ослепляет – это я понял на своем жизненном опыте.

Из того, что я притворялся адвокатом, вышел толк, хоть и ненадолго. Было очень забавно ставить в неловкое положение классных высокооплачиваемых адвокатов, и очень здорово было убедиться в том, что простой гражданин действительно может повлиять на систему. Я стал больше ценить нашу страну. Какое-то время я даже думал, что мог бы стать настоящим адвокатом.

Как-то вечером я встретил под мостом изысканно одетую ухоженную девушку-хиппи с фарфоровой кожей. На ней было летящее шифоновое платье в пастельных тонах. Мы поцеловались, решили перейти к чему-то большему, и тут появился ее парень, красивый и явно богатый, и свирепо на меня посмотрел. Они укатили прочь на его шикарном мотоцикле. Кто эти странные существа, что бродят среди нас? Сейчас поискал бы в Google или Bing, но тогда приходилось блуждать от загадки к загадке.

Я пошел на тщательно организованную мирную демонстрацию на месте строительства атомной электростанции в Аризоне. Там меня арестовали. Было весело сидеть в заключении вместе с кучкой студентов разных колледжей. Одного парня арестовывали на мирных демонстрациях по всему миру, даже на Красной площади в Москве – совсем не шутка по тем временам. Я восхищался им, хотя осталось неясным, был ли протест против всего протестом против чего-нибудь. Это больше напоминало какую-то духовную практику, возможно полезную.

Когда я ехал обратно в Нью-Мексико на своем «Дарте», то подобрал автостопщицу, юную велосипедистку, которая верила в спиритизм, как и многие тогда. Рыженькая, с писклявым голосом и носом-кнопкой, в порванной белой футболке, кожаных штанах и с прозрачной подвеской на шее. Она верила, что люди неосознанно пытаются следить друг за другом на психическом уровне, но большинство людей плохо это умеет. Им нужны подсказки.

«Тебе приходится скрывать, куда ты идешь. Через некоторое время начинаешь чувствовать чужое вмешательство. Так здорово стряхнуть с себя все эти любительские попытки спиритических практик. Люди больше к тебе не пристают. Тишина и покой священны». Интересно, где теперь эта женщина и как она пользуется интернетом.

Вернувшись в Нью-Мексико, я научился некоторым информационным приемам. Меня обливали водой, пока я держал в руках плакат с надписью «Я сухой». Эта акция должна была привлечь внимание к карманам с соленой водой, обнаруженным у места захоронения радиоактивных отходов возле Карлсбада, которое считалось сухим.

Консенсус и чувствительность

В устаревшей части американского законодательства под названием «доктрина справедливости» говорится, что радиоволны, которые переносят теле- и радиосигналы, – это общественная собственность. Но на практике широковещательных станций было всего несколько, потому что так работает передача аналоговых сигналов.

Телевидение обладало властью. Оно становилось основной политической платформой. Если бы горстка владельцев телеканалов договорилась транслировать ложные новости или искаженную информацию, у других сторон не было бы никакой возможности опровергнуть их ложь.

Владение телеканалом напоминало бы монополию на мысли. Фактически именно это и произошло в некоторых странах, например в Советском Союзе. А почему то же самое не могло произойти в США? Если бы, допустим, демократы завладели всеми телеканалами в регионе, республиканцам осталось бы только кусать локти.

Таким образом, согласно доктрине справедливости, любой использующий общественные радиоволны обязан освещать все точки зрения, а не только предпочтительные. Телевидение – общественный ресурс.

Эта идея выглядит сейчас радикальной и эксцентричной, и ее уже давно разнес в пух и прах Рональд Рейган. Но в те времена доктрина справедливости казалась разумной большинству людей любых политических взглядов. И все же этот закон не прошел достаточно проверок. Я и несколько моих друзей решили попытаться это исправить.

Мы «включились» – это официальный юридический термин, – когда телеканалам в Эль-Пасо пришлось подавать повторную заявку на право использования радиоволн. Нам удалось нарушить этот обычно стандартный процесс и связать их по рукам и ногам. Мы заставили телеканалы профинансировать кампанию социальной рекламы, полностью противоположную предыдущей – огромной волне проплаченных рекламных акций в поддержку строительства электростанции в Аризоне.

Благодаря суду у кучки пыльных хиппи из Нью-Мексико внезапно появился бюджет для рекламной кампании на телевидении. Как нам это удалось? Мирные движения часто становились полигоном для социальных экспериментов, одним из которых был «поиск единогласного решения». Примерно, как wiki-страница, за исключением того, что все обязаны быть довольными. И нет элиты Википедии, которая всем затыкает рты. Так что встречи были действительно долгими. Сразу приходит на ум, как были бы сейчас довольны либертарианцы.

Чтобы провести кампанию на телевидении, мы, сотни добровольцев, собрались вместе, обсуждая сценарии, роли, места – всё подряд. На это ушли месяцы.

Не думаю, что реклама была такой уж замечательной. Однако когда она наконец вышла в эфир, значительная часть зрителей, хоть и не напрямую, поддержала тех, кто ее делал, так что наша небольшая акция все же привлекла к себе внимание множества людей.

Мы показали, что сила, исходящая от народа, может влиять на то, что передают в средствах массовой информации. Благодаря той же силе сегодня так популярен Twitter.

После того как ажиотаж пошел на убыль, у меня появились сомнения. Мы не слишком сильно повлияли на актуальные события. Электростанцию все равно построили, а вместе с ней и место захоронения радиоактивных отходов. Возможно, мы все же помогли чуть-чуть затормозить развитие атомной энергетики США, но это был не тот результат, к которому стремились я и мои товарищи.

Нет смысла убеждать людей, что атомная энергия – зло. Это всего лишь одна из разновидностей технологии. Нужно проводить масштабные исследования[32]. Обычная политика – слишком грубый инструмент для правильного освещения этого вопроса.

После моих приключений в качестве активиста у меня наконец появилось чувство собственной значимости, в котором я всю жизнь отчаянно нуждался. Но я понял, что внутри меня была пустота.

Сейчас не существует эффективного способа объединить науку и политику. У меня появилось ощущение, что я зря теряю время, пытаясь применить средства политической борьбы там, где требовались инженерные решения, потому что природа их была совершенно иной. (Из-за подобного дисбаланса наблюдается сложная ситуация с активизмом в области изменения климата.)

У активизма существует еще и внутренняя проблема. Ты начинаешь судить о себе по своим достижениям, а это слишком узкая область. Активистам приходится врать, чтобы дать другому почувствовать себя сильнее. И ты притворяешься, что у тебя больше влияния, чем на самом деле, и что ты согласен с куда большим количеством вещей, чем в действительности. Некоторые из моих лучших друзей время от времени впадали в депрессию, а некоторые покончили с собой.

Однажды утром я ясно осознал, что мне пришло время двигаться дальше. Но к чему? Как оказалось, к любви.

Глава 7

Берег

Случайное зачисление

Синтия. Она играла на виолончели и мечтала переехать в Вену, откуда была родом моя мать. В детстве родители каждый вечер играли ей перед сном Адажио для струнного оркестра Барбера. Она была первой девушкой, которую я хоть немного понимал.

В Нью-Мексико она приехала навестить мать, которая давно развелась с ее отцом.

Не могу сдержаться и пишу, как тот глупый юнец, которым был тогда. Меня не просто влекло к Синтии, – казалось, в ее присутствии весь мир немного менялся. Органические горы, чьи дивные очертания виднелись перед нами, действительно напоминая орган, были больше не грудой бездушных камней, а декорацией для наших забав. Наверное, глупо? Так и есть.

Она рассказывала о Калифорнии так, словно это место было средоточием магии. Деревья, океан. Я так и не дошел до океана, когда приезжал на Восточное побережье, так был занят в погоне за городскими мечтами. У меня была лишь невнятная фантазия о том, как я стою на пляже. Я обрисовал ей эту радужную сцену.

А потом она вернулась в Лос-Анджелес учиться играть на виолончели. Я должен был ехать за ней.

Выдержит ли машина дорогу до Калифорнии? Хватит ли мне денег на бензин? Тут мне подвернулся один музыкант из Калифорнии, с виду напоминавший Будду. Он искал свою подругу, которая его бросила, и предложил доехать до Лос-Анджелеса, скинувшись на бензин пополам.

Моя машина без днища и раньше выдерживала долгие поездки. Разумеется, я ездил на ней и в Санта-Фе, и в Тусон на научно-фантастический конвент. Когда нас остановили на границе с Аризоной, я вез этого «будду» и парочку геев-физиков. Патрульный полицейский в зеркальных солнцезащитных очках, прямо восковая фигура из музея, просунул голову в окно машины и спросил: «Орехи или фрукты везете?» Мы сами были те еще фрукты, так что вместо ответа заржали, как ненормальные. Нас, естественно, загребли для допроса в участок. Но в участке мы быстро всем надоели, нас отпустили, и мы поехали дальше.

Это воспоминание всегда ярко всплывает в памяти, потому что я не могу с ним как следует разобраться. Точно помню, что в машине нас было четверо, но у меня не было заднего сиденья. Я его туда поставил? Посадил их на тюки сена? Никак не могу получить осмысленную версию этой истории. Показательный пример того, каким интересным артефактом может быть память.

Меня оштрафовали за то, что по шоссе через Финикс я ехал слишком медленно. Как только мы проехали неправдоподобно высокие горы, окружавшие Палм-Спрингс, пустыню сменила зелень и грязный бурый воздух.

Синтия жила в Пасадене. Бедняга «Дарт» сломался, когда я практически подъехал. Семья Синтии, к моему удивлению, разрешила мне погостить у них, в большом доме в классическом стиле начала двадцатого века, так что мне не нужно было продолжать путь.

Синтия, должно быть, появилась из-за какого-то космического сдвига во времени и пространстве. Она говорила с едва различимым среднеевропейским акцентом, хотя и выросла в Лос-Анджелесе. Ее лицо заставляло вспомнить полотна Ренуара, хотя большинство ее друзей были загорелыми. Ее игра на виолончели напоминала самые первые записи классической музыки.

Пасадена была сюрреалистичной – не просто местом, а таинственной землей любви. В ней все было недосягаемым. Возвышающиеся над головой кроны пальм; непроницаемая атмосфера тайны; ухоженный пригород, который простирался дальше, чем можно было себе представить. Мне говорили, что он заканчивается у высоких гор, но из-за смога я так и не разглядел их. По парковкам расхаживали недавние эмигранты из Африки и несли на головах коробки с техникой, что купили в магазине электроники. Они смотрелись так же неуместно, как и я.

Синтия, предмет моей страсти, оказалась дочерью заведующего кафедрой физики в Калифорнийском технологическом институте. Там он и проводил большую часть времени. Она была любимицей работавших в институте выдающихся ученых, среди которых были Ричард Фейнман и Марри Гелл-Манн.

Я никогда не учился в Калтехе, просто считался странным парнем очаровательной дочки завкафедрой. В своем роде статус. Фейнман был очень великодушен и показывал мне, как чертить пальцами геометрический рисунок, соблюдая хиральность[33], и все в таком роде. Ко всему прочему, он еще и неплохо играл на барабанах, и мы музицировали вместе.

Как ни странно, в то время в Калтехе не изучали компьютерную графику. Я не встречал там никого, кому, как и мне, был бы важен виртуальный мир.

Но какая разница, если у меня была девушка. Она впервые показала мне океан, когда мы ехали в Санта-Барбару. Настоящий океан был ярче и мощнее, чем я думал. От него исходил запах жизни. Я приходил на то место, где впервые увидел океан, смотреть на маленькую морскую анемону, которая плавала в крошечной лужице от прилива на огромном валуне, но потом пляж изменился из-за шторма, и я больше не смог ее найти.

Город на таблетках

Синтия решила, что я должен увидеть Лос-Анджелес глазами местного жителя. По субботам мы катались в Вествуд на ее розовой машине с откидным верхом 1960-х годов выпуска. На улицах было полно народу, одетого в пластиковые костюмы леденцовых расцветок, и все спешили к парочке гномов-близнецов на капоте кадиллака, которые продавали кваалюд[34].

Мы были вместе несколько месяцев – волшебный и бесконечно счастливый период моей жизни, но слишком недолговечный. Я не имел ни работы в Калтехе, ни хоть сколько-нибудь официального статуса. Что мне было делать? Как долго это могло продолжаться?

В один прекрасный день грянула катастрофа. Меня променяли на низкорослого прыщавого студента-физика. Она сказала мне об этом как бы между прочим. В конце концов, мы были тогда еще детьми.

Мир рухнул. Я понятия не имел, что делать.

Пробитый пулями «Дарт» все еще был в ремонте. Я чувствовал себя сломанным и уничтоженным, жить в доме не моей девушки, где меня преследовали призраки страстной влюбленности, было в тягость.

Нужно было сделать следующий шаг, и я начал исследовать мир за пределами Калтеха.

Лос-Анджелес был шифром. Приехав в Нью-Йорк, я полагался на интуицию – что оказалось по большей части верным решением, – когда судил о людях, обитающих в том или ином здании. Но что сказать о тех, кто живет в отдельных домах с кактусами на подъездной дорожке? Ничего из того, что я мог себе представить. Лос-Анджелес никогда не поддавался моим догадкам, возможно потому, что был переполнен людскими фантазиями и надеждами, моими в том числе.

И не только ими. Как и Нью-Йорк, Лос-Анджелес страдал от загрязнения, и в воздухе стояла отчетливая вонь. В Нью-Йорке воняло дизельным топливом, мочой, цементом и металлической пылью от строек вперемешку с резким запахом духов, доносившимся от прохожих. Лос-Анджелес вонял автомобильными выхлопами. В Нью-Йорке ядовитые испарения исходили от других людей, а здесь, в Лос-Анджелесе, они исходили от тебя самого. Горло саднило; казалось, что на гигантской сковородке, налив в нее прогорклого масла, поджаривали миллионы людей.

Однажды мне в голову пришла совершенно нетипичная для Лос-Анджелеса мысль поехать на общественном транспорте посмотреть Башни Уоттс. На дорогу у меня ушел почти целый день. Я мирно шел себе по улице в нескольких кварталах от самих башен, когда на меня прыгнули сзади четверо усатых белых мужчин в серых ветровках, повалили на тротуар и прямо в ухо проорали непонятные приказы.

Потом один из них сказал: «Да он белый!» Меня отпустили, а второй велел: «Скажи спасибо».

– Спасибо?

– Мы полицейские под прикрытием. – Передо мной сверкнули значки. – Ты хоть знаешь, где находишься?

– Это же Уоттс?

– Это черный квартал. Твоя жизнь в опасности. Уходи отсюда сейчас же.

– Но на меня же никто не нападает!

– Мы тебе только что жизнь спасли.

– Э-э-э… ну ладно, а может, вы меня до остановки подкинете?

– Нет уж, полиция Лос-Анджелеса просто так не катает.

Они почти одновременно запрыгнули в коричневый седан, который скрылся из вида, не успел я и глазом моргнуть.

В целом, Лос-Анджелес действовал на меня угнетающе. Миллионы людей позволяли собственным фантазиям превратить реальную жизнь в полное дерьмо.

Брат Синтии любезно предложил мне выход: отвез меня на своем мотоцикле на север Калифорнии, где можно было разгрузить голову от проблем[35].

Притяжение радуги

Я остановился в Санта-Круз, сияющем прибрежном городке с парком развлечений у самого океана и университетом на вершине холма, поросшего лесом из красного дерева.

Сейчас Санта-Круз уже не воспринимается романтическим, залитым радугой городом, как тогда. Всегда тяжело понимать, что воспоминания о том, каким все было волшебным когда-то, всего лишь иллюзия; и какой это замечательный дар – помнить молодость именно такой, хотя ты уже переступил порог среднего возраста.

Несмотря на свое разбитое сердце, я был по-прежнему влюблен, так что мой мир по-прежнему держался на драгоценном ощущении магии и значимости всего сущего. Все представляло для меня интерес.

Та магия, которую я помню, была не просто любовной дымкой, а чем-то большим. Тогда молчаливый лес ощущался лишь мрачным предсказанием. Насекомые, ящерицы и птицы сопровождали меня повсюду. Лягушки громко пели в ночи, а огромные местные жуки беспокойно залетали на диван и в постель.

Калифорния была куда более оживленной, чем сейчас. Мелкие оборочки мха и вьющихся лоз пробивались в трещины штукатурки самых жалких лачуг. Звезды в небесах светили ярче. Лежа ночью на пляже, можно было разглядеть Млечный Путь.

Деньги вызывали стресс. Я жил в какой-то хибарке на пляже вместе с еще пятью или шестью молодыми людьми, в основном студентами университета. Плата была небольшой, но все же была.

Шестнадцатое определение VR: развлекательные продукты, создающие иллюзию другого места, другого тела или внеземной логики.

Я зарабатывал уличными музыкальными представлениями. При мне были мой детский пластмассовый кларнет и красный ром, и на протяжении нескольких месяцев я вполне успешно развлекал туристов.

Уличные представления – чистейшая разновидность зрелищного искусства. Тебя никто ни о чем не просил, так что, чтобы завоевать сердца людей, приходилось действовать исключительно по ситуации. У меня было в запасе несколько шуточек и фокусов, и я научился добиваться расположения публики каждый день. Это очень ценный навык. Говорить на публику становится легко, как только научишься работать на улице.

Как я понял позже, беспокойство по поводу денег на оплату жилья служило лишь маскировкой, отвлекающей меня от куда более глубинного страха собственной смертности и ледяного ужаса одиночества, которое так и не перестало преследовать меня с тех пор, как умерла моя мать. При капитализме мы избегаем фальшивой смерти – нищеты – и это становится ритуалом, чтобы обрести контроль над нестабильностью и судьбой. У этого ритуала есть свои удобные стороны.

Что предшествовало Google

Но от понимания всего этого уличные представления не становятся более легким и надежным источником заработка, так что пришлось мне искать стабильную работу. Здесь ее все же было определенно больше, чем в Нью-Мексико. По объявлению в газете я пришел в очередную оштукатуренную развалюху – старый закрытый отель, тем не менее утопающий в замечательном радужном свете с побережья, который золотил вьющийся по стенам плющ и цветы.

Меня встретил молодой человек, оператор. Архетипический юный обманщик той породы, которая позже стала привычной, но до этого я прежде ни с кем подобным ему не сталкивался.

При том что в народе все еще был популярен стиль хиппи, юнец походил скорее на тех, кого позже станут называть яппи. Костюм, стрижка, престижный автомобиль. Молодежи просто не полагалось выглядеть подобным образом!

В рабочем помещении со стенами, покрытыми плесенью, стайка растрепанных подростков-хиппи должна была звонить с телефонов, стоящих на длинных столах, незнакомым людям и продавать им сомнительные товары из беспорядочного каталога. Журнальные подписки, визиты на дом с проверкой на наличие вредителей и тому подобное. Чем-то напоминало уличные представления, только проще. Я в первый же день заработал сногсшибательную сумму в сто девятнадцать долларов.

Это предприятие прогнило с головы. Каждый день наш хозяин-яппи давал нам секретный список телефонных номеров людей, которые изначально были премиальными клиентами, что бы мы им ни продавали. Некоторым из них мы предлагали услуги на дому – травить жуков или тараканов, запугивая страшными последствиями, если этого не сделать. Другие были пенсионерами. Им предлагали страховку или сомнительного качества товары для здоровья.

Каждое утро этот яппи появлялся со списком телефонных номеров и решал, кто из нас сможет выжать из них по максимуму. Лучшие списки доставались симпатичным девушкам. «Скажи, что превратишь этот сахар в кусок пирога», – мурлыкал он на ухо девице, помахивая перед ней блеклой заляпанной пятнами бумажкой, вырванной из записной книжки на металлической спирали.

Он хвастался своей хитростью, которая помогала ему добывать драгоценные листочки со списками, которые тогда записывали от руки. Иногда в дело шли взятки – в виде «марок» ЛСД или косячка с марихуаной, а еще он часто просил симпатичных девиц из телефонной команды помогать ему скреплять сделки. Они встречались в переулках или на крытых автостоянках с полицейскими, работниками больниц и телефонных компаний.

Я уже давно позабыл про ту дурацкую работу, но, вспоминая прошлое, понимаю, что ровно по тому же принципу спустя несколько десятков лет стала работать Кремниевая долина. Кто владеет персональными данными, тот может влиять на бизнес. А также на политику и общество в целом. Данные стали новой валютой и новой властью. Интересно, что стало с тем яппи.

Сначала я расслабился оттого, что зарабатываю больше, но потом меня стало мучить чувство вины. Работа пугала, ведь она держалась только на манипулировании людьми. А еще была скучной и однообразной.

Однажды я спросил у яппи, приносим ли мы миру пользу или пьем из него кровь. Он посмотрел на меня, как на какашку с колеса своего мерседеса. Стало понятно, что я довыпендривался.

– Мы находим людей, которым нужны вещи, и подцепляем их на крючок. Конечно же, мы приносим пользу!

– Но нам же платят за то, чтобы мы их зацепили еще до того, как они увидят, из чего могут выбирать. Разве это не отправляет псу под хвост саму идею рынка?

– Пшел на хрен отсюда.

И я отправился прочь.

Аудитория

Я заработал достаточно денег, чтобы развернуться, но нужны были и другие варианты. Мне как-то не приходило в голову, что я могу найти работу, потому что разбираюсь в компьютерах. Может показаться, что в моем мышлении наблюдался некий странный пробел, но помните, что это происходило задолго до того, как появился миф о разбогатевшем провинциальном хакере. Рабочие вакансии в сфере технологий все еще в большинстве своем были под контролем старых корпораций и правительственных структур, ну или я так думал, и у меня к тому же не было ни научной степени, ни аттестата об окончании средней школы.

Так что на то, чтобы пересечь горы и поехать в Кремниевую долину, меня толкнул не поиск работы, а лекции хиппи-визионера.

В то время на калифорнийском побережье было полно самозваных визионеров, даже больше, чем сейчас. Было легко получить приглашение в какой-нибудь странный дом вроде чуть обновленной старой хижины геолога у лесного ручья и слушать там о том, как летающие тарелки, ритуальные песни, ЛСД, нетрадиционный секс и прочие экзотические вещи спасут наши души и мир в целом. На многих мероприятиях подобного рода восторженно говорили о технологиях.

Точки отсчета технокультуры тоже отличались. Технарей-идеалистов привлекал Бакминстер Фуллер и его «Мировая игра» или неудавшаяся попытка режима Альенде создать кибермарксистскую утопию в Чили.

Таким было окружение, в котором я стал оратором.

Никогда не думал, что буду получать удовольствие от выступлений на публике, но во мне начала проявляться публичная персона, подобно пустынному растению, которое долгое время скрывается, а потом расцветает после сильного дождя.

Мой дебют был, впрочем, не слишком удачным. Мне, эксцентричному оратору, удалось собрать кое-какую аудиторию на «сборище» в перестроенном сарае на побережье. Туда же заявилась кучка магистрантов из Стэнфорда, готовых разнести нелепых хиппи в пух и прах. Они морально растерзали меня злобными вопросами, застав врасплох.

Семнадцатое определение VR: симулятор более широкого применения, чем летные или хирургические.

Благодаря уличным выступлениям я научился развлекать публику, но никогда прежде не сталкивался с интеллектуальным садизмом. Было страшно обидно, но скоро я понял, что мне повезло упасть на дно в самом начале ораторской карьеры. После того, что я пережил в первый вечер, чего мне еще было бояться?

Примерно с 1980 по 1992 год я говорил о виртуальной реальности тысячи раз в самой разной обстановке. Подросткам из преступных банд в оклендской школе для малолетних преступников, пока решившие подзаработать тюремные охранники стояли по бокам от меня с бейсбольными битами наизготовку на случай каких-нибудь неприятностей. Или на престижнейших встречах банкиров и премьер-министров разных стран в Швейцарии, куда мы прилетели на вертолете и где нас охраняли суровые люди в военной форме с каменными лицами и вооруженные пулеметами. Честно говоря, вторая аудитория не так уж сильно отличалась от первой.

Каждый раз мое выступление держалось на вере в то, что меня, в жизни неловкого и стеснительного, не заменят на харизматичного ангелоподобного оратора. Этот другой я, который выступал, был уверенным в себе и способным очаровать каждого из присутствующих гипнотическим ритмом идей. Образцом для подражания мне служил Алан Уотс[36]. Понятия не имею, как мне это удавалось.

Основная моя задача заключалась в том, чтобы донести до публики, почему мысль о виртуальной реальности – сумасшедшей экстремистской среде, которая когда-нибудь появится, – радует меня. Я говорил о том, что основополагающая миссия виртуальной реальности – найти новую разновидность языка или даже новое измерение коммуникации, выходящее за пределы языка в том виде, в котором мы его знаем, и тогда мы сможем общаться на другом уровне. План казался слишком умозрительным и оторванным от реальности, но для меня эта миссия была самой что ни на есть безотлагательной. Я считал ее необходимой для выживания нашего вида.

Объяснить, что такое виртуальная реальность, было пугающе сложно. О ней не было фильмов, не было даже пригодных фотографий. И определенно не существовало рабочей демонстрационной версии.

Я начал с введения в будущую работу виртуальной реальности, рассказывая об обработке изображений, чтобы отследить движения головы пользователя, и так далее. В те времена эта тема была настолько экзотической, что на лицах людей читался явный шок, когда они впервые об этом слышали.

Я до сих пор пользуюсь некоторыми вводными идеями и образами тех своих ранних выступлений. Например, образ шпионской подводной лодки, который я упоминал в первой «описательной» главе, я придумал перед тем, как впервые оказался в Кремниевой долине.

После введения я углублялся в мысли о раннем детстве, познавательных процессах головоногих моллюсков, говорил о том, как человечество уничтожит само себя, если искусство, поломав всякие рамки, не устремится как можно быстрее в будущее.

Расшифровка

Сохранилась расшифровка одного из моих первых выступлений! Вот ее небольшая, слегка отредактированная часть.

Вернитесь в свои самые первые воспоминания и спросите себя: «А что я чувствовал до этого?»

На этот вопрос не существует идеального ответа. Ответ недоступен. Можно наблюдать за маленькими детьми по примеру Пиаже[37], даже измерять волны, которые излучает их мозг, но единственный способ понять, какими могли быть ваши детские переживания, – это информированное воображение.

Иными словами, то, что происходило до того, как вы обрели способность запоминать. Все мы проходили через тот этап, когда не понимали, где закончилась фантазия и началась реальность. Из-за этой путаницы мы терялись. Если не можешь сказать, реально ли твое видение, очень сложно ориентироваться в мире.

Тогда мы полностью зависели от родителей и не могли обеспечить себе даже самый примитивный уровень выживания, не говоря уже об удобстве. Но опыт такой уязвимости совсем не был негативным; наоборот, он ощущался ярким, дающим силы и даже божественным.

В этом состоянии казалось, что все плоды вашего воображения воплотятся в жизнь. Если представите себе украшенного драгоценными камнями тарантула, появляющегося из открытого окна, он окажется таким же реальным, как и само это окно[38].

Если нельзя сказать, что именно реально, то реально все. Все вокруг – магия.

В этом отношении вам повезло куда больше, чем царю Мидасу. Он обращал вещи в золото, а вы можете делать фантазии реальностью. Вы – божество.

А потом наступает страшная трагедия. Вы начинаете различать, что – реально, а что – лишь результат воображения. Окно всегда на своем месте, а вот сияющий тарантул уже не всегда. Окружающие признают существование окна, но не этого существа. Окно и тарантул принадлежат разным мирам.

Это понимание перерастает в веру в физический мир. Он единственный, в котором существует ваше тело, и вы учитесь его контролировать. Это произойдет, когда вы научитесь ходить, бегать и говорить.

Но это осознание также равно жестокому оскорблению. Это самое стремительное понижение в статусе в любом из возможных миров. В один момент вы – Повелитель Вселенной, по воле которого все воплощается в жизнь, а в следующий вы – крошечное мокрое розовое существо, абсолютно беспомощное.

Слишком горькая пилюля. Полагаю, это как-то связано с «ужасными двумя годами». Сдача власти происходит отнюдь не по вашей воле. На каждом этапе вы проверяете физический мир в надежде найти лазейку, потайной угол, который позволит вам вернуть хотя бы часть изначальных способностей, что вы не так давно утратили.

Битва продолжается месяцами и даже годами и десятками лет. Появляются другие горькие пилюли, например осознание морали. В итоге вы окончательно понижены в ранге – вы становитесь взрослым.

Хотя некоторым людям это и не удается в полной мере[39].

Возможно, большинство из нас так и не примирилось с этим переходом.

Взросление не означает полной потери творческих сил. Оно означает лишь то, что вам придется мириться с огромным количеством неудобств.

Когда вы ребенок, вы можете завести себе воображаемого друга, аметистового осьминога с туловищем размером метров шестьдесят и со щупальцами еще метров сто двадцать в длину. Он приползает в город, если вы его позовете, а все остальное время он спит в заливе на дне морском[40].

Осьминог наклоняется, чтобы вы могли достать до его головы, в которой на самом верху прячется отверстие. Там, внутри, есть прекрасная мягкая пещера, где можно посидеть. А еще маленькая кроватка, которая обнимает вас, когда вы спите. Представьте себе такое во сне, и существо становится как будто настоящим.

Через какое время вы осознаете, что спите? Маленький ребенок может вообразить громадного осьминога со спальней внутри за, предположим, несколько секунд. И он будет для ребенка реальным.

Будучи взрослым, вы тоже можете представить себе это существо, но это не сделает его настоящим. Настоящим что-то становится, когда его могут увидеть окружающие – и не просто как фильм, а как целый мир, который нужно изучить. Как мир, который кто угодно может изменить, потому что любое изменение, имеющее последствия для всех, делает мир настоящим. Раньше все, что мы могли, – это попытаться создать подобное существо с помощью своих технологий. Но легко ли сделать огромного робота? Гигантского, генетически модифицированного осьминога?

До появления виртуальной реальности даже если воплощение фантастического сценария было возможным, то зачастую стоило времени и множества усилий. Просто огромную уйму сил! На такое всей жизни не хватит.

Виртуальная реальность задевает струны души, потому что отвечает на то, о чем вы плакали в детстве.

Это еще не все, и надеюсь, вы прочтете книгу до конца. Остальной текст первой лекции можно найти в приложении 1.

Выступления с лекциями стали постоянной и неотъемлемой частью моей жизни. Даже позже, когда у меня голова шла кругом от хронической нехватки сна, потому что я поднимал собственный технологический проект. Читая эту книгу, помните, что я до сих пор раз в пару недель выкраиваю время поговорить о виртуальной реальности и будущем.

Культурная среда, в которой я находился, такие же визионеры, как я, меня заинтересовали. Я отметил, что в среде хиппи деньги водились у чудаков-технарей, а у остальных, кроме торговцев наркотиками, денег не было. Это и мотивировало меня пересечь горы и отправиться в Кремниевую долину. Я получил подсказку.

Глава 8

Долина неземных наслаждений

Теперь начинается моя история Кремниевой долины 1980-х годов. Все, что произошло в этот период, можно описать одним длинным предложением. Я начал делать карьеру в зарождающейся индустрии видеоигр, зарабатывал деньги, использовал эти деньги для финансовой поддержки экспериментов в области, которую назвал виртуальной реальностью, встречал родственные души, основал компанию по продаже оборудования и ПО для виртуальной реальности, создал прототип основных приложений виртуальной реальности для хирургического симулятора, помог создать культурный ураган, благодаря которому мне удалось раскрутиться, – психоделическое мероприятие рекламного характера, на котором праздновали начало виртуальной реальности, – а потом уехал в Нью-Йорк после того, как мне пришлось выдержать почти сюрреалистическую борьбу за контроль над моей компанией и другие странные битвы.

Изменилось само качество жизни. До этого я был перекати-полем, чье мнение не имело никакого веса. Когда ты частица, не имеющая массы, ты свет; мир несет тебе впечатления, а ты их освещаешь.

Экзотические дорожные истории забавно рассказывать и забавно слушать, но за ними никогда не стояло ничего серьезного. Когда ты останавливаешься, с людьми приходится иметь дело по-настоящему.

А когда пустишь корни, придется иметь дело и с самим собой.

El Paso del Cyber

Я доехал автостопом до Лос-Анджелеса, чтобы забрать и отремонтировать свой разваливающийся «Дарт». На обратном пути я держался побережья и избегал крутых уклонов. Меня очень беспокоило, сможет ли машина проехать через горы в Кремниевую долину. В целом, она не могла заезжать на холмы – уж точно не на скорости автострад.

Однажды мне пришлось попытаться; я залил побольше масла и въехал на автостраду 17.

Я ожидал на той стороне кряжа некоего волшебного места, технологичной версии Санта-Круз; Сад земных наслаждений, только с мигающими огнями и жужжащими ленточными конвейерами.

Вместо этого передо мной предстали самые удручающие кварталы Лос-Анджелеса. По сторонам от дорог стояли неуклюжие низенькие и уродливые промышленные постройки. В этих-то безжизненных местах и открывала мир заново Кремниевая долина. Когда еще можно было увидеть столь неэстетичное место средоточия влияния и власти?

Тогда еще нельзя было распечатать что-то с компьютера, кроме как в хорошо оборудованной лаборатории. Но со мной была переносная печатная машинка Royal, принадлежавшая моему отцу, которая валялась среди всякого хлама в багажнике «Дар-та». С ее-то помощью я и сочинил жалкое резюме для работы в технологической сфере.

Хорошенько поразмыслив, я честно написал все, чем занимался. Исследование по гранту Национального научного фонда, программирование на самых разных компьютерах, многочисленные часы изучения математики.

Припарковав свой раздолбанный драндулет за углом, чтобы его никто не видел, я зашел в единственный «вербовочный» офис, самое унылое помещение в мире.

До сих пор помню, как обратил тогда внимание на свою реакцию. Я не впал в транс с остекленевшими глазами от этой ужасающей банальности, а взял себя в руки и внимательно наблюдал за происходящим. Это был настоящий прорыв самоконтроля, попытка откинуть всеохватывающую завесу «настроения».

За стойкой в приемной сидела женщина лет тридцати с небольшим, накрашенная, может быть, чуть ярче, чем следовало бы, со странно гладкой кожей на лице, напряженная, немного сердитая и немного грустная. На ней был несуразный деловой костюм тех времен с накрахмаленным пышным бантом у ворота, вроде галстука у мужчин.

– Невероятно видеть, как это происходит. Не с теми людьми, от которых вы этого ожидаете. – Она вздохнула, разбирая бумаги.

Что? О чем она говорит? Получение Нобелевской премии? Канонизация? Разумеется, она говорила о тех, кто разбогател. Разумеется, многие люди обращали на это внимание и приходили в замешательство, потому что новый принцип распределения богатства казался им случайным.

– Поглядите вот на этого. Всего-то навсего простой инженер, удачно устроился на работу в эту дурацкую компанию, ничего стоящего не предлагал, вообще ничего не делал.

Ох. Да она завидует. Ничего хорошего.

Она отвела меня в комнату с дешевыми деревянными перегородками для беседы со специалистом по подбору кадров, который был лишь немногим старше меня. Гладко выбритый, в костюме, при галстуке. Он посмотрел на меня холодными зелеными глазами так жадно, как будто я был одним из тех, чьи номера телефонов входили в список «премиальных клиентов» того яппи-обманщика.

– Можете приступить сегодня?

Что?

Это было еще до того, как компьютеры стали подключать друг к другу по сети, и на их дисплеях еще не отображалось много текста; принтеров, как я уже сказал, тоже не было. (Через много лет немногие избранные смогли позволить себе принтер. Я шутил, что принтеры стали так же желанны, как красивые женщины.)

И вот этот холеный красавчик полистал измятую, исписанную от руки записную книжку, осторожно держа ее так, чтобы я не мог подглядеть. Зарплаты в фирме, о которых он упомянул заговорщическим шепотом, точно как наркоторговец за углом, казались совершенно невозможными и невероятными. Я растерялся и не знал, что делать. Смогу ли я жить и работать в такой анти-Нарнии вдали от радуг?

Оптимальные мы и они

Следующее слово, которое я услышал после беседы со специалистом по подбору кадров, было «Привет», но после этого начались сплошные сюрпризы. «Первое, что тебе нужно знать: существуют две породы людей – хакеры и люди в костюмах. Не доверяй людям в костюмах».

Этот совет дал мне приятель моего приятеля из Санта-Круз, хиппи с бесшабашной внешностью, в грубом пончо с бахромой, больших черных очках и с чумовой бородой, похожей на темный дым. Стояли жаркие солнечные дни; мы пили фруктовые коктейли в забегаловке с натуральными продуктами около Стэнфорда, на уличной веранде со стружками на полу, и девушки в модных линялых джинсах и футболках иногда бросали взгляд на столик в углу, а затем уходили.

– Не пойми меня неправильно, люди в костюмах нужны, но следи за ними в оба.

И снова люди объединялись в племена лишь для того, чтобы друг другу не доверять.

– Те, кто носят костюмы, получают деньги за настолько скучную работу, что ни один умный человек этого не вынесет.

Я подумал про яппи из Санта-Круз. А что, если есть еще такие же, как он? Полчища их? Фу.

– Люди в костюмах – как женщины. С ними приходится иметь дело ради будущего, но какой же это геморрой.

Я ощутил тревогу, причиной которой было глубокое внутреннее отторжение – до тошноты. Что происходит? Способность замечать собственную реакцию до сих пор оставалась для меня новой и вселяла неуверенность. Мне нужно было разобраться.

Все женщины мира были осколками, в которых я надеялся найти отражение своей матери. Не то чтобы я хорошо обдумал эту мысль или она ясно оформилась в моем сознании, но я примерно представлял, что каждая женщина – это канал связи с моей матерью, которой мне страшно не хватало. Я хотел очутиться в месте, где мог бы ощутить ее присутствие. Я не думал, что Калифорния окажется таким же брутальным миром мужчин, как Нью-Мексико или Нью-Йорк. Санта-Круз оказался другим, по крайней мере на какое-то время.

А что, если Кремниевая долина, место, где у меня могли оказаться лучшие перспективы заработать, закроет мне дорогу к миру женщин, отберет у меня надежду понять, кем была моя мать?

Ужасно смутившись, я спросил:

– Неужели все люди в костюмах такие плохие? Один мой друг работает у Стива Джобса в Apple и считает, что он предлагает дельные вещи.

– Ну да, я работал со Стивом в Atari, где он пытался быть инженером. Этот чувак похвалялся, как оптимизирует этот чип, но я так и не видел, чтоб он куда-то продвинулся. По крайней мере, узнал, где его место.

Какое забавное общество. Технические достижения стали атрибутом более высокого статуса, чем деньги. (Если раньше слово «хакер» означало человека, который слишком умен, чтобы выносить всю скуку работы с деньгами, то теперь в Кремниевой долине осталось намного меньше хакеров, чем было.)

Еще было слово «крэкер», означавшее тех, кто получал доступ к чужим компьютерам, но тогда компьютеры еще не были объединены в сеть, а потому компьютерный взлом был не слишком популярен[41]. Разница между хакерами и крэкерами была не в том, что одни хорошие, а другие плохие, просто одни больше ориентировались на созидание, а другие – на разрушение. Многие считали разрушение благим делом, потому что мир, в котором мы жили, был таким… в чем заключалась его проблема? Он не был оптимизирован.

Если воспользоваться неуклюжей, но эмоциональной ковбойской метафорой, то мы, хакеры, были бродячими стрелками. Мы как будто жили кодом. Хакеров, соблюдающих этические принципы, называли «белыми шляпами», а пренебрегающих этикой – «черными шляпами».

Я вырос среди настоящих ковбоев. Некоторые были добряками, другие были не прочь набить кому-нибудь морду, как и все остальные люди. Как правило, у ковбоя было свободы не больше, чем у любого другого человека. Так что мистический образ хакерства был для меня развенчан с самого начала.

Как и ковбои, хакеры свободно жили в диких землях, покорить которые удавалось только за счет собственных умений и исключительных навыков. Мы блуждали, где заблагорассудится, изобретая реальность для всех остальных. Нормальные люди беспомощно ждали, пока мы открывали для них новый мир.

Следующие несколько десятков лет меня удивляло то, что все эти странные «нормальные» люди по всему земному шару предпочли поверить в созданный нами миф. Вы позволили нам открыть мир заново! И мне до сих пор любопытно почему.

Игры, конечные и бесконечные

Перед тем как выбрать первую работу в Кремниевой долине, я еще пару дней походил по собеседованиям. Стоит запомнить ошибки тех дней, поскольку первые впечатления говорят очень многое как о тебе самом, так и о том, с чем ты сталкиваешься.

Я искал возможность сделать карьеру в сфере виртуальной реальности, но никакой связанной с ней работы не было, и не было компании, которая занималась бы разработкой виртуальной реальности. (В те времена невозможно было просто так достать денег на развивающийся проект.) Термин «виртуальная реальность» тоже был никому не известен. А устроиться туда, где велись разработки летных тренажеров, например в НАСА или ВВС, без диплома хотя бы об окончании средней школы, никакой надежды не было.

Вакансии, которые пришлись мне больше всего по душе, были в сфере видеоигр для детей, несмотря на то, что эта сфера меня отталкивала. По крайней мере, видеоигры напоминали об искусстве и музыке.

Отталкивала? О да. Я не люблю твердые правила. Мне противно чувствовать себя крысой, посаженной в ящик лаборатории Б. Ф. Скиннера и выдрессированной бегать все лучше и лучше тем маршрутом, который проложил для нее невидимый экспериментатор. Еще более мерзко представлять себе сотни тысяч людей, одновременно бегающих по лабиринту, который я мог изобрести.

Множество людей, работающих в технологической сфере, одержимы идеей игр, которые я нахожу скучными и унизительными, потому что вам достается роль лабораторной крысы. Я вижу в этих играх желание создавать моральные и социальные катастрофы с помощью математики[42]. Смысл жизни должен заключаться в отказе от таких клаустрофобных игр, а не в том, чтобы стать их адептом. Самые важные аспекты математики касаются как раз того, чтобы избегать игр с жесткими правилами и четко определенными победителями и проигравшими.

Но игры были единственной разновидностью интерактивного искусства, которая приносила деньги. Как было туда не пойти?

Первое мое собеседование длилось всю дорогу от округа Марин до моста через пролив Золотые Ворота. Джордж Лукас создавал организацию, которая занималась бы компьютерными спецэффектами для фильмов и монтажом видео- и аудиоматериала с перспективой охватить видеоигры. Вы можете подумать, что я заинтересовался этим из-за «Звездных войн», но нет. Заинтересовало меня то, что эту работу начал Эд Кэтмелл, студент Айвена Сазерленда, которого я считал своим героем.

Я зашел в ничем не примечательное промышленное здание, где с порога увидел огромный нарисованный пейзаж, на котором были изображены горы Орган Маунтинс, на вершины которых я так часто смотрел ребенком в Нью-Мексико. Как же так? Оказалось, что вторым главным гуру компьютерной графики был Элви Рэй Смит, еще один эмигрант из нашего пустынного уголка.

Встретиться с Элви было здорово, но слегка сбивало с толку, как будто столкнулись две вселенных. От места, где он вырос, до нашего купола было рукой подать. Я знал его в основном благодаря его замечательной работе по расширению «Игры жизни» Конвея.

«Игра жизни» – программа, созданная математиком Джоном Хортоном Конвеем, – показывала сетку точек, которые мигали согласно простым правилам в зависимости от того, мигали ли соседние с ними точки. Изменяя правила и изначальное расположение точек, можно было добиться интересных и непредсказуемых результатов, как будто «Игра» была живой вселенной в миниатюре.

Элви доказал, что в пределах игры можно воплотить полностью подключенный компьютер, так что могут существовать и миры внутри миров, и через много лет эта догадка стала популярна благодаря Стивену Вольфраму. Естественно, все рассуждали, не живем ли мы внутри игры, похожей на «Игру жизни».

Здесь «Игра» была уже расширенной. Она не заключала игрока в тесную абстрактную тюрьму.

Работа Элви подбодрила меня. Я осознал, что даже такая детерминистская игра, как «Игра жизни», может принести непредвиденные результаты, и тогда моя тяжелая тревога исчезла. Ушла напряженность между детерминизмом и свободой воли. Если единственным способом узнать будущее было создать собственную действующую вселенную, для меня больше не имело значения, будет ли в ее основе заложен детерминистский подход. Он может быть в ней заложен, а может и не быть. Изнутри вселенной узнать это было невозможно. Хотя спорный вопрос.

Разумеется, самая широко применимая физика могла подразумевать фактор случайности, а могла и не подразумевать, но для философии это больше не имело значения. Математика не убивает свободу! Вера в реальность свободы воли так же осмысленна, как и ее отрицание.

Хакеры постоянно спорили на этот счет. «Способность отрицать идею свободы воли и есть проявление свободы воли». «Ты имеешь в виду, что то, что ты сейчас сказал, нельзя утверждать во вселенной, где не существует свободы воли? Ты не прав. Я прямо сейчас могу написать программу, которая это продемонстрирует».

Элви действовал так же умиротворяюще, как и его математика. Меня до сих пор радует его жизнерадостный подход к компьютерам и к жизни. Абстракции эмоциональны! Физик, разрабатывающий теории, согласно которым Вселенная эмергентна и непредсказуема, определенно должен быть весельчаком, как, например, Ли Смолин. Но вернемся к моей истории.

Петля Скайуокера

Увы, на собеседовании я говорил не с Элви, а с еще одним молодым и холеным человеком в костюме. По нему было видно, что он хотел бы работать в студии, где снимают гламурное кино, а не в какой-то непонятной заштатной дыре с компьютерными эффектами.

– Мы хотим, чтобы «Звездные войны» наконец вышли, так что ты направляешь движения Люка Скайуокера. У тебя получится заставить его крутить световым мечом с помощью джойстика. Как думаешь, а получится у тебя сделать световой меч светящимся на этих восьмибитных компьютерах?

– Ох, не думаю, что эта работа по мне.

– Чего?.. Да как ты можешь такое говорить? Это самая крутая вещь, которую когда-либо снимали.

– Не хотел никого обидеть. Для правильного человека это будет отличная работа, но я просто не большой поклонник «Звездных войн».

– Ни хрена же себе! И зачем тогда пришел?

– Ну, просто не знал, что это будет за работа.

– Как ты можешь ненавидеть «Звездные войны»? Все же их обожают!

– Бог ты мой… да не ненавижу я их… Могу объяснить, если хотите.

– Ну валяй, так уж и быть, послушаю.

– Ну слушайте. Несколько лет назад, еще в детстве, я аккомпанировал Роберту Блаю, когда он читал стихи у нас в Нью-Мексико.

– Это еще кто такой?

– Поэт. Ну, знаете… Он читал переводы Руми – древнего суфийского поэта. – У меня определенно не выходило донести свою мысль. – Это такое мистическое направление в исламе, похожее на хиппи, восходит прямо к истокам, как-то так… Нас пригласили вместе с Джозефом Кэмпбеллом, который должен был выступать.

– Ну да, мы все про него знаем. Джордж использовал его книгу «Герой с тысячью лиц» в качестве основы для «Звездных войн». – Как будто этот мужик был с Лукасом на «ты». – Стоп, ты что, знаком с Кэмпбеллом?

– Да не то чтобы прямо знаком, так, выступали вместе в одном санатории у горячих источников.

– Я тебе не верю.

– Ну да. Ну так вот, Кэмпбелл правда классный, и у него есть теория, которая мне не слишком нравится, что все истории, рассказанные человечеством, – это варианты одной и той же рассказанной всем истории. Похоже на то, что имеет в виду Ноам Хомский, когда говорит, что у языка есть ядро.

– Не знаю этого Хомского, но да, черт возьми, если тебе удастся воспроизвести чистую версию этой истории, ты озолотишься. У нас получилось, и мы продолжаем это делать. Какие у тебя проблемы? Деньги не любишь?

– Это слишком ограниченно. Дело не в деньгах. Я имею в виду саму идею насчет историй. Что, если мы не вполне понимаем истории других культур? И кто мы такие, чтобы утверждать, что мы рассказываем ту же историю, что и они? И если есть лишь одна история, как можно надеяться на то, что в будущем истории станут лучше? Если мы считаем, что есть только одна история, не загоняем ли мы себя в небольшую петлю, как в дрянной и примитивной компьютерной программе. Элви, который здесь работает, доказал, что могут быть и расширенные программы…

– Да что за херню ты несешь? «Звездные войны» отнесены в далекое будущее, а не в прошлое, и это круто! Роботы, звездолеты, преодолевшие скорость света, это будет классное будущее!

– Но люди там те же самые. Они застряли в жалких дурацких играх во власть. Они жестокие и эгоистичные. Даже хорошие парни – мужланы, замкнутые в своем узком кругу. Кому нужны очередные королевские семьи? Америка всегда старалась от них избавиться.

– О боже, эти хиппи-идеалисты всегда городят такую чушь.

– Не говорите, что я не такой! Но… э-э-э… фантастика может быть и о том, как совершенствуются люди, а не только их техника. Я о том, что в «Космической одиссее 2001 года» есть ощущение выхода за пределы, чувство, что мы можем преодолеть свои ничтожные конфликты. Ну хорошо, может, это не слишком удачный пример – слишком абстрактный и лишенный морали. Как насчет «Звездного пути»? У Джина Родденберри была идея о том, что люди станут добрее, а машины – лучше. Это куда интереснее. Я думаю, в истории человечества это уже произошло.

– Звездный, мать его, путь?

– Думаю, мне пора. Вы передадите от меня привет Элви?

– Даже не думай.

Чтобы не превратиться в бихевиориста, нужно стать до ужаса странным

В общем, мир Лукаса был не для меня. Но какое же замечательное чувство испытываешь, когда можешь отказаться от подобной возможности. Я мог выбирать из сотен вакансий.

Это была эпоха восьмибитных компьютеров. Я написал код для нескольких игр разным компаниям, и мне заплатили сумасшедшие деньги. Долг за обучение в колледже, откуда меня отчислили, исчез, как одуванчик на ветру.

Особое удовольствие мне приносило придумывать звуковые эффекты и музыку. В то время программисты могли заниматься чем угодно, от музыки и других искусств до написания инструкций.

Оказалось, я не единственный новичок в Кремниевой долине, кто так думал. Я начал встречать других хакеров, считавших себя художниками и учеными, и некоторые из них в конце концов помогли мне основать первую компанию, занимавшуюся выпуском продуктов виртуальной реальности.

Я встретил Стива Брайсона, хиппи, физика и музыканта, который одевался почти как Робин Гуд, когда мы оба писали восьмибитные игры в низеньком, ничем не примечательном офисном здании в Саннивейле. Это было самое обычное блочное строение, с символической оградой вокруг автостоянки, где престижные автомобили были припаркованы у главного входа, а мой «Дарт» – у задней двери.

В этом стерильном здании собирались замечательные необычные люди. Когда я вспоминаю те времена, больше всего меня удивляет то, сколько отличных программистов были еще и классными музыкантами. Помню, как мы заходили в музыкальные магазины и каждый из них мог отлично сыграть на фортепиано не только классическую музыку, но и джаз, и у каждого был собственный изящный стиль. Стив Брайсон, Дэвид Левитт, Билл Алесси, Горди Котик.

К 1981 году я стал соавтором первой в моей жизни коммерческой видеоигры. Я вместе с экспертом по игрушкам и играм по имени Берни ДеКовен работал над продуктом, который мы назвали Alien Garden. Он получился весьма успешным. Затем я впервые придумал собственную игру.

Игра называлась Moondust и вошла в первую десятку игр для домашних компьютеров, когда она наконец появилась в 1983 году. (В то время разработка шла медленнее, чем сейчас, так что оптимизация длилась долго. До выхода программы могли пройти годы.)

Девятнадцатое определение VR: инструментарий для исследования интеллекта двигательной коры головного мозга.

Moondust продавалась в коробках! Надо было идти в большой магазин, торговавший в основном виниловыми пластинками, в отдел с картриджами видеоигр. Я бесконечно гордился тем, что Moondust продается и демонстрируется в напольной экспозиции, а на стене висят ее рекламные постеры.

Если кто-то хочет углубиться в детали, то лучшая версия игры шла на компьютере Commodore 64. Музыка для нее была алгоритмичной и красивой, сочной и с эффектом эхо, а в те времена это считалось сложными приемами. Впервые в истории игр музыка задавалась действием. Графика вместо блочной была мягкой и светящейся. Тоже достаточно продвинуто для того времени, когда процессоры были медленными.

А вот игровой процесс был причудливым. Вам нужно было управлять огромным количеством космических кораблей одновременно, пытаясь добиться, чтобы текущая лента цвета размазалась в призрачную мерцающую цель, которая волнообразно колебалась при удачной попытке. Для аналитического подхода игровой процесс был слишком сложен. Игроку приходилось задействовать интуицию, и это качество было до странного сексуальным.

Забавно, что толпы покупателей приобретали Moondust. Думаю, их привлекала графика и звуковое оформление, но они быстро сдавались в процессе игры. Слишком странной она была.

На мели

Почти сразу после приезда я арендовал неутепленную лачугу в Пало-Альто, старую подсобку железнодорожников на грунтовой дороге, покосившуюся и разваливающуюся, стоящую на нетронутом пятачке сада у ручья.

Тех, кто на самом деле разбирался в Кремниевой долине, можно было узнать по их отношению к недвижимости. Помню, как агент по недвижимости сказала то, что выдало в ней одно из тех кошмарных созданий, которые нас не понимают.

– Вы ненормальный, если отказываетесь покупать бунгало в викторианском стиле. Через несколько лет они будут стоить в десять раз дороже.

Один из моих знакомых хакеров был рядом и поправил ее:

– Код будет непосредственно управлять миром. Деньги лишь приближенная величина кода будущего, пока мы ждем появления компьютеров, которые будут достаточно дешевыми, и их можно будет подключать друг к другу. Мы создаем силу, которая намного важнее денег. Деньги устарели или устареют в любой момент.

Да, хакеры говорили что-то такое. Каждый ощущал в себе призвание к ораторскому искусству.

Агент по недвижимости посмотрела на нас непонимающим взглядом, как динозавр, который пялился на астероид, уничтоживший его.

Мой старый дом и даже старый ручей уже тридцать лет как не найти на картах. Картографический спутник находит только пятно жилого массива из похожих друг на друга многоэтажек. Помню деревенские запахи гравия на дороге и прелой мореной древесины, как внутри, так и снаружи. Калифорния пахла травой и звучала голосами жуков и лягушек.

Пало-Альто был духовным центром Кремниевой долины, куда менее унылым, чем расположенные по дороге мрачные царства серости вроде Саннивейла, но все же слишком унылым для меня.

Каждый вечер я смотрел на верхушки деревьев при абсолютно прекрасной погоде. Небо всегда было чистым. Ни вида далекой пустыни на горизонте, ни бескрайнего моря, ни безрадостного, но такого манящего Нью-Йорка. Все, что мы могли видеть перед собой, – лишь райский сад, такой, каким представляли его себе эмигранты в заваленных снегом пределах раннего благополучия Америки. Как будто демоны искушали нас поддельным раем. Замкнутое место, которое так диссонировало с моим внутренним миром.

После того как умерла моя мать, я долгие годы, десятки лет, ощущал себя смертельно одиноким.

Клуб, в который меня бы приняли

Хакеры все время хвастались своими недавними проектами. Поскольку компьютерных сетей еще не существовало, нужно было приехать, чтобы увидеть демонстрационную версию или, наоборот, привезти ее с собой. Теперь в задней части «Доджа Дарта» я возил вместо коз компьютеры, так что мог показывать демонстрационные версии своей работы где угодно. Помню, как однажды вытаскивал клочки старого сена из слотов для жесткого диска.

Я показал Moondust всем – Алану Кею и его команде из Xerox PARC, сотрудникам Apple, которые в конце концов создали Mac, группе Дуга Энгельбарта из Стэнфордского научно-исследовательского института, а также разработчикам пилотажных симуляторов из НАСА.

Как-то раз я взгромоздил здоровенный старый ЭЛТ-монитор на стол в слабо освещенной закусочной, где подавали димсамы, в переулке рядом со Стэнфордским университетом. Разумеется, я хотел показать Moondust. (Не помню, как называлось это место, но если кто-то захочет выяснить, то это там добавляли миндальное масло в клецки с креветками, и все об этом говорили.)

Посетители закусочной в то время продолжали создавать компании вроде Pixar и Sun. Moondust стала среди них хитом, и меня начали доставать.

– Как ты это сделал? Пиксели сменяются по всему экрану одновременно.

– Применяю к этим смещающимся маскам сжатую таблицу перекодировки…

– Стой! Не говори им, как ты это делаешь!

– А я думал, что этика хакеров подразумевает, что любым кодом надо делиться.

– Ну да, если это поможет сбросить плохую, но сильную старую власть. Но это твоя собственная работа.

– Даже не знаю, что делать.

– Ну все равно ты теперь один из нас.

Это «один из нас» они сказали с теми же хрюкающими интонациями, что и в фильме «Уродцы».

Культура кода

Однако наш мир был создан не для нас. Мы все еще были чуждыми ему.

У нас уже появилась своя элита, но по большей части Долина оставалась грязной и угнетающей. Вся Америка начиная с 1970-х годов была покрыта грязью. Проржавевшие указатели, на которых местами перегорели мигающие лампочки, обещали живые секс-шоу к северу от Менло-Парк, а по углам кучковались навязчивые проститутки.

И все же мы собирались там. Нам было необходимо держаться вместе. Интернета еще не существовало, а нам был нужен эффект сети.

Помню, как мы играли в бильярд в неуютном дешевом баре на Эль Камино Реаль, главной улице Пало-Альто, и думали, что хакер в этом городе похож на бильярдный шар, который катится в лузу, когда другой шар хорошенько подтолкнет его в нужном направлении. Мы вращались на одном месте в своем новом доме, но энергия нашего вращения передавалась дальше, изменяя весь остальной мир.

Мы писали код всю ночь и весь следующий день, пока мозг не усваивал большую абстрактную структуру и не доводил ее до совершенства. Наш опыт тех лет сильно отличается от опыта современных программистов, потому что в наше время приходилось работать непосредственно с чипом, чтобы достичь приличной степени эффективности. Это значило, что вы работали не с языками, инструментами или библиотеками, которые написали другие программисты.

Все, что имело значение, было новым и придумывалось целиком и полностью тобой самим. Ты сам был абстрактным исследователем на пороге неизведанных земель. Если ты хотел, чтобы на экране компьютера появился круг, нужно было найти способ написать для круга код, работающий так быстро, чтобы это имело значение. Я помню, как вместе с Биллом Аткинсоном, писавшим код для графических аспектов первого Macintosh, мы встречались с легендарным гуру алгоритмов из Стэнфорда Доном Кнутом и представляли ему новые способы рисования кругов. Это было примерно, как визит к Папе Римскому от программирования.

Толкни что угодно достаточно далеко, и оно изменится. Этот принцип применим даже к компьютерам. В самом центре опыта программирования, когда действуешь на высочайшем уровне совершенства, снова сталкиваешься с загадочным ощущением мира, не похожего на код.

Существует – или, по крайней мере, существовало – поразительное глубинное ощущение, что твой код правильный. Это чувство совершенно невероятное и почти мессианское. Мы говорили о нем, немного смущаясь, глубоко пряча мистицизм, окружая его броней рациональности.

И каждый раз, когда у меня возникало это чувство, код, в котором я сомневался, оказывался безошибочным. Это был странный момент, почти откровение свыше, которое снисходило крайне редко.

Этот опыт кульминации программирования теперь еще более неуловим, ведь современные программы пишут разные люди. Новые программы любой важности обычно создаются командами, и когда они работают, они распределяются словно мох, которым поросли мириады ранее существовавших программных структур, запущенных даже не на одном конкретном компьютере, а на разных соединенных между собой компьютерах в разных уголках мира, местоположение которых не определено. Можно не знать ничего о программе и тестировать ее, как только что открытое природное явление. Еще одна привязка к старому миру, где не пользуются интуицией.

В любом случае несколько дней сосредоточенности сменялись сном, в который ты проваливался, как в мягкое море, часто даже не раздеваясь, и тогда можно было выглянуть наружу и увидеть других людей, но все они были заняты тем же самым. Мы выглядели друг для друга как фрагменты кода. Мы говорили о мире так, словно это была незаконченная головоломка, которую мы изобретали.

Жаль, что я не помню по именам всех своих самых первых друзей из Долины. Но, по крайней мере, помню разговоры.

– Я сохранил данные по всем суши-барам, так что можно выбрать оптимальный.

– Я тоже.

– А временную отметку проставили? Тогда можно использовать байесовский метод, чтобы сопоставить данные.

Это средство взаимодействия с миром до сих пор записывалось на бумаге! Мы носили с собой записные книжки и карандаши. Хакеры носили свои блокноты в небольших псевдометаллических чехлах, как будто это были портативные цифровые устройства будущего. Многие из них были карманными, крепились на ремень или запястье. Закончив расчеты, мы шли есть суши, а потом снова писали код.

После того как целый день писал код, ты видишь его во сне; и думаешь, что весь мир – это код. Скотт Розенберг написал книгу «Сны о коде» («Dreaming in Code»), в которой подробно расписал мой опыт, когда я видел код во сне, то есть буквально сны о коде. Проснувшись, понимаешь, что во сне писал код, программировал события, которые происходили вокруг тебя во сне. Цикл чьего-то сердцебиения.

Глава 9

Встречи с неизведанным

Принципиальная ошибка

Было здорово найти общий язык с другими хакерами, но на самом деле я так и не вписался в их компанию. В большинстве своем они придерживались иных взглядов на основы реальности, как и на то, что значит быть личностью, чем у меня. С каждым днем я отдалялся от них все больше.

Зарождалась новая философия, и я в нее не верил. Для меня мир не был кодом, во всяком случае тем кодом, который известен нам в программировании. И люди не были для меня лишь фрагментами кода, а цель жизни состояла не в оптимизации реальности.

Моя жизнь разрывалась между крайностями – амбициями и недосыпом. Меня одолевали противоречивые чувства. Новый образ мыслей не просто мне досаждал; от него хотелось кричать.

Но я готов был спорить.

– Реальный мир – море загадок; мы столпились на крошечном островке, освещенном наукой и искусством. Нам не известно, есть ли у океана пределы. Нам не известно, какую его часть мы видим. Мы не понимаем, каково наше место в нем.

– Ты говоришь, как кто-то из Marin.

– Ты считаешь это оскорблением?

– Да.

– Ты неправ, я не похож на кого-то из Marin. Они верят в то, чему нет доказательств. Вроде астрологии.

– Э-э-э… может, тебе никто не сказал, но секс тебе тут не обломится вообще никогда, если будешь проезжаться насчет астрологии.

– Я знаю женщин, которые не верят в астрологию!

– А ты с ними спишь?

– Да, с одной.

– Да ну!

– Слушай, я говорю как раз о том, что нужно доказать право на существование точки зрения.

– По этим меркам астрология, на мой взгляд, вполне имеет право на существование. – Он фыркнул[43]. – Чем вообще сознание отличается от астрологии? И в то, и в другое веришь, потому что хочешь верить.

– Я его ощущаю. А ты?

– А что, если я скажу, что нет?

– Ну тогда ты какой-нибудь суперзануда, профессор философии. Займись этим вместо программирования.

– По крайней мере, ты не обозвал меня снова «незрелым уничтожителем тайны». Откуда ты знаешь, что твое предположительное ощущение сознания не иллюзия?

– Сознание – определенно единственная вещь, которая настолько же реальна, насколько иллюзорна. Иллюзии опираются на сознание!

– Но тогда сознание не часть науки. Что-то вроде обособленного набора одноэлементных множеств, который не имеет никакого значения. Зачем вообще обращать на него внимание?

– Допустим, что тайна – то, благодаря чему мы становимся проницательными и честными. Без нее не было бы научного метода. Вместо него мы бы только писали код, а потом, в добавление к этому коду, все новый и новый код. Наша наука – настоящее противостояние тайне, равно как и искусство. Тайна с нами повсюду и в любой момент. Реальность абсолютно невозможно измерить, описать и довести до совершенства. Сознание – отличный способ это обнаружить. Предположение о том, что оно существует, укрепляет позиции науки.

Теперь я понимаю, что раздражал собеседника тем, что разболтался, как профессор на лекции, когда надо было быстро доедать суши и возвращаться к работе над единственным, что имело значение, – кодом.

Мамочка по найму

Обычно хакеры были молодыми парнями, чаще всего озабоченными вопросами секса, но все же достаточно милыми. Они часто пытались завести отношения, но этому мешал наш фанатизм. Мы ориентировались на совершенно новое восприятие жизни, вероятно, под влиянием технокультуры, и это осложняло отношения с девушками.

– Она хочет, чтобы мы занимались домом вместе, но возиться по хозяйству глупо. Кому какое дело, поглажена ли наша одежда? Всего через несколько лет гладить белье будут роботы. А может, мы запрограммируем ДНК и придумаем бактерии, каждый день производящие новую одежду, которая не мнется, или что-то в таком роде. Зачем мучиться, если нужно подождать всего несколько лет и проблема решится сама?

Двадцатое определение VR: похожа на осознанное сновидение за исключением того, что а) в одном и том же событии могут участвовать несколько людей, б) виртуальная реальность проигрывает в качестве и в) приходится писать программу виртуальной реальности, чтобы контролировать ее. При этом самые лучшие сновидения – те, которые не пытаешься контролировать. Даже Стивен Лаберж стремится к тому, чтобы большая часть его сновидений была неосознанной, потому что именно в свободных сновидениях мозг обновляется и удивляет сам себя.

В самом начале моего приезда все раз за разом упоминали компанию, которая называлась «Мамочка по найму». Как они нашли эту компанию? Ведь ее не было в телефонном справочнике, а интернета еще не существовало[44].

Помню, как мы говорили об этом в компании длинноволосых юнцов-хакеров, засев в своем любимом крошечном ресторанчике «Хунань», где постоянно собирались математики. Там можно было встретить Пала Эрдёша, легендарного математика-путешественника, сосредоточенно сидевшего в странном неярком свете, сочившемся от неоновых вывесок за окном. Некоторые хакеры выпендривались и делали заказы на китайском, но у них так и не получалось произвести впечатление на официанта. Не важно.

– Знаю парня, который пользуется их услугами. Это вообще не про секс. К нему приходят тетки средних лет, обстирывают его, за покупками ходят, говорят, что ему надеть, слушают его нытье, еду приносят поздно вечером, и все такое. Подвозят его, когда он так устанет работать с кодом, что сам не может вести машину. Говорит, что стал работать в десять раз продуктивнее.

Один маленький хакер в огромных, наверное даже больше его головы, очках, спросил: «Ну ладно, ладно, а как найти этого чувака? Повторяю, КАК, КАК, КАК?» «Мамочка по найму» стала реальной с тех пор, как о ней заговорили, однако не было никаких доказательств существования компании, и никакой реальной возможности ее найти. Загадка переросла в навязчивую идею.

Я разозлился. Эти люди не теряли родную мать. Сама эта идея оскорбляла самое ценное в моей жизни. Мою драгоценную тьму. Так что часто, когда речь заходила о «Мамочке по найму», я бесился.

– Да постирай ты, блин, сам. Или вообще не стирай. Нам по-фигу, стираешь ты белье или нет. Твой код от этого будет не лучше и не хуже.

Ой.

– Да ты ничего не понимаешь. – Старое, как мир, пренебрежение. – «Мамочка по найму» делает все в реале, пока ты пишешь код. Представь, что тебя освободили.

– Да мы только зря время теряем с тех пор, как все помешались на этой «Мамочке по найму». Как она может что-то оптимизировать?

– Вот именно! Когда-нибудь станет возможно подключать компьютеры друг к другу, и мы будем носить с собой маленькие компьютеры, соединенные с помощью радиосвязи. Можно будет сказать в микрофон: «Мне нужна мамочка по вызову». И готово!

Самой технологии еще не существовало, но уже формулировались концепции и велись споры.

Кто-то еще предложил:

– Стойте, а зачем нанимать живых людей? А не лучше ли, чтобы всей этой работой занимался искусственный интеллект, ну там робот какой-нибудь?

– Ну да, но ты не догоняешь. Человека можно нанять в качестве мамочки по вызову уже сейчас, а для того, чтобы создать искинов и роботов, нужно время.

– Нет, искин будет функционировать самое большее через три года.

Напоминаю, этот разговор состоялся в самом начале 1980-х годов.

– Ну пусть так, но год не имеет значения. Мы будем нанимать живых людей, которым надо подзаработать, но ровно пока нам это нужно; не важно, как долго это продлится.

– Но скоро уже будет готов искин. Зачем вообще себе этим голову морочить?

– Спокойно, это всего лишь план про запас.

– Но меня это правда волнует. Искин уже практически изобрели.

– Слушай, мы не собираемся платить живым людям много денег.

– Лучше вообще никому не платить!

В ходе этого разговора и зародился тот интернет, каким его сейчас знает большинство людей.

– Кто бы ни владел «Мамочкой по найму», когда компьютеры можно будет подключать друг к другу, он захватит мир!

– Да. Так что лучше бы это были мы.

– А если у нас не получится?

– Получится.

Юный гуру одиночества

Ужасная мысль: я живу на одном месте, а не в дороге. У меня может быть постоянная девушка. Настоящие отношения. Я могу начать взрослую жизнь. О-ох.

Оседлый образ жизни заставил меня начать непростой процесс самопознания, которого я избегал в дороге. На него ушли годы.

Все гетеросексуальные мужчины в Кремниевой долине жаловались, что там нет женщин[45]. Этот дисбаланс зеркально отображался в Сан-Франциско, всего в часе езды на север от Долины.

Там, по слухам, все свободные гетеросексуальные женщины жаловались на то, что все незанятые мужчины – геи. Так что мы, мужчины Кремниевой долины, периодически отправлялись на поиски женщин, как в какой-нибудь древнегреческой комедии.

Многие из умнейших женщин изучали разные направления психотерапии. В те времена это давало больше всего возможностей изучать людей. Мы изучали машины, они изучали людей, и все мы были обречены жить штампами. (Сейчас штампы стали более продвинутыми, и теперь умные женщины с техническим складом ума изучают нейрофизиологию.) Женщин-психотерапевтов и женщин, изучающих психотерапию, было великое множество. Я и мои друзья пробовали в этом разобраться, но язык психотерапии 1980-х годов оказался для нас слишком сложным.

Мы говорили об этом. Напоминаю, тогда не было сообщения между компьютерами, социальных сетей, даже электронная почта была только у самых солидных исследовательских учреждений, но мы их презирали как часть старого мира, который собирались обогнать. Нам оставалось лишь встречаться и разговаривать.

Типичная жалоба хакера: «Она хочет, чтобы я высказал свои чувства, потом говорит, что это не мои чувства. Говорит, что угнетенность – не чувство, а гнев и печаль – чувства. Не понимаю, чего она хочет».

Я тоже время от времени на это жаловался, но в основном моим свиданиям мешала куда более специфическая проблема.

Я встречался с женщинами старше меня, часто с теми, кому было уже под сорок, хотя мне самому было чуть больше двадцати. Однажды я встретил подружку в вегетарианском кафе в центре города, куда заходили хиппи.

Я глазел в пустоту, когда она вошла.

– Эй, посмотри на меня! Земля – Джарону.

– Э-э…

– Ты меня не узнал! Опять!

– Ох, прости.

– Ты же понимаешь, это все из-за твоей матери.

– О боже. Пожалуйста.

– Ты же ее совсем забыл. Ты не смотришь на ее портрет. Ты не говоришь о ней с отцом. Мне от этого плакать хочется.

– Я помню о том, что важно. Не осуждай меня, пожалуйста. Все мы ищем свои способы справиться с горем. Ты не знаешь, через что я прошел. Может, у меня было все не так, как пишут во всех этих книжках по психотерапии. Мы можем сменить тему? Поговорим о чем-нибудь еще.

– Тебе необходимо принять свои чувства. Разве ты не понимаешь, как себя калечишь? Основным механизмом преодоления проблемы ты сделал полное ее игнорирование. Ты даже людей не узнаешь. Я имею в виду, как ты можешь проживать свою жизнь, не вовлекаясь в нее? Как я могу встречаться с тем, кто меня даже не видит?

– Ты преувеличиваешь. Я тебя вижу. Ты красивая. Ты прекрасная. Просто мои мысли постоянно где-то блуждают. Мне нужно несколько секунд, чтобы вернуться из своего внутреннего мира. Всего несколько секунд! Разве это плохо? Я имею в виду, это же практически ничего не значит. Ты осуждаешь меня. Просто расслабься. Может, ты тоже увидишь во мне больше. Может быть, ты не видишь всего.

– Ты такой традиционный! Все мужчины из Кремниевой долины такие.

– Вот, разве не замечаешь? Теперь ты делаешь меня невидимым. Ты видишь лишь стереотип в своей голове.

– Жизнь слишком коротка для этого.

Она ушла. А ситуация осталась.

После каждого разрыва я чувствовал себя так, словно Вселенная разлетелась на куски.

Поскольку все свободные женщины были психотерапевтами, я изучил язык психотерапии.

Я мог в подробностях рассказать о своем странном случае, объяснить всем, кто бы слушал, что я ищу мать и почему эта абсурдная навязчивая мысль безнадежно пустила под откос все отношения с женщинами. Я не говорил лишь о том, чего еще сам не знал. О том, что я еще не прожил до конца свое горе и не пришел в глубине души к благодарности за то, что мать была в моей жизни.

Осознание

Да, это правда. Я не узнал свою подругу.

Возможно, сейчас самое время признаться в когнитивных странностях, которые я тогда только начал осознавать. Может быть, если я посвящу вас в слабые стороны своей памяти, это поможет вам поверить и в ее сильные стороны. Надеюсь на это.

Дорогой читатель! Ты, наверное, сейчас думаешь, что эта книга написана в жанре магического реализма. И даже часть описанных в ней событий происходит в Мексике. Возможно, так и есть, но это вышло непреднамеренно.

Увы, все, о чем я здесь пишу, максимально приближено к реализму. Мои когнитивные способности странным образом плохо подходят для того, чтобы скрупулезно восстанавливать точную последовательность событий. Одна из причин тому – довольно мягкая форма прозопагнозии, или неспособности различать лица, которой я страдаю. Обычно я не узнаю людей в лицо[46].

Я дружу с известными актерами, но понятия не имею, когда вижу на экране именно их. Из-за этого я ужасный знакомый для актера. Или прекрасный. В зависимости от того, насколько хороша его игра. Только человек, не способный различать лица, может смотреть кино по-настоящему, не поддаваясь гипнотическому воздействию славы актера.

Двадцать первое определение VR: в отличие от «нанотехнологий», виртуальная реальность позволяет испытывать совершенно сумасшедшие ощущения, не вмешиваясь в физический мир, который делят с нами другие люди. Виртуальная реальность намного более этична. А еще она не безумна. Для работы VR не нужно нарушать фундаментальные законы физики.

Именно поэтому я мог опознать героев повествования как «вдову» или «отца». Мне важно передать ощущение изначальной неполноты моей памяти. События происходили, но их участники не были упомянуты. (Естественно, в некоторых случаях я намеренно не стал называть имя ныне живущего человека.)

Честность насчет собственных когнитивных возможностей – по меньшей мере начало зарождения мудрости, но лишь начало. Я умудрялся даже не подозревать о своей прозопагнозии, пока не разменял четвертый десяток. Осознав, что происходит, я смог четко определить некоторые проблемы, но они так никуда и не делись.

В результате я не только принял наличие у себя прозопагнозии, но и оценил ее степень. Я твердо верю в когнитивное многообразие. Необычные умы открывают важные вещи, которые при других обстоятельствах могли и не заметить. Из-за того, что я не узнаю людей в лицо, мне пришлось обращать внимание на то, что они делают и как взаимодействуют с миром, если я вообще хотел кого-то узнать.

Меня считают человеком с высоким интеллектом, но я не уверен, что интеллект составляет одна величина. Ум любого человека из всех, кого мне доводилось знать, оказывался куда интереснее, чем я сначала себе представлял. Просто мы по-разному следим за тем, что происходит в мире. (Через много лет я приму участие в изобретении цифровых устройств, которые могли бы распознавать для меня лица, но наотрез откажусь ими пользоваться. Пытаться изображать из себя «нормального» – дурацкая затея.)

Мне есть еще много в чем признаться. Например, в одной особенности семантической памяти. Примерно до тридцати пяти лет я не запоминал названия месяцев по порядку. Со временем я приложил некоторые усилия, выучил их и теперь могу перечислить.

Если сложно запоминать месяцы, представьте себе, как трудно запоминать вечеринки. Я до сих пор беспокоюсь, что наткнусь на человека, который будет эмоционально рассказывать мне о том прекрасном изменчивом времени, что мы провели вместе на конференции, концерте или каком-то другом мероприятии.

Неужели я не помню чем-то похожее на Вудсток мероприятие, посвященное виртуальной реальности, где я показывал демонстрационные версии виртуальной реальности 1980-х годов, и все его участники излучали такую энергию, что свет, который от них исходил, сохранился и по сей день? Или не помню, как рассказывал о хирургических симуляторах в медицинском институте? Или когда говорил на конференции с аспирантом факультета информатики?

Когда не различаешь лиц, может возникнуть ужасная ситуация: ты не оправдываешь скромных ожиданий хорошего человека, стоящего прямо перед тобой. Мое поведение невольно оскорбляло людей, и мои возражения, что дело во мне, а не в них, выглядели странно и отталкивающе. Часто я жалею о том, что у меня плохо получается врать.

Отчасти проблема заключалась в том, что вокруг меня происходило слишком много похожих событий. В мире полно всяких будто бы элитных конференций, торговых выставок, вечеринок и церемоний.

Мои дефекты памяти компенсирует то, что я отличаю ситуации, когда могу запомнить, от тех, когда не могу. Когда воспоминание кажется мне правдивым, даже если только частично, его всегда надо проверить. Это ощущение сравнимо с тем, которое возникает от кода, написанного без ошибок. Ощущение самой истины глубоко внутри.

Я не слишком хорошо запоминаю события, их последовательность и лица. Как я могу знать собственную жизнь?

Я запоминаю ощущения в контексте идей; как события, которые я прожил, освещали более глубокий вопрос. Мои ощущения становятся аллегориями.

Я вспоминаю мельчайшие подробности разговоров с людьми, которые произошли десятки лет назад и которые были для меня важными. Эксцентричная наследница, мексиканский генерал: все они яркие, но при этом они – персонажи аллегорий, из которых состоит моя личная вселенная. Помню, как Ричард Фейнман учил меня показывать на пальцах тетраэдр. Как Стив Джобс показал, как приумножить загадочное качество, которое мы называем властью, унизив специалиста по разработке аппаратуры, в то время как я, весь сжавшись, смотрел на это. Как Марвин Мински показал, как предсказать то время, когда технология станет дешевой и будет готова к повсеместному использованию (в качестве примера он приводил геномику).

И как теперь, надеюсь, стало понятно, я запоминаю субъективные личные моменты: настроения и эстетические качества.

Это два полюса моего восприятия мира: ошеломительное, не поддающееся описанию ощущение правильности того, что находится передо мной, и идеи, мысленные конструкции.

Я вспоминаю свою жизнь, как калейдоскоп или как полотно художника-кубиста. Так что вернемся к поврежденному, но, надеюсь, надежному холсту.

Вопреки себе

Возможно, я был слишком суров к себе, но, насколько помню, я случайно – и совершенно по-глупому – перепутал свидание с проверкой материала, который можно добавить в будущую «лекцию гуру». Я говорил напыщенно, был точен, как лазер, пристально смотрел в глаза и размахивал руками, манипулируя абстракциями.

– Внутри у каждого человека должно быть обширное пространство, как Карлсбадские Пещеры. Определенно, существуют оттенки и странные сигналы, которые невозможно выразить словами. Возможно, все люди в каком-то отношении в глубине души гении.

– Ладно, Джарон. Это интересно, но притормози. Можно мне минутку?

Мне понадобились годы, чтобы научиться уступать эту самую минутку. Досадно, но молодость требует времени. Еще досаднее, что я вел речь о людях, способных дотянуться друг до друга.

– Я почти закончил, погоди минуту, обещаю, я дам тебе сказать. Основополагающий контакт с реальностью происходит посредством математики; это краеугольный камень для всего.

Меня переполняло осознание того, что в конце концов люди станут менее разобщенными и в этом им поможет технология. (Но я определенно представлял себе не современные коммерческие соцсети, которые кишат шпионскими алгоритмами, оптимизируя людей ради выгоды гигантского бизнеса сферы услуг.)

Ее очередь.

– Думаю, у меня было все хорошо с математикой, пока я не начала более плотно заниматься химией, но не могу сказать, что она имела такое огромное значение. Давай поговорим о чем-нибудь еще? Хоть немного?

– Я знаю, что многим математика чужда и неприятна, но такое восприятие может не отражать глубочайшую истину. Может быть, во Вселенной больше разнообразия, чем мы находим его даже на Земле. Насколько странным вообще может быть инопланетянин? Может быть, есть где-то существа, которые состоят из крошечных сгустков собственно пространства-времени, существа, которые никогда не знали того, что мы считаем обыденным, например жидкостей и твердых тел. Они могли совершенно не замечать того, что существуют обычные звезды. Но даже самый странный инопланетянин будет знать математику.

– Джарон! Инопланетянин сидит прямо напротив тебя и хочет поговорить. Но только не про математику, ну хотя бы не сейчас.

– Ух ты, здорово, аж целый инопланетянин, но… но можно я закончу эту мысль? Иначе я ее из головы не выкину.

– Ох, ну продолжай.

Она сдалась, откинулась назад, но при этом чудесным образом продолжала внимательно меня слушать.

– А будут ли инопланетяне знать ту же математику, что и мы? Это интересный и сложный вопрос; инопланетяне могут знать другую математику, которая не имеет с нашей ничего общего. Но если они узнают о нашей математике, им придется согласиться с тем, как мы ее применяем. Мы придем к согласию, если обе стороны попытаются это сделать. Это и есть магия математики.

– Хорошо, я вполне согласна, но почему математике не оказаться поцелуем?

– Отличный вопрос.

Ответ утвердительный, но все еще не поцелуй.

– Еще секунду… Предположим, когда-нибудь создадут технологию, которая превратит все твое тело и весь мир во что-то. Я называю ее виртуальной реальностью, и ты можешь стать топологической разновидностью и связанной системой и… и…

Поцелуй.

Математика против одиночества?

Как я попытался объяснить этой девушке, меня распирало от своеобразной навязчивой идеи.

Я считал, что миру нужен инструмент, позволяющий спонтанно изобретать новые виртуальные миры, способные выразить те области нашего сознания, которые в других обстоятельствах было бы невозможно показать. Если создать правильный виртуальный мир, он откроет души. И математику. И любовь.

Оставим в стороне то, что на тот момент идея была абсолютно безумной. Любое упоминание о ее воплощении для начала 1980-х годов определенно было безумным. Но я пытался.

Сначала я связался с небольшой группой людей, заинтересованных в «визуальном программировании». Это означало, что действия компьютера можно было контролировать с помощью работы с изображениями, а не вывода на экран строк текста.

Компьютеры все еще работали достаточно медленно, и можно было самому увидеть, как они производят операции – их скорость все еще находилась почти в пределах человеческой интуиции. Программирование было замечательно конкретным. Поскольку можно было представить себе то, что находится у компьютера внутри, было легко вообразить, что все это можно представить в виде компьютерной графики.

Программирование было раем. Сейчас это сплошная бюрократия с толпой народу; код – всегда попытка примирить то, что тебе нужно, с бесконечными наслоениями структур, уже существующих в Облаке. (Мы сейчас точно в середине триптиха информатики?)

Я был не единственным одержимым идеей сделать программирование визуальным и интуитивным. Я читал о Скотте Киме в книге «Гёдель, Эшер, Бах» и знал Уоррена Робинетта по его замечательным видеоиграм[47]. Мы встречались и работали до поздней ночи, рисуя эскизы цифровых миров, которые могут изобрести люди, чтобы устанавливать связь друг с другом.

Одним из моих небольших странных проектов был звуковой язык программирования для широкого применения, никак не связанный со зрительным восприятием, – команды на нем вводились исключительно при помощи пения.

Необычный прогресс, в 1982 году у меня были деньги! Авторские отчисления от видеоигр. Я чувствовал себя странно и непонятно, вкладывая эти деньги в недвижимость или ценные бумаги. Единственным способом их использовать, как я себе это представлял, было создавать машины мечты, и этому я посвящал свою жизнь.

Создавать виртуальную реальность в гараже, даже при солидном бюджете, было в те далекие времена просто немыслимо. Даже при неограниченном бюджете не существовало компьютера, который мог обрабатывать приличный виртуальный мир в режиме реального времени.

А вот возможность за собственные средства провести исследование в области экспериментальных языков программирования была вполне реальной. Чем я и занялся.

В приложении 2 объясняется, чего я хотел добиться. Надеюсь, вы найдете время прочесть его. Все, что вам нужно знать сейчас, чтобы понять, о чем пойдет речь в моей истории, – это то, что я разработал вид программирования, которое назвал фенотропным.

Глава 10

Ощущение погружения

Складывается группа, основавшая впоследствии первую компанию, выпускавшую продукты виртуальной реальности.

Женщина как стволовая клетка общества

Любезность, должно быть, действительно существует в мире. Я брал на работу тех, с кем вместе путешествовал, и они помогали мне воплощать совершенно безумные проекты. До сих пор этому удивляюсь. В то время люди были открыты и готовы к воплощению совершенно фантастических замыслов.

Я не в силах выразить словами, насколько я благодарен тем легким на подъем чудакам. Помните Стива Брайсона из компании в Саннивейле, которая занималась разработкой видеоигр? «Да, конечно, я согласен впахивать в домишке у Джарона над непонятным экспериментальным языком программирования без какой-либо перспективы или планов на будущее».

Любой, перед кем встает задача разработать новый язык программирования, недооценивает ее. Вскоре мы со Стивом были ошеломлены. Нам требовалось найти еще больше людей, умных людей, способных прожить на свои средства, деятельных, готовых начинать с нуля проект с потенциалом глобальных последствий. И где же их найти?

Снова в ресторане «Хунань»:

– Самое время обратиться к Большой женской сети.

– К кому?

– Он должен связаться с Сетью на севере.

– Нет, на юге.

Все, что у меня получилось сказать:

– Как будто мы в стране Оз.

– Ты заметил!

Не знаю лучшего способа рассказать об этой стороне Кремниевой долины 1980-х годов, но женщины выполняли роль администраторов живых социальных сетей до того, как появился интернет. Коммерческие рекрутеры в настоящей Кремниевой долине не приживались, это были просто обманщики-однодневки, наживавшиеся на зеленых новичках вроде меня.

Двадцать второе определение VR: предварительная картина того, какой может стать реальность, когда технология станет более совершенной.

Настоящая Долина держалась на том, что небольшая неофициальная группка суперобщительных, наделенных властью женщин держала связь со всеми, создавая компании и даже целые технологические движения. В хрониках Кремниевой долины всегда упоминают таких флагманов компьютерной индустрии, как Стив Джобс, и это правильно, но в них никогда не упоминаются имена женщин, которые сделали, возможно, не меньшую работу на благо этого места.

Линда Стоун, представитель Сети на севере, позже была хорошо известна в руководстве Apple и Microsoft, она оказала огромное и неоспоримое влияние на эволюцию Кремниевой долины, но список ее достижений не отражает ее роли в полной мере. Благодаря Линде Apple начала производить «контент», в те дни продаваемый на компакт-дисках (помните CD-ROM-дисководы?). Она же принимала участие в ранних разработках виртуальной реальности, которыми занималась Microsoft. Но в истории не упоминается то, что многие хакеры, устроившиеся на работу в ту или иную компанию или работавшие над тем или иным проектом, оказались на своих местах благодаря ей.

Коко Конн, жившая в Лос-Анджелесе («на юге»), знала всех и перезнакомила между собой по меньшей мере половину разработчиков виртуальной реальности в 1980-е годы. Она профессионально работала с детьми в виртуальной реальности и занималась организацией мероприятий, связанных с виртуальной реальностью, для SIGGRAPH (Специальной группы по графическим и интерактивным методам). Маргарет Мински из Массачусетского технологического института также входит в этот список. Еще один яркий пример – Мэри Спенглер, одна из главных фигур программы ВАЛС (Человеческие ценности и стили жизни) из Стэнфордского научно-исследовательского института, полностью изменившая маркетинг двадцатого века[48].

Не помню, говорил ли кто-то в то время, что Большую женскую сеть в конечном итоге могут заменить роботами с искусственным интеллектом, которые в любую минуту придут на смену «Мамочке по найму», но именно это и пыталась сделать Кремниевая долина. Это называется «социальные сети», и этот механизм работает не так.

Моя первая постоянная девушка в Кремниевой долине оказалась чуть менее известной персоной в Большой женской сети. Не буду называть ее имени, поскольку она не была публичным человеком, но она познакомила меня со многими моими соратниками. Она писала диссертацию в Стэнфорде о мужской сексуальности и жила в эпицентре хакерской культуры. В одной комнате с ней жили сотрудник Sun и один из первых сотрудников Apple.

Через нее я познакомился с Энн Ласко и Янгом Харвиллом.

Они преподавали живопись в Колледже штата Вашингтон и приехали в город получать докторскую степень в Стэнфорде. Энн изучала промышленный дизайн, а Янг был художником и голографистом по программе изящных искусств. Они были женаты, что в наших кругах было в новинку, и воспитывали парочку чудесных и очень подвижных ребятишек.

Невозможные объекты

В то время дети для большинства из нас, одиноких хакеров, были не более чем абстрактным теоретическим понятием. Помню, как рассуждал с приятелями, что если бы у нас были дети, то мы бы прямо с рождения надели на них очки виртуальной реальности. Потом, когда дети подрастут, на них можно было бы надеть шлемы побольше, но только во сне, чтобы дети всегда были в виртуальной реальности. Наши дети выросли бы в четырехмерном мире и стали бы непревзойденными математиками.

Через несколько десятков лет, когда я перерезал пуповину своей дочери, я вспомнил то забытое рассуждение. Разумеется, я не принес детскую систему виртуальной реальности в родильный дом. Ну ладно. Когда Лилибел исполнилось восемь или девять лет, я рассказал ей об этом, и она страшно рассердилась. «Я могла быть первым в мире ребенком, который бы жил в четырех измерениях, а ты мне не дал?» Затем она потребовала четырехмерные игрушки виртуальной реальности, и ей особенно удавались манипуляции с гиперкубами, так что мораль истории такова: никогда не бывает поздно.

Если вас манит эта идея, помните, что в VR-сообществе существует соглашение, что виртуальную реальность нельзя показывать детям до шести лет, а некоторые ученые рекомендуют подождать до восьми или девяти. У детей должны развиться базовые двигательные навыки и навыки восприятия в той среде, в которой эволюционировала нервная система человека.

У моей дочери было столько же опыта виртуальной реальности, сколько и у любого другого ребенка в мире, и ей это нравится. Это несказанно радует меня. Не меньше, чем играть с виртуальной реальностью, она любит прыгать на батуте. Думаю, это правильно. Виртуальная реальность должна быть просто одним из удовольствий этой жизни, а не заменой самой жизни.

Я заметил, что дети пользуются виртуальной реальностью более здраво, чем видеозаписями или играми. Для того чтобы я мог провозгласить свою победу, нужно больше исследований, но в то время все мы думали, что именно так и произойдет. От телевидения и видеоигр люди впадают в транс, становясь похожими на зомби, особенно дети, которых становится просто не оторвать, а виртуальная реальность активна, и через некоторое время от нее начинаешь уставать.

Триптих

Энн и Янг были первоклассными иллюстраторами. Вместе с Янгом мы работали над триптихом, изображавшим естественную, или «истинную», реальность (работа Янга), смешанную реальность (снова Янг) и полную, или виртуальную, реальность (как ни странно, моя).

На наших рисунках в каждом кадре одна и та же пара общается, прикасаясь к лицу друг друга. Позже я использовал это изображение как концепцию кампании по привлечению инвесторов для первой фирмы, выпускавшей продукты виртуальной реальности.

Я расположил рисунки вертикально, так что естественная реальность оказалась наверху. Она всегда должна оставаться наверху, если мы не хотим путаницы и манипуляций.

Почему смешанная реальность находится в центре? В то время смешанная реальность[49] считалась менее радикальной, этакой полумерой. Радикальным средством трансформации должна была стать полномасштабная виртуальная реальность, последний кадр.

Однако смешанную реальность сложнее понять, так что она воплотилась в жизнь лишь через несколько десятков лет. Из-за этого мы теперь считаем именно смешанную реальность более радикальным и футуристичным вариантом.

Старый триптих висит на стене у нас дома и до сих пор радует меня. Он боготворит связь между людьми. Существуют всевозможные очки, перчатки и другая экипировка – причудливое связующее звено между истинной реальностью и импульсом, который делает все одновременно необычным и возможным.

Возможно, было бы лучше, если бы Энн руководила компанией, которую мы в конечном итоге основали. Она была нашей Венди – самой эмоционально взрослой из нас. Она разработала первые аватары и большую часть ранней атмосферы виртуальной реальности. Янг был голографистом и придумал за все эти годы новые оптические сенсоры для перчаток.

Энн и Янг познакомили меня с другими людьми из Колледжа Вечнозеленого штата (Вашингтон), в том числе с Чаком Блэнчардом. Чак – один из лучших программистов в истории, прикованный к инвалидному креслу из-за рассеянного склероза. Он был, наверное, самым вежливым и приятным из всех нас.

Могу ли я признаться в том, как ужасно пытаться уместить в одну книгу всех людей, которые так много для меня значили, которые всегда были так терпеливы и великодушны по отношению ко мне? Смогу ли я вообще в полной мере рассказать о них?

Чак был и остается невероятно классным программистом. Фред Брукс в уже ставшей классикой книге «Мифический человеко-месяц» («The Mythical Man-Month») давно поделился наблюдением о том, что возможности программистов претерпели колоссальные изменения. Один выдающийся программист часто может дать фору целому зданию очень хороших программистов. Лучшие из них превратились в легенду.

Билл Джой, Ричард Столлман, Энди Херцфельд…[50] Был ли я когда-нибудь одним из них? Может быть, раньше, когда писал код Moondust. Но Чак, несомненно, все время был одним из лучших.

От Чака исходила особенная брутальная харизма, небрежная, но сокрушительная яркость. Он уже передвигался в инвалидном кресле, но все еще мог писать код руками. У него была девушка, нейрофизиолог, родом с Гавайев, такая красавица, что некоторые хакеры даже выходили из комнаты, когда она там находилась, потому что от одного ее взгляда чувствовали себя неловко. Впрочем, это была не ее вина.

Движущая сила движка реальности

Те времена как удивляли, так и расстраивали. Я видел сны по ночам и предавался мечтаниям днем о том, какой станет визуальная виртуальная реальность, когда ее получится усовершенствовать. Какими будут шлемы виртуальной реальности для широкого использования? В продаже не было ни одного. Придется ли удерживать их на месте при помощи эластичных завязок? Как их изготовить? А как насчет аудио? Насколько быстрыми станут компьютеры, будут ли поддерживать 3D-эффекты?

Мы жили светом перед восходом солнца. Для работы с визуальным аспектом виртуальной реальности просто не существовало достаточно быстрого компьютера. По крайней мере, той виртуальной реальности, которая будет приносить удовольствие, и в значительно меньшей степени применительно к практическим целям.

Вы можете считать, что это было великолепным временем, полным ожидания, волшебным часом, но на самом деле ждать, пока закон Мура[51] продвинется чуть дальше, было настоящей пыткой. Как наблюдать за чайником, который все никак не закипит.

По этому закону – и предполагалось, что тех, кто «не догоняет», в чем его смысл, надо доставать, пока они не дойдут до нашей степени просвещенности, – «вычислительная техника становится быстрее, дешевле и распространяется шире, чем способен себе представить человек». Те немногие, кто способен представить будущее, смогут захватить мир. Закон Мура был и остается основным догматом, на котором держится понятие судьбы в Кремниевой долине.

Для тех, кто «догнал», закон Мура означал, что мы нашли безусловную фундаментальную реализуемую возможность. Какой бы код мы ни создали, он неизбежно кардинально изменит мировую культуру и политику, саму структуру человеческого самовосприятия. Это была не фантазия, а рациональное исследование, основанное на происходящих событиях.

Священный закон провозглашался все время. Наша магическая формула звучала непонятно для непосвященных, но мы знали ее силу.

Ее до сих пор постоянно повторяют, хотя теперь она уже не настолько правдива. Ведь компьютеры не могут вечно становиться мощнее и дешевле.

Уже можно отследить замедление, предвосхищающее последний вздох закона Мура. Это примерно так же травматично, как понимание американцев, что на Западе больше нет фронтира[52] («соизмеримо с человеческим воображением»), на что нация отреагировала бесплодным Позолоченным веком[53]. Чем-то похоже на день сегодняшний.

Позвольте мне метаотступление, относящееся к закону Мура, на который я натыкался постоянно, только приехав в Кремниевую долину.

Я сказал: «На самом деле совершенствуется лишь человеческое понимание»; обычно это называется возрастающей кривой обучения.

Это был не аргумент, чтобы переспорить друзей в Кремниевой долине.

– Ты не догоняешь. Люди – это только половые органы, которые помогают машинам размножаться и совершенствоваться.

Все псевдоцитировали Маклюэна.

Я резко возразил:

– Посмотри на то, что ускоряется, и на то, что не ускоряется. Чипы становятся все лучше, и это происходит все быстрее, а пользовательский интерфейс не улучшается. Разница в том, что мы очень точно определяем границы и функции чипа. И, определив их, мы можем понять их все лучше и лучше. Пользовательские интерфейсы связаны с людьми, и люди живут в большом мире, ничем не ограниченном, и мы не можем установить для них идеально четкие рамки. Так что получить кривую обучения того же типа не выйдет.

– Ты прав, лучше найти способ сдерживать людей, иначе мир никогда не станет эффективнее.

– Да ты только себя послушай!

Сложно было поспорить с богом оптимизации.

Пока я не задумался о том, что стоит попытаться оптимизировать людей, я думал об оптимизации аппаратного обеспечения компьютеров. Думал над описанием, какими будут пригодные для виртуальной реальности компьютеры – я называл их движками реальности, – которые неизбежно появятся. Трехмерные вычисления будут осуществляться за счет аппаратного обеспечения. И не просто для стандартных объектов, например рельефа в летных симуляторах. Движок реальности сможет показать все фигуры вместе и каждую в отдельности, причем в виде сплошных поверхностей, а не контуров. В конечном итоге виртуальные объекты должны быть затенены! На трехмерном массиве появятся тени, порожденные виртуальными источниками света! Эта концепция была настолько фантастической, что ее видение вряд ли возможно адекватно передать.

Должен ли стать задачей нашей маленькой группы выпуск движков реальности? Нет! Несколько выпускников Стэнфорда основали компанию Silicon Graphics, которая выпускала именно то, что нам было нужно. Но они еще не получили никаких результатов, так что мы ждали, и наше нетерпение возрастало.

Множество прикосновений

Раз для работы с полноценной трехмерной графикой было рано, мы могли вплотную заняться гаптикой[54].

В широком смысле «гаптика» означает ощущения, исходящие от сенсорных клеток кожи, мышц или сухожилий, – то есть ощущения, сообщаемые через спинной мозг, соединяющий орган чувств с мозгом, а не через пучок нервных окончаний. Невозможно отделить подобного рода ощущения от движения, так что гаптика связана не только с чувственным восприятием.

Гаптика включает в себя прикосновения и ощущения, а также восприятие телом собственной формы и движения и сопротивления препятствиям. Этому термину на удивление сложно дать точное определение, поскольку то, как тело ощущает само себя и окружающий мир, до сих пор полно загадок.

Гаптика связана с вашим чувственным восприятием поверхности – шершавая она, податливая, острая или дрожащая – и с тем, как вы ощущаете удар пальцем ноги или поднятие тяжести. Это поцелуй, кошка, лежащая на коленях, гладкие простыни и неровные пустынные дороги. Это удовольствие от занятия любовью, с которого начинается жизнь человека, и боль от недугов, которой она заканчивается. Это самый опасный момент насилия.

Это ощущение, которое больше всего пересекается с нашими чувствами. Когда речь идет о том, как наше тело определяет, что мы движемся, в первую очередь мы думаем о вестибулярном аппарате внутреннего уха, но гравитация и инерция тоже ощущаются всем телом, которое, помимо всего прочего, представляет собой еще и разветвленную систему датчиков ускорения. В правильных условиях мы ощущаем звуки ступнями и действительно всем телом. (Именно это и стал означать термин «клубная музыка» с тех пор, как изобрели низкочастотные динамики.)

Подразумевает ли гаптика боль в животе? Ее границы можно обсуждать.

Мне нравится модальность гаптики, отчасти потому, что мы так и не научились с ней работать и не оценили ее в полной мере. Личный фронтир.

Двадцать третье определение VR: иногда VR сравнивают с ЛСД, но разница в том, что пользователи виртуальной реальности могут объективно находиться в мире вместе, а люди, употребляющие ЛСД, не могут. Миры виртуальной реальности требуют работы по проектированию и инженерному обеспечению, лучшим мотивом которой является желание творить и делиться своими ощущениями. Ощущения эти напоминают катание на велосипеде, а не на американских горках. Несмотря на захватывающие приключения в виртуальной реальности, вы всегда можете снять очки. Вы никогда не потеряете контроль над ситуацией. Виртуальная реальность всегда будет «проигрывать в качестве» физической реальности, сновидениям или наркотическим трипам, но именно в ваших руках находится возможность так отточить свои чувства, чтобы уметь улавливать эту разницу. ЛСД уже существует, а полноценную виртуальную реальность придется подождать. Ее дождутся лишь наши дети или даже внуки.

Мы не с таким знанием дела говорим о гаптике, с каким говорим о цветах, формах или звуках. Каким должно быть стекло смартфона? Гладким, конечно же, но и от кухонной раковины мы хотим, чтобы она была гладкой. Стекло прохладно-гладкое, скользяще-гладкое, немного податливое, создает слабое ощущение захвата, так что по нему не скользишь, как по льду. Как назвать это ощущение одним словом?[55]

Мы стремимся к аналитическим метафорам, хотим отчетливо видеть ситуацию, а гаптические метафоры говорят о развитой интуиции, внутренних ощущениях. Гаптика делает тебя частью окружающего мира, а не просто наблюдателем.

Прочие ощущения в сравнении с гаптикой отстраненные. Глаза и уши интерактивны, в том смысле, что они исследуют обстановку, незначительно и бессознательно изменяя расположение (стратегия «шпионской подводной лодки»), но гаптика требует непосредственного контакта с миром. Чтобы почувствовать объекты, нужно надавить на них. Нужно по меньшей мере изменить их порядок, чтобы воспринимать их.

Каждое прикосновение срезает как минимум стружку с того, к чему прикасаются. Камень в Мекке с каждым годом уменьшается, а в стекле появляются крошечные выемки в тех местах, где вы прикасаетесь к телефону чаще всего. Вы – непогода своего мира, от которой он постепенно разрушается. Такова цена ощущений.

Когда я снова вспоминаю об этом, мне становится смешно при мысли, что закон Мура заставил нас создавать полезную технику для каждой модальности ощущений последовательно, а не для всех сразу; сначала гаптика, потом слух, потом зрение, потом обоняние, вкус и еще много возможных ощущений, еще не попавших в этот список. Смешно – потому что это зеркальное отражение того, как я постепенно возвращал себе способности воспринимать мир, оправляясь от травмы, полученной из-за смерти матери.

Проделки гаптики

Наша работа с гаптикой процветала под руководством одного из первых членов нашей команды, с которым мы познакомились не через Большую женскую сеть.

Том Циммерман подошел ко мне после одного из выступлений и сказал: «Слушай, ты говорил о том, как попасть в виртуальную реальность. И угадай, что я сделал? Сенсорную перчатку!» Одно из чудес Кремниевой долины в том, что ты просто натыкаешься на таких людей.

Наша встреча была фантастической. Одним из главных препятствий нашей работы было то, что с компьютером мы могли взаимодействовать лишь пространственно, с помощью устройства – мышки, светового пера или джойстика, да и компьютерная мышь тогда считалась экзотикой, которую не везде достанешь. Но если бы нам удавалось уловить движение всей руки, то мы могли научиться захватывать виртуальные объекты, придавать материалу форму или даже играть на музыкальном инструменте. Создание моста между тем, каким образом природа научила человеческое тело экспрессии, и цифровым миром было наконец-то – в буквальном смысле – в наших руках.

Я познакомил Тома с Энн, Янгом, Стивом, Чаком и всеми, кто присоединился к нашей команде VPL, и мы принялись за работу. Мы создали несколько интересных демонстрационных версий на восьмибитной машине в моей развалюхе. Одну из них мы назвали GRASP, потому что для работы с ней использовалась перчатка.

Можно было провести рукой перед экраном, и маленькая рука, нарисованная на компьютере, двигалась по нему, имитируя наши жесты. Потом можно было захватывать и перемешивать фигуры и формы, чтобы казалось, что вы их касаетесь.

GRASP работала быстро, поскольку картинки на экране оперировали жестким машинным кодом – что я объясню в приложении о фенотропном программировании. Можно было строить игры, математические модели и интересные рисунки; ничего особо сложного, но по тем временам невероятно впечатляло.

Работа велась без какого-либо бизнес-плана. Мы не стремились к известности в научных кругах. Мы не надеялись на публикации или приглашения к участию в конференциях. Мы просто получали удовольствие от того, что делились идеями за димсамами.

Алан Кэй, возможно, главный вдохновитель принципа, по которому работают современные ПК и смартфоны, и бывший студент Айвена Сазерленда, увидев GRASP, сказал, что это лучшая программа из всех написанных на микропроцессоре (хотя стоит заметить, что его работа в PARC была выполнена на чипе другого типа под названием «секционный процессор»). Не уверен, что на сегодняшний день существует хотя бы видеозапись этого проекта. Он утерян, как и многое из ранней культуры программного обеспечения, созданного на старых машинах, которые нельзя восстановить.

Глава 11

Заглянуть в новый мир (о гаптике и немного об аватарах)

Слепая связь

Многие из популярных сейчас шлемов виртуальной реальности – особенно разработанных на базе смартфонов, – вообще не связаны с каким-либо взаимодействием. В VR вы можете просто оглянуться вокруг. Ну еще нажать на какую-нибудь кнопку. Скучно. А что происходит со зрением?

Зрительное восприятие долгое время преобладало в нашей культуре. Визуальные свидетельства дошли до нас с древнейших времен сквозь время и пространство и стали важной вехой задокументированной истории. До недавнего времени музыку записывали условными визуальными знаками – собственно звукозапись появилась лишь около столетия назад. Гаптику начали изучать совсем недавно, и экспериментов с ней провели немного. Всю историю человечества именно визуальное восприятие служило мостом между поколениями.

В прошлом веке оно породило, в частности, осознанное созерцание. Для изучения отчетливо визуальных дисциплин – кинематографа, типографского дела, фотографии, живописи в ее многочисленных разновидностях, графического дизайна и так далее – учреждаются полноценные кафедры. Мы обожаем говорить о том, что видим.

Зрительное восприятие дает нам ощущение превосходства и неуязвимости, как у орла, высматривающего крысу с высоты нескольких сотен метров. Никто даже не подумает поднять к вершине пирамиды ухо – власть доллара символизирует всевидящее око. Мужская манера восприятия называется взглядом, а не нюхом. Можно знать о чем-то по наслышке, но чтобы убедиться, нужно увидеть собственными глазами.

Могут смениться поколения, прежде чем мы окончательно усвоим, насколько устарело доминирование зрительного канала восприятия в информационную эпоху. Отныне и впредь тот, кто владеет самой лучшей компьютерной сетью, будет смотреть на других с осознанием собственного превосходства. Глаза больше не имеют никакого значения.

Демоверсия, машущая рукой; цифровой интерфейс[56]

Тому, мне и всей остальной банде не давали покоя перчатки виртуальной реальности отчасти потому, что у нас не было иного выбора. Скорости работы компьютеров хватало для экранной графики, но для графики очков этого было недостаточно.

Но все к лучшему.

Ввод важнее отображения. Ваша информация на входе в виртуальную реальность – вы сами.

Меня озадачивают люди, попавшие в плен современных модных течений, дающих неинтерактивные ощущения виртуальной реальности, схожие с тем, как человек смотрит по сторонам в сферическом видео.

Если нельзя дотянуться и потрогать виртуальный мир и как-то на него воздействовать, то ты в нем человек второго сорта. Все остальное в нем слито со структурой мира, и только ты из нее выбиваешься.

Это сложный вопрос, и понять его лучше на личном опыте; виртуальная реальность существует только благодаря субъективному восприятию, но я попытаюсь передать свои ощущения. Быть в виртуальной реальности только наблюдателем – значит быть фантомом, подчиненным призраком, который даже преследовать никого не может.

Для большинства людей новые ощущения от виртуальной реальности быстро теряют свое очарование, если они не могут взаимодействовать с виртуальным миром и как-то на него влиять. Даже такая мелочь, как вытянуть руку и увидеть руку аватара, который и есть ты, подвижный и способный реагировать, – само по себе радость. Никогда она мне не прискучит.

Дальше я буду говорить о перчатках так, как если бы шлемы виртуальной реальности (в том виде, в котором мы знаем их сейчас) уже существовали, хотя это произошло только через несколько лет.

С помощью перчатки DataGlove можно взять виртуальный мяч и бросить его. Или взять виртуальную колотушку и сыграть на виртуальной маримбе. Удивительно, почему все мирятся с тем, что в современной виртуальной реальности нельзя проделать даже таких простых вещей.

Или возьмем инопланетное скалолазание. Скала живая и очень высокая. Руки с опор постоянно соскальзывают. Достигнув верха, который находится запредельно высоко, можно ухватиться за дельтаплан и спланировать на нем вниз.

Люди развивались с помощью рук! Мы были просто обязаны найти возможность ими пользоваться в новом мире.

Пассивная гаптика

Наши первые перчатки были исключительно сенсорными, что означало, что они были абсолютно пассивны. Они распознавали форму руки, но не передавали физические ощущения. Мы экспериментировали с разными видами зуммеров, нагревателей и тому подобным, но, честно говоря, ничто из этого не работало достаточно эффективно, чтобы приобрести популярность.

При полном погружении в виртуальную реальность пользователи говорят об ощущении синестезии. Я тоже его испытывал.

Вот к какому трюку я довольно часто прибегал в демоверсиях: показывал человеку виртуальный письменный стол и просил его хлопнуть по нему рукой. Если при приближении руки к поверхности стола на нем появляется отчетливая тень, а в момент предполагаемого контакта слышится глухой удар, то большинство людей останавливает руку, хотя физического препятствия нет.

Виртуальная реальность похожа на фокусы или гипноз. Слова имеют значение. Если с уверенностью сказать человеку, что он встретит физическое сопротивление, его рука неподвижно замрет на крышке виртуального стола.

Естественно, мы мечтали попасть в VR без необходимости надевать специальный костюм. Наконец, в 1990-х годах, с появлением глубинных камер, это стало возможно. Эти камеры собирают трехмерную информацию и анализируют с помощью программ, что делает ваше тело. И не нужно никаких перчаток или специальных костюмов.

Однажды и я увидел себя таким, каким меня показала одна из первых глубинных камер (вернее, несколько камер, изображение с которых совмещалось для получения трехмерных фигур). Эта работа велась в 1990-е годы, когда я был главным научным сотрудником в Техническом офисе Internet2. Наша компания сотрудничала с несколькими университетскими лабораториями, но больше всего трехмерными изображениями занимались Ружена Байчи и Костас Данилидис.

Сейчас можно оцифровать форму рук или всего тела при помощи невероятно дешевых глубинных камер широкого использования, например Kinect, которые в 2010 году впервые выпустила Microsoft для игровой системы Xbox, или сенсоров, встроенных в HoloLens. Теоретически, перчатки уже должны навсегда отойти в прошлое.

И все же, по моим наблюдениям, ощущение перчатки на руке дает мозгу пользователя понять, что он находится в виртуальной реальности, даже если перчатка всего лишь пассивное сенсорное устройство. Нервная система знает, что происходит нечто особенное. Возможно, перчатки еще не вполне устарели.

Руки, которые несут

Перчатки не идеальны; с ними куча проблем.

Возможно, самая серьезная проблема с DataGlove – утомление руки. Попробуйте вытянуть руку и подержать ее так несколько минут. Скоро вы заметите легкое дрожание мышц, а еще через некоторое время удивитесь, куда ушли все ваши силы. Мы привыкли либо передвигаться настолько быстро, чтобы кинетическая энергия помогала удерживать руку на весу, либо опираться ею хотя бы на объекты, которыми манипулируем.

Интерфейс перчатки засветился в фильме «Особое мнение», и художники-постановщики приложили огромные усилия, чтобы показать ее надежным инструментом, хотя на самом деле перчатка вызывала спазмы в руке. Я приносил систему наблюдения на основе перчатки на коллективные обсуждения со сценаристами и самим Спилбергом. Она была немного похожа на ту, которую показали в фильме. Любой мог почувствовать судороги и понять, что будущее, в котором компьютеры будут использоваться повсеместно, окажется одновременно заманчивым и неуютным. В конце концов, роль перчатки в фильме оказалась символична: реально существующее устройство, вызывающее перенапряжение мышц, в вымышленном мире будущего, суперкрутом на вид, но таящем в себе неприятные сюрпризы.

Гаптический лимонад

Еще раньше, примерно до 1986 или 1987 года, нам пришлось столкнуться с другой сложностью помимо переутомления руки. Компьютеры не успевали улавливать движения человека, который может быть довольно-таки, хм, проворным. Пользователи любезно замедляли свои движения, чтобы дать возможность медленным сенсорам и графическим процессорам компьютеров за ними успеть. Те, кто надевал перчатку, ощущали искажение чувства времени: пользователи думали, что они провели в виртуальной реальности меньше времени, чем прошло на самом деле. Отличный пример того, как мозг использует ритмы тела для определения хода времени, но нашей целью было совсем не это.

Наши трудности привели к радостным открытиям, включая новый подход к физиотерапии.

При помощи перчатки DataGlove первого поколения можно было подбрасывать виртуальные шарики, но только медленно; шарики тоже двигались медленно. Это давало преимущество неуклюжим жонглерам – поспевать за шариками мог любой. Мы поняли, что люди могли научиться жонглировать настоящими шариками, постепенно наращивая скорость движения шариков виртуальных. Неплохой способ получить физический навык – начать что-то медленно делать в виртуальной реальности, а потом постепенно наращивать скорость, добиваясь большей реалистичности. Сейчас это распространенная практика в реабилитации пациентов. Например, существуют терапевтические системы с замедленной виртуальной реальностью, позволяющие людям привыкнуть к своим новым протезам ног.

Первый VR-продукт широкого потребления

Мы всегда старались найти способ запустить в массовую продажу дешевые устройства виртуальной реальности. Самым известным из них стала перчатка. Когда VPL превратилась в настоящую компанию – а к тому я и веду свою историю, – мы заключили сделку с гигантской корпорацией по производству игрушек Mattel о продаже Power Glove, которая была совместима с первым поколением игровых машин Nintendo. На рынок вышло несколько миллионов экземпляров.

Я бы хотел, чтобы как можно больше людей увидело прототипы игр и прочувствовало ощущения, которые они дают. Они и сейчас впечатляют. Но комплект поставки всегда был компромиссом. Само устройство помнят лучше, чем официальные игры, выпущенные для него.

Тем не менее Power Glove стала известна в поп-культуре, и у нее до сих пор остались поклонники. Power Glove – это здорово!

Межвидовая гаптика пищеварительного тракта

Первые перчатки виртуальной реальности вдохновляли многих. Иногда они служили для странных и забавных экспериментов. Один из них произошел в горах рядом с Кремниевой долиной, где жили Пенни Паттерсон и говорящая горилла Коко, а также располагался фонд Gorilla Foundation.

Коко использовала для общения язык жестов, но жестикулировала с огромной скоростью. Из-за этого возникали разногласия о том, правильно ли ученые понимают ее и не прочитывают ли в жестах Коко больше, чем она намеревалась сказать.

И вот Пенни спросила, нельзя ли сделать перчатку DataGlove для гориллы. Разумеется! Это же замечательный рынок сбыта для компании, которая находится в отчаянном положении. О чем я думал?

Я привез в фонд Gorilla Foundation дорогущую тестовую перчатку, которую изготовил за свой счет, но оказалось, что у Коко началась течка, и мое присутствие ее слишком возбуждало. Вместо этого Пенни предложила испытать перчатку на молодом самце по кличке Майкл.

Пенни натянула перчатку на лапу Майкла, он недоуменно посмотрел на странную штуку, а потом сожрал ее, молниеносно проглотив целиком.

Через несколько месяцев мне позвонили. «Помните перчатку? Она выходит». Очевидно, то, что нельзя переварить, проходит через пищеварительный тракт горилл полуокаменелым. Я хотел вернуть ее назад! Это же не просто объект. Мы поспорили. Увы, перчатка осталась у фонда Gorilla Foundation, а собственность – это девять десятых закона, так что я не могу показать вам, как она выглядит.

Осьминог, робот-дворецкий

А как насчет активной гаптики, то есть устройства, которое не просто считывает движения вашего тела, но предает силу, сопротивление, тепло и другие ощущения от прикосновений?

В экспериментах с гаптикой 1970-х годов участвовали огромные и страшные роботизированные руки, которые можно было запрограммировать так, чтобы они повторяли действия в виртуальном мире. Фред Брукс работал с этими здоровенными железяками в Чапел-Хилл. Их часто крепили к потолку, как и первые шлемы Айвена.

Роботизированная рука активна; она может создавать впечатление прикосновения к виртуальному объекту. Вы двигаете рукой, рука перемещает курсор, виртуальный инструмент или руку аватара. Когда такое виртуальное продолжение вашей руки встречает препятствие, например поверхность виртуального стола, робот отказывается двигаться сквозь нее. Вы чувствуете, что столкнулись с поверхностью, потому что вам диктуют это настоящие ощущения, а не синестезия. Ваш мозг связывает воедино гаптический сигнал робота с изображением стола в компьютерной графике, и, пока вы не проявите настойчивость, вы будете ощущать физическое прикосновение к столу.

Двадцать четвертое определение VR: кибернетическая конструкция, измеряющая исследовательский аспект человеческого восприятия, чтобы его нейтрализовать.

Если гаптическое устройство функционирует нормально, то при попытке толкнуть виртуальный пуфик вы почувствуете мягкую упругость, а не твердую устойчивость стола. Точно так же, если вы поднимете виртуальную тяжесть, роботизированная рука может потянуть вниз вашу настоящую руку, имитируя гравитацию.

Это называется «силовая обратная связь», и рассказать о ней проще, чем использовать. Всегда огромной проблемой было уменьшить время ожидания и повысить точность – так же как со зрением в виртуальной реальности. Но это было лишь началом всех трудностей. Еще нужно выяснить, как закрепить роботизированную руку, а затем следует самое важное: эта конструкция никаким образом не должна причинить вам вреда, даже если она по-дурацки запрограммирована.

Восприятие силовой обратной связи интересно тем, что в нем задействовано все тело. Если надавить на поверхность стола, реального или виртуального, его прочувствует все ваше тело. Если вы стоите, то весь ваш скелет приспосабливается к необходимости справляться с реальностью, в которой стол сопротивляется вашему воздействию. Если вы сидите, приспосабливаются ваша рука и спина. Вы чувствуете положение вашего тела и напряжение, которое на него воздействует – эта часть гаптических ощущений называется проприорецепцией, – а также тактильные ощущения, исходящие из той области, которой вы давите на стол.

Силовая обратная связь – одно из узких направлений виртуальной реальности, которое пользуется коммерческим успехом по всему миру вот уже много лет. Поскольку эта книга рассказывает о личном опыте, а не описывает историю развития этой области науки, я не стану упоминать всех исследователей силовой обратной связи, а расскажу о том, кто симпатичен мне больше всех остальных. Кен Сейлсбери из Стэнфорда. Одно из устройств, в изобретении которого он участвовал, Phantom, многие годы являлось основным компонентом систем виртуальной реальности. Это замечательная дружественная компьютеру роботизированная рука, с помощью которой можно управлять виртуальным инструментом.

Устройства силовой обратной связи, о которых я рассказываю на страницах этой книги, широко применяются в медицине. С их помощью можно представить себе, что вместо ручки вы держите, например, скальпель. Что, собственно, и происходит в хирургических симуляторах.

Однажды хирург позволил мне выполнить часть лазерной процедуры на моей же сетчатке; я помогал проектировать инструментарий. Разумеется, этот врач нарушил правила, так что имени его я не называю.

Какими бы замечательными ни были устройства силовой обратной связи, у них есть свои ограничения. Начнем с того, что они жестко закреплены, и из-за этого в них сложно двигаться. В голову сразу приходит вариант снабдить функцией силовой обратной связи роботов, которые всегда смогут развернуться и поспеть за движениями вашей руки. Или сделать подвижным пол, чтобы робот оставался на месте, а двигались вы. Мы испробовали оба этих варианта. Оба они сложные.

И Кен, и я, и еще несколько исследовательских групп, в том числе и Генри Фукс, называли это «стратегия дворецкого».

И еще немного подробностей о том, как должна была работать стратегия: представьте, что вы в виртуальном мире и хотите хлопнуть ладонью по крышке виртуального стола. Теперь предположим, что рядом суетится внимательный робот. (Вы, конечно же, не видите робота, потому что смотрите на виртуальный мир, созданный компьютером.) Робот держит в руке поднос, как дворецкий. Как только ваша рука начинает резко опускаться вниз, робот просчитывает, что вы должны ударить по виртуальной столешнице, кидается вниз и вовремя подставляет вам под руку физический поднос на уровне крышки виртуального стола, создав для вас иллюзию того, что стол реален.

Пожалуйста, отбросьте сейчас вопросы безопасности; у нас сейчас просто мысленный эксперимент…

Если бы вы провели пальцами по поверхности подноса дворецкого, то довольно скоро достигли бы края, потому что поднос должен быть небольшим, чтобы робот мог повернуться, не задев вас… Но столы могут быть большими. В таком случае роботу-дворецкому придется перемещать поднос, чтобы успеть за движениями вашей руки и создать у вас иллюзию того, что стол широк. Но тогда вы не почувствуете, как поверхность движется навстречу вашим пальцам, когда начнете водить по ней рукой.

Здесь мы подходим к другому аспекту гаптики – тактильному ощущению, которое исходит от сенсорных клеток нашей кожи.

Тактильная обратная связь удивительна потому, что это целая экосистема определенных ощущений. В коже находится множество разных типов сенсорных клеток. Некоторые ощущают тепло, некоторые – шероховатость, некоторые – податливость, а многие клетки отмечают лишь изменения качеств поверхностей, а не сами качества.

Некоторые сенсорные клетки чувствительны к текстурам. Ладно, теперь глубоко вдохните: чтобы дать клеткам, распознающим текстуры, ощущения, которых они ждут, на поверхность подноса, который протянет вам робот-дворецкий, будет нанесено специальное покрытие, которое будет прокручиваться во всех направлениях, имитируя неподвижность, когда поднос движется. Так мы сможем создать иллюзию поверхности, которая шире, чем она есть на самом деле. Знаю, что этот механизм непросто представить себе или понять принцип его работы из словесного описания. Даже профессионалы в области исследований виртуальной реальности могут сбиться и запутаться во всех этих устройствах, которые нам приходится конструировать.

Ну ладно, а как быть, если у вас под пальцами должен оказаться самовар или, еще хуже, цыпленок? У самовара изогнутая поверхность, так что робот должен подставить под ваши прикосновения объекты, которые соответствуют изгибам самовара. Как это осуществить?

Природа дает нам подсказки. Есть животные, которые могут изменять свою форму, например мимикрирующий осьминог. Мы с Кеном задумали сделать так, чтобы мимикрия робота напоминала мимикрию осьминога. Этот робот был бы способен принимать миллионы различных форм быстро и бесшумно.

Он принял бы форму той части самовара, к которой вы собрались прикоснуться. А ваш мозг поверил бы, что перед вами целый самовар.

На теле некоторых высших головоногих могут проступать орнаменты, которые маскируют их под разные текстуры. Мы начинаем рассматривать экспериментальные искусственные материалы, которые могли бы хоть частично справиться с этой нелегкой задачей. Имитировать твердый металл относительно легко. Но может ли материал исказить сам себя, чтобы ощущаться, как бок цыпленка? Перья и все прочее? Может быть, когда-нибудь это произойдет.

Думаю, вы поняли, что компоненты общей схемы активной гаптики можно уже, по крайней мере, вообразить. Мы составили долговременный план изготовления «робота-осьминога-дворецкого», который обеспечивал бы такой широкий спектр гаптической обратной связи, что можно было бы отпустить свое воображение, как это уже возможно в случае с визуальной стороной виртуальной реальности.

Но… какая же это морока. Ни у кого из нас не хватало терпения довести все намеченное до конца. Имейте, пожалуйста, в виду, что я представил наши планы в предельно упрощенном виде.

Проблема с активной гаптикой – то есть гаптикой, которая отвечает противодействием на твои действия, – заключается в том, что она стремится отойти от неопределенности. Можно разработать проект устройства, подобного Phantom, имитирующего ощущение скальпеля в руке, но сложно даже представить устройства, которые смогут предвосхитить силовое воздействие и ощущения невообразимого числа предметов всевозможных виртуальных миров.

Неопределенность – основа виртуальной реальности.

Я говорю сейчас о гаптике в полноценной классической виртуальной реальности. В варианте смешанной реальности, в которой вы видите, слышите и осязаете как реальный мир, так и добавленные к нему виртуальные компоненты, ситуация изменится. В этом случае программное обеспечение сможет подобрать физические объекты окружающей обстановки и сделать из них импровизированные опоры для гаптической обратной связи. Например, в ней можно перемещать виртуальный ползунок по краю реально существующего стола. Так легче задавать значения виртуального ползунка, чем при движении рукой в воздухе. Ползунок можно отрегулировать, чтобы он был точным и стабильным, и так мы избежим проблемы перенапряжения руки[57].

Но вернемся к классической виртуальной реальности. К сожалению, часто гаптические устройства требуют виртуальной реальности, «заточенной» под определенные ручные инструменты. Конструкции активных гаптических устройств, о которых я говорил, часто приходится закреплять в физическом мире, как краны, и им нужна менее подвижная виртуальная реальность. По этой причине и ряду других гаптические устройства ограничивают применение виртуальной реальности лишь узкоспециализированными областями, где она перестает быть собственно виртуальной реальностью.

Пассивные гаптические устройства не создают такой проблемы.

Лизнуть проблему

Руки не единственное устройство ввода в человеческом теле. Виртуальная реальность целиком связана с измерениями.

Чтобы изменить виртуальный мир, можно, например, говорить. Однако речь не обеспечит стабильных изменений, да голос и не должен этого делать. Возможно, когда-нибудь пение объединится с речью, и мы сможем сочетать разрозненные и непрерывные аспекты взаимодействия в виртуальном мире.

Входной сенсорный проводящий путь с самой широкой полосой пропускания сигнала начинается в глазах и проходит через зрительный нерв. Исходящий сенсорный путь с самой широкой полосой пропускания уходит к единственному органу – знаете какому? – языку! Язык – единственная часть тела, кроме лица, которая может непрерывно произвольно изменяться, так как он не закреплен, как руки и ноги. В отличие от лица, язык используется слишком мало. Если вы не едите или не разговариваете, он бездействует.

Я много лет экспериментировал с языком как устройством ввода и пришел к убеждению, что его потенциал огромен. Прочувствовать форму языка сложно, если во рту нет сенсоров, так что я попробовал использовать ультразвуковые сканеры, похожие на те, с помощью которых наблюдают за плодом в утробе матери. Есть и другие способы. Так как большинство исследований проводилось с целью улучшить интерфейсы для парализованных людей, ученые экспериментировали с зубными имплантами, имплантами для языка и совершенно отвратительными съемными устройствами, похожими на брекеты, только куда менее удобными.

Люди очень быстро учатся управлять интерфейсами при помощи языка. В будущем они смогут контролировать одновременно несколько непрерывных параметров, как осьминог за микшерным пультом. Подвижность языка у разных людей разная, но в большинстве случаев она достаточно велика. Когда-нибудь язык станет наилучшим инструментом, направляющим процесс геометрического проектирования в виртуальных мирах. Также легко задействовать зубы в качестве кнопок, если кто-то на них настаивает.

Самая глубинная машина времени

В самых первых экспериментах с виртуальной реальностью, интегрированной в сеть, мы могли появиться внутри симулятора только в виде парящей головы. Это все, на что были способны компьютеры того времени. Нам приходилось уменьшать количество визуальных деталей в виртуальном мире до абсолютного минимума, если мы хотели достичь скорости, при которой продукт был бы годен к использованию.

Как только мощность компьютеров возросла достаточно для того, чтобы показывать аватары целиком, мы создали цельные костюмы DataSuit, и у людей появилась возможность управлять аватаром всем телом. Возможно, это были первые поступившие в продажу костюмы с технологией захвата движения. (Этот костюм до сих пор продается. Чаще всего с его помощью захватывают движения актера, которые потом переносят на персонажа мультфильма.)

Бывало, что мы по ошибке создавали нереалистичных целостных аватаров. Обычно это ничем хорошим не заканчивалось. Например, если голова аватара торчит из бедра, то мир кажется пользователю повернутым под неестественным углом, он теряет ориентацию в пространстве или с ним случается кое-что похуже.

Исследуя дизайн аватаров, мы случайно создали необычное строение тела, которое работало на пользу людям, – не вызывало рвоту – несмотря на всю свою причудливость и нереалистичность. Первый пример я уже упоминал в самом начале книги: когда моя исполинская рука простиралась над Сиэтлом.

Мы, естественно, провели неформальное исследование «странных, но пригодных к использованию аватаров». По очереди мы занимали все более причудливые, но все равно годные к использованию нечеловеческие тела. Большинство из них хотя бы отдаленно напоминали млекопитающих – общим строением тела и набором конечностей.

Самые странные аватары были далеки от млекопитающих. Как-то Энн увидела открытку с изображением людей в костюмах омаров с фестиваля хозяйства по разведению омаров в Мэне. И создала аватар омара. Поскольку у омара больше конечностей, чем у человека, нам не хватало параметров для управления аватаром омара в масштабе 1:1. Пришлось соотносить степень свободы движений костюма с большей степенью свободы движений омара. Мы нашли приемы, которые сработали. Например, если мы одновременно двигали левым и правым локтями, грудные ноги омара сгибались интенсивнее, чем когда локти двигались несинхронно.

С помощью подобных стратегий мы смогли соотнести человека и омара. Больше всего нас удивило, что большинство людей относительно легко научились быть омарами. Я обнаружил, что быть омаром проще, чем есть омара.

Исследование странных аватаров я назвал гомункулярной подвижностью. Гомункул – это данные, преобразованные телом для двигательной коры головного мозга и визуально представленные в виде искаженного существа, распластанного по поверхности мозга. (Да, я знаю, что лучше подошло бы название «гомункулярная пластичность», но я придумывал его глубокой ночью.)

Двадцать пятое определение VR: медиатехнология, для которой измерение важнее отображения.

Гомункулярная подвижность – тема очень глубокая, и здесь я коснусь ее лишь кратко. Важно отметить, что обрести третью руку весьма интересно, но иллюзия может зайти дальше, чем вы могли себе представить.

Некоторые гаптические иллюзии могут вызывать ощущения, которые, кажется, исходят не из тела, а извне. К каждой руке испытуемого можно прикрепить зуммер, и тогда после долгой и утомительной отладки и при надлежащем оформлении окружающей обстановки он почувствует, как воздух между его руками вибрирует. Пугающее ощущение.

Если попросить человека надеть шлем виртуальной реальности, а затем поместить образ третьей руки туда, откуда, как ему кажется, исходит вибрация, ему покажется, что трясется не воздух, а эта рука. Таким образом, активная гаптика способна, до определенных пределов, интегрироваться в виртуальные конечности, не воздействуя на мозг напрямую при помощи электродов или лучей. Воплотить фантомные конечности можно с помощью обычных костюмов виртуальной реальности.

Наше исследование стало зеркальным отражением исследования В. С. Рамачандрана и других ученых, которых интересовало явление фантомных конечностей. Рама смог исследовать когнитивный феномен, который мы наблюдали у пользователей сложных устройств виртуальной реальности, с помощью относительно простых стоек с зеркалами.

Биолог из Калтеха Джим Бауэр отметил, что набор годных к использованию нечеловеческих аватаров может иметь отношение к филогенетической схеме. Возможно, мозг оглядывается на миллионы лет глубинной эволюции, как бы заново вспоминая, как контролировал тела других существ, в которых он находился до того, как появились мы. Возможно, странные аватары – это предвестники существ, которыми мы станем в далеком будущем. Мы могли бы без проблем исследовать преадаптацию, как и предыдущие этапы адаптации, для существ, которые могут появиться через сотни миллионов лет.

Гаптический интеллект

Я всегда думал, что, когда в один прекрасный момент виртуальную реальность удастся усовершенствовать, то в художественное творчество, урок или беседу получится включить не только виртуальное пространство, в котором ты находишься, но и форму, которую принимаешь. В конце концов, в виртуальной реальности нет разницы между аватаром и миром. Если облака поворачиваются, когда вы поворачиваете запястье, вы постепенно станете воспринимать их как часть вашего тела. Вы и облака – одно целое.

И это огромный неизученный простор для исследования. Самым впечатляющим экспериментом, который я запомнил, был обмен глазами с другим человеком. Взгляд каждого человека отслеживал положение головы и глаз другого. Сенсомоторная петля приняла форму восьмерки. Это все довольно сложно скоординировать. Нам казалось, что ощущение будет очень интимным, даже сексуальным.

Восемнадцатое определение VR: инструментарий для изучения глубинного времени адаптаций и преадаптаций нервной системы.

Избегайте утопических заблуждений! Теперь я не считаю, что опыт пребывания в одном аватаре или сдваивания аватаров может привести к ощущению духовной близости или эротического влечения. (Я, возможно, предполагал подобное, когда мне еще не было тридцати. В свое оправдание скажу, что не думать так было бы непростительно, ведь на то она и молодость, не так ли?)

Пока ты вписан в когнитивную восьмерку, можно смотреть на себя самого глазами другого человека. Когда мы проводили эти эксперименты, компьютерная графика находилась в самом начале развития и потому не имела значения. Гаптическим аспектом координации были ощущения.

Но сейчас проявление координации, которое позволит добиться идеального уровня эмпатии и симпатии, сильно повысит и уровень нарциссизма. Стивен Кольбер, один из самых язвительных комиков, назвал ощущение сенсомоторной петли-восьмерки «сексом с самим собой». Такой и будет виртуальная реальность, как и все медиатехнологии до нее: способной усилить в людях как лучшие, так и худшие их качества.

Так или иначе, если нам нужны яркие ощущения и простор для исследований, отодвинем на второй план мысль о странных местах и начнем изменять собственные сенсомоторные петли. Когда передвигаешься, как кошка, думаешь тоже по-кошачьи. Тело и мозг нельзя разделить полностью. Когда мы помещаем в виртуальную реальность новые тела, мы напрягаем и свой мозг. Это и есть эпицентр наших приключений в виртуальной реальности. Основной задачей использования странных аватаров должно стать пробуждение обширной части мозга, соединенной с телом.

При физическом самовыражении люди думают иначе. Как и все, кто учился импровизировать на фортепиано, я очень удивился, обнаружив, что мои руки решают задачи гармонии, в которых много математики, быстрее, чем я могу их обдумать в других обстоятельствах.

Сидя за фортепиано, я становлюсь умнее и задействую большую часть коры головного мозга – ту ее часть, которая связана с гаптикой. Двигательная кора головного мозга обычно не принимает участия в решении абстрактных задач – лишь конкретных (например, как удержать баланс или поймать мяч), но при импровизации на фортепиано это становится возможным.

Я всегда интересовался этим потенциалом и пытался поместить детей в аватары вроде молекул ДНК или абстрактных геометрических задач внутри причудливых систем виртуальной реальности, позволяющих взаимодействие на уровне всего тела.

Не стоит думать, что виртуальная реальность – это место, где можно посмотреть на трехмерное изображение молекулы ДНК, а может, и подержать ее, как психиатры в аватарах Фрейда. Нет! Виртуальная реальность – место, где вы сами становитесь молекулой. Ваш мозг ждет этой возможности.

Как будто навязчивой идеи недостаточно

Я рассказываю о фортепиано и гаптическом интеллекте, чтобы перейти к личной причуде, которая появилась у меня, как только я поселился в Кремниевой долине. Я называю ее «органомания»: необходимость постоянно учиться играть на новом музыкальном инструменте.

Я привез из родительского дома сначала в Нью-Йорк, а потом в Калифорнию два инструмента – портативную пишущую машинку Royal, принадлежавшую Эллери, и венскую цитру Лилли.

В Нью-Йорке я нашел дешевую пластиковую флейту сякухати, реплику классической японской бамбуковой флейты, и у Тейдзи Ито, мужа Майи Дерен, моего любимого кинорежиссера, научился немного играть на ней. После переезда в Пало-Альто у меня было уже три инструмента: сякухати, кларнет и цитра. А еще я взял напрокат небольшое пианино.

А потом медленно разразилась катастрофа. Играть на сякухати было просто невероятно здорово, и я решил не останавливаться на достигнутом. Меня долго манила так называемая «музыка мира». Во времена моего детства у нас были записи Удея Шанкара 1978 года и других незападных музыкантов. Во времена виниловых пластинок я с ума сходил от выпусков лейбла Nonesuch: гамелан, тибетская ритуальная музыка, барабаны Сенегала и Ганы, придворная музыка гагаку и многое, многое другое.

Каждый раз, когда я слышал непривычную музыку, я чувствовал, как внутри меня открывается тайная пещера.

Вскоре я выяснил, что область залива является одним из главнейших международных культурных центров. В подвалах Чайна-тауна в Сан-Франциско располагались клубы китайской музыки. Али Акбар Хан открыл в округе Марин первую школу североиндийской классической музыки рага. Были там и музыкальные школы, и группы игры на западноафриканских барабанах, тайко-додзё и фламенко-кафе.

Так что я учился всему, чему только мог. А это значило, что в моей халупе стали появляться музыкальные инструменты. Множество инструментов.

К 1982 году их уже набралось несколько десятков. Выглядело все это как на старых фото. Моя девушка говорила:

– Ты не мог бы убрать инструменты со стола? Я хочу есть и боюсь сдвинуть их с места.

Очевидно, органомания неизлечима. Сейчас у нас дома больше тысячи инструментов, может, две тысячи, и я умею играть на каждом из них, причем на таком уровне, чтобы получать от игры удовольствие. Не так впечатляюще, как могло бы показаться, поскольку инструменты похожи друг на друга, но все же моя страсть занимает огромное место в моей жизни.

Я всегда говорю: «По крайней мере, это дешевле, чем героин», но не уверен, что это правда. История инструментов подождет до следующей книги, я говорю о них на этих страницах, потому что они играют главную роль в моей оценке виртуальной реальности.

Если улучить момент и сосредоточиться на своих чувствах, можно уловить множество видов гаптической культуры, о которых мы не знаем. Я нашел свою любимую разновидность в игре на музыкальных инструментах.

Когда учишься играть на инструменте, пришедшем из далекого прошлого далекой страны, необходимо научиться двигаться хоть немного похоже на оригинальных исполнителей. Музыкальные инструменты открывают гаптический канал через века и континенты, как и писательство, но музыка более личная, и в ней меньше символической нагрузки.

Звук некоторых музыкальных инструментов выражает силу и натиск. Разные рога и рожки, волынки и барабаны служили боевыми орудиями, почти оружием. При игре на них задействуется сила самых крупных мышц, и нужно очень хорошо собраться, чтобы сконцентрировать ее. Размер мышечных групп, которые вы используете, зависит от ритмов, которые вы играете. Утерянная музыка оживает, хоть и ненадолго, в пространстве между вашим телом и старинным инструментом.

Другие музыкальные инструменты схожи с человеческим телом, а не с внешней ситуацией, так что на них можно играть, почти не двигаясь и приближаясь к трансу. Уд как раз из таких. Некоторые духовые инструменты заставляют обратить внимание на более тонкие нюансы игры – например, сякухати и другие, благодаря которым хочется играть точнее, быстрее и зрелищнее, чем на современной флейте. Разница чувствуется в горле.

Музыкальные инструменты могут оказаться не только лучшими гаптическими интерфейсами. Это лучший интерфейс любого типа, если нас заботит вопрос совершенства владения ими и степень экспрессивности.

Музыкальные инструменты показывают нам границы возможного; как далеко должна зайти наука о компьютерах, прежде чем мы сможем назвать ее хотя бы началом.

И лечит, и калечит

Гомункулярную подвижность десятилетиями изучали в лабораториях всего мира, поскольку это отличная возможность понять связь мозга с остальным телом.

Здесь следует особо отметить двух ученых. Один из них, Мел Слейтер (Барселонский университет и Лондонский университетский колледж), провел несколько замечательных экспериментов, например проверил, могут ли люди научиться пользоваться хвостом, если хвосты есть у их аватаров[58]. Ответ: люди замечательно пользуются хвостом. Мы лишились их сравнительно недавно в масштабах эволюции, так что наш мозг совершенно не удивляется, обнаружив их на своем месте. Это лишь случайный пример из его долгой карьеры; не могу воздать должное работе Мела здесь, но пристально слежу за ней.

Я очень ценю Джереми Бейленсона из Стэнфорда. Мне довелось с ним поработать, когда он был еще студентом, а теперь он заведует впечатляющей лабораторией по всестороннему изучению аватаров[59]. Его работа смелая и запоминающаяся. Он изучал, как меняется восприятие людей друг друга, когда их аватары меняются. Увы, социальный статус человека меняется, когда его аватар становится выше, и работа Джереми может многое рассказать нам о расизме и других неприятных сторонах нашего характера.

Вместе с Джереми мы решали непростую долговременную задачу по составлению диапазона возможных аватаров. К телам каких существ люди адаптированы или преадаптированы?

Иногда студенты Джереми проходят практику в моей лаборатории. Должен отметить один недавний случай. Андреа Стивенсон Вон, тогда студентка, а ныне преподаватель в Корнелле, в 2015 году разработала прототип приложения по устранению боли при помощи аватаров.

Замысел таков: пациент с хроническим болевым синдромом рисует виртуальные татуировки на тех местах, где чувствует боль, а затем общается с людьми в смешанной реальности, где татуировки социально допустимы. Затем врач заставляет татуировки растекаться по коже и исчезать. Ее работа может стать шагом на пути к снижению субъективного ощущения интенсивности хронических болей.

А еще это способ использовать неприятные эффекты, которые зафиксировал Джереми, во благо. Конечно, виртуальной реальностью можно запугать людей, сделать их подобострастными или, наоборот, расистами, специально подстроив нужный дизайн аватаров, но, возможно, нам удастся и вылечить болевой синдром.

У меня не хватает слов, чтобы сказать о том, насколько еще молода наука о виртуальной реальности. Мы до сих пор знаем слишком мало.

Глава 12

Рассвет навигации

Прочие печали

В период полусумрака, когда мы создавали экспериментальные языки фенотропного программирования, контролируемые перчатками, но еще до того, как мы смогли создавать прототипы социальной виртуальной реальности в соответствующей трехмерной графике с очками, нашу разношерстную компанию ничто официально не держало вместе.

Тома, Энн, Янга, Чака, Стива и другие приходящие и уходящие любопытные души держал безумный интерес, но все мы занимались и другими делами. Энн и Янг заканчивали диссертации в Стэнфорде, а Чак, Стив и Том зарабатывали себе на жизнь участием в многочисленных проектах.

Так же как и я сам. До того как появилась первая компания, выпускающая продукты виртуальной реальности, VPL Research, я попытался сделать пробный проект с Уолтером Гринлифом.

Уолтер работал над диссертацией по нейрофизиологии в Стэнфорде, и вышло так, что его стратегия пикапа в университетском городке не имела себе равных. «Не хотите ли принять участие в эксперименте в стэнфордской секс-лабортории?» У участников эксперимента ученые вызывали оргазм с помощью прикрепленных сенсоров.

Попасть в лабораторию можно было по винтовой лестнице, ведущей под стилизованный в духе Ренессанса купол обветшавшего, но щедро украшенного старого здания, в котором долгое время проводили официальные приемы. Затем нужно было раздвинуть занавеску из нитей бус и пройти мимо психоделических плакатов на стенах. В подвале этого здания хранились трупы для медшколы, и оно приобрело славу универсального магазина для изучения окутанных тайной священных уровней человеческого существования. Секса, сна и смерти.

Двадцать шестое определение VR: медиатехнология, чей основной приоритет состоит в стимулировании когнитивной динамики, благодаря которой мир воспринимается через точную имитацию альтернативной окружающей обстановки.

К сожалению, потом это здание снесли до основания и забыли. Место большей части его фундамента теперь занимает многоуровневая автомобильная парковка. (Если вам интересно, она находится с восточной стороны здания компьютерного центра Гейтса.) Я всегда стараюсь парковаться поближе к тому месту, где раньше стоял купол.

В той же самой лаборатории примерно в то же самое время Стивен Лаберж продемонстрировал, что осознанные сновидения реальны.

В осознанном сновидении человек понимает, что спит и видит сон. Немного попрактиковавшись, можно научиться управлять событиями сновидения – летать или воздвигать силой мысли алмазные замки. Сновидение может ощущаться не просто как «реальное», но даже реальнее реального, хотя спящий прекрасно знает, что это не так.

Разумеется, люди говорили, что они во сне летали, занимались сверхчеловеческим сексом и заставляли подняться из моря чудовищ размером с гору. Как мог Стивен проверить, что осознанные сновидения действительно существуют, что это не выдумки его испытуемых?

В ходе одного эксперимента Стивен попросил участников вращать глазами в определенном направлении, находясь в состоянии осознанного сновидения. (Во время сна глаза продолжают двигаться, даже если все остальное тело неподвижно и не участвует в событиях, которые происходят во сне.)

Получив возможность наблюдать за людьми в подтвержденной фазе быстрого движения глаз, как и планировалось, он показал, что участники эксперимента контролируют ситуацию из состояния сна. Стивен прибегал к эпатажу и использовал сенсоры, чтобы проверить, действительно ли испытуемые ощущали, что занимаются во сне сексом, как и говорили.

Один из моих приятелей-хакеров встречался с женщиной, которая пережила больше оргазмов в осознанных сновидениях, чем все остальные участники эксперимента. (Он специально не расспрашивал ее о том, что происходило в сновидениях.) Хвастаться количеством, конечно, глупо, но не кажется ли вам, что это куда увлекательнее, чем считать фальшивых друзей в социальных сетях, как это делаем мы сейчас?

Я научился осознанным сновидениям и какое-то время считал их увлекательными, пока они мне не наскучили. Все сам, и свои ощущения ты выстраиваешь только для себя. Куда интереснее уметь запоминать сновидения и давать разуму полную свободу. Но дело не только в содержании выстроенной тобой реальности, а в связи с другими людьми. Масштаб не реален. Огромный хрустальный дракон останется пустым звуком, пока люди не смогут сделать его чем-то реальным; а это возможно только совместно.

Уолтер, Стивен и неформальная команда у меня дома сотрудничали по-разному. Мы надевали перчатки виртуальной реальности на людей, видевших осознанные сновидения, чтобы выяснить, можно ли обнаружить какое-нибудь, даже самое незначительное движение из сна. В то время мы получили ответ: не достаточно надежно для науки.

Другие миры

В начале 1980-х годов многие считали осознанные сновидения и виртуальную реальность проектами-близнецами. Меня часто просили их сравнить.

Осознанные сновидения были одной из трех разновидностей «снов обо всем», о которых заговорили одновременно. Другой была виртуальная реальность, третьей стали нанотехнологии.

В то время Эрик Дрекслер популяризовал термин «нанотехнологии», обозначавший некую психоделическую программу, которая изменит физическую реальность, разделив ее на множество не связанных друг с другом сценариев. Вместо того чтобы принять тот факт, что в физической реальности всегда будет больше природных объектов, например звезд или скал, мы научились бы контролировать реальность и смогли заставить атомы принимать любую нужную нам конфигурацию. Мы полетели бы в космос, и наша кожа могла бы покрываться золотой пленкой для защиты от вакуума; по собственному желанию мы могли бы становиться огромными космическими монстрами или попадать в райские сады из пузырьков.

Позже появилось более взвешенное определение нанотехнологий, означавшее создание крошечных машин.

В то время меня часто просили сравнить нанотехнологии с виртуальной реальностью, и я был несколько менее благожелателен, чем сейчас.

Я столкнулся с яростным сопротивлением! Люди говорили: «Зачем морочить себе голову программированием виртуальных миров, когда совсем скоро ты сможешь изменять физическую реальность так, что она станет любым из возможных виртуальных миров?» Старая, как мир, презумпция превосходства.

Но я не хочу полностью отказываться от этого хода мыслей. Возможно, виртуальная реальность сможет дать нам подсказку, к чему мы должны стремиться в будущем, когда технология станет более совершенной и у людей появится больше возможностей. Можно имитировать жизнь в мире Джетсонов уже сейчас. Попробуем и увидим, этого ли мы хотим на самом деле.

Предыдущий мир

Летающую по комнате гориллу весом в триста с лишним килограммов породили наркотики, расширяющие сознание. Они тоже были видом «снов обо всем» и поймали на свою удочку многих детей демографического взрыва. Меня обычно относят к следующей когорте – Поколению X, но в Кремниевой долине именно дети демографического взрыва задавали контекст всему, что мы делали.

Чаще всего в начале 1980-х годов меня спрашивали, как соотносятся друг с другом виртуальная реальность и ЛСД. Когда возможность побывать в виртуальной реальности получили многие, вопрос начал терять актуальность. Но для хроники:

Тимоти Лири нашел в самой идее виртуальной реальности очередной повод для громкого скандала, хотя она еще толком не появилась. Если вы слишком молоды, чтобы помнить об этом, напомню, что некоторое время назад Тим считался «самым опасным человеком в Америке» из-за его сумасшедших вечеринок с психоделическими наркотиками, а также призывов игнорировать или полностью отказаться от устаревших институтов вроде правительства, высшего образования и денег.

Ему казалось, что мир стоит на пороге откровения, которое покажет нам истинную красоту, и считал наркотики ключом к преодолению препятствий на пути к этому откровению. Он был одной из самых влиятельных фигур в культуре детей демографического взрыва и помог дать определение культурного барьера, который до сих пор мучает американцев.

Как-то Тим назвал виртуальную реальность новым ЛСД. На этот счет наши мнения сильно разошлись.

После некоторой полемики в неформальных журналах Тимоти попросил меня о личной встрече, чтобы прояснить беспокоившие меня вопросы. Разумеется, план встречи был сумасшедшим и вместе с тем потрясающим.

Тим сообщил, что я должен помочь ему тайком сбежать из института Эсален в Биг-Суре, с которым он подписал договор на проведение семинара. Сначала я должен был найти и провести внутрь дублера, который проведет семинар за него. Потом спрятать Тима в багажнике своей машины и провезти мимо охранников у ворот. То есть мы должны были разыграть сценарий нуарного фильма о Берлине времен холодной войны. Разумеется, почему бы и нет?

Освободить багажник моей машины было той еще проблемой, ведь это же я. Уолтер помог мне перетаскать весь хлам на свалку за его лабораторией в Стэнфорде. Мы вытащили оттуда горы распечаток, перфолент и дискет размером с салфетку. Выкинули несколько компьютеров, которые я не загружал и которые сейчас считались бы ценными раритетами. Среди них был Apple III, прототип от Sun, и деталь Лисп-машины[60].

Мое сердце бешено колотилось, и я старался не выглядеть виноватым, когда, избегая прямого взгляда в глаза, нерешительно помахал охраннику в будке. Я бросил на него беглый взгляд и увидел, что вместо мускулистого блюстителя порядка в униформе, которого я так боялся, передо мной стоял невысокий парень с бородкой в «жеваной» футболке, выглядевший немножко не от мира сего.

Подмена увенчалась успехом, и, насколько я знаю, ее так никто и не вычислил. Студенты были, предположительно, под наркотиками. План похищения сработал!

Когда пришло время, Тим залез в багажник, и ему даже хватило места, хотя какая-то техника там все же осталась и тут же на него упала. Удалась ли наша операция? Тим дал мне адрес самого заметного здания на Пфайфер-Пойнт в Биг-Суре, мы туда приехали, я помог Тиму выбраться из багажника, и мы поужинали рядом с голливудскими знаменитостями, глядя с высоты на морские волны под полной луной и слушая невероятные, еще не вышедшие в продажу песни Talking Heads.

Тима всегда окружала хиппующая молодежь, глядевшая на него с обожанием, но сам он обожал быть своим в мире голливудского шика. Он стал моим замечательным другом, хоть мы и не сходились во взглядах. Для меня это стало отличным опытом, и со временем у меня появилось больше таких друзей.

Как-то я попал на конференцию в Испании, где выступал Альберт Хофман, изобретатель ЛСД. Он подошел ко мне и сказал: «Тим достался тебе по наследству». И лукаво на меня посмотрел. Я был не в силах произнести ни слова.

Мы с Тимом никогда не достигали согласия, сравнивая психоделические наркотики с виртуальной реальностью. Он согласился выбирать выражения насчет VR, что было весьма любезно с его стороны. Последнее, что нам было нужно, – это массовая неприязнь к виртуальной реальности еще до того, как она начнет работать.

Двадцать седьмое определение VR: среда, в которой делается особый акцент на интерактивное биологическое движение.

Благодаря Тиму я познакомился с миром психоделики. Мне особенно понравился Саша Шульгин, талантливейший химик, который изобрел и испытал сотни психоделических веществ по специальной лицензии, выданной ему правительством США, в собственной лаборатории, оборудованной по мировым стандартам и спрятанной в маленьком деревенском домике на окраине Беркли. Он был одним из самых приятных и здравомыслящих людей, которых я когда-либо встречал.

Некоторые поклонники Тима талдычили, что один наркотик вызовет эмпатию, второй – радость, а множество их гарантируют мир во всем мире, блаженство духа и постоянную гениальность. Они часто думали о наркотиках как о живых существах, примерно так же, как программисты одушевляют компьютеры или искусственный интеллект. Молекулу психоделического вещества в грибе считали живым существом, несущим человечеству мудрость. (Следует заметить, что исследователи психоделических веществ злобно и мелочно грызлись из-за авторства, грантов и прочих трофеев научной жизни, так что утопическая сила наркотиков вряд ли так уж велика.)

Психоделические утопии обладают одним качеством, которое, как позже оказалось, отлично сочетается с технолибертарианской эмоциональностью. Старое марксистское (или айнрэндовское) суждение о том, что к утопии нужно прорываться с боем, отошло в прошлое.

Каким-то образом психоделический образ мыслей способствовал зрелости моего идеализма в вопросах виртуальной реальности. За завесой наркотической утопии можно было обнаружить куда более интересные идеи, например идею «установки и обстановки», которая означала, что молекулы наркотиков не несут в себе ни конкретного значения, ни контекста. Например, МДМА (экстази) воспринимался как приносящее удовольствие вещество или эм-патоген (стимулятор эмпатии); позже он станет одним из главнейших стимуляторов и усилителей ощущений на дискотеках в ночных клубах. Сейчас им пытаются лечить ПТСР и даже аутизм[61].

Так что одна психоактивная молекула могла нести в себе множество разных смыслов. При том что я никогда не думал о виртуальной реальности как о наркотике, на нее тоже распространяется принцип «установки и обстановки». Виртуальная реальность может быть как инструментом создания произведений искусства и развития симпатии, так и орудием омерзительной слежки и манипуляций. Мы сами задаем ей смысл.

ЛСД был популярен среди технарей. Стив Джобс постоянно говорил о нем.

Окружение страшно давило на меня, требуя, чтобы я начал употреблять наркотики, особенно ЛСД, или траву курил, на худой конец. Так вышло, что я никогда не пробовал ничего такого, даже марихуану. Меня бесило, что я был вынужден постоянно перед всеми оправдываться. Мой выбор воспринимали как оскорбление.

Интуиция подсказывала, что наркотики не для меня. Вот так просто. Других я не осуждаю. Постоянное давление дня сегодняшнего – завести аккаунт в социальных сетях – ощущается мной точно так же. Мой ответ остается неизменным[62].

Некоторые говорили, что я вру. Скорее всего, я вел себя, как человек, который знает нечто такое, что можно понять, только попробовав ЛСД. Полагаю, я был тем еще фриком и психоделиком. Тим Лири придумал для меня прозвище «контрольная группа». Я был единственным в его окружении, кто не принимал наркотики, так что, возможно, я служил ему ориентиром. Возможно, люди, принимающие наркотики, становятся более прямолинейными.

Кто-то ведь должен был стать контрольной группой. Много лет спустя, когда Ричард Фейнман узнал, что рак начинает брать над ним верх, он решил, что настало время попробовать ЛСД. Он планировал тусоваться с симпатичными девушками-хиппи в горячей ванне на ничем не огороженном краю скалы прямо над морем в Биг-Суре[63]. Он попросил контрольную группу приехать туда и издалека проследить, чтобы он не грохнулся на камни. Он был такой смешной под ЛСД. И не мог больше считать. «Машинка сломалась», – сказал он, в экстазе показав на свою голову.

И все же был наркотик, имевший кое-что общее с виртуальной реальностью: отвар, который готовили индейцы Амазонского бассейна, под названием аяуаска или яге. О нем писал Уильям Берроуз и не раз упоминали другие известные писатели[64].

Культура употребления этого наркотика создает между людьми психическую связь, при которой те, кто его употребляет, испытывают одни и те же ощущения. Это форма общения, при котором слова не нужны. Вот почему эффект от аяуаски считали похожим на то, что я говорил о будущем виртуальной реальности.

Но на этом сходство не заканчивалось: и то и другое могло вызвать у человека рвоту, и это не дурацкая шутка. Оба подразумевают определенный элемент риска, необходимость подготовки и некоторую жертву. Идеальная установка для ритуального поклонения.

В последнее время людей в виртуальной реальности редко начинает рвать – мы даже не держим на демонстрациях спец-пакеты для тех, кого тошнит, – но интерес к культуре аяуаски, которая в последнее время вписалась в правовые рамки Бразилии, продолжает манить разработчиков виртуальной реальности. Некоторые наши ведущие разработчики регулярно потребляют аяуаску, а в Калифорнии до сих пор реконструируют ритуалы индейцев Амазонского бассейна.

Я никогда не пробовал аяуаску, а потому оставлю при себе мнение о ее эффекте. Скажу лишь, что у меня нет доказательств психической связи между употребляющими ее людьми и я не раз находился рядом с теми, кто ее употреблял. Так что я часто говорю, что прошелся по туго натянутому канату. Если упасть с него влево, то ты суеверен, а если вправо, то ты редукционист.

Город стимуляторов

Давайте вернемся в Пало-Альто 1982 года.

Мы с Уолтером использовали сенсоры для создания простого устройства контроля основных жизненных показателей, похожие на те, которые использовал Стивен Лаберж. Перчатка с обрезанными пальцами позволяла наблюдать свои внутренности на экране в режиме реального времени. Легкие там синхронизированы с вашими; если сделать глубокий вдох, они расширятся. Можно было посмотреть, как бьется ваше сердце.

Данные фиксировались, хотя по большей части это была лишь имитация, потому что хранить большие объемы данных в то время обходилось слишком дорого; кроме того, скучающему сотруднику приходилось постоянно сидеть и менять дискеты.

Наш замысел состоял в том, чтобы собрать у людей данные, а алгоритмы нашли бы взаимосвязи с их здоровьем. Возможно, у системы получилось бы диагностировать заболевания. Возможно, это помогло бы им следить за физической формой и контролировать уровень стресса. Своего рода игрушка, предназначенная для поддержания здоровья!

Сейчас звучит банально, ведь фитнес-браслеты продаются повсеместно – и зачастую их даже слишком много, – но тогда задумка была свежей и неожиданной.

Мы с Уолтером работали вместе по ночам из-за графика, которого он придерживался в лаборатории сна. Я перевязывал компьютер, обычно Apple Lisa, ремнями для ручной клади, и мы шли работать в ночную закусочную. В некоторых из них были розетки, вмонтированные в стены в удобных местах; чтобы сесть на нужное место, приходилось действовать расчетливо: «Я закажу яичницу с беконом, если вы позволите мне сесть вон туда!»

Как-то поздно вечером мы работали над проектом, который я назвал «маслобойня». Скажу сразу, это НЕ та маслобойня, которая сейчас находится в Пало-Альто. Это прояснение важно, потому что по ночам мы развлекались тем, что наблюдали за хозяином, с воплем нинздя пытавшимся прибить крыс, время от времени сновавших под стойкой. При нас это у него никогда не получалось, но мы восхищались его целеустремленностью. Нескольким особенно храбрым крысам хакеры дали имена и говорили о них с симпатией.

– Просто удивительно, какой этот мужик настойчивый, хоть и не убил ни одной крысы.

– Работай он с компьютерами, уже рулил бы огромной компанией.

– А почему бы нам не попробовать?

Мы собрали прототип и поехали демонстрировать устройство на выставке потребительской электроники в Лас-Вегасе. Может быть, какая-нибудь крупная компания захочет приобрести его у нас по лицензии!

Мы были наивными. Связались с посредником, чья репутация была далека от безупречной. Он должен был находить контакты и заключать сделки, но ничего не сделал и бросил нас в каком-то задрипанном клоповнике, годном только для порносъемок.

Но мы все же узнали, как люди работают. Уолтер помнит энтузиазм, с которым нас приняли. Я помню, в каком шоке они были, увидев анимированное изображение собственных внутренностей.

Я помню и ощущение радости предпринимательства. Изобретай. Делись с людьми. Радуйся. Повторяй.

В 1990-е годы, после того как распалась VPL, Уолтер заинтересовался виртуальной реальностью как инструментом исследования и лечения, особенно в поведенческой медицине. С тех пор он вместе с другими членами команды работал над управлением влечением к насилию, а также другими интересными проектами. В начале нового века он познакомил меня с моей будущей женой. Первое, что он мне сказал о ней, было: «Она похожа на Бетти Буп», и это оказалось абсолютной правдой.

Правовое поле, волосы и плечо великана

Сейчас это кажется смешным, но когда мне было примерно двадцать два, я упивался всем, о чем рассказал выше, но в то же время боялся, что я безнадежный неудачник. Мне было стыдно за то, что я упустил возможность получить образование. Я воображал, что моя мать хотела бы видеть меня профессором в Гарварде. Устаревшие взгляды не давали мне покоя, и я думал, что должен как-то добиться легитимности. Я хотел получить приглашение в один из тех замков, которые Кремниевая долина могла спалить дотла.

В компании, которая продавала игру Moondust, меня спросили, могу ли я представить ее на престижной конференции по вопросам компьютерной графики SIGGRAPH. На этой конференции собирались представители как промышленной отрасли, так и академических кругов, и я спросил себя, не это ли мой шанс выступить в официальном качестве.

SIGGRAPH, которая в тот год проходила в Бостоне, оказалась безумной и богатой на впечатления. Это было одно из тех контркультурных мероприятий, которые оставались слишком цивилизованными, чтобы им прощали настоящий хаос. Таким же был фестиваль Burning Man в первые годы своего существования. А еще, как и дома, компьютеры были медленными и многого не умели, так что людям пришлось ждать, пока вступит в силу закон Мура.

Во время моей первой поездки на SIGGRAPH все нити судьбы сошлись воедино. Еще до окончания конференции я решил переехать в Бостон, нашел нескольких новых друзей на всю жизнь, встретил женщину, на которой в конце концов женился (хоть наш брак и был странным и недолгим), обрел наставника, которого очень ценил и обожал в дальнейшем, и поучаствовал в первом в своей жизни настоящем исследовательском проекте.

Почти сразу меня окружили чудаковатые студенты из Массачусетского технологического института, и у меня возникло чувство, что мы с ними знакомы давным-давно. Оказалось, что это студенты Марвина Минского, одного из основателей направления искусственного интеллекта.

С одним из них мы дружим до сих пор, хоть и прошло уже несколько десятков лет. Волосы Дэвида Левитта были похожи на мои, только темнее. Такая же копна дредов до плеч. Мы выглядели как зеркальные отражения друг друга, если смотреть прищурившись, только он был черным, вернее, «черным евреем», как он сам себя называл. Меня он звал «братом от другой матери».

Мы впечатляюще смотрелись рядом и развлекались на славу. Больше всего мы обожали носить яркие западноафриканские одеяния. У Дэвида, как и у меня, был свой особенный стиль игры на фортепиано, появившийся под влиянием Монка и регтайма, в то время как мой развился под влиянием Скрябина, Нанкарроу и нью-йоркского джаза.

Проект Дэвида, за который он собирался получить докторскую степень в Массачусетском технологическом институте, был связан с языками визуального программирования! В конце концов он присоединился к нашей банде в Калифорнии.

Его родители были сторонниками радикального движения борцов за права человека. Добавив ритма к истории, скажу, что Дэвид недавно баллотировался в Сенат в качестве кандидата левых от Области залива.

Это хороший момент, чтобы поднять вопрос, который я не обсуждаю, но который часто возникает: волосы. Вид моих волос не более чем проявление наследственности. Я не пытаюсь «сойти за черного» и не вдохновляюсь священными изображениями Индии или Ямайки. Мои волосы просто сильно пушатся от природы.

Бесконечные попытки уложить их как следует отравили мне жизнь, так что я сдался и заплел дреды. Вот и вся история. Только на обложке книги начала 1980-х годов «Programmers at Work» есть мое фото без дредов. Это единственное свидетельство того недолгого периода, когда я сознательно тратил долгие часы на то, чтобы просто не выглядеть странно.

Но сейчас дреды отросли настолько, что стали мешать, и их можно было бы срезать. Но я даже не рассматриваю этот вопрос. Не люблю беспокоиться о волосах[65].

В те годы белые почти не носили дреды, так что мой вид считался экзотикой. Сейчас это штамп, причем далеко не лестный. Ничем не могу помочь.

Ни в Кремниевой долине, ни в Массачусетском технологическом институте никому не было дела до моих волос, но в Массачусетском технологическом институте мне было проще, чем в Кремниевой долине. Он напоминал Калтех, но в этот раз мне нужна была совершенно дурацкая вещь – легальность.

Алан Кэй ушел из Xerox PARC и возглавил новую лабораторию при поддержке Atari. Он предложил мне должность сотрудника на лето, вакансия как раз подходила выпускнику. Я снова был при деле! Мне удалось снова выбраться наверх.

Лаборатория Atari была пристройкой к корпусу Массачусетского технологического института на Кендалл-сквер и одной из предшественниц знаменитой институтской Медиалаборатории, которую открыли через несколько лет.

Так я познакомился с Марвином Мински, который стал моим самым любимым и самым великодушным наставником.

Двадцать восьмое определение VR: цифровая среда, ведущая самую ожесточенную борьбу со временем.

В предыдущих книгах я немного рассказывал о том, что произошло, когда я жил в Кембридже, например о том, как заблудился в доме Марвина, где царил полный беспорядок, и как поспорил с Ричардом Столлманом о том, что грядет новая эра свободного программного обеспечения. Не стану повторять эти истории здесь, но хочу, чтобы вы прочли то, что я написал о Марвине в день его смерти в 2016 году (это был поминальный текст для сайта Джона Брокмана edge.org):

В последний раз я видел Марвина всего несколько месяцев назад, и дверь его прекрасного дома была открыта, так что студенты могли заходить без предупреждения. Одна студентка-младшекурсница Массачусетского технологического института летом подрабатывала в цирке, а со сводчатого потолка дома Марвина свисала трапеция. Девушка скользнула вверх, как кошка, и раскачивалась над нами, пока мы спорили об искусственном интеллекте. Точно как сорок лет назад.

Когда устанавливали эту трапецию, я был юным протеже. Почему ее там подвесили? Не помню, но это было тогда же, когда в его доме появилась туба. Теперь она лежала под фортепиано; правда, ее не было видно за книгами, деталями от телескопа и прочими замечательными вещами.

Когда я ехал к дому Марвина, мне позвонил наш общий друг. – Не спорь с ним, он очень болен.

Я ушам своим не мог поверить.

– Но Марвину нет равных в споре.

Я оказался прав. Марвин сказал: «Замечательно, что ты критикуешь искусственный интеллект. Если ты ошибаешься, то поможешь усовершенствовать его. Все равно работы над ним предстоит еще куча. Если же ты в целом прав, то ты просто прав. Здорово же!»

Марвин почти наполовину сформировал наше современное самовосприятие. Его представление об искусственном интеллекте уничтожило миллион чужих представлений. Марвин рассказывал о будущем машин то, что люди боялись услышать. Но это не важно.

Важно то, что мысли Марвина о людях и наших эмоциях более или менее заменили собой мифологию Фрейда. Например, мультфильм «Головоломка» студии Pixar перекликается с лекциями Марвина, которые он вел несколько десятков лет назад, и даже внешне на них похож. (Он часто просил нас представить себе, как наш мозг помечает разными цветами воспоминания о разных событиях, чтобы мы смогли отреагировать на них теми или иными эмоциями.)

И все это можно было воспринимать независимо от его работы над основами информатики и технического вклада во множество других отраслей. Новейшие решения в области оптики для виртуальной реальности были разработаны под влиянием изобретений Марвина, например конфокального микроскопа.

Почему Марвин был ко мне так великодушен? Я ведь опечалил его. Не соглашался с ним на каждом шагу. Я ведь никогда официально не был его студентом, но все же он был мне наставником, вдохновлял меня, тратил много времени, помогая мне. Его доброта была абсолютной. Сингулярностью доброты.

Он приехал в Калифорнию в 1980-х годах, когда мне было за двадцать и виртуальная реальность начинала обретать очертания. Он сидел в шлеме – кажется, это была симуляция внутренностей гиппопотама и обстрела нейронами – и в то же время играл на совершенно реальном рояле, и два плана реальности прекрасно согласовывались друг с другом.

Музыка! Все знают, что Марвин импровизировал на фортепиано, приближаясь к стилю Баха – сознательная противоположность, – но никогда не шел по проторенному пути. Его привлекали непонятные музыкальные инструменты, которые я привозил со всего мира. Поскольку для Марвина было новым абсолютно все, даже стиль Баха был у него совершенно ни на что не похожим. Марвину недоставало способности уставать или скучать или впадать в любое другое состояние, в котором невозможно посметь удивиться постоянной новизне реальности.

Помню, как Марвин говорил своей дочери Маргарет и мне о своем восприятии философии Алана Уоттса. Сложно представить себе философа, более далекого от Марвина, чем склоняющийся к восточным течениям Уоттс, но Марвин считал, что Уоттс говорил потрясающе мудрые вещи о смерти. Вспоминаю, как Марвин высказывался о взгляде Уоттса на то, что реинкарнация – способ интерпретации людей с точки зрения волны, в противоположность интерпретации с точки зрения частицы. (Не то чтобы Марвин или Уоттс поддерживали точку зрения о том, что человек выживает в цепочке инкарнаций. Наоборот, свойства и склад личности в конечном итоге проявятся заново, в похожих или новых сочетаниях в новых человеческих общностях.)

Помню, как весенним днем мы прогуливались по оживленным улицам Кембриджа возле магазинов и по дороге увидели младенца в коляске. Марвин начал говорить об этом младенце, как будто он был каким-то прибором или устройством, но я абсолютно точно знал, что он специально меня дразнит. «Это существо способно отслеживать объекты в поле зрения, но его способности к взаимодействию ограничены; у него еще не сформирован корпус наблюдаемых поведенческих свойств, которые можно соотнести с визуальными раздражителями».

О, эта лукавая улыбка. Он понимал, что я точно рассержусь и таким образом докажу, что я раб своих идей. Но Марвин так светился душевной теплотой, что его уловка не сработала. Мы рассмеялись.

Марвин считал юмор проявлением мудрости. С помощью юмора его ум замечал пробел, который нужно заполнить, новый способ стать мудрее. Я всегда думаю о нем, когда хочу быть немного забавнее, немного мудрее, немного теплее и немного добрее. На моей памяти, ему это всегда удавалось.

О, Марвин.

Atari Research располагала значительными ресурсами. Мы могли делать распечатки на лазерных принтерах, отправлять друг другу письма по электронной почте и делать много всего другого, что по тем временам считалось футуристичным и редким, привилегией элиты. Я пролетел над пропастью и снова вернулся в мир большой науки.

Я работал над несколькими проектами языков программирования, сильно выбивавшимися из общего направления, а также над парочкой гаптических игр, в том числе над роботизированной метлой, на которой можно было полетать в симуляторе и почувствовать себя ведьмой. Было в этом что-то сексуальное.

Раз уж на то пошло, я рассказал уже о многом, что произошло в Кембридже: и о новых друзьях, и о наставнике, и об исследовательской работе. А как насчет женщины?

Я не буду называть ее имени, оно все равно не имело значения. Как же поражало меня ее присутствие! Светящаяся всеми цветами радуги богиня, идеальная архетипическая блондинка, но при этом хиппи со склонностью к психоделике.

Она флиртовала, болтала, светила декольте, и все было при ней. Была до странности мудрой и намеренно безразличной. Я увлекался женщинами до нее, но это было наэлектризованное свободное падение, совершенно иной опыт.

Но вот что странно. Я не чувствовал влечения к ней. Скорее, к ней влекло всех остальных, а меня просто захлестнуло волной социального взаимодействия.

Она была символом статуса. Я чувствовал себя адептом древнего магического культа, тайного общества сильных и прекрасных.

Когда мы впервые встретились, она почти меня не знала. Я был одним из тех любопытных волосатых умников, которых в Массачусетском технологическом всегда было полно. Она же была Полярной звездой сексуальности. В ее сторону всегда оборачивались, как оборачиваются котята, заметив качающуюся игрушку, ей всегда смотрели вслед.

Она была просто одержима совершенно необоснованными социальными амбициями. Когда мы впервые заговорили друг с другом, она сказала «О, Тим Лири отправил меня в Гарвард, чтобы я смогла соблазнить компьютерных гениев из Массачусетского технологического психоделической революцией». Тайная операция исторического значения!

В то время между нами ничего не происходило, но в конце концов я на ней женился, хоть наш брак и не продержался долго. У нас еще будет время к этому вернуться.

Футуризм по-южному

Прекрасный период моей легальной деятельности в качестве научного сотрудника подходил к концу.

Дочь Марвина Маргарет писала диссертацию по гаптике в Массачусетском технологическом и попросила меня поехать с ней в лабораторию виртуальной реальности в Университет Северной Каролины в Чапел-Хилл.

Юг вернул мне настроение подчиненного, и я почувствовал, что мне трудно жить. Юг был медленным, жарким и покрытым кудзу. В южных штатах царили вежливость и сегрегация. Как пикантная заправка с неподходящим ингредиентом; как мясо редкого животного, замаринованное в уксусе для барбекю.

Что бы эта лаборатория ни значила для своего региона, она была превосходной. Плохо, конечно, иметь любимчиков, но из всех лабораторий виртуальной реальности лабораторию в Чапел-Хилл при Университете Северной Каролины я всегда любил и до сих пор люблю больше всего.

Здесь работал истинный южный джентльмен Фред Брукс. Фред возглавлял команду, которая создала первую коммерческую операционную систему для IBM и определила кодировку ASCII, то есть отображение букв с помощью битов информации. Он был среди тех, благодаря кому началась цифровая эпоха. Это он написал культовую книгу о компьютерах «Мифический человекомесяц» («The Mythical Man-Month»), в которой впервые со всеми нюансами объяснил, как люди ощущают программирование.

Кроме того, Фред был одним из первопроходцев исследований виртуальной реальности. Во время моего первого визита Фред особенно интересовался гаптикой, которой начинала пламенно увлекаться Маргарет, так что мы долгое время наблюдали за роботизированными руками, ощущавшими границы виртуальных объектов.

Еще одна знаковая фигура лаборатории при Университете Северной Каролины – Генри Фукс, с ним было очень приятно работать. Стремительный гений, язык которого едва поспевал за потоком замечательных идей, то и дело приходивших ему в голову. Его ученики десятилетиями были главными исследователями виртуальной реальности. Без Генри современной виртуальной реальности просто не существовало бы.

Университет Северной Каролины располагал мощнейшими для того времени графическими компьютерами, от которых я был в восторге. Группа Генри за совершенно невероятные деньги собрала собственные компьютеры для обеспечения визуального аспекта виртуальной реальности. Pixel Planes – один из первых компьютеров, оптимизированный под графику, которая требовалась для виртуальной реальности, хотя в мой первый приезд в лабораторию мне еще приходилось тратить по несколько секунд на обработку каждого кадра. Но, согласно закону Мура, усовершенствование техники было не за горами, и мы все представляли себе жизнь в будущем.

Скоро мне предстояло вернуться в Калифорнию. У меня не было никаких формальных причин возвращаться, но я чувствовал, что мне важно приехать обратно. Намечалось что-то интересное.

Муравьи на задании

– Ого, а я не сразу и понял, что ты вернулся!

– О, привет! Скучал по вам. Только зашел. Просто удивительно, сколько тут света. И воздуха. Дышать можно. Летом воздух вокруг Массачусетского технологического как горячий грязный сироп.

Энн выглядела, как тогда говорили, «по моде Сиэтла». Длинные темные волосы и большие выразительные глаза.

– Наслаждайся, пока дают. Скоро такой радости не будет. Только что проложили еще одну грунтовую дорогу в Пало-Альто.

– О нет! Какой кошмар. Но вы только послушайте! Ох, как же мне не хватало этого звука.

Чуть дальше по дороге находился приют для бездомных кошек, и вопли сотни котов напоминали взбесившийся струнный оркестр.

– Не обольщайся. У тебя от них через двадцать минут крыша съедет, и я еще послушаю, что ты тогда запоешь. О, а еще у тебя завелись муравьи.

– Да и черт с ними.

– Нет, я имею в виду, что там тонны муравьев. Целые полчища.

Наша маленькая группа обжила запущенный сад вокруг моего домишка. Энн и Янг вместе с детьми въехали в точно такой же домишко напротив моего, так что нас разделяла грунтовая дорога. Другие члены группы время от времени жили в домиках по соседству.

Двадцать девятое определение VR: культурное движение, в рамках которого хакеры пользуются различными устройствами, чтобы изменить правила причинно-следственных связей и восприятия в демонстрационных версиях.

Было бы здорово, если бы в Кремниевой долине сохранились такие странные маленькие островки, но, боюсь, эти времена давно ушли в прошлое. По соседству с нами жила одна из ведущих консультантов компьютерного бизнеса среди женщин. Так уж вышло, что она страдала расщеплением личности, и было невозможно предугадать, кем она станет в очередной раз – злобной панк-рокершей, изводящей меня своими нападками, или вежливой и дипломатичной бизнес-леди, упрашивающей трудоустроить ее в одну из крупнейших технологических корпораций.

Оказалось, что у меня сломался холодильник и муравьи в нем не просто поселились, а заполонили его целиком, как если бы Архимед проводил свои опыты с муравьями, а не с водой. Пришлось тащить этот проржавевший пережиток космической эры к ручью и вытряхивать их там на берегу. Выглядел он как сплюснутая ракета с обложки одного из журналов Хьюго Гернсбека с развлекательной фантастикой 1950-х годов, в одном из которых печатался Эллери. Из звездолета вывалилась огромная армия захватчиков, не пережившая путешествия. На хромированной поверхности сверкнул солнечный блик, и я зажмурился.

За спиной раздался голос. Соседка с расщеплением личности в тот день казалась совершенно нормальной, что немного сбивало с толку: «Выглядишь радостным! Что за повод?»

От друзей из Кембриджа я подхватил не слишком-то хорошую идею прорезать дырки в большой цветной куртке с Бали, чтобы она изнашивалась по бокам. Оба рукава свисали слева.

– Думаю, день избавления от муравьев. Нет, правда, я всегда так выгляжу. Пока я был в Кембридже, все стали более прямолинейными; что происходит?

– Думаю, ты прав. Не замечала, пока ты не сказал.

Пока меня не было, манера одеваться, принятая среди хакеров, сменилась с экзотического хиппи-стиля на тот стиль, который сейчас называют «нормкор». Из-за этого я исходил желчью.

– Все выглядят обычно или не дотягивая до обычного. Небрежно. В чем дело?

– Наверно, так мы показываем, что нам все равно.

Я потащил холодильник обратно домой:

– Может, это знак, что миру нужна виртуальная реальность прямо сейчас!

– О, ты просто не знаешь. Мы зовем его Шеллоу-Альто.

– Там все настолько изменилось?

– Такое ощущение, что отсюда ушла жизнь. Клуб самоубийц в городе, Whole Earth Catalog переехал в Марин, – вздох, – а Лаборатория исследования выживания молчит. Те, кто представляет какой-то интерес, больше не могут позволить себе арендную плату.

Вы, должно быть, не знаете о первых учреждениях Кремниевой долины. Членами клуба самоубийц были любители экстремальных городских развлечений. Они забавлялись, к примеру, тем, что незаконно влезали на мост Золотые Ворота. Клуб был одним из предшественников фестиваля Burning Man. От него берет начало принцип «Не оставляй следов»[66].

Лаборатория исследования выживания разыгрывала масштабные, часто опасные перформансы с использованием оборудования, которое они выпрашивали у Кремниевой долины. Например, живая морская свинка, управлявшая без присмотра – по-настоящему – танком с девятиметровым огнеметом. Чтобы попасть на такое шоу, нужно было отказаться от собственной жизни. Все эти сцены сыграли свою роль в создании первой компании по разработке продуктов виртуальной реальности, но я еще не знал об этом.

– Не важно, что они ушли. Мы прямо тут сделаем самую интересную штуку в мире.

– У тебя, кажется, появилось еще больше мотивации.

– Я не замечал, пока ты не сказала.

На верном пути

Ощущение своего предназначения понемногу росло во мне долгие годы, и теперь наконец я смог на нем сосредоточиться. Настала пора подтолкнуть команду к разработке машин, благодаря которым социальная виртуальная реальность станет возможной. Я понял, что продвигать виртуальную реальность нужно как привлекательный продукт, который смог бы составить конкуренцию играм в контроль над разумом и оболваниванию, которых так опасался Норберт Винер. Виртуальная реальность должна была стать альтернативой искусственному интеллекту.

Если стратегия высшего уровня прояснялась, то тактика опорных уровней была пока туманной. Попробовать начать собственный проект? Упросить университет или крупную корпорацию пустить нас в свою лабораторию виртуальной реальности? Просто заработать достаточно денег на играх или на чем-то еще и действовать, не оглядываясь на существующие прецеденты?

Всех нас интересовал статус нашего проекта, но никто не знал ответа на этот вопрос. Возможно, сплав левых и капиталистических идеалов?

Технологическая компания, созданная на основе консенсуса? А не сумасшедший ли это план? (Джарон из 2017 года перебивает громким криком: «Да, да, абсолютно сумасшедший!») Но в то время всё казалось возможным, все были идеалистами, причем достаточно молодыми, чтобы проводить бессонные ночи над отладкой свежей демонстрационной версии.

В 1983 году создание проектов виртуальной реальности захватило нас еще сильнее.

Ясно было одно: у нас не получится сделать всё. Я всеми силами сопротивлялся этой мысли, но все же признал, что полноценное фенотропное зрительное восприятие – это проект, рассчитанный на несколько поколений, а не на несколько лет. Однако мы могли успеть создать виртуальную реальность к тому моменту, когда появятся 3D-компьютеры, работающие в режиме реального времени.

Дэвид в Массачусетском технологическом экспериментировал с языком визуального программирования под названием dataflow. Я поговорил с Чаком и остальной командой, и мы решили выпустить промежуточный продукт, который будет включать в себя разработанные нами характеристики, например архитектуру пошагового компилятора, и понятную парадигму dataflow для программного обеспечения виртуальной реальности. Мы сочли, что эти решения определенно будут комбинироваться друг с другом[67]. Дэйв как раз получил степень и приехал поработать с нами. (Современным художникам, возможно, знаком инструмент разработки MAX, использующий dataflow.) Чак назвал нашу новую программу контроля виртуальной реальности Body Electric.

Нам нужна была еще программа 3D-проектирования, но тогда невозможно было взять и купить ее. Янг занялся этой проблемой и начал проект, который в конце концов превратился в Swivel 3D.

Мы также очень долго отслеживали другую проблему, которой будет посвящена следующая глава.

Глава 13

Шесть степеней (немного о сенсорах и данных виртуальной реальности)

Глаза должны блуждать[68]

Когда Том сделал первые перчатки, они считывали информацию лишь о сгибании пальцев, а о положении руки в пространстве и ее наклоне – нет. (Для того чтобы описать расположение и ориентацию объекта в трехмерном пространстве, нужны шесть цифр: x, y, z, поворот, наклон, смена направления.)

Очевидно, что если мы хотели заставить руку аватара поднять виртуальный объект, то нам необходимо было знать, как расположена в пространстве и под каким углом наклонена рука человека. Устройства, которые считывают информацию о расположении объекта в пространстве, обычно называют трекерами.

Подходящие для отслеживания движений человека трекеры уже были в продаже, хотя цены на них и кусались. Как ни странно, лидировал по производству подобных устройств штат Вермонт. Там располагались сразу четыре такие компании с единым представительством в Вермонт Вэлли. Их клиенты оснащали трекерами роботов, промышленное оборудование и даже авиасимуляторы.

В те годы к внешнему устройству всегда прилагалась базовая станция, служившая для трекеров точкой привязки. Например, две основные компании из Вермонта по производству трекеров (Polhemus и Ascension) специализировались на отслеживании с использованием магнитных полей. Во внушительных размеров корпусе располагался большой электромагнит, испускавший пульсирующее поле, а маленькие сенсоры магнитного поля встраивались в перчатку, а позже в шлем.

Существовало множество других потенциальных способов отслеживания: лазеры, радиоволны и многое другое. Мы долгое время разрабатывали смелые алгоритмы отслеживания.

Вы спросите, зачем встраивать трекер в шлем? Помните шпионскую подводную лодку? Она должна исследовать.

Вспомним фундаментальный принцип зрительного восприятия в виртуальной реальности, который упоминался в главе «Что показывает зеркало»: «Для отработки визуального аспекта в VR нужно просчитать, что должны видеть ваши глаза в виртуальном мире, когда вы смотрите по сторонам. Ваш взгляд блуждает, и компьютер виртуальной реальности должен постоянно и очень быстро рассчитывать, какая панорама перед вами открылась бы, если бы виртуальный мир был реальностью. Когда вы оборачиваетесь и смотрите вправо, виртуальный мир в качестве компенсации должен повернуться налево, создавая иллюзию, что мир статичен и не зависит от вас».

Я должен четко изложить наиважнейший момент: само по себе качество визуального отображения – далеко не самая главная составляющая визуальных ощущений в виртуальной реальности. Намного важнее отслеживание[69] – то, насколько быстро и хорошо визуальное отображение реагирует на движения головы или глаз.

Мозг интегрируется

Всеобщая проблема чувственного восприятия заключается в том, что это довольно длительный процесс. Если вы станете профессионалом мира виртуальной реальности, вас попросят использовать для обозначения задержек в VR-системах термин «запаздывание».

Первостепенная значимость запаздывания наглядно проявилась в начале 1980-х годов. При научно-исследовательском центре НАСА открылась лаборатория виртуальной реальности, которой руководили сначала Майк МакГриви, а затем Скотт Фишер.

Майк поставил эксперимент. Он сконструировал шлем виртуальной реальности с черно-белым изображением, имевшим разрешение 100 × 100 пикселей на каждый глаз. Это было самое высокое возможное разрешение с учетом визуальных технологий того времени. Основная обработка осуществлялась в формате векторной графики; камера фиксировала векторные изображения, управляя дисплеем с пиксельной структурой. В то время само использование пикселей для шлема было в новинку. Это, возможно, был первый пример, не считая летных симуляторов.

Тридцатое определение VR: технология, в которой внутренние данные и алгоритмы доступны для восприятия в виде изменений реального времени и человеческих ощущений с определенного угла зрения и которая тем самым вдохновляет смотреть вглубь любопытным взглядом.

Разрешение 100 × 100 подходит скорее для иконки, для виртуальной реальности оно совершенно несообразно. Не забывайте о том, что изображение займет все поле вашего зрения и каждый пиксель будет выглядеть как плитка кафеля на стене! Тем не менее эффект получился крайне интересным.

У меня отвисла челюсть, когда я посмотрел в шлеме Майка на простой набросок спутника. Он выглядел изумительно! Можно было разглядеть детали размером меньше пикселя и прочувствовать 3D-форму странного объекта.

Секрет крылся в быстром и точном отслеживании движений головы. Чем меньше запаздывание, тем лучше визуальные ощущения! Как будто разрешение магическим образом увеличилось.

Визуальное восприятие основано на интеграции всего, что вы видите, и ожидании того, что вы увидите в следующий миг. Мозг видит больше, чем видят глаза[70].

При движении головы в НШД[71] Майка мозг считывал картинки разных ракурсов виртуального мира, лишь немного отличавшихся друг от друга. Пока движения были точными, а это обеспечивал хороший трекер, точными были и ракурсы. Это означало, что мозг мог совмещать поток изображений с низким разрешением с точным внутренним ощущением более высокого разрешения.

Ничего особенного с точки зрения мозга, просто еще один рабочий день. Человеческий глаз – удивительный сенсор, но при этом нестабильный, причудливый и хрупкий. Благодаря мозгу мы видим лучше, чем должны бы, учитывая природу наших глаз. Мозг рад угадывать и обманывать, делая так, чтобы виртуальная реальность выглядела лучше, но то же самое он делает и в обыденной реальности.

В 1980-е годы объяснить это новичкам было ужасно сложно, даже когда у них появилась возможность испытать демонстрационную версию виртуальной реальности! Я годами искал слова, чтобы передать эту простую идею, которая сейчас воспринимается как нечто само собой разумеющееся.

Опыт движения

Если бы вы оказались на месте одного из первых участников эксцентричных экспериментов, которые мы проводили в нашей лаборатории в VPL, вы бы с самого начала ощутили переход к «вере» в виртуальный мир. У нас это называлось «момент обращения».

Поскольку виртуальная реальность с годами совершенствовалась, с того момента, как пользователь надевал шлем, до момента обращения проходило все меньше времени. В конце столетия этот временной зазор и вовсе сошел на нет[72].

Сейчас большинство людей ощущают шок от восхищения качеством иллюзии, а тогда мы постепенно приходили к пониманию того, что наше восприятие меняется, на это уходило какое-то время.

Это может послужить примером того, что более совершенная технология оказывается хуже. Нет ничего более ценного, чем узнавать о себе что-то новое, а старое и медленное оборудование виртуальной реальности лучше помогает познать собственный процесс восприятия.

Но так думать нельзя! Возможно, когда-нибудь проектировщики виртуальной реальности смогут хитроумно добиться ощущения «медленного старта» на современном оборудовании, которое делает акцент на моменте обращения даже лучше, чем старое.

В любом случае в прошлом вам бы пришлось пережить момент обращения, но это был бы лишь первый шаг. Поскольку мы делали основной акцент на многопользовательском опыте, вы скоро познакомились бы с другим человеком, попавшим в виртуальную реальность.

Этого другого вы могли увидеть в виде одного из первых аватаров: аккуратно прорисованной фигурки веселой расцветки с головой мультяшного персонажа, с телом без выраженных черт и ловкими, но странно трубчатыми руками. Изображение в виртуальной реальности в те годы было довольно нечетким.

Лицо было общим. Всем нам приходилось пользоваться одними и теми же аватарами. Лишь немногим удавалось создать эффективных аватаров из скудных доступных ресурсов, поэтому об их разнообразии мы могли лишь мечтать. Первое лицо аватара в виртуальной реальности создала Энн Ласко, составив его из двадцати многоугольников; лицо-оригами.

И при этом, несмотря на недостаток визуальных подробностей, присутствие человека сохранялось. Эффект был пугающим и ошеломляющим. В обыденной жизни человек зачастую не замечает, как воспринимает других людей, но в первых примитивных системах виртуальной реальности разница между человеком и машиной просматривалась весьма ярко; мурашки по коже.

Внезапно в этих многоугольниках проступал другой человек! В них можно было прочувствовать тепло человеческого присутствия.

Что же происходило? Если мы записывали движения человека и воспроизводили эти движения у аватара, то людям, которые в тот момент находились в виртуальной реальности, было очевидно, что в этом аватаре сейчас нет настоящего человека. И все было совершенно иначе при контакте с другим человеком внутри аватара. Обычно можно было даже сказать, кто именно стоит перед тобой.

Эти эксперименты проводились параллельно с исследованиями старинного научного сообщества, изучающего восприятие «биологического движения». Канонический эксперимент сообщества заключался в том, чтобы отснять на камеру испытуемого, с головы до ног одетого в черную ткань, по которой разбросаны яркие точки. Все, что видно на видео, – это движущиеся пятна.

Когда испытуемые смотрят записи, происходит нечто особенное. Они могут узнавать людей или распознавать такие детали, как пол человека, его настроение и другие качества, по нескольким движущимся точкам.

О том, что именно люди могут или не могут воспринимать из таких видео, до сих пор ведутся споры. Какой бы гипотезы ни придерживались ученые в отношении биологического движения, аватары помогут узнать больше, поскольку они представляют собой интерактивную версию тех же самых экспериментов.

Внутреннее ощущение реальности человеческого присутствия внутри аватара – мое самое яркое переживание в виртуальной реальности. Интерактивность – не просто свойство или качество виртуальной реальности, но и естественный эмпирический процесс в самом сердце опыта. Это то, как мы познаем жизнь. Это сама жизнь.

Это определение исключает оцифрованные ощущения, например игры, в которых задействуют обычные контроллеры, поскольку они не передают непрерывного движения тела, только нажатие на кнопки. Сюда входят захватывающие ощущения в Kinect и даже провокационные разновидности дизайна мультисенсорных устройств. Это новый рубеж цифрового мира.

Трекеры представляют собой не только важный компонент, позволяющий изображению в виртуальной реальности работать, они также считывают данные людей, чтобы те могли появляться друг перед другом в виде аватаров. Сенсоры – поистине ключевая технология в виртуальной реальности. VR – больше наука об измерениях, чем о синтезе.

Когда бы мы ни запускали классическую систему виртуальной реальности, задачей первостепенной важности всегда было установить и откалибровать трекер. И все мы потом хотели только одного – никогда больше не делать этого снова.

Студент по имени Боб Бишоп предложил, как можно избавиться от внешних базовых станций или опорных точек для трекеров, использующих машинное зрение. Этот план он изложил в своей диссертации, над которой работал – где бы вы думали? – в Университете Северной Каролины в Чапел-Хилл. Задумка сработала, но для ее воплощения требовалась подготовленная среда, в которой отправными точками служили бы объекты зрения.

До появления HoloLens никто не разрабатывал шлем с полностью автономным трекером машинного зрения, который бы не требовал подготовленной среды или базовой станции.

Качка на море и в виртуальном пространстве

Если уж речь зашла о преодолении запаздывания, то знайте, что мы сражались с ним героически. Сейчас счет идет на микросекунды[73].

Если в виртуальной реальности вы чувствуете тошноту, то, скорее всего, дело в трекере.

Вот история, которую я никогда не устану рассказывать. Однажды в 1980-е годы, когда о виртуальной реальности впервые широко заговорили в контексте поп-культуры, мне позвонил некий Стивен Спилберг, кинорежиссер.

– Нужно привезти демоверсии виртуальной реальности в Лос-Анджелес и показать представителям индустрии развлечений. Может, нам удастся организовать путешествия по виртуальной реальности в тематических парках или еще что-нибудь в таком роде.

– Вы серьезно? Для систем виртуальной реальности требуются огромные компьютеры и всякое сложное оборудование. Просто скажите людям, чтобы приезжали к Кремниевую долину, перелет не займет много времени.

– Это Голливуд. И люди приезжают к нам.

– Кремниевая долина изменит это, только дождитесь.

– Может, и так, но пока, если вы приедете, мы вам заплатим… много!

– Ммм… хорошо…

Так появилась «Реальность на колесах» – большой восемнадцатиколесный трейлер, груженый демоверсиями виртуальной реальности стоимостью в несколько миллионов долларов, которые мы повезли из Кремниевой долины в Голливуд. (Подобные версии сейчас можно приобрести за несколько сотен долларов.) Трейлер заезжал на стоянку ко всем крупным студиям – на неделю к каждой.

Когда мы добрались до студии Universal, где снимал свои фильмы мистер Спилберг, он был очень обеспокоен тем, что мы сначала посетили его конкурентов. Он прошипел мне на ухо: «У мышонка есть зубы!»

Бессменный глава компании Universal Лью Вассерман, местный Онассис в масштабе «Борщевого пояса», наблюдал за тем, как мы пригласили в трейлер любопытных добровольцев, которым не терпелось испытать новые экзотические ощущения. Разумеется, они были поражены.

Позже я встречал людей, приобретавших тогда демоверсии. Некоторые из них до сих пор активно работают в сфере виртуальной реальности. Они продолжили писать сценарии для кино и сериалов на основе VR или стали заниматься венчурными инвестициями для молодых проектов виртуальной реальности.

Лью показал на меня поднятой вверх рукой, а потом согнул худой, как волшебная палочка, указательный палец и поманил меня. Я подскочил, как любопытный кролик, на которого тогда был похож.

– Слушай, малец, будет ли людей рвать в этой штуке?

Я ответил отрывисто и с придыханием:

– Отличный вопрос, мистер Вассерман! Мы как раз изучаем эту проблему. Тошнота у людей наблюдается лишь в одной демоверсии из нескольких сотен, а в ближайшем будущем это соотношение сократится до одного случая на несколько десятков тысяч. В конечном итоге эти случаи станут еще реже. Мы взяли ситуацию под контроль.

Он зарычал на Спилберга:

– На кой вы мне притащили сюда этого юнца, который ни черта не смыслит в бизнесе развлечений?

И на меня:

– Слушай, пацан, я хочу видеть в газетах заголовки о том, как от меня увольняются уборщики из-за того, что народ блюет!

Честно говоря, рассказы об увольнениях из-за необходимости убирать последствия чьей-то рвоты послужили в то время неплохой рекламой для фильмов «Челюсти» и «Экзорцист».

– Если вы хотите именно этого, мистер Вассерман, то нет проблем!

На сегодняшний день количество случаев тошноты в виртуальной реальности сильно уменьшилось, как я, собственно, и обещал.

Но несмотря на все наши успехи в борьбе с тошнотой, вызываемой симулятором, идеала мы так и не достигли. Нет-нет да и найдется человек, который почувствует себя плохо, только посмотрев, как кто-то другой испытывает демоверсию виртуальной реальности, даже если у этого другого нет никаких проблем.

Я видел и людей, у которых начинала кружиться голова от одной мысли о виртуальной реальности. Невозможно решить все проблемы, относящиеся к субъективному опыту, не превратившись в полицию мысли, так что придется постоянно жить с ощущением неидеальности.

Если бы только у меня был такой же талант развлекать людей, как у мистера Вассермана.

Виртуальный реализм против виртуального идеализма

При проектировании устройства VR мы, разумеется, пытаемся создать настолько эффективную иллюзию, насколько это возможно. Но я уже доказывал, что четкое обозначение границ иллюзии делает виртуальную реальность лучше.

Итак, мы подошли к фундаментальному противоречию. Одной из целей виртуальной реальности должно быть достижение максимально убедительной иллюзии, иначе зачем она вообще нужна? Но самая большая радость виртуальной реальности состоит в том, что человек не вполне убежден. Как зритель, наблюдающий за фокусником.

Пример подобного противоречия обыгрывался в представлении устройства Kinect от Microsoft, которое привело меня в абсолютный восторг!

Тридцать первое определение VR: ты испытываешь интересные ощущения, но для окружающих выглядишь глупо, смешно и нелепо.

В конце 1990-х годов я руководил объединенной группой исследователей под названием «Национальная инициатива по телепогружению». Мы разработали первые интерактивные функциональные возможности, используя карты глубин[74]. Это означало, что и люди, и окружение воспринимались пользователем VR в объеме и в реальном времени. При первых 3D-подключениях, например при использовании перчатки DataGlove над Сиэтлом, тело ощущалось пятнами, а теперь вся ваша фигура непрерывно считывалась в трех измерениях. Программа представляла вас в виде движущейся скульптуры, а не марионетки, у которой всего несколько суставов.

Мысль о том, что подобное взаимодействие скоро станет доступно широкой аудитории, хотя еще меньше десяти лет назад оно считалось лабораторной экзотикой, воодушевляла.

Презентация Kinect также послужила исключительно наглядным примером противостояния виртуального идеализма и виртуального реализма. Microsoft поставляла безупречно проработанные продукты, такие как Dance Central, популярный тренажер для обучения танцам, но не раскрывала исходных данных, той внутренней практической правды о том, что, собственно, делало это устройство.

Этот недостаток информации об исходных данных привлекал внимание людей, и реакция не заставила себя ждать. Возник культурный феномен, получивший название Kinect Hack, – программисты-любители писали собственные программы под Kinect и размещали видеоролики на YouTube.

Эти ролики не были безупречными; наоборот, они были грубыми и примитивными. Некоторые из них просто раскрывали исходные данные. В них можно было увидеть ничем не приукрашенные трехмерные динамические модели обычных людей в домашних футболках.

Сказался ли этот взлом на качестве иллюзии? Нет! Когда внутренняя природа Kinect была раскрыта, множество людей стали его фанатами. Вид изнанки устройства сделал его более привлекательным!

Взломщиков Kinect насчитывалось не более нескольких тысяч, а продажи самого устройства исчислялись десятками миллионов, в результате чего оно стало самым быстрораскупаемым пользовательским устройством в истории. Так сыграли ли свою роль Kinect Hacks или они были ничего не значащей пеной на поверхности моря потребительского рынка?

Я думаю, все же сыграли. Хотя их и было не слишком много, они стали заметным культурным явлением. Хакеры объяснили принцип работы устройства и заложили основу того, чтобы его оценили миллионы людей.

Вид исходных данных первого поколения контроллеров Kinect[75] – шум и сбои – сводил с ума, что было вполне в духе времени. Людям, наконец, показали, что вообще может видеть компьютер и как он выражает это на определенном слое цифрового мира, в котором они живут.

Если бы движение Kinect Hack было говорящим живым существом, оно бы сказало: «Вы можете увидеть то, на что смотрят устройства. Сейчас вы немного менее слепы, чем прежде, в новом мире, который открыли технари».

Взломщики Kinect и, в меньшей степени, те, кто смотрел видеоролики, вступили в диалог, волнующий нашу цивилизацию: как люди изменят сенсомоторную петлю, посредством которой мы влияем на мир? Цифровая культура вся основана на изменениях этой петли, а видеоролики Kinect Hack показали ее самые причудливые повороты[76].

Превратиться в надутую и распухшую версию себя самого. Стать прозрачным. Взломщики одним взмахом руки превращались в монстров и контролируемые волны рождественских огней.

Это хрестоматийное культурное явление нашей эпохи: придумать отклонение от обычного взаимодействия с реальностью и продемонстрировать его с помощью цифровых устройств. Демоверсии виртуальной реальности сродни юмору – точно так же приоткрывают границы мышления.

Исходные данные HoloLens, в отличие от первого поколения Kinect, не были скрыты. До сих пор, надевая шлем HoloLens, я пронзительно ощущаю, что вижу, как мир становится оцифрованным, что стоит мне посмотреть по сторонам, как все вокруг словно опутывает ловчая сеть.

Я наблюдал этот процесс тысячи раз на протяжении десятилетий, но он до сих пор кажется захватывающим. Так вращаются шестерни нашего алгоритмического мира, причем не в переносном смысле, а в буквальном. Этот процесс конкретен; он освобождает. Расчеты любопытны, но не совершенны. Случайное столкновение, разрыв, неровность.

Хороший сценарист никогда не старается сделать главного героя совершенным, и все же мы, разработчики технологий, часто допускаем ошибку зеленого новичка, пытаясь представить наши творения безупречными.

Эта книга – о виртуальной реальности, но я должен отметить, что пламенный платоновский образ мышления о технологии распространяется не только на виртуальную реальность. Когда компании разрабатывают алгоритмы работы с большими массивами данных, которые будут рекомендовать вам, с кем спать или какой фильм посмотреть, они рассчитывают на наивное, напрочь лишенное любопытства человечество. Люди будут им подыгрывать и так и не захотят узнать, какие при этом задействованы данные или как работают алгоритмы.

Больше всего в культуре виртуальной реальности мне нравится то, что многие пользователи, готовые принимать на веру показуху и хвастовство других цифровых сервисов, в VR проявляют любопытство и даже требовательность, желая видеть, что скрывается за фасадом технологии.

Разумно. Данные виртуальной реальности – производное от личного опыта с определенного угла зрения. Они мгновенны и продуманны, обладают собственным характером, и их можно понять. Виртуальная реальность пробуждает в людях любопытство, а для технологии не существует задачи важнее этой.

Время снова заглянуть в мою жизнь.

Глава 14

Основание

Клёв и подсечка

Год 1984 оказался богатым на события. Янг разрабатывал программу 3D-проектирования, Чак работал над динамикой, а Стив – над пользовательским взаимодействием, Том конструировал разные виды трекеров. Нас воодушевило появление компьютеров Macintosh от Apple, а еще мы сумели заставить работать функциональные возможности виртуальной реальности, пусть и на скромном уровне и, разумеется, не в трехмерном варианте. Несмотря на то, что о Mac только объявили и до этого они считались огромным секретом, мы следили непосредственно за процессом их разработки. Стив Джобс разозлил одного из своих инженеров достаточно сильно, чтобы начались мимолетные стычки, так что нам попадались на глаза обмотанные проволокой прототипы на багажниках мотоциклов, когда люди заезжали в мой скромный домишко.

Энди Херцфельд, написавший операционную систему Macintosh, тогда только ушел из Apple из-за расхождений во взглядах с руководством компании[77]. Он наведывался ко мне, и мы сделали совершенно потрясающую демоверсию на основе Mac. Она вписывалась в наш антиязыковой подход к высокоуровневому программированию с манипуляциями при помощи перчатки, а еще включала в себя отслеживание связей и другие окологипертекстовые элементы.

Боюсь, это был еще один артефакт, затерявшийся среди призраков старых платформ. Даже не помню, какое название мы ему дали. Черт возьми, Энди умеет писать код. Он был одним из лучших среди всех, кого я когда-либо знал. (Кстати, он был не из тех, кто сливал на сторону секреты Apple, а кто сливал, я не скажу.)

Затем ко мне внезапно пришла известность. Один из моих проектов в области языков визуального программирования оказался на обложке «Scientific American».

Это произошло, когда мою работу увидел Ларри Теслер, занимавшийся научными разработками в Xerox PARC. Мне до сих пор кажется непостижимым то, насколько великодушными были ко мне люди. Ларри – известный изобретатель браузера, то есть не просто программы для просмотра веб-страниц, как Edge или Firefox, но куда более фундаментальной концепции самого интерфейса исследования информационных структур, основанного на выборе. Были времена, когда нам приходилось изобретать даже столь элементарные вещи. Ларри продолжил свои исследования в Apple, а затем в Amazon.

Так или иначе, пока номер готовился к печати, мне позвонил редактор с просьбой сообщить, какую организацию я представляю. А я не только не представлял никакую организацию, так еще и, под влиянием мировоззрения хакеров, не хотел этого. Это оказалось серьезной проблемой.

– Сэр, это «Scientific American». Наши правила четко предписывают сообщать в оглавлении и в начале статьи о принадлежности автора к той или иной организации.

В результате нескольких абсурдных споров я сдался и придумал один вариант.

– Я представляю VPL Research.

Редактор, казалось, облегченно вздохнул, как будто из его туфли волшебным образом исчез раздражающий камешек.

– Это значит, что ваша организация работает с языками визуального программирования?

– Нет, с языками виртуального программирования.

Внезапно, сам не знаю зачем, я сказал:

– Да, напишите: VPL Research, Inc. Кто знает, возможно, когда-нибудь она станет компанией?

Вышедший номер наделал шума.

Алан Патрикоф, один из первых венчурных инвесторов Кремниевой долины, заметил это самое «Inc.», которое редакторы «Scientific American» добавили к названию организации, и приехал в наш богом забытый уголок Пало-Альто. Он оценил демоверсии и сказал, и это действительно были его слова: «Молодой человек, вам нужен венчурный капитал».

Я ответил:

– Но ведь компании как таковой нет!

– Мы решим этот вопрос.

– Может, дадите мне пару дней все обдумать?

– В Кремниевой долине нет времени рассусоливать.

– Точно[78].

Галёрка

Судьба балансировала на лезвии ножа, и у меня было лишь одно мгновение, чтобы подтолкнуть ее в том или ином направлении. Стоит ли мне основать собственную компанию в Кремниевой долине?

Тогда не было проторенных путей. Никакой поддержки для новых проектов, никаких наград молодым предпринимателям, никаких площадок для краудфандинга. Ну и, кроме того, я вырос не в том мире, где люди живут в шикарных особняках, окруженных подстриженными кустами, и где вопросы решаются за счет того, что твой кузен-адвокат знаком с банкиром. Я не водил знакомств с нужными людьми, и у меня не было совершенно никаких зацепок.

На первый взгляд современная Кремниевая долина выглядит хаотичной и «независимой», но на самом деле она очень формализована и упорядочена. Она превратилась в постоянно сужающийся мир престижных инвесторов, вкладывающих средства в молодые проекты, и нескольких больших корпораций, которые решают, стоит ли эти проекты покупать. В то время мы еще пытались устроиться.

Меня терзали противоречивые чувства насчет того, кем я хочу быть. Внутри меня метался тигр; может, мне стоит стать героическим генеральным директором, как Стив Джобс? Другая часть меня поддерживала хакеров, которые вечно насмехались над этим генеральным директором. В среде хакеров бытовало мнение, что генеральные директора компаний либо дураки, либо козлы, каких мало. Третьего не дано[79].

В маленьком ресторанчике «Хунань» один из моих бородатых приятелей-хакеров, который даже не входил в нашу группу разработчиков виртуальной реальности, сказал мне: «Тебе придется основать компанию и контролировать ее целиком».

Второй возразил: «Не оскорбляй его. С чего это он вдруг должен опускаться до того, чтобы стать пиджаком?»

Я никак не мог заставить этих парней замолчать.

– Бог ты мой! Народ, да мы еще не знаем, получится ли у нас основать компанию.

– Тебе придется контролировать все, потому что иначе, знаешь ли, идиоты в совете директоров решат, что они должны что-то делать, а это всегда психопаты.

Этот парень как раз недавно сбежал из Apple.

– Отличная мысль, но не думаю, что у хакера получится основать сколько-нибудь успешную компанию, да еще и удержать над ней контроль.

– Когда-нибудь это произойдет!

Раздался радостный шепот.

Потребовалось несколько десятков лет, но мечта о хакерском контроле наконец-то сбылась. Facebook стала первой «общественной» компанией под однозначным контролем одного-единственного технаря. Но вернемся обратно в «Хунань».

Я начал мечтать вслух.

– Может быть, нам не нужно учреждать компанию. Что, если это всего лишь проект в области искусства? Выпустили бы оборудование для виртуальной реальности и распространили его бесплатно, как Free Print Shop в городе.

– Не знаю. Ты когда-нибудь руководил заводом по производству электроники? Очень сложно понять все правильно. Я что-то не вижу группу добровольцев, которая собралась бы это сделать.

– А кто будет отвечать на звонки в техподдержку?

Смертельный удар!

Сложно передать, на что были похожи звонки в техподдержку, когда цифровая продукция была еще в новинку. Люди звонили и говорили что-то вроде «Я купил детям Moondust. Тут только маленькая пластиковая коробочка внутри картонной коробки. А где все эти мерцающие огоньки и музыка? Надо потрясти коробку?»

– Маленькую пластиковую коробочку надо поместить в соответствующее отверстие компьютера.

– Компьютер мы тоже купили, засунули туда эту штуку, но, кажется, ничего не происходит.

– А к телевизору вы его подключили?

– Компьютер надо подключить к телевизору?

– Да, да, и тогда эта сверкающая картинка появится на экране вашего телевизора.

– А нельзя подключить эту маленькую пластиковую коробочку прямо к телевизору?

– Нет. Сначала ее нужно вставить в компьютер.

И такие звонки поступали без передышки весь рабочий день. Люди тратили по сорок-пятьдесят долларов на картридж Moondust, и большая часть этих денег уходила на то, чтобы по телефону объяснить им элементарные вещи о пользовании компьютером.

Все, кто тогда сидел в «Хунане», замолчали, представляя себе, какими будут звонки в техподдержку для виртуальной реальности. Напомню, что тогда еще не было ни продуктов виртуальной реальности, ни экспериментов в этой сфере, ничего, что выглядело бы как виртуальная реальность в нашем современном о ней представлении. Все было только у нас в голове.

– О боже… да, ты прав. Учредить компанию и правда стоит. На эти мегаидиотские звонки никто не будет отвечать бесплатно.

– Думаешь, у коммунизма нет никаких шансов?

– Знаешь, никогда так не думал раньше, но да, в будущем нам понадобится просто куча народу, чтобы делать ужасно скучные вещи, если мы хотим, чтобы у нас появилось много компьютеров. Только капитализм может заставить людей смириться со скучной работой.

– По закону Мура уже в конце этого века появятся миллиарды компьютеров. А где? В дверных ручках? А все эти пароли! Да будет ли на планете столько людей, чтобы за ними угнаться?

– Единственная возможность – дать людям организовать собственную бесплатную техподдержку.

– Это невозможно.

– Конечно возможно. Мы воспользуемся компьютерами, чтобы обучить людей пользоваться компьютерами. И они нам заплатят, даже несмотря на то, что сами будут выполнять работу.

(Этот человек в конце концов устроился на работу в Google.)

– Народ! Хватит. У нас пока и компании-то никакой нет. Даже сообщества нет. Дайте хоть пять минут, чтобы хоть что-то заработало.

Большинство замолчало и захлюпало китайской лапшой.

Пунктирные линии

Следующая категория людей, с которыми мне предстояло иметь дело, была намного важнее, но также и куда деликатнее. Я не мог собраться с силами и обратиться ко всем сразу, поэтому пообщался по очереди с каждым, с кем работал над будущей виртуальной реальностью.

– Зачем тебе быть генеральным директором? Ты не от мира сего.

– Да, знаю. Думал об этом. Может быть, я мог бы стать генеральным, чтобы идиоты из совета директоров не лезли в управление компанией, но, с другой стороны, мы могли бы нанять президента, который отвечал бы за всю рутину.

– Не знаю. Думаешь, тебе правда придется этим заниматься?

– Да, меня это тоже беспокоит.

– А что насчет ценных бумаг? Как будешь решать, кому и сколько достанется?

– Если до этого дойдет, для стабильности стану держателем контрольного пакета, но найду способы компенсировать всем остальным. Наверное, те, кто будет недоволен, смогут стать совладельцами своих проектов, так будет честнее.

– Выглядит сложно.

– Думаю, мы можем начать и считать все это приключением.

– Мы все молоды. Никто ведь не умрет, если эта затея окажется бессмысленной.

– Ну, я не думаю, что люди создают крупные компании с таким настроем.

Я позвонил мистеру Патрикофу и сказал ему, что сделка состоится.

– Отлично. Пусть со мной свяжется ваш адвокат.

– Э-э-э… хорошо, я перезвоню позже.

– У вас ведь есть адвокат, так?

– Разумеется. Надо только спросить, кто возьмется за это дело.

Несколько звонков Большой женской сети, и вуаля – в тот же день я сидел в офисе одного из лучших адвокатов Кремниевой долины.

Позволить себе адвоката было невероятным шиком. Я спросил у него, что мне делать, если меня вдруг арестуют, и ожидал ответа на свой вопрос, как будто сказал что-то очень важное. Когда я жил в Нью-Мексико, то никогда не думал о том, каково это – быть в состоянии позволить себе услуги адвоката. Эта возможность была как пропуск в волшебный город. Но адвокат специализировался на бизнес-сделках и счел мой вопрос странным.

– Патрикоф, да? Как это произошло? Кто вас познакомил?

– Он просто позвонил мне. Понятия не имею, как он на меня вышел.

– Хорошее начало. Как вы распределили пакет акций?[80]

Настало время блефовать.

– Э-э-э… Мне постоянно звонят. Я просто жду, когда появятся нужные мне люди. Не в смысле философии нью-эйдж; просто о том, что мы делаем, ходят разговоры, и люди нам звонят.

Моя застенчивость невинного деревенского мальчика улетучилась, но все еще отчетливо читалась на моем лице.

– М-м-м… Это может сработать. Не будете возражать, если я подскажу вам людей, которые могут помочь? Запомните, я ваш адвокат, на меня не нужно пытаться произвести впечатление.

– Да, верно. И будет здорово, если вы поможете.

Передо мной на столе лежали документы. Поставить на них подпись означало дать жизнь первой в мире компании, выпускающей продукты виртуальной реальности.

Я взял ручку, и время замедлилось. Ручка в моей руке выписывала закорючки быстросохнущими чернилами.

Просто фантастически странно, что эти большие двуногие млекопитающие так аккуратно водят ровные вытянутые объекты по непрочной бумаге, оставляя крохотные пометки, и считают их важными.

Горизонт акций

Распределение первого пакета ценных бумаг оказалось одновременно простым и сложным.

Простым потому, что у нас были привлекательные демоверсии и замечательные люди. Когда перспективные инвесторы приходили за своими демоверсиями, их воодушевление порождало резонанс. Я не раз слышал, как посетители восторженно восклицали, что получили «религиозный опыт».

Помните о том, что в то время ощущения от наших демоверсий не имели аналогов. Если бы вы, с современными ожиданиями, попали туда на машине времени, не думаю, что ваши впечатления были бы так же сильны. Все относительно.

Тридцать второе определение VR: технология, которой часто ошибочно приписывают способность создавать парящие в воздухе голограммы.

Что же касается страшного «денежного вопроса», по поводу которого столько зубоскалили в «Хунане», то я составил простой бизнес-план и выделил три направления нашей работы: а) разработка высококачественных продуктов виртуальной реальности для продажи корпоративным, военным и академическим лабораториям по цене в несколько миллионов долларов за станцию; б) выпуск побочных продуктов для широкого потребительского рынка, например перчаток виртуальной реальности для игр и инструментов 3D-проектирования; и в) создание ценных патентов и лицензирование интеллектуальной собственности.

Мы могли бы процветать или, по крайней мере, выжить, опираясь на эти три ножки «табурета». В конце концов нас поглотила бы более крупная компания или произошло бы что-нибудь еще. Рано или поздно стоимость виртуальной реальности снизилась бы, сделав ее доступной для обывателей, и мы смогли бы выйти на открытый рынок.

Все шло по плану, но я определил для компании слишком много экспериментальных задач одновременно. Например, хотя я принял неудобное решение владеть большей частью ценных бумаг, я оставался не у дел и вел себя не как менеджер. Функции фактического главы компании должен был бы исполнять президент, но у него не было столько полномочий.

Инвесторам это не понравилось, но они согласились. Эта проблема была не единственной. Люди, ответственные за техническую часть, сохраняли некоторую степень автономии, уравновешивая этим мой контроль над ценными бумагами; инвесторов пугало, что это помешает нам развиваться как команде. В конце концов эти люди оказались правы.

Сейчас я думаю, что все могли бы сработать лучше, если бы самые первые инвесторы были более настойчивы, но не много ли я от них требую? В итоге долгих и нелепых обсуждений пакет акций все же был распределен.

Заместитель самого главного

Еще одной проблемой оказалось нанять президента, чтобы мне не быть единственным самым главным. У нас было несколько пробных кандидатов, чьи резюме были в порядке, но на деле они оказались не так хороши.

Меня до сих пор удивляет, что в бизнес-кругах так много людей, ищущих престижную работу, к которой не пригодны. Один кандидат выглядел таким серьезным, а сам зациклился на правильных оттенках синего и зеленого для рекламных буклетов компании. Я возмутился. «Эй, тут я, вообще-то, за творческого чудака. От тебя требуется быть взрослым, нанимать людей и повышать качество работы производственной линии».

Я постепенно узнавал, что значит быть генеральным директором, но весь первый год был до ужаса мягким и наивным. Пьянящая радость от вступления в мир легитимного бизнеса ослепила меня, и я не понимал самых основных правил игры – по крайней мере, в самом начале. Я держал лицо хуже всех в этих краях.

Ох и простаком же я был тогда. Раз я подписал для VPL важный контракт, считая, что он проверен юристами, но не посмотрел на обратную сторону документа. А там вторая сторона добавила пункты на другом языке, позволявшие ободрать нас как липку. Я не разозлился и потом даже работал с этим партнером снова.

В агрессивном мире бизнеса высоких технологий нужно было действовать изящно. Примерно в 2013 году я присутствовал на свадьбе в Кремниевой долине, и один из гостей, известный венчурный инвестор из тех, которые вкладывали средства в нашу компанию после Патрикофа, подошел ко мне и стал весело рассказывать, как забавлялся, обводя меня вокруг пальца. Ну что ж, я считаю, все честно. Мы посмеялись над этим вместе.

К счастью, Мэри Спенглер из Большой женской сети, представлявшая программу ВАЛС (VALS) Стэнфордского исследовательского института, привела к нам Жана-Жака Гримо, который оставался бессменным президентом компании на протяжении всего времени ее существования. Оказалось, что Стэнфордский исследовательский институт помогал молодой французской компании, которая запустила проект, чьи перспективы были даже менее ясны, чем у VPL.

Pocket Big Brain был первым устройством, похожим на современный смартфон. Если честно, толщиной он был примерно в дюйм, а массивные пиксели на его экране могли отображать только два оттенка серого, у него не было задней подсветки, а хуже всего то, что он не принимал беспроводного сигнала, так что он стал криком в пустыне данных. Но в целом концепция и дизайн были те же самые. У него были сенсорный интерфейс с иконками, несколько приложений и батарея. Создатели говорили о стандарте передачи беспроводного сигнала под названием 3G, с помощью которого когда-нибудь мы сможем передавать данные по всему миру, даже находясь вне помещения. В конце концов стандарт 3G действительно начали применять, но лишь спустя несколько десятков лет.

Проект Pocket Big Brain был даже более сумасшедшим, чем виртуальная реальность, потому что мы хотя бы могли продавать особым клиентам дорогие версии VR. У нас уже был бизнес. А тратить миллион долларов на карманное устройство, которое не могло поймать сигнал, никто не собирался.

И вот Мэри подумала: «Почему бы человеку, занятому разработкой такого сумасшедшего проекта, не поработать над другим проектом, чуть менее сумасшедшим?»

Жан-Жак стал нашим президентом и привел к нам европейских инвесторов, клиентов и партнеров. VPL внезапно стала аномалией; молодой многонациональной компанией.

След

Мы переехали в унылые офисы, как и любая молодая компания, только-только выбравшаяся из гаража. Этот переезд дался мне нелегко. Я все еще ходил погруженным в особое настроение и испытывал проблемы со стерильностью.

Спустя время я смог привыкнуть. Мы переехали в странного вида здание из красного дерева у старой пристани в Редвуд-Сити. Большинство наших офисов находилось на третьем этаже как раз над морем. В офисах были раздвижные стеклянные двери и просторный общий балкон. На воде прямо на лодках жили люди, а рядом с доком стоял небольшой магазинчик. Симпатичный был район. Стоит ли говорить, что его снесли и построили на его месте кучку однотипных современных многоэтажек. Так произошло во всей Кремниевой долине.

Партнеров в Китае, которым можно было бы заказать небольшие партии продукции в соответствии со своими спецификациями, у нас еще не было. Но были фабрики в самой Кремниевой долине, производившие процессоры, компьютеры Apple и все остальное. Возможно, это самое большое отличие между тем временем и нашими днями. VPL столкнулась с необходимостью открыть собственную производственную линию.

Мы запустили небольшое производство шлемов, перчаток и прочего в Редвуд-Сити. Мы делали то, что сегодня кажется немыслимым. Мы брали на работу местных жителей и обучали их. Работа на заводе для местных жителей! От начинающей компании в Кремниевой долине! Это произошло!

Но работа шла не идеально. Хотя консультанты помогали нам с различными аспектами существования молодой компании, производство все еще считалось частью мира больших компаний – частью экономики востока, а не нового Дикого Запада. Никто не поддерживал мелкомасштабное производство в Кремниевой долине. Или крупный завод, или ничего. Интересно, как сильно отстала бы Америка в производстве технологий, если бы этот подход сохранялся и сейчас.

В этом, собственно, и заключается причина, почему у нас не вышло выпустить аппаратное обеспечение достаточно высокого качества. Одна из неудач VPL, за которую я до сих пор чувствую себя виноватым.

Я выбивался из сил, ища по всей стране комплектующие. Сенатор из Теннесси по имени Эл Гор заинтересовался вопросом и помог с поиском американских компаний, производящих дисплеи, но попытка не увенчалась успехом. Закончилось все тем, что большинство комплектующих мы закупали в Японии. Я ездил туда очень часто; для меня было в порядке вещей слетать в Токио и обратно два раза на неделе.

Мы выпустили!

VPL открыла тысячи лабораторий с оборудованием, которое позволяло нам проводить базовые исследования в области виртуальной реальности и разрабатывать прототипы промышленных приложений виртуальной реальности. Мы часто сотрудничали с нашими клиентами и первыми разрабатывали приложения для VR.

Аппаратное обеспечение виртуальной реальности обходилось недешево. Обычный шлем EyePhone стоил в 1980-е годы больше десяти тысяч долларов и, честно говоря, с трудом дотягивал до всех требований. Модель HRX за пятьдесят тысяч долларов была лучше в сравнении со шлемами, которые сейчас стоят несколько сотен долларов.

Мы продали множество шлемов EyePhones и перчаток DataGlove, но нашим флагманом стала полноценная система виртуальной реальности RB 2, что означало «Реальность, выстроенная для двоих». Вообще-то, к ней можно было подключить больше двух человек, но мне нравилась метафора с велосипедом-тандемом.

Алан Кэй назвал компьютеры «велосипедами для ума», и в случае виртуальной реальности эта метафора обладала двойным смыслом. Тим Лири и еще несколько первых исследователей виртуальной реальности уже представляли себе некий «электронный аналог ЛСД», но вообще-то, чтобы получить настоящее удовольствие от виртуальной реальности, нужно было постараться. Она скорее похожа на велосипед, а не на американские горки. От меня также хотели, чтобы я сделал акцент на личную связь между людьми через концепции сверхчеловечества и ноосферы[81]. Возможно, мы могли создать глобальное виртуальное пространство, но даже тогда идее связи с другим человеком уделялось бы больше внимания.

RB 2 была дорогой; ее стоимость исчислялась миллионами долларов. Самыми крупными и самыми дорогостоящими компонентами RB 2 были компьютеры, обычно от Silicon Graphics, огромные, размером с холодильник.

Основное различие между продажей оборудования вроде шлемов EyePhones и перчаток DataGloves и продажей целых систем вроде RB 2 заключалось в том, что покупатели, приобретающие части, зачастую писали собственные программы. У них были собственные представления о том, как должна работать виртуальная реальность, и мы были рады им помочь в воплощении их концепций.

Когда же клиент приобретал целую систему, VPL поставляла вместе с ней программное обеспечение. Оно было истинным сердцем VPL, хотя спустя время лучше запомнилось аппаратное обеспечение. Шлемы EyePhone использовали в качестве реквизита для киносъемок, но работу программы до сих пор сложно объяснить, если вы ни разу не видели ее в действии.

Может быть, это глубоко личный предрассудок, но, насколько я могу судить, наши инструменты разработки виртуальной реальности были лучше, чем известные мне современные. Пока вы находились в виртуальном мире, вы могли поменять в нем все – либо за счет визуального программирования, либо за счет более традиционного интерфейса.

Наши программы не были идеальными, и в этом была виновата странная структура VPL. (Структура компании и архитектура выпускаемого ею программного обеспечения неизбежно становятся отражением друг друга.)

Забавно видеть, что упорство молодых компьютерщиков перешло от нас к современной молодежи. Янг создал инструмент 3D-дизайна Swivel на по-бунтарски привлекательном языке под названием FORTH. Чак не писал на FORTH. Таким образом, отлаживать динамику и геометрию приходилось в разных программах. Их можно было запустить одновременно, но искусственное разделение концепций при этом сохранялось. Мы никогда не выпускали продукт в едином дизайне, что было бы намного лучше. И все же мы выпустили на рынок единую систему, которая, возможно, и сегодня задает высокие стандарты. Мы стали первыми и задали курс. Так делаются дела в Кремниевой долине. Хорошо это или плохо, но о нас помнят.

Я любил наши продукты, несмотря на то, что хотел добиться от них большей надежности. Шлем EyePhone и перчатка DataGlove висят рядом с моим письменным столом и до сих пор вызывают у меня теплые чувства.

Глава 15

Будь сам себе пирамидой (об устройстве визуальной индикации в VR)

Вспоминая EyePhone

EyePhone был не только первым коммерческим шлемом виртуальной реальности. Он был, возможно, первым устройством со стильным дизайном, спроектированным так, что из него не торчали металлические прутья. Он также был первым цветным головным шлемом виртуальной реальности, даже с учетом оборудования исследовательских лабораторий. По крайней мере, насколько я знаю.

EyePhone был замечательным! До сих пор помню то чувство предвкушения, с которым я каждый раз его надевал. Внешне самые первые версии чем-то напоминали современный Oculus Rift. Они были черными, фиксировались на липучку и сильно выдавались вперед. С субъективной точки зрения, он скорее напоминал современный шлем виртуальной реальности Sony PlayStation – шлемы EyePhone показывали виртуальный мир в похожем нерезком качестве визуальной информации.

Пожалуй, главной проблемой первых шлемов EyePhone был их вес.

Вес вообще представлял огромную проблему для очков виртуальной реальности в первые пятьдесят лет их существования. Айвен Сазерленд прозвал поддерживающую конструкцию своей модели ur-HMD 1969 года выпуска дамокловым мечом, потому что она свисала с потолка. Один человек даже погиб из-за повреждения кабеля тяжелого нашлемного дисплея, входившего в экспериментальную систему обучения военных в 1970-е годы.

В первых шлемах EyePhone, выпущенных VPL, использовалась толстая линза-стереоувеличитель[82] (от топовой компании по производству оптики LEEP). Человеческая шея могла ее удержать, но весила она и в самом деле прилично. Fakespace, другая компания – первопроходец виртуальной реальности, использовала ту же оптику, но их дисплей удерживался с помощью небольшого крана.

В 1980-е годы можно было обойти все летние кафе Пало-Альто на Юниверсити-авеню и точно сказать, кто недавно пользовался демоверсией от VPL. От давления очков на лице оставались характерные красные отметины. Мы называли их меткой племени.

В конце 1980-х годов VPL переключилась на более легкую по весу оптику Fresnel, чьи увеличители состояли из концентрических выпуклых круглых линз. Эти модели создавал в основном Майкл Тейтел, один из первых сотрудников Veeple.

Нам удалось добиться разрешения и сектора обзора, которые не уступали по уровню современным, хоть нам и приходилось платить по пятьдесят тысяч долларов за пару, а такая цена никак не приспособлена к инфляции. Долгие годы я скучал по этим облегченным очкам, но совсем недавно предприниматели новой волны виртуальной реальности вновь открыли для себя радости легкой оптики.

Эта штука у тебя на голове

Худшее в классических больших очках виртуальной реальности – это одновременно и лучшее их свойство. Шлем виртуальной реальности – самый немодный аксессуар. Но мне это нравится.

Очевидная неуклюжесть шлема создает пугающий образ. Нельзя притвориться, что ты не в виртуальной реальности, зная, что со стороны выглядишь как психоделический хоккеист с иллюстрации к какой-нибудь бульварной фантастике 1950-х годов о спорте на Марсе. Такой и должна быть виртуальная реальность.

Стремление сделать оборудование виртуальной реальности невидимым всегда казалось мне неправильным. Рассмотрим грубое вмешательство Google в производство проекционных дисплеев. Чем сильнее дизайнеры очков Google Glass старались сделать их незаметными – небольшим стильным аксессуаром на лице, – тем сильнее они выделялись. Выпирали, как прыщ.

Вопрос о том, на чем будет сделан акцент дизайна той или иной вещи, – это всегда переговоры о том, кому достанется власть. В Google Glass и похожих устройствах чувствуется надменность; те, кто их носит, получают скрытую суперспособность рентгеновского зрения, от которого ничто не скроется. Но для человека без очков, находящегося рядом, это устройство может восприниматься как средство слежения, а лицо его обладателя превращается в оруэлловскую маску демона.

Однако – и это ключевая проблема – и человек в очках, и человек без них занимают подчиненную позицию. С точки зрения информационного превосходства ими обоими управляет тот, кто управляет облачным компьютером, наблюдающим издалека за положением дел. Над тем, кто обладает преимуществом, всегда стоит кто-то еще.

Тридцать третье определение VR: новейшая медиатехнология, которая всегда опережает свое время.

Так что стремление обладать магическими способностями супергероя приводит к зависимости. Маленький оптический прибор, висящий у глаза, уменьшает лицо.

Как всегда, я попал в конфликтную ситуацию, поскольку с некоторыми из тех, кто работал над продвижением проекта Google Glass, мы дружим с давних пор[83]. Более того, я тоже экспериментировал с вариантами дизайна, напоминающими Google Glass, и если бы хоть один из них был успешным, то у меня появилась бы рациональная причина для того, чтобы они мне нравились. Оценить мою объективность можешь лишь ты, читатель.

В любом случае вот честный и справедливый принцип: для дизайна информационных устройств лучше всего прямолинейность. Отношения между выше- и нижестоящими неизбежны, но заявить о них напрямую более этично.

Если на вас направлена камера, ее должно быть видно. Если мир, по которому вы путешествуете, не реален, это должно быть очевидно. Человеческий разум обладает способностью увлекаться фантазией, так что если иллюзия не вполне идеальна, нас это не слишком смутит. В то же время, поскольку фантазия так легко нас затягивает, неплохо бы обозначить границы иллюзии.

У фокусника есть сцена, которая отличается от всего остального мира. Если бы не было сцены или хотя бы объявления о фокусе, то фокусники были бы шарлатанами.

Возможно, все дело в том, насколько тому или иному человеку нравится физическая реальность. Я обожаю естественный мир и люблю быть живым. Виртуальная реальность – часть замечательной Вселенной; не путь побега из нее и не фантазия о том, как сделать ее лучше.

Виртуальную реальность я тоже очень сильно люблю, и из-за этого я еще меньше заинтересован в том, чтобы сделать ее незаметной и неотличимой от окружающей среды. Я люблю классическую музыку, но огорчаюсь, когда встречаю человека, который слушает классику, «чтобы расслабиться». Она намного больше, чем просто фон, только дайте ей шанс. Меньшее часто оказывается большим, потому что внимание не безгранично.

Когда нужно отказаться

Скоро появится еще одна этическая вилка, которую придется учитывать, создавая шлемы виртуальной реальности: два способа воплощения смешанной (дополненной) реальности. Можно использовать оптику и совмещать реальный мир с виртуальным, что мы делаем в случае с HoloLens.

Изображения реального мира, которые вы видите в очках, составляются из тех же фотонов, которые вы бы увидели в реальном мире, если бы на вас не было шлема.

Но существует еще один способ добиться того же эффекта, иногда его называют «сквозной проход видео». В этом случае камеры, обращенные к миру, подают потоковое изображение на традиционный или классический шлем виртуальной реальности. Источником всего, что вы увидите, будет дисплей шлема, но это изображение не будет отображением реального мира. Шлемы со сквозным проходом видео не похожи на очки ночного зрения.

Сквозной проход видео открывает ряд возможностей. Например, можно видоизменить собственные руки и остальное тело. Можно превратиться в велоцираптора.

Мир тоже можно изменить. Ран Гэл из Microsoft Research создал фильтр для подобных шлемов, в которых все, что вы видите, может мгновенно перестраиваться, сохраняя свои функции и размеры, как внутри звездолета Enterprise. Это интересно и весьма забавно, а с исследовательской точки зрения работа Рана просто фантастическая.

Когда-нибудь общество достигнет такого уровня развития, при котором использование подобных устройств станет этичным. Но пока что мы к этому не готовы.

Мы уже наблюдали, какой урон наносит обществу эпидемия садистски поданных фальшивых новостей[84]. Эпидемия садистски встроенных фальшивых элементов реальности будет одновременно и представлять опасность, и нести в себе невероятный потенциал для злоупотребления властью. Перехвати контроль над чьей-то реальностью, и возьмешь под контроль человека.

Смешная ошибка, панраясщая в воздухе вокруг

Есть еще один вопрос, по которому я хочу высказаться и дать безрадостное объяснение того, почему большинство представлений о виртуальной реальности, знакомых вам по фантастическим фильмам, концептуальным видеороликам и телесериалам, физически невозможно воплотить в реальности.

Снова и снова мы наблюдаем, как виртуальность парит в воздухе – такое делала еще принцесса Лея.

Ничего не имею против научной фантастики, но этот же прием используется в роликах компаний, выполняющих заказы от министерства обороны, а также компаний, жульничающих с продажей продуктов виртуальной реальности. Его используют, чтобы выманить у людей деньги на краудсорсинговых сайтах.

Гораздо хуже, когда эти люди сами верят в то, что говорят! Я периодически вижу, что некоторых обладателей высших военных чинов или руководителей предприятий информационных технологий так манят парящие голограммы из видеороликов, – которые они сами же и заказали, – что они вкладывают огромные деньги в технологию, которая просто не может существовать, по крайней мере в нашу эпоху.

Эта проблема стоит денег! Я могу мимоходом насчитать миллиарды долларов, истраченных впустую из-за того, что люди на протяжении многих лет думали, что виртуальные объекты можно заставить парить в воздухе в любом месте реального мира и для этого не нужны специальная оптическая поверхность или шлем.

Но этого не может быть!

Ну ладно, я знаком со знаменитым утверждением Артура Ч. Кларка о том, что, если эксперт говорит о невозможности чего-либо, в конечном итоге он почти всегда оказывается неправ. Может, когда-нибудь у нас получится управлять искусственным гравитационным полем невероятной силы, которое сможет взаимодействовать с фотонами, выверенно отклоняя их внутри помещения и не разнося наблюдающих за этим людей на кусочки. Не то чтобы это было абсолютно невозможно, но при нынешних технологиях это нельзя себе даже представить.

И вот почему. На сегодняшний день физики довольно неплохо изучили фотоны. Квантовая теория поля, описывающая их, настолько приблизилась к идеалу, что может прогнозировать поведение фотонов в ходе каждого поставленного эксперимента.

Тридцать четвертое определение VR: инструментарий, который, возможно, когда-нибудь обеспечит обмен честными сигналами.

Мы знаем, что у фотонов нет никаких регистров памяти, за счет которых они сохраняли бы инструкции о смене траектории, которая произойдет в будущем. Если они движутся в каком-то направлении, то будут нестись вперед, пока не встретятся с объектом, который заставит их отклониться.

Это значит, что фотон нельзя заставить совершить запланированный поворот на девяносто градусов и влететь вам в глаз, чтобы вы смогли его увидеть. Обязательно должен существовать физический объект, с которым соприкоснется фотон перед тем, как попадет на сетчатку вашего глаза.

Этот последний оптический объект может быть и светящимся пикселем на экране, который сам производит фотоны. Таково положение дел с обычным экраном телевизора или компьютера. А может быть, волна фотонов оттолкнется от стекла с амальгамой. Именно это происходит, когда вы видите себя в зеркале.

А может быть, несколько фотонов пробьется через толщу стеклянной линзы и разлетится в разные стороны. Это происходит с обычными очками и называется рефракцией. А может, фотон последует за микроскопической структурой внутри решетки или голограммы. Это называется дифракцией.

Но виртуальные объекты, если смотреть на них невооруженным глазом, не могут парить в воздухе перед заставленным колбами и пробирками столом лаборатории сумасшедшего ученого или в помещении, где хранится оружие секретных агентов.

Знаю, это ужасно неутешительное откровение[85].

Можете представить мое отчаяние? Почему таким умным людям, как изобретатели и военные стратеги, так сложно это понять? Это сродни тому, как отговаривать людей принимать фальшивое, но дорогое шарлатанское снадобье. Люди любят верить в невозможное.

Меня утешает лишь то, что существует множество способов создать работающие дисплеи для виртуальной реальности. Думаю, что какую бы стратегию виртуальной реальности мы ни изобрели, обязательно появится кто-то, кто предложит новую странную идею. Возможное оказывается куда более интересным и увлекательным, чем невозможное, стоит только дать ему шанс.

Спектр устройств

Вот рисунок, на котором я собрал различные оптические методы виртуальной реальности (в противоположность невозможным парящим в воздухе голограммам). За основу я взял расстояние, с которого начинают работать устройства виртуальной реальности. Я нарисовал простую схему, как рисовал ее в самом начале существования VPL, чтобы попытаться решить, нужно ли нам выпускать шлемы или какие-то иные визуальные приборы.

Указанные здесь дисплеи виртуальной реальности подразделяются на девять классов, и всего можно насчитать семнадцать способов воплотить визуальный аспект виртуальной реальности, и это еще не полный список! Понимаю, что этот перечень может напугать людей, далеких от технологий, но на самом деле вам нужно понять лишь несколько важных моментов.

Мне больше всего нравится работать с дисплеями, расположенными около глаз (знакомыми уже шлемами виртуальной реальности, как старые EyePhone или современные HoloLens), так что мнение о них я поместил в рамочки, но я работал почти со всеми категориями устройств, которые тут упоминаю. Я называю этот список неполным потому, что мы с коллегами надеемся добавить в него новые устройства, но я еще не готов о них рассказывать.

Почему эта схема такая сложная? Зачем в ней столько пунктов? Дело в том, что единого совершенного инструментария виртуальной реальности не существует. Каждый день средства визуального отображения виртуальной реальности хорошо справляются с одними задачами и не слишком хорошо – с другими. Я надеюсь, что все эти многочисленные устройства виртуальной реальности найдут свое место в мире.

Виртуальная реальность разрабатывается для людей и тесно связана с человеческим мозгом, так что я собрал воедино различные способы организации виртуальной реальности вокруг мозга. С точки зрения исследователя, восприятие сосредоточено в областях, опирающихся на расстояние и расположение, причем каждая область сосредоточена на своей разновидности внимания и восприятия.

Например, то, как вы видите объекты реальности, которыми можете управлять при помощи рук, отличается от того, как вы видите объекты, которые находятся от вас слишком далеко, чтобы до них дотронуться. Для этого разделения важно объемное зрение.

Дальше следует разделение по принципу сосредоточенности – объекты, которые прямо перед вами, и те, что в стороне, в поле периферического зрения, которое требует другого вида сосредоточенности. Вы куда более восприимчивы к определенным разновидностям движения на периферии, к горизонту и даже к едва уловимым различиям в оттенках цветов, особенно в темноте. При конструировании хорошего шлема виртуальной реальности учитываются все эти пять моментов.

На рисунке есть длинная вертикальная линия. Слева от нее расположены версии виртуальной реальности, в которых видны только виртуальные объекты. Справа располагается смешанная реальность, также известная как «дополненная реальность». В этих случаях виртуальные объекты видны наряду с реальными.

Внутренний предел диапазона

Давайте для начала рассмотрим крайний справа вариант, поскольку он объясняет один из аспектов практической философии виртуальной реальности: с помощью электрической стимуляции можно довольно долго создавать восприятие видимого света.

Уже проводились предварительные эксперименты со стимуляцией зрительной зоны коры головного мозга и зрительного нерва, а также предпринимались попытки создать искусственную сетчатку. Результаты до сих пор ничтожны. Работа проводится в рамках медицинского исследования, и обычно пациент видит только несколько точек. Большинство экспериментов инвазивные. Но все же наблюдается устойчивый прогресс, так что вполне вероятно, что со временем незрячие люди получат искусственные глаза лучше настоящих.

Значит ли это, что все закончится тем, что виртуальная реальность будет напрямую подключаться к мозгу человека? Это один из вопросов, которые мне задают с самого начала существования виртуальной реальности.

Возможно, что в некоторых случаях потребуется прямая стимуляция мозга, но сам вопрос неверный. Он предполагает, что органы чувств человека не играют серьезной роли, хотя на самом деле их придется моделировать для имитации чувственного восприятия. Мозг и органы чувств являют собой единое органичное целое. У эмбриона они дают друг другу указания о том, какую форму принять, а в период детства тренируют друг друга.

Помните о том, что глаза – это не USB-камеры, которые просто подключаются через разъемы к мозгу Мистера Картофельная Голова; это порталы на шпионской подводной лодке, исследующей незнакомую вселенную. Исследование – это восприятие.

Так что вопрос о том, не лучше ли обойти глаза и подключиться напрямую к мозгу, неправилен. Правильный вопрос звучит так: «Когда будет полезно имитировать присутствие глаз, их способ смотреть, испытывать, исследовать?» Это различие может показаться формальным, но оно крайне важно, потому что глаза – часть локуса власти пользователя, который ими управляет; прямое подключение к мозгу передаст власть источнику подключения.

Внешний предел

Большая часть оптических стратегий, приведенных на рисунке, располагаются вне тела человека и организованы в зависимости от того, на каком удалении от глаз они должны работать. Их характерная форма обусловлена этим расстоянием. Крайние слева, самые удаленные от глаз, дисплеи виртуальной реальности превращаются в сферические пространства с удивительным инструментарием. Канонический пример пространства виртуальной реальности – CAVE (камера автоматической виртуальной среды), стены которой – сплошные 3D-дисплеи. Однако для того, чтобы ими пользоваться, нужно надеть стереоочки.

(В фантастике есть подобная вымышленная конструкция – это Holodeck из «Звездного пути».)

Камеры CAVE дают потрясающие ощущения, но тело при этом не изменяется, и виртуальные объекты располагаются слишком далеко, чтобы до них дотронуться. В эту категорию входят научные визуализации, позволяющие побывать внутри огромных скульптур из данных. Например, можно оказаться внутри большой модели мозга и понаблюдать трехмерные комбинации возбужденных нейронов. А можно парить над огромными конструкциями в центре города.

CAVE – изобретение Каролины Круз-Нейры. Она придумала эту камеру, когда училась у Дэна Сэндина и Тома ДеФанти в Иллинойском университете. Сейчас она заведует страной чудес – несколькими складами на территории Арканзасского университета в Литл-Роке, где хранятся разновидности экспериментальных камер CAVE. Еще один пример – Allosphere, разработанная на базе Калифорнийского университета в Санта-Барбаре. Это сферическая камера с подвешенным в центре помостом[86].

Могу предположить, что многочисленными элементами виртуальной реальности будут снабжены самоуправляемые автомобили. Сидеть в таких машинах невыносимо скучно, а ведь нам придется проводить в них долгие часы. Салон автомобиля достаточно велик, чтобы без проблем оборудовать его необходимыми инструментами и решить двойную проблему, о которой я расскажу чуть позже. Можно даже отключить вид дороги, чтобы пассажира не укачивало. Виртуальная реальность и самоуправляемые автомобили созданы друг для друга, это даже лучше, чем автомобили с радио. Интересно, не начнут ли бедняки кочевой образ жизни, потому что это дешевле, чем стоять на месте?

Чем ближе к глазам подносят дисплеи виртуальной реальности, тем меньше становится их размер. Находящийся дальше, чем может дотянуться человеческая рука, но ближе стен, дисплей виртуальной реальности может принять форму и размер телевизора, если у него нет функций 3D и глубинного изображения.

Тридцать пятое определение VR: учебные тренажеры для чего угодно, не только летные.

Я часто использую термин «искусственная реальность» в честь Майрона Крюгера, первопроходца визуального взаимодействия на экране, предпочитавшего именно его. На сегодняшний день его работы нашли отражение в экранных технологиях с высокой степенью интерактивности, например Kinect от Microsoft. Хотя коммерческая реализация экрана, полностью ориентированного на виртуальную реальность, еще не запущена[87].

Вернемся к схеме и ненадолго пропустим парочку пунктов (костюм, изменяющий форму, объемный мерный бак или пылевые дисплеи), чтобы рассмотреть варианты, расположенные ближе к глазам. Руки могут удерживать устройство в форме планшета (обычно их называют «магическими окнами»), которому тоже придется передавать глубинное изображение и стереоизображение, а также отслеживать движения глаз, как и его более крупному сородичу. (Дисплей, обладающий такими свойствами, будет называться светопольным; несколько менее амбициозный подход, который также может оказаться достаточно эффективным, носит название «многоракурсный дисплей».)

Что касается более крупных экранов виртуальной реальности, то их еще нет на рынке, хотя существуют приложения для обычных планшетов, дающие эффект, максимально приближенный к «магическому окну». (Одно из таких приложений предложил Дэвид Левитт из VPL.)

Таким образом, мы возвращаемся к уже знакомым шлемам виртуальной реальности.

Обзор – это штуковина с перьями[88]

Ни один шлем виртуальной реальности не совершенен, но попытки получить идеальный шлем финансируются лучше всего – зрительное восприятие сильно беспокоит нас. И это ошибка, поскольку другие сенсорные модальности не менее важны. В то же время отличная оптика шлемов помогла бы инженерам решить сложные задачи по проектировке[89].

По моему опыту, когда инженеры впервые имеют дело с виртуальной реальностью, они обычно сосредотачиваются на какой-то одной проблеме проектировки оптической системы или дисплея. Команды разработчиков получают финансирование и конструируют целостные системы виртуальной реальности, основанные на конкретном подходе. Они уверены, что все остальные проблемы решатся сами собой, но этого никогда не происходит.

Проектировка оптики для нашлемных дисплеев обычно начинается со стола для оптики. Обожаю эту раннюю стадию исследований. Лазеры и зеркала прикрепляются к небольшим металлическим стойкам на специальном столе, устойчивом к вибрациям. От таких конструкций всегда веет замечательной атмосферой лаборатории безумного ученого, особенно когда освещение в комнате выключено и можно увидеть чистый цвет лазерного луча.

Мой коллега Джоэл Коллин, один из создателей проекторов изображения на сетчатку глаза, однажды предложил повесить на стене в лаборатории плакат с надписью «На столе все смотрится лучше». Попытки перенести полученный эффект со стола в голову обычно заканчиваются крахом для большинства странных конструкций шлемов виртуальной реальности, спроектированных с высокой степенью риска.

Вариантов конструкции оптики и дисплея для шлемов виртуальной реальности было предложено сотни, и каждый из них решает лишь часть проблем. И все же нет абсолютно никакой надежды убедить молодых проектировщиков виртуальной реальности в том, что в конце концов им придется пойти на компромисс и стоит учесть это в планах. Каждый раз они испытывают шок!

Оптический фактор

На практике эффективность системы виртуальной реальности – это всегда вопрос сбалансированности, обусловленной назначением или сферой применения. Несмотря на то, что в последние годы качество компонентов сильно возросло, пройдет довольно много времени, прежде чем мы сможем отказаться от компромиссов. И нужно помнить, что этот момент может так никогда и не наступить.

Компромиссы и противовесы в каждом годном к применению устройстве виртуальной реальности обладают собственным очарованием. Было бы неправильно назвать черно-белую фотографию морально устаревшей – у нее своя культура и свое ощущение.

Восприятие, как и все на свете, не бесконечно. Мы можем лишь подчеркнуть одно свойство, приглушив другое. Восприятия без фокуса не существует.

На каждом шаге этого пути каждая форма виртуальной реальности сравнивает себя с самой собой. Сейчас мы перепахиваем их и отбрасываем каждый предыдущий проект в пользу следующего, не уделяя времени тому, чтобы по-настоящему их изучить. Полагаю, будущие ценители виртуальной реальности вновь пойдут по нашим стопам, но будут смаковать каждое различие.

Двойная проблема

В завершение этой главы я расскажу о проблеме дизайна шлемов виртуальной реальности, которую так и не удалось пока решить. Виртуальная реальность – все еще молодая дисциплина, и в ней полно загадок.

В нескольких экспериментальных шлемах EyePhone, которые мы создали в VPL, были встроены сенсоры, направленные на лицо. Зачем? Я уже говорил, что измерение в виртуальной реальности важнее отображения, так что каждый раз, когда вам представится возможность получить новые данные о человеке, нужно ею пользоваться. Это может оказаться важным, даже если конечная цель не ясна.

Возможно, когда-нибудь программисты задействуют выражения лица для регулировки тонкостей при разработке алгоритмов. В конце концов, лица выражают очень многое. Такова была долговременная цель, а еще мы хотели наделить аватары лицами, способными принимать разные выражения. Когда улыбался реальный человек, улыбка должна была появиться и на лице аватара.

В 1980-е годы выпускать продукт с таким свойством было слишком непрактично – оптические сенсоры еще не достигли нужного качества. Для считывания мимики мы прибегли к миниатюрным контактным роликам. (В те времена в мышках вместо лазера стоял маленький шарик.)

Сейчас сенсоры не представляют проблемы. С правильно подобранными оптическими сенсорами, направленными внутрь, можно считывать не только направление взгляда, но и изменения зрачков, формы век и прозрачности кожи вокруг глаз. Не только форму рта, но и прилив крови к лицу. Камеры определенно стали меньше, точнее и дешевле, они потребляют меньше энергии.

Я неплохо развлекался с отслеживанием лиц. Самым лучшим опытом было, когда меня попросили выступить на открытии конференции Национальной ассоциации продавцов музыки, крупной выставке-продаже компаний, производящих музыкальные инструменты в США. Я связал набор звуков с гримасами и тренировался, пока у меня не начали получаться четкие ритмы из повторяющихся безумных лицевых спазмов. Эту забаву можно было продолжать дольше, чем все остальное, что я проделывал в то время на сцене. Почему она еще не стала распространенной тенденцией в поп-культуре? Особенно здорово она прижилась бы в хип-хопе. Еще одна загадка.

Так что теперь мы без проблем можем считывать мимику, но если попытаемся с помощью сенсоров управлять лицом аватара, результат может оказаться неприглядным. Мы рискуем получить эффект, известный под названием «зловещая долина».

Мозг человека очень тонко настроен на наблюдение за человеческим лицом, так что если что-то пойдет хоть немного не так, то эта странность быстро начнет тревожить и пугать. Интересно, что мозг будет не настолько встревожен, если вы будете находиться, к примеру, в аватаре омара.

Когда у мозга есть веская причина ожидать правильной настройки на мир, это доверие нельзя разрушать. Когда аватар странный, но экспрессивный, мозг заинтригован. Когда с аватаром что-то не так, пусть и совсем чуть-чуть, мозг впадает в панику.

Тридцать шестое определение VR: возможность опробовать предложенные для реального мира изменения, прежде чем их применить.

Допустим, вам кажется, что спазматическая музыка или лица омаров – неплохая причина встроить лицевые сенсоры в коммерческие шлемы виртуальной реальности. Но вы ошибаетесь. Тестировщики и фокус-группы всегда хотят попробовать побыть чем-то человекоподобным, а потом у всех начинаются неприятные ощущения из-за зловещей долины. Затем поступают жалобы о стоимости продукта, и лицевые сенсоры не включают в финальный вариант. Я видел, как этот процесс повторяется каждый раз в разных компаниях.

Мы бы просто озолотились, если бы сумели найти выход из зловещей долины, хотя бы на уровне аватаров и шлемов виртуальной реальности. Это могло бы улучшить качество удаленного взаимодействия, что, в свою очередь, уменьшило бы экологические последствия человеческой деятельности. Транспорт позволяет людям собраться вместе для обучения, встреч, представлений и так далее, но при этом человечество сжигает тонны углеводородов, из-за чего в атмосферу выбрасывается много выхлопных газов.

Прямой контакт камер, как, например, при видеозвонках через Skype, может решить многие проблемы, но не в той мере, в какой нам бы хотелось. Помните, я говорил о канале бессознательной информации, которой обмениваются люди, передавая ее через движения головы? Добавьте сюда движения глаз, изменения тона кожи, микроскопические изменения выражения лица и другие факторы, о которых мы еще не знаем. Сэнди Пентленд из Массачусетского технологического института назвал их «честными сигналами». Без них мы кажемся более замкнутыми, особенно если имеем дело с незнакомцами.

Люди надевают темные очки, пытаясь замаскировать честные сигналы, но это не работает, потому что темные очки скрывают лишь глаза, а тело продолжает посылать невербальную информацию. Зато человек в очках может поверить, что все его сигналы скрыты; на самом деле это усилитель доверия, как макияж. Это все замечательно, однако если сигналы действительно блокировать, то люди не смогут ладить друг с другом.

Чтобы честно воспринимать честные сигналы, людям в трехмерном пространстве приходится внимательно присматриваться друг к другу. Например, чтобы установить зрительный контакт, вам нужно знать, где находятся глаза собеседника. Масштаб должен соблюдаться очень точно, даже если физически люди находятся не в одном помещении. (Не то чтобы все культуры располагали к зрительному контакту, но обычно люди начинают тревожиться, если их собеседник прячет глаза.)

Речь идет не просто о зрительном контакте. Угол обзора важен для восприятия тона кожи, неосознанных движений головы, языка тела и даже тона голоса. Этот вопрос сам по себе заслуживает отдельной книги.

В шлеме виртуальной реальности интересно смотреть на человека, данные которого считывают несколько 3D-камер в режиме реального времени. Можно ходить вокруг него и рассматривать с любого ракурса, как если бы находился в одной комнате с ним. Трансляция дает ощущение реалистичной полномасштабной движущейся скульптуры человека; не совсем физического присутствия, но близко к тому.

Этот эффект впервые был продемонстрирован в 1990-х годах в рамках Национальной инициативы по телепогружению, которой я руководил. Недавно группа разработчиков из Microsoft под руководством Шахрама Изади продемонстрировала значительно усовершенствованную версию той же технологии. Они назвали ее Holoportation.

Все, кто испробовал на себе демоверсию этого продукта, называют его заслуживающим доверия, поскольку очевидно, что проведенные с его помощью встречи не закончатся недопониманием. Кроме того, ни у кого из испытуемых не кружилась голова.

Проблема в том, что, пока на вас надет шлем, вы не можете вести двусторонний диалог. Если другой человек взглянет на вас, он увидит вас в шлеме.

Дело в том, что камеры трехмерного изображения не могут снимать вплотную к лицу человека. Если поместить их внутри шлема виртуальной реальности, они будут расположены слишком близко, и нам придется собирать элементарные данные, чтобы восстановить лицо. Что снова даст эффект зловещей долины.

Возможно, вы думаете: «Неужели так сложно решить эту проблему?» Не приходят ли вам в голову алгоритмы обработки, благодаря которым возникает эффект зловещей долины? А может, вы поможете сделать шлем прозрачным для камер трехмерного изображения? А может, вы подскажете, как сделать шлем довольно крупным, чтобы у камер было в запасе достаточное расстояние, но при этом их использование оставалось целесообразным?

Это пример одной из сложных проблем, с которыми мы работаем, – на стыке когнитивистики, культурологии, сенсорной физики, продвинутых алгоритмов, дизайна промышленных продуктов и эстетики. Варианты частичного решения двойной проблемы VR предлагались десятками, но по-настоящему революционного пока не было.

Вернемся в Пало-Альто 1980-х годов.

Глава 16

Опыт VPL

По спирали

Ну а теперь мы подошли к моменту, когда воспоминания о любом нормальном молодом проекте Кремниевой долины перейдут к сплетням. Дальше я должен бы рассказывать пикантные истории об интригах в совете директоров, борьбе за ценные бумаги, о предательствах и ударах в спину и о том, как люди уходили, хлопнув дверью.

В VPL все это было, и об этом можно было бы написать историю, но моя книга не об этом. И вот почему.

Для начала знайте, что работать нам приходилось усерднее, чем вы можете себе представить. У нас было столько работы, что не было времени обдумать, что происходит, когда что-то случалось. Мы все просто старались удержаться на плаву.

Еще лучше было бы сравнить это с падением в черную дыру, которую нельзя увидеть, потому что свет не может преодолеть силу ее притяжения. И все же астрономы наблюдают за ними. Как? Когда материю затягивает в черную дыру, она начинает двигаться по спирали, как вода, которая течет в сливную трубу. Эту активность черной дыры можно наблюдать! Однако она лишь признак черной дыры, но не сама черная дыра.

Огромный объем работы в начале существования VPL вытеснил все остальное. Все события, описанные в книге, двигались по спирали к моменту, когда у меня не осталось ментального пространства, чтобы должным образом зафиксировать малозначащие воспоминания в своем сознании.

Есть и другая причина. Помните ту девушку-автостопщицу, которую я подобрал в Нью-Мексико? Ту самую, которая чувствовала себя свободно, когда никто не знал, где она находится, и которая считала человеческое внимание психическими щупальцами, вторгающимися в личное пространство?

Так вот, сейчас я переживаю то же самое, только как писатель. Большинство историй, которые я уже рассказал, не особенно затрагивают жизни других людей, но с момента основания VPL на кону их оказалось намного больше. Деньги и гордость многое значили для некоторых из них, но не меньшее значение имели цель и понимание своего места в жизни – ценные составляющие, которые не так-то просто обрести.

Я знаю, что до сих пор есть люди, которые искренне переживали за VPL, и знаю, что они могли бы рассказать другие версии этой истории.

Поскольку я помню самые темные времена и знаю, что, как бы тактично ни формулировал, все равно задену деликатные интересы других людей, думаю, мне не стоит и пытаться. Наверно, я выбираю факты, ориентируясь не на вас, читатели. Должно быть, вы заслуживаете пикантной подборки историй о нескольких старых политиках, даже если это расстроит тех, кто в них участвовал; или, возможно, именно из-за этого. По всей видимости, это и есть мой долг как писателя. Может быть, я не настоящий писатель, если не задеваю ради вас ничьих чувств.

Но существует и третья причина. Я просто плохо помню всю эту мыльную оперу, связанную с VPL, потому что она скучная. То, что я вам расскажу, будет похоже на все остальные истории об амбициях и конфликтах, которые вы уже читали.

Да и наплевать. Истории о движении по спирали, которые я собираюсь рассказать, новые для тех, кто живет в наше время. Вы получаете важную информацию, и она тоже в своем роде пикантна.

Veeple

Многие из баек, которые рассказывают о недавней волне развития виртуальной реальности, пугающе похожи на старые истории о VPL. В начале 2015 года инженер из компании Valve[90] написал в Twitter о том, как удивительно засыпать в виртуальной реальности и пробуждаться в ней. Многие инженеры попробовали повторить эту попытку. В конце концов, хакеры часто спят в лабораториях. Да, это происходило в VPL в 1980-е годы, сначала случайно, а потом целенаправленно. И, кстати, это полностью того стоило.

Мы были молоды и бесшабашны. Маргарет Мински (дочь Марвина) некоторое время работала в VPL над проектом, который мы придумали для носимых эротических устройств. Он назывался «Очень приятное белье». Идея заключалась в том, что при прикосновении к белью раздавались музыкальные аккорды, а при поглаживании – последовательности аккордов. Аккордовые последовательности переходили в тонические в… э-э-э… определенных местах. Кажется, не так давно кто-то снова уцепился за эту идею. Надеюсь, он ее завершит.

А еще был вибратор с соединительным кабелем MIDI (разновидность кабеля для контроля музыкальных синтезаторов), который лежал на столе в приемной, видимо, для того, чтобы смущать посетителей. Не уверен, что от него был какой-то толк или кто-то понимал, что это за штука. Я как-то видел, что Брайан Ино долго и пристально разглядывал его, но ничего не сказал. Может, он просто наблюдал за тем, как мы наблюдаем за ним.

Я был в VPL самым молодым. Почему? Не потому ли, что я все еще искал мать и окружал себя людьми старше по возрасту, пусть и ненамного? Ничего не поделаешь, приходилось примерять на себя личность взрослого, хоть я и сопротивлялся. Я хотел быть чудаковатым бунтарем, но меня окружали люди с куда большим опытом чудачества и бунтарства.

Раз мне срочно позвонили из Госдепартамента и сообщили, что одного из наших хакеров задержали в Японии за контрабанду марихуаны. Не буду говорить, кого именно. Дело было очень серьезное и могло закончиться пожизненным тюремным сроком. Я был в ужасе, но человек, о котором шла речь, перехитрил японскую полицию, и они не смогли доказать его причастность. Уголовное дело превратилось в рискованное развлечение хакеров, о котором тут же забыли.

Не могу назвать по именам всех, кто с нами работал, но отмечу еще нескольких ребят из Veeple. Это Митч Альтман, которого мы называли Комета Митч, потому что он менял работу примерно раз в квартал. Он приезжал к нам на полгода и помогал Тому с аппаратным обеспечением; сейчас он входит в число главных знаменитостей движения Makerspace.

Энн МакКормик Пиеструп. Даже не знаю, с чего начать. Бывшая монахиня, розовощекая и бойкая, как будто сошедшая с картины Мане, Энн была одержима изучением потенциала компьютеров в образовании. Она основала Learning Company, которая продавала легендарную игру Rocky’s Boots, обучающую программированию. Эта игра стала предшественником строительных игр, таких как Minecraft. Она надеялась на то, что мы сможем разработать инструменты виртуальной реальности для детей и изменим систему преподавания, в частности математики.

Еще один выдающийся программист из тех, кого можно назвать лучшим из лучших, Билл Алесси. До этого он работал в HP, где считался гением резидентных программ. Он стремился прославиться в музыке и обладал подходящей внешностью и талантом. Он жил в одном из последних уцелевших облезлых разноцветных отелей в центре Пало-Альто, когда не жил в нью-йоркском отеле «Челси». (Не нужно спрашивать; его снесли.) Иногда посреди ночи он отрывался от кода и шел играть в панк-клуб в городе, но потом всегда возвращался, и его код не содержал ошибок.

Тридцать седьмое определение VR: инструментарий для представления данных максимально ярко и доступно.

Были и многие другие. Симпатичный Джордж Захари, работавший со сложной головоломкой продвижения виртуальной реальности на рынке в начале ее существования и ставший одним из ведущих венчурных инвесторов. Майк Тейтел, еще один голографист, тоже из Массачусетского технологического института, очень милый и приятный человек, занимавшийся проектированием оптики последнего поколения шлема EyePhone. К концу срока моих полномочий VPL расширилась настолько, что я уже не знал всех лично. Нам стало мало нашего маленького здания на пристани. (Если вы живете в Кремниевой долине, знаете высотное здание к югу от моста Сан-Матео, окна которого выходят на полуостров? То самое, с большим восьмиугольным окном наверху? Там мы и располагались.)

Мистер Джон Перри Барлоу, который очень гордился своим нюхом на привлекательных женщин, рассказывал мне об интересных сотрудницах, которых я никогда не встречал. Одинокая девушка с внешностью, как у Одри Хепбёрн, и при этом внучка Альбера Камю? Кто знает, может быть, и она работала у нас?

В VPL я встречал не только новых людей, но и новые версии самого себя. Беззаботный деревенский хиппи превратился в нервного генерального директора. Трудно поверить, что это я, но, боже мой, у меня появилось самообладание.

Как бы я ни отрицал суеверия, считаю, что должен рассказать о том, чего не могу объяснить. Инженеры VPL клялись, что когда я расстраивался, то компьютеры, рядом с которыми я находился, даже в соседних помещениях, выходили из строя. Они знают точно, поскольку заносили записи о сбоях в журнал и анализировали статистику.

Причем под угрозой было не только программное обеспечение, но и аппаратное, и страдало оно не только от психической силы. Помню одну напряженную встречу с поставщиком, который хотел отсрочить доставку необходимых нам запчастей и не платить при этом договорную неустойку. Я злобно буравил взглядом представителей компании, разламывая компьютер на кусочки голыми руками. При этом я не произнес ни единого слова. Запчасти доставили вовремя.

После всегда вежливый Том осторожно собрал из конференц-зала обломки, чтобы занести их в каталог и утилизировать. Не всегда мне нравилось, в кого я превращаюсь.

Для чего предназначалась виртуальная реальность

Меня часто спрашивали: «Есть ли у виртуальной реальности практическое применение? Или она ориентирована только на геймеров?»

Сейчас, когда я пишу эту книгу, история виртуальной реальности еще только начинается, так что я жду сюрпризов от VR-приложений, но и те приложения, которые мы разработали в 1980-е годы, весьма популярны. Думаю, их-то и запомнят как основные сферы применения VR, ну или хотя бы как первых ласточек.

Я перечислю приложения, над которыми мы работали в VPL, по типам партнеров, с которыми мы тогда сотрудничали. Виртуальная реальность целиком и полностью строится на партнерстве. VPL выступала как в роли инициатора, так и катализатора проектов, но никогда не работала в одиночку.

(Особо выделю нескольких партнеров, работавших над множеством разных приложений. Среди них были как учебные заведения, так и молодые компании. Некоторые из них были одновременно клиентами, компаньонами, группой поддержки и соавторами изобретений: НАСА[91], Вашингтонский университет[92], Университет штата Северная Каролина[93] и еще одна молодая компания под названием Fakespace[94]. Мне кажется неправильным так коротко упоминать людей и учреждения, которые сыграли в этой истории столь важную роль, но, по крайней мере, я хотя бы делаю намеки.)

Расскажу и о некоторых других, более узкоспециализированных партнерах-заказчиках, чтобы прояснить вопрос, почему в 1980-е годы на проекты виртуальной реальности тратились миллионы долларов.

Обучение хирургов

Джо Розен, пластический хирург и специалист по восстановительной хирургии, работал тогда в Стэнфорде. Когда-то он учился на скульптора и просто фантастически чувствует человеческое тело. Он был как рыба в воде среди людей искусства и прославился тем, что собрал по частям руку Марка Полина, пострадавшую от взрыва. Марк руководил знаменитой Survival Research Labs, той самой, с супермощной морской свинкой.

Сначала мы с Джо работали над его «нервным чипом», первым протезом нерва. Когда пучки нервных окончаний соединяют после разрыва, зачастую после заживания они начинают неверно преобразовывать информацию. Отдельные нервы неверно передают сигналы, и, хоть пучок в целом сросся, мозгу требуются годы на то, чтобы научиться заново преобразовывать нервные импульсы. Наш план заключался в том, чтобы поместить силиконовый чип с проделанными в нем отверстиями на пути у заживающего нервного пучка, чтобы он помог нервам правильно перенаправить сигналы. Но как найти правильные пути передачи сигналов?

Мы рассмотрели сценарий, по которому пациенту с оторванной рукой пришили бы ее и вживили особый чип, с которым пучок нервных окончаний будет восстанавливаться. (К сожалению, пациенты с оторванными руками появлялись у Джо в операционной регулярно.) Затем пациент надевал перчатку DataGlove. При попытке согнуть руку или сжать кулак перчатка определяла бы, что именно происходит, и алгоритмы адаптировали бы и перенаправляли сигналы нервных окончаний на чип, пока рука не начнет делать именно то, что хотел сделать пациент.

Эта работа опередила свое время и не продвинулась далеко, хотя Джо сделал эти чипы и провел их демонстрацию.

Чуть позже я, Джо и Энн Ласко разработали первый хирургический симулятор, работающий в режиме реального времени. Виртуальное колено. Эта работа вылилась в другой проект, на основе которого была основана медико-информатическая компания, не раз перекупленная за миллиарды долларов и в конечном итоге ставшая частью Pfizer. Но это произошло много лет спустя после того, как мы завершили совместную работу.

Первый хирургический симулятор служил скорее подтверждением обоснованности концепции. Второй – куда сложнее, на этот раз была операция на желчном пузыре. Нашим медицинским консультантом стал полковник Рик Сатава, военный врач, который пошел дальше и запустил научно-исследовательский проект при весьма авторитетном Агентстве перспективных оборонных исследовательских разработок.

Из всех виртуальных миров, над которыми я работал, больше всего удовольствия мне принесли хирургические симуляторы.

Торговля

Между Японией и культурой виртуальной реальности всегда существовала особая связь. Японская культура казалась нам экзотической и символизировала странность нового мира, который мы открывали в наших лабораториях. Скотт Фишер особенно обожал ездить туда. Ночная прогулка по сверкающему огнями Синдзюку наводила на мысли о том, что когда-нибудь появятся виртуальные миры. Японским колоритом был пронизан почти весь ранний киберпанк, особенно «Бегущий по лезвию» Уильяма Гибсона.

Японцы тоже обожали виртуальную реальность. По всей стране открывались лаборатории с современным оборудованием, попасть в которые было большой удачей. Вместе с Генри Фуксом мы составили классификацию исследований виртуальной реальности – ориентированные на одного человека или на несколько, дополненные или нет, гаптические или нет, – и нам ничего не оставалось, кроме как выделить отдельную категорию для «странных японских экспериментов». Японцы запускали самые необычные проекты.

Раз я был в Киото с беседой о виртуальной реальности и пошутил о том, как сложно было бы создать виртуальную еду. «Преобразователь получится просто отвратительным – механическое месиво, которое будет выпирать изо рта. По текстуре оно будет повторять разные виды пищи и выделять вкусные вещества, когда его жуешь».

Через год я получил письмо от одной университетской лаборатории в Японии, которая была клиентом VPL. «Рады сообщить вам, что недавно мы сумели найти способ вызвать у вас отвращение». Разумеется, они сконструировали прототип омерзительного устройства, которое после каждой демонстрации нужно было стерилизовать тремя разными способами. Интересно, где оно сейчас. Эту штуку надо использовать, по крайней мере, в музыкальных клипах.

У VPL был демонстрационный зал в Токио, и среди его посетителей попадались интереснейшие люди. Мы часто выступали на японском телевидении. Я всегда немного смущался того, что качество нашей продукции не дотягивает до японских стандартов. По сравнению с ними у нас все было грубым и неаккуратным.

Одним из первых перспективных приложений виртуальной реальности, к моему удивлению, стал инструмент дизайна для кухни. Это был совместный проект с гигантским промышленным конгломератом «Мацусита», так что оборудование виртуальной реальности установили в самом современном токийском демонстрационном зале с кухнями. Для перевода в цифровой формат уже существующей кухни мы отправили специальную рабочую группу, и посетители могли сами оценить возможности перестройки кухни в виртуальной реальности.

Самой большой проблемой оказалась задача модифицировать шлемы EyePhones так, чтобы они не испортили дорогую укладку женщинам, которые пришли полюбоваться на баснословно дорогие виртуальные кухни. Симулятор дизайна кухни приносил прибыль и был доступен на протяжении нескольких лет, пока дела VPL не пошли на спад и не исчезла возможность его поддерживать.

Был и еще один дистрибьютор с невероятно роскошным демонстрационным залом в Париже, как раз напротив Эйфелевой башни на другом берегу Сены. В нем молодой человек в безупречном костюме – модель из Милана – сидел в стеклянном ящике, подвешенном над головами посетителей, и постоянно печатал текст на не подключенном к сети компьютере Macintosh, для большей эффектности. У меня до сих пор остались трудности с пониманием французского.

Тридцать восьмое определение VR: наилучший способ поймать кого-то в сети рекламы. Будем надеяться, что такое будет происходить редко.

Через французского клиента мы вышли на сотрудничество с нефтесервисной компанией Schlumberger. Один из детей семейства Шлюмберже даже некоторое время работал в VPL. Мы разработали первые геологические визуализации для комплексирования данных. Можно было облететь нефтяное месторождение изнутри и смоделировать различные стратегии бурения. Сегодня это вполне обычное явление, но по тем временам эта технология была новой и революционной.

В число наших заказчиков входили целые города. Мы помогли Сингапуру составить план его впечатляющего роста – построили модель, на создание которой нас вдохновил виртуальный Сиэтл, о нем я рассказывал в предисловии. Мы помогли рабочим группам из университетов Германии и нашему немецкому партнеру ART+COM распланировать работы по реконструкции районов Берлина после падения Берлинской стены. Эти обработанные изображения Берлина стали, я полагаю, первым виртуальным миром с тенями и отражениями, колышущимися в реальном времени. Впоследствии мы повторно использовали модель берлинского метрополитена в качестве декорации для пугающего виртуального мира, созданного для студии Universal, в котором рыскали змеи размером с поезд и нападали на людей.

Несколько наших проектов в Америке

Мы помогали компании Boeing создавать симуляторы проектирования пилотской кабины, производственной линии и технического обслуживания в полевых условиях. Позже Boeing стала играть главную роль в продвижении смешанной, или, как они ее назвали, «дополненной», реальности.

Еще мы помогали Ford и другим автопроизводителям создавать прототипы машин, и через много лет эта практика стала распространенной в автомобильной промышленности. Точно так же мы работали с компаниями, строящими поезда и корабли. Вообще, именно в транспортном секторе у нас было больше всего заказчиков. Каждое заводское транспортное средство, которым вы пользовались за последние два десятка лет, было спроектировано в виртуальной реальности.

Одним из наших клиентов стала фармацевтическая компания с большим секретом. Они планировали выпустить на рынок препарат под названием «Прозак», первый «блокбастер» среди антидепрессантов.

От нас требовалось создать виртуальный мир, с помощью которого можно было объяснить психиатрам механизм действия «Прозака». Надев шлем EyePhone, человек оказывался в виртуальном кабинете консультанта, где на кушетке лежал виртуальный пациент, страдающий от депрессии. Обработка изображений человека требовала абсолютного максимума возможностей компьютерной графики на тот момент, но наш клиент мог их себе позволить. Нам удалось создать персонажа, который выглядел как человек в депрессии. Я этим очень гордился.

После короткого разговора психиатр, испытывающий демоверсию, уменьшался до крошечных размеров и совершал волшебное путешествие, пролетая через радужную оболочку пациента по зрительному нерву в его мозг. Затем он снова уменьшался в размерах. Мы отправляли его в полет к синапсам; он мог схватить молекулу «Прозака» и протолкнуть ее в рецептор, чтобы исследовать ее химическое действие. Это был, пожалуй, самый многообещающий виртуальный мир того времени, в котором совмещался симулятор химических реакций и другие сложновоплотимые вещи.

Но я совершенно не предвидел того, что мне придется провести несколько странных и утомительных дней на ежегодной встрече психиатров, где мне приходилось постоянно уменьшать мировых светил в области психотерапии. Ситуация оказалась еще более сюрреалистической, чем предполагает виртуальная реальность; в то время половина из них выглядела как двойники Фрейда.

Я поинтересовался, окажет ли наш маленький виртуальный мир терапевтическое воздействие на пациентов, страдающих от депрессии. В конце концов виртуальную реальность стали применять для лечения депрессии.

Военные и спецслужбы

Сначала я с недоверием относился к военным контрактам, и не без оснований – большинство из нас считали себя пацифистами. Но меня также беспокоило и то, что компании, работающие по оборонным контрактам, попадают в замкнутый круг, который не позволяет применять творческий подход. Контракты жестко оговаривали цели, которые мы должны были достичь. Но виртуальная реальность была настолько новой, что мы никогда не знали заранее, куда в итоге придем. Все было сумасшедшим прыжком в неизвестность.

Несмотря на все сомнения, мы научились действовать так, как будто знали, что делаем, и подписали несколько контрактов с Агентством перспективных оборонных исследовательских разработок и другими военными организациями. В рамках этих контрактов мы создавали безумные вещи, совершенно беспрецедентные по тем временам, но я до сих пор не могу рассказать об этой работе.

По мере общения с военными мое уважение к ним росло все больше. В этой среде хватало невероятно великодушных и умных людей.

Но я также наблюдал, как гипнотически действовали на их умы высокотехнологичные устройства. Я беспокоился о том, что мы считаем наших военных более компетентными, чем они есть, но не знал, как внятно сформулировать свои сомнения, чтобы меня поняли правильно. Мне все еще сложно применять такие оговорки по отношению к людям, любящим технологию. Каково бы ни было отношение людей к пацифизму, никто не хочет, чтобы армия его страны оказалась недостаточно компетентной. Меня до сих пор беспокоит то, что высокотехнологичные устройства могут сбивать с толку.

Некоторые проекты состояли в визуализации сложных данных для лучшего их понимания. Что это были за данные, не скажу.

Если превратить сложные данные в виртуальное пространство – дворец, который можно обойти, или город, по которому можно погулять, – мозг лучше запоминает и больше замечает. До появления печатного станка во всех культурах мира существовало «искусство памяти», упражняясь в котором люди представляли себе место, где размещались их воспоминания. В Европе они называются чертогами разума[95]. Факты, которые нужно запомнить, можно развесить в красивых рамках по стенам воображаемых чертогов. Самый продуманный пример такой практики – у австралийских аборигенов, они называют ее Тропами песен. Наш мозг оптимизирован для запоминания рельефа. Обратив сложную структуру в территорию, мы ее покоряем.

Этот метод применялся и для помощи ветеранам войн, страдавшим нарушениями памяти. Так они могли принимать свои новые воспоминания с большей уверенностью[96].

Через военных мы познакомились со служащими правоохранительных органов. Совместно с ФБР мы разработали устройство, помогающее наметить потенциальные засады снайперов, которые могут стрелять в людей во время массовых мероприятий. Вне всякого сомнения, самой сложной частью проекта в те далекие времена было аккуратно перенести в компьютер модель города. В этом мы полагались на помощь геодезистов.

Хотя приложение сочли успешным, у него открылась и темная сторона. Еще одно ведомство, оценив демоверсию, поинтересовалось, нельзя ли использовать приложение для того, чтобы распланировать расстановку камер слежения по городу таким образом, чтобы задействовать минимум камер. Э-э-э… можно, конечно.

Еще через некоторое время запрос поменялся: а могут ли наши собственные шпионы передвигаться по иностранному городу, увешанному камерами, без риска быть раскрытыми? Как добиться того, чтобы шпиона не выследили?

Я посоветовал взломать систему наблюдения и создать иллюзию тысячи шпионов, идущих в разных направлениях. Тогда потребуется некоторое время, чтобы выяснить, какой именно сигнал настоящий. Старая добрая диверсия поможет быть на шаг впереди. Этой стратегией пользуются и в наши дни.

(Позже я увидел сцену из фильма «Особое мнение», где главного героя преследует полиция, а его изображение попадает на каждый рекламный щит, мимо которого он пробегает, так что выследить его элементарно. Любой может его увидеть. Я на самом деле применил модель технологии для этого сценария.) Наши бойцы невидимого фронта остались от моего предложения в восторге. Успешная работа. Хотя, когда я уходил, у меня появилось ледяное чувство сомнения, сродни тому, которое появляется, когда ты идешь и вдруг понимаешь, что ступаешь нетвердо и следующий твой шаг повергнет тебя в глубокую пропасть. Остановись. Подумай.

Если цифровую сеть можно использовать, чтобы скрыть правду и сделать это эффективно, прямо среди торрентов и прочей открытости, откуда у нас такая уверенность в том, что эти сети вообще будут работать в интересах правды?

Но вернемся к счастливым историям о первых приложениях виртуальной реальности.

Персонажи

Должно быть, мы были первыми производителями костюмов захвата движения. Наши костюмы DataSuit покупали в основном представители индустрии развлечений. Это было еще до того, как появились программы обработки реалистичного изображения персонажей компьютерной графики для фильмов, а тогда мы использовали статичные изображения.

На телевидении в то время шло игровое шоу, участники которого надевали костюмы DataSuit и контролировали схематичных человечков, которые что-то там делали – не помню уже, что именно. Я считаю, что сама идея стоит того, чтобы возобновить проект.

У нас был проект для Олимпийских игр – мы пытались создать новый вид спорта в виртуальной реальности. Опять же попытка стоит того, чтобы ее повторить.

Мы создавали прототипы тематических парков, в основном при спонсорской поддержке Universal, но ни один из них так и не запустили. Чаще всего с нами сотрудничал режиссер Алекс Сингер, который впоследствии продолжил снимать сериал «Звездный путь» и их Holodeck. Я очень любил приходить к нему на съемочную площадку. Это, наверное, был последний раз, когда научная фантастика была в равной степени изобретательна, гуманистична и оптимистична.

Тридцать девятое определение VR: цифровое воплощение чертогов разума.

Виртуальная реальность была продемонстрирована в тематическом парке лишь через много лет, когда Рэнди Пауш[97] стал работать с Disney. Рэнди был рядом с нами и во времена работы VPL, хотя тогда он был профессором в Виргинском университете. У нас родилась идея, напоминающая заговор, о том, что виртуальная реальность превратится в новую разновидность языка. (Вы, возможно, слышали о Рэнди не только из-за его работы в виртуальной реальности, но и благодаря его «Последней лекции» о том, как достойно жить и умереть. Мы с Рэнди были примерно одного возраста, но Рэнди умер в 2008 году от рака поджелудочной железы, будучи в шаге от того, чтобы считаться нецерковным святым.)

Кое-кто экспериментировал с адаптацией технологии виртуальной реальности для театра. Джордж Коутс придумал откидывающуюся сцену, разделенную слоями рассеивающей сетки, создающей иллюзию того, что живые актеры ходят по виртуальным мирам и взаимодействуют с виртуальными объектами. Он смонтировал эту сцену в напоминавшем собор помещении внутри одного из первых небоскребов Сан-Франциско. Результат завораживал. Ему помогали с оборудованием и программированием VPL, NASA и Silicon Graphics. К сожалению, наши цифровые устройства во время представлений нередко отказывали.

Дочь Джерри Гарсии[98] Аннабель при помощи перчатки DataGlove и скелетной руки, задействованной в нашем исследовании по созданию хирургических симуляторов, делала проекцию огромной руки скелета во время концертов Grateful Dead. Она сказала, что ей нравилось смотреть в глаза фанатам, следившим за движениями этой руки, – они все были сосредоточены на одном предмете, как котята, которые наблюдают за маятником.

Мы сотрудничали с Джимом Хенсоном[99] при создании прототипа отрисованной в компьютерной графике марионетки по имени Уолдо. (Впоследствии Уолдо обзавелся новым имиджем и стал привлекательнее, чем первоначальный вариант.) Приглашать кукольников в нашу лабораторию было здорово. Мне очень нравилось бывать в мастерской Хенсона в Нью-Йорке, где вечно царила суета. Мы очень многое узнали от кукольников о характере и экспрессии, а они переняли от нас странную новую точку зрения, что аватары нужно создавать без четко установленного в уме фокуса камеры. Джим был невероятно милым.

Было у нас и несколько совершенно сногсшибательных заказчиков. Раз я вылетел частным самолетом прямо в Канаду, в Су-Сент-Мари, в гости к народу оджибве, чтобы оценить, может ли технология виртуальной реальности помочь сохранить их язык, основанный на метафорических отсылках к событиям мифологии племени. Формат словаря им не подходил. (Эту встречу косвенно изобразили в одной из серий сериала «Звездный путь: новое поколение» об инопланетной расе, у которой была похожая проблема.)

Самое большое удовольствие мне доставляли визиты к заказчикам и компаньонам. Что бы ни происходило потом, VPL преуспела в своей основной миссии – изучении и ускорении развития виртуальной реальности.

Побочные продукты

В приведенном выше перечне мало пользовательских продуктов виртуальной реальности. Причина довольно проста: виртуальная реальность – дорогое удовольствие. Но кое-что мы все же сделали.

Самым известным устройством стала уже упомянутая здесь перчатка Power Glove.

Также мы создали замечательные прототипы пользовательской среды, которые никогда не появлялись на рынке и, возможно, никогда уже не появятся. В одном случае использовались старый компьютер Amiga с 3D-очками (похожими на те, в которых смотрят 3D-фильмы и которые намного проще и дешевле EyePhone) и перчатки Power Glove; эта среда была чем-то средним между пинболом и ракетболом. Но Amiga не хватало мощности, а ни один другой домашний компьютер, как оказалось, не мог работать с цветом. Сейчас, с появлением 16-битного изображения, пришло время возобновить проект.

Мы создавали прототипы игрушек. Наш плюшевый виртуальный медведь получил имя Ноздредамус – потому, что в его нос были встроены сенсоры, а еще потому, что наш первый логотип назывался Нос (буква V выглядела как глядящий вверх глаз, изображенный в профиль, буква P напоминала ушную раковину, а буква L была похожа на кулак с большим пальцем, поднятым вверх).

Созданное Янгом средство 3D-моделирования стало самостоятельным продуктом, первым инструментом 3D-дизайна на Mac, получившим название Swivel 3D. Его продали компании Paracomp, которая потом вошла в состав другой компании, Macromind, выпустившей первый редактор анимации для Mac. В конце концов результат их разработок под названием Macromedia купила Adobe, так что от VPL там почти ничего не осталось. Swivel до сих пор остается моим любимым средством разработки в 3D, хотя его не поддерживает ни один современный компьютер.

Инвесторы просили патенты, и мы оформляли патенты, но это всегда было спорным вопросом. С одной стороны, хакерский идеализм внушал презрение к самой идее интеллектуальной собственности. С другой – мы появились достаточно рано, чтобы получить патент на многие компоненты виртуальной реальности. Никто до нас не объяснял, как можно объединить множество людей в одном мире, связать аватары с человеческими движениями или взять в руки виртуальный объект так же, как реальный.

Мои друзья из хакерской среды очень не хотели, чтобы мы оформляли патенты на эти концепции, но инвесторы агрессивно настаивали на своем. Мы избрали интересный промежуточный курс.

Мы оформили заявку на патенты, но включили в нее весь исходный код в максимально возможных подробностях, чем свели на нет всю коммерческую тайну. С одной стороны, кто бы ни владел патентом, он мог дальше работать с кодом. Позже, когда Sun Microsystems приобрела VPL, именно это и произошло.

Но с другой стороны, мы передали знания о том, что мы сделали и как мы это сделали. Это означало, что любой мог узнать все, что ему нужно, и работать с нашей интеллектуальной собственностью. Продукт был одновременно и проприетарным, и с открытым исходным кодом.

Получилось ли у нас? Не все. Патенты оказались настолько ценными, что за них конкурировали; возможно, из-за этих конфликтов мы упустили какие-то возможности.

Впрочем, срок действия патентов VPL истек. Древняя история.

Глава 17

Сферы, вывернутые вверх дном (немного о видео и звуке в виртуальной реальности)

Видеосфера

Мы почти закончили знакомиться с компонентами «классической» системы виртуальной реальности 1980-х годов и моими размышлениями о них. Осталось лишь два компонента: разновидность камеры, работающей с виртуальной реальностью, и способ получить 3D-звук.

Гениальный канадец Грэм Смит первым разгадал головоломку создания всеохватывающих «сферических»[100] видео. До того как прийти в VPL, Грэм создал собственный нашлемный дисплей, что уже было большим достижением. Он спроектировал наш продукт для захвата и воспроизведения видео под названием VideoSphere.

VideoSphere была еще одним продуктом VPL, опередившим свое время. Эта странного вида камера захватывала изображение места во всех направлениях одновременно, хотя геометрия захвата была сложнее, чем просто сфера.

Сейчас такие камеры не редкость. Сферическое видео часто снимается на концертах или в суетливой городской среде; затем пользователь может надеть шлем виртуальной реальности и смотреть во всех направлениях, пока воспроизводится видео.

Я подхожу к теме видео в виртуальной реальности.

Ограничением захвата сферического видео является то, что он не интерактивен. Здорово, когда у тебя есть возможность побывать на сцене во время большого концерта и посмотреть по сторонам, но ты ничего не можешь сделать. Ты не обладаешь свободой, ты всего лишь призрак. Я уже говорил об этом раньше.

Но записи с VideoSphere можно усовершенствовать. Можно сделать наложение виртуальных объектов; отрисованные в компьютерной графике персонажи будут передвигаться по захваченному реальному пространству и будут полностью интерактивны. Они будут реагировать на вас, и вы ощутите эффект присутствия. Компьютеры стали достаточно мощными, чтобы мы могли в интерактивном режиме изменять происходящее в захваченном пространственном видео.

Пространственное видео модифицировать легче, чем обычное двумерное, поскольку алгоритмы располагают более надежными зацепками в рабочих данных. Если мы располагаем традиционным двумерным видео, скажем, о перестрелках с участием полицейских, определить, было ли это видео модифицировано, не так уж и сложно. Какая-то деталь будет не на месте или будет виден шов. Но модифицировать пространственную многонаправленную видеозапись намного проще, потому что можно отследить любой шов и спрогнозировать любую потенциальную ошибку. Если алгоритмы получат доступ, например, к форме руки и пистолета, будет проще убедиться в том, что тени, которые они отбрасывают, отображаются корректно, даже если действия изменены.

Эта проблема быстро станет политической. Новая волна журналистов окружает сферическое видео утопическим ореолом. Как же это напоминает мне старые времена. Я предсказывал, что широкое распространение пространственного видео приведет к миру во всем мире. Усилит эмпатию. Люди увидят, насколько ужасны насилие и войны, и не смогут этого вынести. На земле воцарится мир. Поживем – увидим. Пока чем чаще используют технологию коммуникаций, тем больше с ее помощью лгут.

В любом случае Грэм посвятил несколько десятилетий своей жизни тому, чтобы облегчить жизнь детей, вынужденных находиться в больнице, и развлечь их эффектом присутствия. Он нашел однозначный способ сделать мир лучше.

Аудиосфера

Скотт Фишер проектировал для VPL технологию 3D-звука. Поскольку офис VPL располагался в домике на причале, инженеры часто жили в лодках и при случае перемещались на работу и обратно под парусом, но Скотт, единственный из всех, добирался на небольшом самолетике. Он прилетал с летной полосы за Йоемити и садился на поле рядом с нашим домиком на причале.

Скотт проектировал специальные компьютерные платы для обработки трехмерного звука. Результат можно было услышать через наушники, встроенные в шлем EyePhone.

Что такое трехмерный звук? Это сложно! Вы слышите мир в объеме потому, что у вас два уха и мозг может сравнивать то, что они слышат. Звуки поступают в уши с небольшой разницей во времени, и мозг может использовать ее для определения оси направления влево-вправо, в зависимости от источника, откуда приходит звук. Но это лишь первая линия восприятия.

Наш мозг также отлично расшифровывает эхо. Не так хорошо, как летучие мыши, но лучше, чем мы привыкли считать. Вы слышите повторяющиеся рисунки эхо, которые сообщают вам информацию о форме пространства, материале, из которого состоят пространство и составляющие его поверхности, степени влажности воздуха и вашего положения в этом пространстве.

Так что звуковая подсистема в виртуальной реальности выполняет две очевидные обязанности. Она должна регулировать время поступления звуков в каждое ухо по отдельности и приближать эхо, которое не отзывается в реальном пространстве.

Но затем в игру вступают ушные раковины, эти странные части уха, торчащие на голове. Зачем им такая неправильная спиральная форма? Она позволяет им собирать звуки от источников, находящихся прямо перед вами, немного лучше, чем от других источников, но она также придает звуку разный тембр в зависимости от направления его источника.

Платы Скотта использовали скрученную форму для имитации функций ушной раковины. Скручивание можно было воспринимать как математическую метафору. Если отмечалось изменение первоначального сигнала, изменялся и новый сигнал. Мы постоянно использовали скручивание в виртуальной реальности.

Мы помещали несчастных студентов-выпускников в тихую камеру, в которой полностью отсутствовало эхо, – безэховую камеру – с небольшими микрофонами, очень неудобно засунутыми в уши. Другой человек голосом подавал тестовые тональные сигналы, перемещаясь по всей камере. Затем алгоритмы скручивания анализировали звуки, записанные внутри уха, и применяли те же самые трансформации к любым новым звукам, которые исходили из виртуального мира.

Результат получился неожиданно хорош. Оказалось, что незрячие пользователи могли ориентироваться по звуку в виртуальных мирах лучше, чем в физической среде. Имитированные пространственные звуки были более отчетливыми, чем в реальности.

Сегодня процессоры стали настолько качественными и дешевыми, что 3D-звук для систем виртуальной реальности воспринимается как должное. Тем не менее во многих новых системах 3D-звук откалиброван не вполне корректно. Когда что-то стоит недорого, мы работаем грубо.

Сороковое определение VR: универсальное средство усиления когнитивных функций.

Но описание пространственного звука будет неполным, если не упомянуть драматичную историю мошенничества, которая с ним связана. Есть легкий способ получить неинтерактивный пространственный звук, и он работает с самого начала существования аудиозаписи. Нужно поместить два микрофона в голову манекена в тех местах, где расположены барабанные перепонки человека. Затем микрофоны собирают звуки, проходящие через ушные раковины головы манекена.

Существует несколько классических демозаписей с головой манекена, которые раз в десяток лет открывают заново. Самая распространенная – стрижка. Я уже не помню точно, как ощущается настоящая стрижка, но люди, которые помнят, говорят, что ощущение звука ножниц, щелкающих у твоей головы (с записи парикмахера, который щелкает ножницами рядом с головой манекена), настолько живое, что людей пробирает озноб и у них бегут мурашки по телу. (Если вы склонны к злобным шуткам, можете создать ощущение того, как ножницы щелкают внутри чужой головы. Все, что вам нужно, – это проделать в голове манекена отверстие и сунуть в него ножницы.)

Эту эффектную демозапись постоянно использовали на протяжении нескольких десятилетий, чтобы получать баснословные суммы от глупых инвесторов, которые не понимали, насколько легко провернуть этот трюк.

Глава 18

Место действия

Разрушение

Половину времени существования компании мы провели устраивая демонстрационные показы и стараясь избежать демонстрационных показов. Наши машины были настолько дорогими, что место действия нельзя было приспособить только для развлечения посетителей, а еще нам приходилось постоянно доказывать то, что их цена полностью себя оправдывает. Демонстрационный показ VPL подарил нам уникальный опыт.

Члены совета директоров и инвесторы требовали проводить демонстрационные показы для неизвестных посетителей в дорогих костюмах; это было частью негласного обмена доступом в Кремниевой долине. Несколько раз нас юридически обязывали устраивать демонстрационные показы; их ценили настолько, что вписывали в контракты и договоры о разрешении споров. Крупные заказчики требовали демонстрационных показов для своих работодателей или покупателей, которые были в городе проездом.

Типичная демонстрационная сессия в VPL после полудня: Терри Гиллиам, участник группы комиков «Монти Пайтон» и кинорежиссер, доходит до места отдыха в одном из моих пугающих сюрреалистических виртуальных миров под названием «мир ритуалов» и начинает говорить. Он говорит мне, что по мере того, как я буду становиться старше, что непостижимо, мне придется беспокоиться о молодежи, которая перетянет внимание на себя. «Они на удивление хороши», – говорит он.

А потом дверь открывается, и главный секретарь орет с сильным шотландским акцентом: «Продолжай демо для Леонарда Бернстайна – Далай-лама в пробке застрял».

Демонстрационные показы были нечестными. Политикам и знаменитостям было проще попасть на них, чем обычным людям, хотя существовал и неформальный демонстрационный зал, работавший по вечерам. Сразу после полуночи туда стекались представители контркультуры. Они тайком прокрадывались в лабораторию, чтобы совместить пребывание в виртуальной реальности с сексуальными экспериментами и приемом наркотиков. Я наверняка не знал даже половины того, чем они там занимались.

Постепенно выяснилось, что демонстрационные показы, которые с полным правом можно назвать безумными, становились причиной здравомыслия. Раз к нам явилась вымышленная рок-группа Spinal Tap, чьи парики были осторожно повешены в золотых ведерках (на случай внезапной фотосессии). В фойе они столкнулись с сенатором Элом Гором и Питером Гэбриэлом. Как ни странно, мы мило побеседовали о технологии, и все проявили хорошую осведомленность и творческий подход. Мы говорили о таких вещах, как сетевые технологии и права музыкантов, задолго до того, как источник дохода музыкальных групп был уничтожен интернетом.

Я провел много времени в обществе Гора. Он выступал за объединение различных зарождающихся цифровых сетей и совершил настоящий прорыв в 1991 году. В результате его деятельности появилось финансирование, и изначально разобщенные сети превратились в интернет.

Поддерживать Гора было здорово. Вместе с другими значимыми фигурами мира виртуальной реальности, такими как Фред Брукс, я свидетельствовал в Сенате. Впервые за много лет – с самой бар-мицвы – я надел костюм с галстуком. Он же был и последним, потому что даже сенатор Гор считал, что я выгляжу в костюме нелепо. Он добился, чтобы Сенат объявил мне благодарность за попытку одеться подобающим образом.

Жаль, что потом Гора подняли на смех за слова о том, что он «изобрел интернет». Во-первых, он такого не говорил, а во-вторых, он действительно стал в своем роде изобретателем интернета, поскольку отсутствие интернета было проблемой не технической, а политической. То, как некрасиво с ним обошлись, стало началом распространения ложных сведений в Паутине.

И еще одна история о Горе. Однажды, сразу после того, как он стал вице-президентом, я зашел к нему в старое здание Администрации в округе Колумбия, и у меня вырвались слова: «Когда интернет заработает, у каждого появится возможность получить непосредственный доступ к миру науки. Теперь люди не смогут иррационально отрицать глобальное потепление». Да-да, я такое сказал. Я всего лишь хочу показать, как легко попасться на удочку популярных мифов своего времени.

Кто были моими любимыми потребителями демоверсий? Даже не знаю, по какому принципу выбрать. Наверное, самые теплые воспоминания связаны с детьми в инвалидных креслах, которые хотели ощутить полет.

Лев Термен! Он изобрел музыкальные инструменты, похожие одновременно и на те, которые я собирал в детстве, и на виртуальную реальность. Он создавал свои инструменты в Москве в начале двадцатого века. Позже Термен стал известным предпринимателем в Америке и женился на знаменитой балерине, а потом Советский Союз выкрал его обратно и заставил делать шпионские устройства. (Эти устройства он хитро обезвреживал. Например, записывающий жучок издавал предупреждающий сигнал.) Много лет о его судьбе никто не слышал, но сотрудники лаборатории компьютерной музыки Стэнфордского университета узнали, где он живет, и привезли в Америку, когда ему было уже за девяносто. Находясь в виртуальной реальности, Термен ликовал так бурно, что я начал волноваться не только за него, но и за людей, которые стояли рядом с ним.

Демонстрационные показы становились началом долгой дружбы. Йоко Оно привела на показ своего сына Шона, когда тот был еще подростком; мы дружим до сих пор.

Искусство демонстрации

VPL располагала самыми мощными графическими компьютерами тех лет, но даже с ними мы могли создавать лишь миры-оригами. В конце 1980-х годов прогресс шагнул вперед. Современные демоверсии виртуальной реальности куда более детально проработаны и уже приближаются к визуальной эстетике кино. Но несмотря на это, главное в опыте виртуальной реальности – интерактивность, и мы могли ее обеспечить даже в те времена, когда визуальный аспект мультимедиа только становился на ноги.

Чтобы получить классную демоверсию виртуальной реальности, нужны профессиональный сленг и временная привязка. Обычно существовал основной гид и его помощник, который следил за тем, чтобы никто не наступил на кабели или не вышел из безопасной зоны. Гид посредством виртуальных ощущений осторожно оттаскивал посетителей как можно дальше от опасных мест.

Хорошо проводить демонстрационные показы виртуальной реальности – значит сопровождать людей в виртуальных мирах так, чтобы у них создавалось впечатление полной своей ответственности. Точно так же как посетитель может улететь от того места, где вы приготовили сюрприз, например потайную дверь, через которую можно выпасть, или маленький цветочек, который вдруг превратится в причудливую статую, если до него дотронуться, так и вы можете натолкнуться на руку в перчатке, извиниться, но все же, разумеется, вежливо оттолкнуть. Потом они получат ответную реакцию.

В самом начале демонстрационного показа вам придется использовать пантомиму, шутки и прочие трюки, которые помогут гостю как можно быстрее освоить некоторые правила и навыки. Во многих мирах, созданных VPL, если хочешь лететь вперед, нужно показать направление одним пальцем, а если хочешь лететь назад, то двумя, и так далее.

Мы создали клише, на которых держатся современные демонстрационные показы виртуальной реальности. Обработка изображения физической комнаты, где проходит показ, может произвести невероятный эффект, потому что с ней можно творить все что угодно. Например, заставить стены внезапно раствориться.

Мы всегда ждали момента, когда гость засунет голову в виртуальный объект, наблюдение за которым поразило его. Например, человек мог наклониться и посмотреть сквозь хромированного дракона, а затем внезапно запутаться в амуниции и кабелях, которые с жужжанием прилетали в лицо и ударяли по коже. Люди вскрикивали и вздрагивали.

Я до сих пор наблюдаю этот трюк в действии. А также игру с размерами, когда ты превращаешься в великана, а твой напарник становится крошкой и идет по твоей руке, или когда в полу появляется дыра, а ты боишься на нее наступить, даже зная, что она не настоящая. (Этот трюк с дырой придумал Мел Слейтер.) Джереми Бейленсон как-то отметил, что трюк с дырой в полу стал одной из узнаваемых ассоциаций с виртуальной реальностью, подобно тому как прибывающий поезд ассоциируется с братьями Люмьер.

За несколько лет практики мы набили руку и научились вводить гостей в курс дела настолько быстро, что у них появлялось ощущение, что они всегда знали все сами. Мы потеряли всякий стыд. В помещении находились скрытые от глаз люди, которые подбадривали гостей, когда те делали первые неуверенные шаги по виртуальной реальности.

Как ни сложно поверить в это современным любителям виртуальной реальности, рассматривающим старые видео, наши демонстрационные показы были захватывающими.

Сейчас виртуальная реальность стала дешевой и широко распространенной, так что культура демонстрационных показов начинает отмирать. Люди испытывают виртуальную реальность у себя дома или где-то еще без сопровождения ее создателей. Стоит взять себе за правило получать удовольствие от культуры демонстрационных показов, пока она еще живет в учебных классах, на торговых выставках или презентациях новых проектов.

Самый лучший трюк для усовершенствования виртуальной реальности – тайком принести в помещение настоящие цветы, пока гости находятся внутри виртуальной реальности. Когда они выходят наружу, то воспринимают цветок так, как будто впервые его увидели. Самая таинственная магия виртуальной реальности всегда вершится в конце демонстрационного показа.

Мировое искусство

Поскольку основными клиентами VPL были промышленные компании и научно-исследовательские учреждения, мы создавали в основном утилитарные, а не фантастические виртуальные миры. Благодаря им можно было научиться проводить хирургическую операцию на колене, ремонтировать двигатель истребителя, проектировать кухни. И хотя уровень графики находился в зачаточном состоянии, уровень усвоения навыков оставался беспрецедентно высоким.

Но многие из нас хотели странностей. Так что мы приняли вызов и создали несколько странных миров исключительно для удовольствия, хотя выкроить время на их создание было непросто.

Мне нравилось наделять чертами зверей изначально неодушевленные объекты. У облаков и письменных столов появлялись хвосты, которыми они игриво виляли. Детали моих миров отражали пользователя тонко и неожиданно, стирая границы между аватаром и средой. Люстра могла раскачиваться в зависимости от того, как человек пожимает плечами, где-то на грани восприятия, так, что это невозможно было осознать. Цвета всегда медленно менялись. Можно было обнаружить, что ты постепенно уменьшаешься или увеличиваешься в размерах. Вспоминая Земную станцию, я отказывался встраивать в свои виртуальные миры какие бы то ни было прямолинейные элементы.

Сорок первое определение VR: учебный симулятор вооружения информационной эры.

Один из миров мы представили на конференции SIGGRAPH, и в нем маленькая дочка Энн и Янга превратилась в аватар чайника – того самого знаменитого чайника[101] – прямо перед многочисленной публикой. Да, она спела при этом «Я маленький чайничек». У нас не было ни стыда ни совести.

Энн была абсолютной повелительницей причуд. Например, она создала забавный и зрелищный мир по «Алисе в Стране чудес». В этом мире можно было забежать в рот Белого Кролика. Мир был основан на оригинальных иллюстрациях Джона Тенниела, с любовью переработанных по принципу бутылки Кляйна[102].

Сейчас в Сан-Франциско селфи-штатив не развернешь так, чтобы в кадр не попали люди, основавшие собственные проекты в области виртуальной реальности. Иногда они спрашивают, что я думаю о проектировании виртуальных миров, и, как вы уже могли догадаться, я предпочитаю не давать никаких ответов.

Советы проектировщикам и визуальным оформителям виртуальной реальности

a) Главнейшее полотно, с которым вы работаете, – не виртуальный мир, а сенсомоторная петля пользователя. Растягивайте ее, сжимайте, перекручивайте, переплетайте с сенсомоторными петлями других людей.

б) Ставьте биологическое движение превыше строгих элементов пользовательского интерфейса – он не учитывает большинство действий, которые совершает тело. Самый главный виновник всех бед – кнопка. Избегайте кнопок. Используйте непрерывный контроль.

в) У нас уже есть ряд клише для виртуальной реальности, так что вам пора начать избегать их. Хватит уже люков и предметов, летящих в лицо или меняющих форму, стоит от них отвернуться. Или же используйте клише, но поставьте перед ними более глобальные цели.

г) Испытайте свой мир на разных людях. А еще лучше пригласите разных людей в свою команду. Культурный опыт, возраст, пол и манера восприятия куда больше влияют на отношение людей к виртуальной реальности, чем к другим мультимедийным технологиям. Убедитесь, что вы понимаете, как ваш проект впишется в более широкую картину мира людей, потому что это единственная сцена действия, где это будет иметь значение.

д) В дополнение к предыдущему правилу: наука VR еще молода, так что всегда спрашивайте себя, для кого предназначена виртуальная реальность. Если вам кажется, что она лучше подходит для мужчин, задумайтесь, не потому ли так вышло, что протестированные виртуальные миры были спроектированы мужчинами.

е) Вы изменяете развитие событий внутри не виртуального мира, а реального; именно в нем человек знакомится с вашим проектом, а потом с ним расстается. Это происходит, когда человек надевает шлем, делает то, что должен сделать, а затем снимает шлем. Подумайте о его опыте. Чего ожидает этот человек перед входом? Каким будет для него выход из VR?

ж) Не ищите легких путей и не пытайтесь достичь всего только с помощью своих разработок.

з) Подумайте о других людях, которые находятся рядом, но не в виртуальном мире. Будут ли они частью опыта? Видят ли они то, что видят люди, погруженные в виртуальную реальность, на традиционном экране? Есть ли что-то общее между людьми внутри и снаружи?

и) Боритесь с импульсами, которые усвоили в киношколе. Виртуальная реальность не кино. Вот лишь один пример: в фильме зритель становится невидимым, но в виртуальной реальности этого не происходит. Виртуальный мир, по которому можно передвигаться, менее важен, чем тело пользователя. Что человек увидит, посмотрев на свою руку? А что отразится в зеркале? Если ответы шаблонные – не главные для истории – вы еще не занимаетесь проектировкой виртуальной реальности.

к) Боритесь с импульсами, которые усвоили благодаря компьютерным играм. Вот вам еще пример: игра, в которую интересно играть на традиционном экране, может оказаться унылой и разобщающей в шлеме виртуальной реальности. Человек в VR – нечто большее, чем игровые объекты на экране, но меньшее, чем окружающая его обстановка игры. Так что нужно изменить расчет персонального статуса, он отличается от обычной игры о погоне, перестрелках и героизме.

л) У пользователей должна быть возможность оставить отметину, продавить Вселенную. Иначе они не будут присутствовать полностью, а это будет означать, что в проектировании виртуального мира вы не преуспели.

м) Не думайте, что все должно быть автоматизировано и подчиняться строгим алгоритмам. Что, если в вашем мире есть прекрасная ниша для выступающих вживую или через интернет музыкантов; может быть, у них даже будет возможность получать за это деньги?

н) Продумайте как следует вопросы риска и безопасности. Если вы работаете со шлемом, закрепленным с помощью кабеля, подумайте о том, нет ли вероятности, что пользователь наступит на кабель. Такой риск появляется, даже когда люди сидят на месте. Например, не позволяйте им постоянно вращаться в одном направлении. Будьте честны с самими собой и вашими пользователями. Если проект вызывает ощущение, похожее на укачивание, предупредите людей о том, что им не стоит садиться за руль некоторое время после выхода из виртуальной реальности.

о) Озаботьтесь вопросом расстановки сил и возможности некорректного пользования. Но не в ущерб отважным мыслям о том, как сделать будущее лучше. Будьте пессимистом в тактике и оптимистом в стратегии.

п) Необязательно соглашаться со мной или с кем-либо еще. Думайте сами.

Флаги расставлены

Я часто слышу о том, что это я ввел в обращение термин «виртуальная реальность». Верно это или нет, зависит от вашего отношения к границам между контекстом, языком и историей. Существует замечательный аргумент в пользу того, что этот термин придумал не я.

До начала Второй мировой войны радикально настроенный драматург Антонен Арто использовал фразу réalité virtuelle в дискуссии о «театре жестокости», под которым Арто имел в виду невербальную форму театра, обладающую достаточной силой, чтобы поднять из глубин души человеческий опыт и понимание, недоступное слову.

Я начал использовать эту фразу до того, как узнал об Арто, но не мог не порадоваться такой связи поколений. Современные любители виртуальной реальности были бы поражены, почитав Сьюзен Лангер (которая говорила о «виртуальном мире» в 1950-х годах) или Арто.

Ведутся и другие споры о происхождении основных терминов, связанных со сферой виртуальной реальности. Я прекрасно помню, что писатель-фантаст Нил Стивенсон ввел в обращение термин «аватар» – разумеется, не само слово, у которого гораздо более древнее происхождение, уходящее корнями в индуизм, но именно термин, обозначающий тело человека внутри виртуальной реальности. И все же очевидный конфликт претензий существует.

«Виртуальная реальность» – не просто термин, означающий то, чему он служит крайне поверхностным описанием. Сейчас кажется невероятным то, как в 1980-е годы люди воевали из-за слов. Терминология была важна как знак принадлежности к общности.

Можно партизански провести заседание секции на конференции, назвав ее «виртуальная среда», а не «виртуальная реальность», и наоборот. Также существовали целые лагеря сторонников терминов «синтетическая реальность» и «искусственное присутствие», но я уже не помню, кто в чьем лагере был. В ретроспективе сложно поверить, что кто-то придавал значение таким вещам.

Майрон Крюгер, еще один первопроходец нашей сферы, предпочитал термин «искусственная реальность». В 1970-х годах он так обрабатывал на телеэкране изображения контуров человеческих тел в режиме реального времени, чтобы они могли взаимодействовать с искусственными объектами. Это была выдающаяся работа, предвосхитившая современные режимы взаимодействия, например те, которые мы используем в сенсорах Kinect.

Сорок второе определение VR: цифровой кукольный театр.

Термин «виртуальная среда» ассоциировался с местами, где творили «большую науку», например НАСА, так что он часто встречается в официальной литературе того периода. Его мог ввести в обращение работавший в НАСА Скотт Фишер.

Термин «телеприсутствие» означал такое подключение к роботу, при котором вы испытывали ощущения, как если бы сами были этим роботом или хотя бы находились с ним в одном месте. Научное сообщество по изучению телеприсутствия было основано еще во времена аналоговой связи, задолго до Айве-на Сазерленда и даже Алана Тьюринга. Позже этот термин получил более широкое толкование и подразумевал уже и взаимодействие в виртуальной реальности, напоминавшее общение по Skype или смешанную реальность.

Термин «телесуществование» вошел в обращение благодаря замечательному японскому первопроходцу в этой области Сусуму Тати. Он подразумевает как телеприсутствие, так и виртуальную реальность.

Жаль, что я не помню, когда именно начал использовать термин «виртуальная реальность». Это было в 1970-е годы, еще до того, как я приехал в Кремниевую долину, и эта фраза была для меня одновременно и Полярной звездой, и визитной карточкой новичка.

Мне нравился термин «виртуальная реальность» из-за впечатления присутствия в виртуальном мире, но больше всего из-за того, что внутри него вместе с тобой могли быть и другие люди. В техносреде слово «реальность» могло послужить социальной версией предложенного Айвеном Сазерлендом слова «мир».

Хиппи 1970-х годов были одержимы идеей «реальности консенсуса». Меня всегда бесила сентиментальная философия нью-эйдж, наверное потому, что когда мне отказывает способность мыслить ясно, я рискую в нее скатиться. В 1970-е годы мне часто рассказывали, как все вокруг изменится, если все люди разом поверят во что-то. Небо станет фиолетовым, а коровы научатся летать. Реальность они воспринимали как проект коллективной мечты, а трагедии были виной тех, кто мечтал плохо.

Мне казалось, что недооценка реальности приведет к непониманию: если мысли всех и каждого могут менять мир, то. возможно, он станет умнее и добрее, но будет очень нелегко узнать, о чем люди мечтают или думают на самом деле. Когда стремишься сделать мир лучше, неизбежно сталкиваешься с проблемами.

Те, кто по-настоящему верил в это, требовали, чтобы мы все мечтали о социализме, но затем требования сменились на мечты о либертарианстве, а затем – на поддержку идеи предполагаемого превосходства искусственного разума. Никто не готов признать, что идеальную мечту еще никто не сформулировал, а может, ее никогда и не существовало.

Как бы то ни было, слово «реальность» не единожды упоминалось в утопических рассуждениях 1970-х годов, и мне нравилось, как оно звучит, даже если меня не устраивал весь сопровождающий его культурный багаж.

Насколько мне известно, я также ввел в обращение термин «смешанная реальность»[103].

Однако когда инженер одного из наших крупнейших заказчиков, Boeing, просто влюбился в термин «дополненная реальность», мы были рады использовать этот термин. Но мне все же нравилось говорить «смешанная». А может, «перемешанная»?

Сейчас «дополненная» означает, что вы видите мир с пояснениями, а «смешанная» – что вы видите дополнительные объекты, которые кажутся реальными.

Термин «виртуальная реальность» имел значение еще и для создания бренда, поскольку изначально ассоциировался с VPL Research. Но не всем в VPL это нравилось. Чак, наш самый главный хакер, считал, что эта фраза напоминает «рекреационный транспорт». «Звучит так, как будто мы хотим запихнуть пожилых людей в имитации, чтобы они нам не докучали». Надеюсь, что на этот счет он окажется неправ.

В любом случае вот еще одно определение:

Прозвище разошлось

Через много лет после описываемых в книге событий в осеннем выпуске «Whole Earth Review» за 1999 год были опубликованы мои рассуждения о широкой распространенности термина «виртуальная реальность», который в те времена означал довольно многое. Приведу слегка отредактированный фрагмент.

Несколько десятков лет назад я назвал одну из разновидностей пользовательского интерфейса «виртуальной реальностью». Два качества, социальное и соматическое, объединенные вместе, создали нечто очень непохожее на отдельный виртуальный мир. Виртуальная реальность была промежуточным пространством или средством связи между людьми; до ее появления эта роль принадлежала только физическому миру. Термин «реальность» был оправдан.

«Мир» возникает, когда сознание верит в постоянство того, что оно воспринимает. «Реальность» появляется, когда сознание верит в то, что в сознании других людей существует тот же самый мир. Без этого не установить коммуникацию и эмпатию. Затем добавьте соматический аспект: сознание может занимать отдельный мир, но тело живет в реальности. С помощью соматических интерфейсов VPL – перчаток и специальных костюмов – мы занимались проектированием как для тела, так и для сознания.

Фантазия поп-культуры

Отбросим сейчас в сторону собственно технологию и проследим за приключениями метафоры, когда она покидает лабораторию и отправляется в большой мир. Потенциал виртуальной реальности – настолько замечательная метафора, что отследить ее почти невозможно.

Вот далеко не полные данные анализа ассоциаций, связанных с VR, собранные летом 1999 года.

Преступное отклонение от правды: во время последней предвыборной кампании на пост президента США все четыре кандидата так или иначе обвинили соперников в том, что они «живут в виртуальной реальности». И это они еще были вежливы; в других дискуссиях они прибегали к куда более агрессивным выражениям[104]. «Виртуальная реальность» – отказ от продуманности и трезвомыслия, это обман, а не манипуляция.

Разносторонний, всеобъемлющий триумф творчества: на обложке компакт-диска Фрэнка Синатры красуется хвастливая надпись о том, что «Фрэнк создает виртуальную реальность, когда поет». В этом значении термин бессчетное количество раз используется в рекламе книг, фильмов и музыкальных записей.

Повсеместная отчужденность: отрыв от естественной реальности, произошедший в результате развития технологической цивилизации. В противоположность отрыву от работы в марксистском понимании, человек оторван от всей естественной жизни из-за дьявольской паутины, созданной средствами массовой информации и прочими вездесущими технологиями. Мне подарили магнитик на холодильник от Gen-X, стилизованный под 1950-е годы. На нем изображена семья с картины Нормана Роквелла, поверх которой идут слова «виртуальная реальность», написанные пугающим шрифтом. В этом контексте виртуальная реальность воспринимается так, как если бы люди, которые ненавидят телевидение и боятся его, видели в VR радикальную его разновидность.

Экстаз и прозрение, дарованные технологией: удивительно, но в своей первой большой статье об этой технологии Wall Street Journal назвал ее «электронным ЛСД».

Трансцендентное видение, ставшее возможным благодаря технологии: в голливудских сценариях виртуальную реальность часто показывают как устройство, с помощью которого персонаж может передать избранным свое знание. По замыслу сценариста, человек в очках виртуальной реальности видит дальше. В начале существования виртуальной реальности («Газонокосильщик») это знание часто даровало власть над миром или проницательность, помогающую расследовать преступления, а в более современных воплощениях («Матрица») главный герой использует способность к побегу в виртуальную реальность для того, чтобы стать фигурой масштаба Христа или Будды, личности, которая намного мудрее простых смертных.

Неоднозначность в основе метафоры

А теперь посмотрим, почему метафора технологии пользовательского интерфейса приобрела такую неимоверную популярность и резонанс? Думаю, причина в том, что благодаря виртуальной реальности возникают неразрешимые загадки о статусе компьютеров и прочих цифровых технологий.

Специалисты в области компьютерной науки могут считать весь мир одним большим компьютером или собранием организмов-алгоритмов, которые играют роли деревьев или людей. Они развлекают общественность вопросом: есть ли отличия между реальностью и очень хорошим компьютером?

Это объясняет обе стороны виртуальной реальности. VR трансцендентна, поскольку если реальность цифровая, то она программируема. Возможным становится что угодно. Можно наслаждаться Вселенной, которая так же изменчива, как и сновидения, но при этом находиться в ней вместе с другими людьми, а не быть запертым в собственной голове. Ко всему прочему, дерево всегда может превратиться в сверкающий водопад.

С другой стороны, если реальность цифровая, то все, что в ней находится, однообразно. Тут же развивается клаустрофобия: бит есть бит. Наблюдая за тем, как дерево превращается в водопад, вы осознаете, что нет ничего особенного в том, что биты могут быть деревом или водопадом, и в том, что ты – это ты.

Вечеринка

У нас было пространство для вечеринок; целая культурная инфраструктура, подключенная к виртуальной реальности. Мне немного больно о ней вспоминать, потому что я чувствую смущение и неловкость. Это было примерно как если бы люди, мечтающие о полетах в космос, залезли в самодельный космический корабль посреди пустыни, потому что построить настоящий космический корабль в их время невозможно.

На обычной вечеринке нельзя было подключиться к виртуальной реальности, потому что оборудование было редким и дорогим. Вместо этого люди, претендующие на роль гуру, говорили о виртуальной реальности. Они выступали один за другим вперемешку с музыкантами, игравшими песни о виртуальной реальности. Добавьте к этому причудливые декорации, странные места – все это наводило на мысли о том, какой может стать VR.

Этот старый мир умозрительной одержимости виртуальной реальностью, психоделическая обстановка вечеринок в технологичном стиле превратились в современный фестиваль Burning Man, или, по крайней мере, в то, что Burning Man представляет собой по ночам, когда не видно гор, а лишь мерцающие огоньки человеческих изобретений. Имитация того, что получилось бы, если бы реальность удалось имитировать полностью; имитация имитации.

Воспоминания о тех тематических вечеринках вызывают у меня ощущение вины и злости. Злости – из-за того, что там развелось множество гуру, которые постоянно изводили меня своими нападками, потому что хотели как-то выделиться. Это был обычный невнятный микромир людей искусства или интеллектуалов, в котором царили ревность и желание подставить другого, хотя ставки были до смешного низкими. Я установил товарищеские отношения с людьми, которые занимались разработкой технологий виртуальной реальности, но среди выступающих было множество тех, кто занимался обычной бесполезной саморекламой. Шарлатаны, которые толкали со сцены фальшивые лекарства, и прочие мелкие жулики.

Вины – из-за того, что были там и вполне симпатичные молодые люди, которые придавали большое значение тому, что происходило на сцене, и считали ее своего рода образом жизни. Среди них было много тех, кто не постеснялся обвинить меня в предательстве, когда я в конце концов перестал там появляться.

На меня начали оказывать сильнейшее социальное давление, требуя показывать демоверсии виртуальной реальности на тематических вечеринках. Изредка, на больших мероприятиях, VPL могла позволить небольшим группкам участников посмотреть демоверсии. Но большое мероприятие происходило обычно на территории бывшей фабрики, на заброшенной паромной переправе или еще в каком-нибудь жутком месте, и лишь несколько человек за раз могли заехать оттуда на секретном фургоне в расположенные у залива офисы VPL.

Вскоре образовалась клика выступающих и музыкальных групп. (Моя любимая группа называлась D’Cuckoo. Линда Джейкобсон была моим любимым представителем Большой женской сети и экспертов в области виртуальной реальности.) Мир тематических вечеринок соприкасался с миром психоделики и выступлений Grateful Dead; он объединил в себе целую кучу утопически настроенных команд и культов со всей Области залива.

Сорок третье определение VR: новая разновидность искусства, которая должна освободиться от оков индустрии игр, кинематографа, традиционного ПО, властных структур новой экономики и, возможно, даже идей ее первопроходцев.

В полуразвалившемся деревянном особняке девятнадцатого века, который обладал особым шармом дома с привидениями и стоял вверх по течению небольшого ручья в холмах Беркли, жил небольшой кружок людей, печатавших психоделические журналы эзотерической тематики. Они адаптировались к эстетике тематических вечеринок о виртуальной реальности, придумали технический журнал в психоделическом стиле и назвали его «Mondo 2000». (Число 2000 отражало невероятно далекое, несомненно непостижимое и ужасающее будущее.)

«Mondo» стал прототипом узнаваемого стиля молодых да ранних Кремниевой долины. Ярко раскрашенная психоделическая дурь. Абсурдные стишки обо всем новом, что происходит в мире. Раздутые до предела детсадовские фантазии о супер-способностях. Разумеется, когда вышел первый номер «Wired», он выглядел как компиляция из «Mondo», но он был классным; люди, стоявшие у истоков «Wired», входили в этот кружок[105].

Отскочите от женщины

Угадайте, кто жил в одном доме с создателями «Mondo»? Та самая женщина, которую я встретил в Кембридже и на которой затем женился.

Всего через несколько лет после нашей встречи в Массачусетском технологическом я стал известным человеком. Мое лицо появлялось на обложках журналов, обо мне задавали вопросы в телевикторине «Рискуй!». Я внезапно оказался в игре.

Она прошептала: «Ты начнешь революцию в истории всего человечества. Ты изменишь коммуникацию, любовь и искусство. Я буду на твоей стороне».

Мы поженились. Это было, пожалуй, самой большой ошибкой в моей жизни.

Мне особенно сложно восстанавливать в памяти диалоги с ней, потому что я постоянно вздрагиваю. Чем я тогда занимался?

Существует прослойка мужчин и женщин с высоким самомнением, которые заставляют друг друга чувствовать, что они по-настоящему важны. Когда ко мне пришла известность, я своими глазами увидел и на себе прочувствовал, что такое водоворот секса и власти; скрытый мир бьющихся друг с другом титанов, китов и гигантских кальмаров. Молодые женщины проводили часы, прихорашиваясь, чтобы влиятельные мужчины почувствовали себя легендарными героями. Конечно, эти красотки рассчитывали на то, что и им перепадет какая-нибудь малость.

Позже я познакомился с другими женщинами, игравшими в эту игру, но в этот раз уже как друг, а не как участник битвы. Они часто были хорошо образованными и вполне могли позаботиться о себе сами, но даже в этом случае иногда сталкивались с тем, что от власти старых, как мир, штампов никуда не деться. Одна моя знакомая некоторое время пользовалась расположением Дональда Трампа. «С ним я чувствую себя в безопасности», – говорила она. Он отвратительно обращался с ней и грубо прогнал.

Но я рассказываю о своей жизни, и правда в том, что в конце 1980-х годов я переживал моменты абсолютной самовлюбленности. Я просил восхищаться мной.

Когда романтика и чувство собственной важности сливаются воедино, они перекраивают реальность и даже восприятие людей, которые тебя окружают. Как знаменитое «поле искажения реальности» Стива Джобса.

Это была даже не страсть, а нечто более сильное; глубоко укоренившаяся древняя хватка. Я как будто открыл у себя скрытый сексуальный орган, который связал меня со знаменитыми историческими деятелями и благодаря которому я оказался причислен к их бессмертной когорте. Демоны тщеславия превращаются в чудовище-искусителя, которое захватывает тебя и говорит: «Это великие завоеватели и ученые, чьи имена мы помним, и ты достигнешь их величия».

Это было настолько тупо, что я едва могу об этом говорить, но пересиливаю себя, так как надеюсь, что, если укажу на эту пропасть, это поможет кому-нибудь разрушить чары. Интересно, что тогда помогло мне самому.

Какое-то время я жил с ней в доме, где печатали «Mondo». А потом она очень сильно поцапалась с главным редактором Квин Мю, занявшей большинство холодильников образцами какой-то субстанции, которую она сама называла ядом тарантула. Сам уже не помню, какой эффект эта штука должна была оказывать. Как сказала моя жена, «если бы миром правили женщины, войн стало бы намного меньше, а вот отравлений куда больше».

Мы переехали в роскошный дом, стилизованный под греческий храм и украшенный гирляндами. Его построили поклонники Айседоры Дункан[106]. В то время мы жили как в одной из картин Максфилда Пэрриша[107]. Прекрасное зрелище пестрой экзотики. Затем мы некоторое время жили в дорогом и эффектном доме с видом на Сан-Франциско; он выглядел как декорация к фильму, настоящее святилище значимости.

Она хотела свадьбу, но говорила об этом так, словно это была награда для меня, момент посадки самолета, флеш-рояль. По прошествии многих лет я не склонен считать ее отрицательным персонажем, скорее жертвой, которая провалилась в глубокую яму, выкопанную травматическим опытом и традицией. В ней возник комически утрированный персонаж авантюристки, архетип, подобранный на главную роль; я полагаю, этот персонаж был зеркальным отражением тупого тщеславного чудовища, которое зародилось в моей душе. Однажды ее демоны притащили моих демонов в суд, и, хотя со стороны мы выглядели счастливой парой, я всю церемонию проплакал от стыда и ярости. И я, и она проиграли битву с жуткими псевдожеланиями, доставшимися нам в наследство.

Был ли этот брак полной ерундой? Не совсем.

Влюбленность может существовать отдельно от страсти. Она может состоять из нарциссизма, амбиций и непрожитых моментов детского опыта. Текстура моей жизни стала плотной; насыщенные цвета, сладкие ароматы, способные оглушить. Сейчас я вспоминаю эти чувства как теорию, структуру, фон для светлых моментов любопытства, которые уже никогда не вернутся.

Самым выдающимся в моем странном и коротком первом браке было то, что, пройдя через весь этот опыт самопожертвования во имя страсти, но не чувствуя настоящего влечения к ее объекту, я ощутил чистую форму. Если выражаться занудно, то я почувствовал чистую силу романтической влюбленности, как если бы она была математическим вычислением, генной инженерией, которая формирует нас и создает будущее жизни. Влюбленность может быть туманом, который скоро развеется, но что-то в ней есть: переплетение с жизненным предопределением, миллиарды ее лет, огромная структура, в которой ты крошечный бутон или частичка грунта для следующего бутона.

Но каждый маленький бутон хоть немного, но влияет на миллионы лет цветения. Романическое влечение может превращать нас в беспомощных дураков, но мы также и творим благодаря ему; мы – художники Вселенной. Я это прочувствовал. Возможно, этот жуткий опыт стоил того.

Темное происхождение Dark Lineage

В 1980-е годы появилось новое литературное направление, посвященное виртуальной реальности, – киберпанк. На мой взгляд, оно было продолжением рассказа «Машина останавливается» («The Machine Stops») Э. М. Фостера. Как правило, это были мрачные тексты и поучительные истории.

Персонажи зачастую обманывали и манипулировали друг другом или барахтались в болоте экзистенциальной тоски. Вер-нор Виндж написал сборник рассказов «Истинные имена» («True Names»), а чуть позже вышел «Нейромант» («Neuromancer») Уильяма Гибсона.

Я обожал «Нейромант», но у меня возникла нелепая идея, что я рожден, чтобы добавить яркости в киберпанк-движение. Будет нелегко восстановить из завалов памяти мой давнишний разговор с Биллом, но я все же попробую.

– Это привлекает людей, даже если должно их отталкивать, – говорил я.

Билл охотно поддерживал разговор на эту тему. Его акцент до сих пор выдавал уроженца Теннесси, но жизнь в Канаде слегка сгладила его.

– Джарон, это не математический расчет книжки. Она выходит на свет. В детстве мне снес крышу «Голый завтрак» («Naked Lunch»), и я пытаюсь представить себе ребенка, которому так же снесет крышу «Нейромант».

– «Нейромант» определенно сносит крышу более юным версиям тебя самого, это даже не вопрос. Но ты бы не мог попробовать написать про более позитивное будущее, что-то вдохновляющее? Ведь то, о чем ты пишешь, делает все это привлекательным, а это очень плохо!

– Я мог бы, Джарон, но так уж у меня выходит.

– Меня просто беспокоит, что темная сторона никогда не служит предупреждением, когда дело касается компьютеров в фантастике. Вся эта чернуха преподносится как что-то крутое, и люди хотят этого.

– Моя работа – не исправлять человечество. Предоставь это им самим. Кроме того, ты уже воплощаешь эту цель.

– О, спасибо.

– Если бы мне пришлось делать это снова, я бы попытался; запустил бы проект виртуальной реальности, а не писал бы романы.

– Можешь прийти и поработать с нами.

– Э-э-э…

В то время я не имел ни малейшего понятия, насколько это трудно – написать приемлемую книгу, а уж хорошую – и того труднее. Лучше бы я оставил Билла в покое.

Появились и другие авторы, пишущие в жанре киберпанк. Брюс Стерлинг, похожий на молодого Хемингуэя, растягивавший слова на техасский манер. Нил Стивенсон был нашим аполлоническим гуманитарием.

Если будете внимательны, то найдете и мои камео в ранних киберпанк-романах. Моя голова могла проплывать мимо вас.

Льстивое зеркало

С появлением киберпанка художественные сюжеты о виртуальной реальности стали мрачными. Вспомните трилогию «Матрица». Меж тем журналисты, наоборот, склонялись к безудержному позитиву.

Благодаря виртуальной реальности появилось новое поколение журналистов, таких как Стивен Леви, Говард Рейнгольд, Люк Санте и Кен Гоффман, он же Р. У. Сириус из «Mondo 2000». Я расскажу лишь о двух знаковых людях, которые стали мне очень дороги: Кевине Келли и Джоне Перри Барлоу.

Кевин – пример близкого друга, с которым я не согласен по всем вопросам. Когда мы познакомились, он редактировал и писал статьи, связанные с миром Стюарта Бранда, позже он стал первым главным редактором Wired.

Кевин считает, что объекты, которые мы воспринимаем как существующие в программе, существуют на самом деле. Я не согласен. Он верит в искусственный интеллект и в то, что ноосфера не просто есть налицо, но и могла бы обрести что-то вроде самоопределения в наше время, когда компьютеры объединены в сеть. И с этим я не согласен. Кевин считает, что технология – это сверхсущество, которому нужны вещи. Он видит в этом сверхсуществе свое изящество. Я с радостью написал рекламную аннотацию для его книги «Чего хотят технологии» («What Technology Wants») и начал с того, что это лучшее изложение философии, которую я не разделяю.

Кевин помнит о том, что наши идеи пришли к нам три минуты назад по меркам Вселенной и нам не стоит считать собственные мысли о программировании священными. Это свободный от предубеждений человек с чувством юмора.

Сорок четвертое определение VR: термин, который вы могли использовать в 1980-е годы, если были одним из этих чудаков из VPL Research.

Джон Перри Барлоу говорит, что превосходно помнит, как встретил меня на каком-то сборище хакеров, но я могу доказать, что не приходил туда. Это странно, потому что он превосходно помнит практически все, а я, наоборот, человек, живущий в тумане.

Мы с Барлоу быстро сблизились; у нас было много общего. У него было ранчо в Вайоминге, и он, как и я сам, находил все сложности городской жизни пустой показухой. Мы обожали читать и писать, что в технической среде было более экзотично, чем должно бы быть. Барлоу работал в музыкальном бизнесе, так что и в этой среде у нас были общие друзья.

Он писал тексты песен для Grateful Dead, которые были в те времена больше чем просто группой. Для фанатов они были стилем жизни. Так что Барлоу уважали, и он жил, чувствуя почтение к себе.

У нас был разный подход к общению. Барлоу жил так, как будто его всегда снимали на камеру, – собирал вокруг себя поклонников, заботился о том, чтобы каждое его высказывание стало памятным. Дамский угодник, он всегда разрабатывал стратегии.

Я отказывался участвовать в представлениях Барлоу и всегда встречался с ним или один на один, или в обществе одного-двух человек, которые были настоящими друзьями, а не поклонниками. В итоге мы с Барлоу сблизились, и я понял, что просто обожаю его.

Барлоу написал о виртуальной реальности в характерном для сенсационной журналистики стиле. Вышло забавно. Позже он поддержал растущую популярность одной общепризнанной цифровой утопии.

Такое развитие было для меня сложным.

В «Нейроманте» виртуальная реальность называлась киберпространством; напомню, что тогда существовало правило, согласно которому каждый называл ее как хотел.

Барлоу воспользовался термином Билла Гибсона и творчески переработал его. Он называл кибепространством то, что понимал под реальностью битов.

Позже, в середине 1990-х, Барлоу написал декларацию независимости киберпространства, которое напоминало ему новый Дикий Запад, но было бесконечным и навсегда недоступным для правительства, своего рода либертарианским раем.

Я считаю новое определение киберпространства от Барлоу ошибочным, но это не то, о чем стоит спорить. Всем нашим идеям с лихвой хватало места. Я не хотел, чтобы в них произошел «раскол», и свел на нет старания марксистов. Но Барлоу был организатором. В итоге он поставил меня в положение, когда мне пришлось делать выбор.

Глава 19

Как мы заложили основу на будущее

Виртуальные права, но не виртуальные экономические права

В 1990 году меня пригласили пообедать в мексиканском ресторане в Мишен Дистрикт в Сан-Франциско и предложили основать организацию, которая выступала бы за защиту прав в области компьютерных технологий. Чак, главный хакер VPL, и я отправились на встречу с Митчем Капором, Джоном Гилмором и Барлоу. Позже эти трое основали Фонд электронных рубежей. Но я не присоединился к ним. (Чак был слишком занят написанием кода, чтобы обращать внимание на кого бы то ни было.) В то время я не говорил почему; просто не был готов посвящать в свои сомнения дорогих мне друзей. Я поддерживаю большую часть того, чем занимается Фонд, но только не философию, которая лежит в основе его деятельности.

Фонд электронных рубежей стремился поддерживать «приватность», например право на криптостойкое шифрование, но не собирался предотвращать копирование другими чужой информации.

Самым первым примером тому стала музыка. Возникла новая утопия, в рамках которой музыка, которую до этого легально копировали с выплатой авторских отчислений, теперь распространялась «бесплатно».

Мне показалось, что нельзя добиться приватности, не создав также новую форму частной собственности в информационном пространстве. Это и есть предназначение частной собственности.

Вокруг личности должно существовать некое пространство, где она может быть личностью. Если что-то, чем вы делитесь, внезапно становится всеобщим достоянием из-за кого-то, кто смог купить себе большой и мощный компьютер, подключенный к сети, вы обречены на то, чтобы стать рабом информации, за которым ведется шпионская слежка. Защита абстрактных прав без учета прав экономических будет не чем иным, как жестокой шуткой, которую мы сыграем с теми, кого оставим без внимания.

Я заявил, что если музыка станет «бесплатной», это приведет к тому, что, когда автоматизация распространится широко, люди не смогут зарабатывать себе на жизнь. Если информация станет единственной оставшейся ценностью (когда наступит время свалить весь труд на роботов) и при этом информация будет «бесплатной», то обычные люди потеряют свою ценность с экономической точки зрения.

Разумеется, такое восприятие роботов, выполняющих работу, ложное, потому что роботы не делают ничего по собственной воле и даже не существуют отдельно от людей. Мои рациональные взгляды на роботов и искусственный интеллект настолько важны для повествования, что я изложу их двумя разными способами. Дальше я вспомню, как спорил на эту тему, а с моими нынешними мыслями по этому вопросу можно ознакомиться в приложении 3.

Основная проблема в том, что к 1990 году цифровой идеализм дошел до абсурда. Центром организации наших цифровых систем стали биты, а не люди, а ведь только благодаря им биты хоть что-то значат.

Легкий путь к мировому господству

В начале 1990-х годов возникла и стала быстро развиваться онлайн-структура, названная Всемирной паутиной. Когда внутри цифровой сети побеждает проектирование, оно, как правило, стремится удержать первенство. Когда WWW только зарождалась, уже было ясно, что скоро она затянет нас всех.

Причиной тому стало снижение стандартов, по крайней мере с моей точки зрения. Всемирная паутина ввела небольшое изменение в проектировку сети, которое сделало ее идеальным двигателем «киберпространственного» образа мышления.

До нее данные об источнике сетевой информации нужно было сохранять, так что любую информацию, к которой предоставлялся доступ онлайн, можно было отследить. И эта связь работала в обе стороны. Если один человек скачивал файл, тот, кто его выложил в общий доступ, мог узнать, кто его скачивает[108]. Таким образом, все, что скачивалось, было согласовано, творчество могло оплачиваться, а мошенников можно было вычислить.

Такая архитектура была ориентирована на людей, а не на данные. В копировании информации никогда не было необходимости, поскольку всегда можно было отследить ее источник, связанный с человеком. Копирование фактически считалось преступлением против эффективности.

Тим Бернерс-Ли с появлением Всемирной паутины избрал новый подход, который проще было принять в краткосрочной перспективе, но в долгосрочной мы дорого за него поплатились. Человек просто получал ссылку на информацию онлайн, и она вела лишь в одном направлении. Никто не знал, копируется ли информация. Творчество никак не оплачивалось. Согласованность терялась. Жулики прятались.

Но подход Тима было легко освоить. Без каких-либо ограничений, поддержания связи или ответственности перед кем бы то ни было можно было сделать сайт и разместить на нем подборки материалов, созданных другими людьми.

Выражаясь современным языком, Всемирная паутина стала вирусной. В те времена так не говорили. Слова «вирусный» и «разрушительный» звучали негативно и неконструктивно. Мы еще не загипнотизировали себя техническим жаргоном Мёбиуса и Оруэлла. Теперь мы в состоянии точно описать свои действия, но притворяемся, что иронизируем, чтобы относиться к себе лучше. Стоит ли нам назвать эту манеру выражаться «неоченьской»?

Помню, как просматривал первые веб-страницы вместе с сотрудниками Xerox PARC и Тедом Нельсоном. «Просто не верится, что кто-то проектирует сеть с односторонней связью». Такова была всеобщая оценка; это было жульничество. Но в только зарождающейся Всемирной паутине присутствовала и несомненная динамика, и ее было больше, чем где бы то ни было.

Сорок пятое определение VR: ориентированное на человека эмпирическое воплощение цифровой технологии, которое, вероятно, поможет основать такую цифровую экономику, в которой реальные люди будут ценны.

Мы, технари, все как один безропотно согласились; мы позволили создать онлайн-сети и сделать их искусственно загадочными, исключив из них обратную связь. Может быть, мы боялись, что понятный интернет будет несоразмерен нашей способности удивляться, как уже было когда-то давно, так что выбрали непонятный и непостижимый интернет.

Но при отсутствии двусторонней связи мы лишились возможности понимать, что на что указывает; так нечто целиком и полностью созданное человеком стало густыми дебрями. Дикий Запад возродился! Но он был искусственным.

Сначала мы испытывали чувство вины, пользуясь Всемирной паутиной. Людям, выросшим, когда Паутины не существовало, трудно представить себе это чувство.

Через много лет такие компании, как Google и Facebook, начнут получать многомиллионную прибыль за сервисы, которые будут отслеживать то, что должно было отслеживаться с самого начала.

Я ни в коем случае не критикую Тима Бернерса-Ли. Я уважаю и восхищаюсь им. Он не планировал захватить власть над миром; он хотел лишь помочь физикам в лаборатории.

Несмотря на чувство вины, рассвет Всемирной паутины воспринимался как чудо. Я много говорил об этом в своих лекциях. Это первый раз за всю историю человечества, когда миллионы людей смогли объединиться и сделать что-то не по принуждению, не из соображений выгоды, а исключительно потому, что считали свой проект стоящим. Конечно, по прошествии многих лет можно сказать, что в их мотивах была доля тщеславия, но все же какой это выдающийся момент – поддержать хотя бы проблеск оптимизма по отношению к нашему виду! Если бы Всемирную паутину можно было наполнить внезапно, то, может быть, у нас получилось бы решить глобальные проблемы.

У меня до сих пор осталось это ощущение чуда, но его сильно приглушило вырождение идеи. Цена, которую мы заплатили, оказалась слишком высокой.

Микрогравитация

В самом начале популяризации интернета шли споры о том, считать ли опыт ощущений, полученный онлайн, случайным и ничего не значащим, или воспринимать его всерьез со всеми возможными последствиями. Первые знаковые для интернета фигуры, среди которых были Эстер Дайсон и Марвин Мински, выступали за небольшой комиссионный сбор для электронной почты. Если люди должны будут платить за пользование электронной почтой, даже если плата составит сущие гроши, крупные спамеры проиграют. И электронную почту будут ценить за то, что она собой представляет – большой проект множества людей, который стоит дорого.

Спор выиграли их критики, которые аргументировали тем, что введение даже небольшой платы поставит в невыгодное положение людей, у которых слишком мало денег для того, чтобы завести банковский счет, и были правы. Проблема в том, что очень многие хотели создать в интернете иллюзию невесомости.

Ради этой невесомости те, кто работает в сфере интернет-торговли, не будут платить налоги с продаж, как представители торговли реальной; облачные компании не будут нести никакой ответственности и не станут отслеживать, не зарабатывают ли они на мошенничестве и нарушении авторских прав. Подотчетность стала считаться обузой или помехой, поскольку она стоит денег; ее стали воспринимать как посягательство на невесомость.

Меж тем интернет был минималистичным, насколько это вообще возможно, чтобы предприниматели могли экспериментировать. Как едва возникший ресурс, интернет не давал зацепки за постоянные идентификационные данные пользователя, и не было ни единого способа провести транзакцию и выяснить, является ли пользователь тем, за кого он себя выдает. Сегодня все эти обязательные функции приходится выполнять частным компаниям вроде Facebook.

Сейчас мы наблюдаем просто повальную тенденцию сгонять всех пользователей в одну кучу, пусть даже в ущерб осторожности и качеству. Девиз Кремниевой долины на рубеже столетий, взятый из знаменитой песни Бобби МакФеррина «Не волнуйся, будь счастлив», негласно переделали в «Не волнуйся, делай дерьмо!»[109]

Все закончилось тем, что интернет стал засекреченным и изменчивым. Мы облегчили себе жизнь в период, о котором рассказывает эта книга, но много лет спустя весь мир заплатил за это непомерную цену.

Начнем с того, что мы не доверяем интернету[110]. Каждая компания, работающая в сфере информационных технологий, и каждый поставщик услуг живет в собственной вселенной, и зазубренные трещины между этими вселенными дают зацепки хакерам.

У программирования нет изначально присущего ему качества, которое делало бы его грубым или несерьезным. Например, система онлайн-транзакций между банками надежна, и еще никто не взламывал важнейшие алгоритмы, обеспечивающие работу таких компаний, как Google и Facebook, и не провоцировал их утечку. Мы сами выбрали несерьезную сеть.

Невидимая рука усовершенствуется, если станет видимой рукой-аватаром

Привлекательность невесомости кроется в желании решить вечную нерешаемую проблему – дать людям возможность связываться друг с другом без тягомотины и раздражения, неизбежных при взаимодействии изначально свободных самостоятельных личностей. Это была мечта о демократии, которую не связывает никакая политика. О свободе, не отягощенной правами других. Об анархии без риска. Единственным способом добиться этого было сделать людей менее реальными.

Меня удивляло и расстраивало, что многие умные люди из сферы цифровых технологий усваивали свой богатый созидательный опыт виртуальной реальности таким образом, что я вижу в этом великую путаницу информационной эпохи. Барлоу был лишь одним из многих. Он перешел от интереса к виртуальной реальности прямо к тому, в чем я видел ужасный образ общества информационной эпохи.

Возможно, наша разница во взглядах была обусловлена тем, что у меня была ферма, а у Барлоу – ранчо. Ему ограды были врагом, а мне – другом.

Киберпространственное восприятие битов в сети предполагает, что это место, где ты свободно паришь, не рассчитывая на помощь, не несешь никакой ответственности и можешь идти, куда захочешь. В сети ты начинаешь срывать ее плоды – бесплатный контент и услуги.

Эта ковбойская идея отражена в названии созданной им организации – Фонд электронных рубежей, а также в его знаменитой «Декларации независимости киберпространства»[111].

По крайней мере, эта схема выгодна хакерам; настоящий Дикий Запад (а не тот, который нам показывают в фильмах) редко бывает великодушен к всадникам или любителям перестрелок. В конце концов, больше всех выигрывают владельцы самых мощных облачных компьютеров, прямо как на Диком Западе, когда в выигрыше были владельцы железных дорог и рудников.

Барлоу был скромен! Ему сильно досталось от хакеров с еще более экстремальными взглядами.

До появления Всемирной паутины существовал сервис, напоминающий электронную доску объявлений, Usenet. Он действовал с 1980 года, задолго до появления интернета[112], так что примерно к 1987 году уже порядком изжил себя. Когда его реорганизацией занялись несколько человек, в том числе один из основателей Фонда электронных рубежей, Джон Гилмор, сайт стал хаотическим взрывом созданных пользователями тем. Новая анархическая вселенная называлась alt. hierarchy[113].

Нет ничего странного в том, что в ней было полно порнографии, удивительно другое. Темы в alt.universe начали становиться экстремистскими. И дело не только в том, что форум основали люди, заслуживающие самого сурового порицания, например педофилы.

Опыт, полученный онлайн, стал менять вполне разумных людей, причем к худшему. Я знал нескольких лишь немного чокнутых хакеров, которые в сети ударились во все тяжкие, взаимно поддерживая эксцентричные выходки друг друга. Они развивали теории заговора и травили тех, кто был с ними не согласен. То, чем в то время занимались маргиналы, аукнулось десятки лет спустя.

Справедливости ради, по большей части alt. была замечательной. Я часто вел в ней разговоры о странных музыкальных инструментах. Но ее мерзкая периферия была громкой и неизбежной. Зародился спам. Появились и почувствовали себя вольготно тролли.

Новая среда вытащила наружу все самое гадкое лишь у небольшой кучки людей, но эта кучка постоянно бросалась в глаза. Внезапно у нас появилась новая глобальная сеть, позволяющая строить мосты между людьми, но если уж под них прокрались тролли, вы будете с оглядкой переходить через любые другие мосты.

Политические дискуссионные группы объединились, и между ними начались еще более раздражающие конфликты, чем прежде. Идеи были неважны, поскольку сервис был полон насквозь фальшивыми псевдотехническими объяснениями и нападками на тех, кто не принадлежит к их группе. По отношению к выраженным аутсайдерам, выбранным обычно по признаку пола или расы, развивался запредельный уровень вражды.

(Историю о том, как модель пришедшего в упадок общества стала общепринятой для большой политики, я рассказал в приложении 3.)

Я часто снова и снова прокручиваю в голове события тех лет. Один аргумент, касавшийся цензуры, заглушил все прочие предложения о том, как сделать онлайн-мир лучше. Он был сформулирован жестко и подразумевал подход «все или ничего». Как метко заметил Джон Гилмор, интернет воспринимает цензуру как вред и изобретает обходные пути.

Но, конечно же, были и другие предложения, которые нам стоило рассмотреть. Например, если бы нужно было тратить на каждый пост сущие гроши, даже такой небольшой вклад придал бы раннему интернету немного солидности, ощущение заинтересованности, зрелость. Возможно, это изменило бы его моральный климат.

Я искренне люблю Барлоу, Митча и Джона. Мы сумеем прожить эти времена вместе и найдем выход.

Фактически я, Барлоу и, в гораздо большей степени, Митч приняли участие в работе компании, основанной Филиппом Росдэйлом, – Second Life, указавшей нам путь.

Опишу ее для тех, кто ее не видел. Это экранный виртуальный мир с аватарами, оптимизированный для ПК и Mac. (До появления смартфонов это было весомым изобретением.) В Second Life люди могли создавать, покупать и продавать виртуальные объекты, например аватаров и виртуальную мебель для виртуальных домов, так что в этом мире была собственная экономика.

Не говорю, что проект идеален, но вот довольно масштабный пример того, как люди продают и покупают свои биты. Почему бы не делать то же самое в соцсетях? Может быть, немного заинтересованности помогло бы смягчить политику интернета?

Сорок шестое определение VR: VR = —ИИ (виртуальная реальность – полная противоположность искусственного интеллекта)[114].

Second Life – еще один пример явления, о котором я уже упоминал, когда говорил о взломе Kinect hacks. 3D-графический виртуальный мир и аватары толкнули людей на эксперимент с экономикой, основную ценность которой представляет индивидуальная значимость. Данные внутри компьютера кажутся теперь менее абстрактными, и увидеть за битами людей стало проще.

Между тем в таком воплощении «киберпространства», как социальные сети, работает схема двусторонней связи: обычные люди ведут натуральный обмен, а владельцы получают огромные деньги от так называемых рекламодателей[115]. Эта модель позволила делать состояния с головокружительной скоростью, усугубляя тем самым кризис расслоения общества, дестабилизировавший большую часть развитого мира.

Как я уже отмечал ранее, опыты с виртуальной реальностью ведут к более здравому восприятию информационной эпохи, чем схемы, которые едва ли имеют отношение к виртуальной реальности и для которых она служит лишь метафорой. Виртуальная реальность лучше виртуальной виртуальности.

Кремниевая долина слишком упорно верит в биты. Сейчас ведутся разговоры о том, чтобы предложить потребителям, обычным людям, обрести псевдобессмертие в виртуальной реальности. Эту идею активно продвигает Рэй Курцвейл. А тем временем некоторые знаковые фигуры Кремниевой долины вкладывают огромные средства в безумные схемы, с помощью которых надеются обрести физическое, биологическое бессмертие.

Рождение религии

Когда речь заходит о чрезмерной вере в биты, худший противник – это искусственный интеллект (ИИ). Аргументы искусственного интеллекта были систематизированы как раз в то время, о котором я здесь рассказываю. Мы замечательно дискутировали о нем с друзьями.

Я высмеивал ИИ, а окружающие говорили о нем, как о религии, и вскоре порог был перейден: сейчас в ИИ преданно верят все, кто надеется, что он дарует бессмертие, поможет воссоединиться с покойными близкими, решит сразу все проблемы человечества и будет править нами с бесконечной мудростью. Было забавно наблюдать рождение религии[116].

Поскольку я наблюдал это собственными глазами, я понимаю, что искусственный интеллект – лишь старый и наивный мысленный эксперимент, эффективный способ привлекать инвестиции, неожиданно разросшийся до причудливой мировоззренческой системы, которая работает с куда меньшей отдачей[117]. В то же время, поскольку вера в искусственный интеллект стала искренней, я должен переключиться в режим свободы вероисповедания и толерантности.

Однако религиозная толерантность должна работать в обе стороны. Я не верю, что биты имеют какое-либо значение сверх того, что им приписывают люди, и хочу пользоваться свободой в исследовании воплощений общества будущего, основанного на этой предпосылке. Но некоторые люди, верящие в искусственный интеллект, превращаются в фанатиков, не способных задуматься о существовании иной точки зрения; толерантностью там и не пахнет.

Вернемся в 1990 год, в ресторанчик «Хунань».

Один инженер-разработчик аппаратного обеспечения сказал, поедая пельмени:

– Ну ладно, Джарон, я согласен с тобой по поводу этой штуки с искусственным интеллектом. Эти искины пугают меня до усрачки. Мне снятся кошмары о том, как компьютеры эволюционировали и просто-напросто пожрали все человечество – взяли и смели его со своего пути. Не верю я во все эти россказни про то, как они с нами подружатся или будут держать нас в качестве домашних питомцев[118].

– О боже, это НЕ согласие со мной по поводу искусственного интеллекта. Бояться искусственного интеллекта даже хуже, чем любить его. Если ты его боишься, значит, ты в него веришь. Если запугивать людей дьяволом, религия не просто повсеместно распространится, но и станет весьма нетерпимой. Когда люди испуганы, их мышление становится ограниченным.

– Дьявола не существует, а вот компьютеры реальны.

– А что, если искусственный интеллект всего лишь фантазия, которая нам мерещится в нами самими же созданных битах? Что, если это такой способ избежать ответственности?

– Об этом спорят десятки лет. Когда люди не смогут отличить искусственный интеллект от человеческого, тогда он и станет настоящим. Тест Тьюринга и все такое.

И тут бородатый хакер, который до этого был слишком увлечен поеданием лапши, сказал:

– У него и на это есть ответ.

– Да, есть. Вы считаете, что люди – это такие фиксированные суммы, которые только и ждут момента, когда искусственный интеллект их догонит и перегонит. А что, если люди динамичны, и, может быть, даже более динамичны, чем компьютеры? Что, если ты сам изменишься в окружении компьютеров? Что, если ты поглупеешь, лишь бы компьютер казался умным?

– Да такого никогда не произойдет.

Нынешний Джарон должен вмешаться и защитить себя тогдашнего, рассказав несколько историй о недавних временах. Это все же произошло! Сейчас, когда программирование определяет нашу жизнь, мы глупеем ради того, чтобы компьютеры выглядели умными.

Вот, к примеру, Netflix.

Эта компания заявляет, что ее умный алгоритм узнает ваши вкусы и на этом основании рекомендует вам фильмы. Они даже предложили премию в миллион долларов тому, кто предложит, как сделать этот алгоритм еще умнее. Но проблема в том, что эта компания не предлагает всеобъемлющего каталога, особенно последних, горячих новинок. Если поискать конкретный фильм, он запросто может оказаться недоступен для воспроизведения. Сервис рекомендаций – это отвод глаз, отвлекающий от того факта, что на сайте есть не все фильмы. Так что большой вопрос, умен ли этот алгоритм, или это люди позволяют сделать себя слепыми и глупыми, чтобы алгоритм казался умным? То, что сделала компания Netflix, достойно восхищения, поскольку весь смысл ее деятельности заключается в том, чтобы обеспечить вас иллюзиями. Браво! (И, кстати, через десятилетия споров с откровенно нечестными аргументами в пользу того, чтобы сделать искусство и развлечения «бесплатными», смотрите, что произошло, когда такие компании, как Netflix и HBO, сумели добиться от людей платы за подписки на хорошее телевидение. Внезапно наступил период возрождения, названный Peak TV.)

Ваши друзья, возлюбленные, покупки и подработки, подброшенные вам нестабильной экономикой свободного заработка, появляются в вашей жизни благодаря тому же заблуждению, что повторяет спорный алгоритм Netflix. Где-то в сети находится море вариантов, но их слишком много, чтобы оценить все самому. Жизнь коротка, так что приходится отбросить неверие и довериться алгоритмам. Так рождаются глупцы.

Симпатичный, но печальный математик, осторожно прихлебывавший суп вонтон, сказал:

– Джарон, ты говоришь о виртуальной реальности как о противоположности искусственного интеллекта. Но разве они не станут одним целым? Если посмотреть на закон Мура, можно вычислить тот год, когда секс в виртуальной реальности станет лучше, чем реальный. Алгоритмы будут узнавать тебя все лучше и научатся создавать идеальных для тебя партнеров. Я провел некоторые предварительные вычисления и думаю, что это вполне может произойти в 2025 году.

Эта идея известна как «сексуальная сингулярность»[119]. Объяснять ее можно хоть целый день, но можно я оставлю это на откуп читателю? А здесь приведу лишь малую часть типичного для себя ответа:

– Здесь ты ошибаешься. Вопрос не в том, что может сделать для тебя алгоритм, а в том, можешь ли ты сам расширить границы разума. В конечном счете, это все, в чем могут помочь нам компьютеры. Почему бы не подумать о том, что ты можешь сам обеспечить себе прекрасный секс? Тогда ты не только будешь связан с другим человеком, но еще и будешь жить, расти и изменяться. Алгоритм не будет гонять тебя по кругу. Если какое-то устройство рассчитает для тебя идеальный сексуальный опыт, на деле это окажется идеальной дрессировкой в ящике Скиннера. Не будь лабораторной крысой.

Мой ответ не менялся, когда мне говорили, что когда-нибудь алгоритмы искусственного интеллекта будут сочинять идеальную музыку, писать идеальные книги или снимать идеальные фильмы. Эта предпосылка изначально ошибочна.

– Но что, если людям это понравится? Ты говоришь так, как будто ты самый главный, но что, если кому-то нравятся виртуальные сексуальные партнеры, книги и музыка, созданные алгоритмами? Ты судишь по себе! Мы все имеем право на собственные вкусы.

– Мы стремимся быть хорошими инженерами, так? Я говорю о том, чтобы послать к черту петлю обратной связи, которая позволяет нам быть хорошими инженерами, когда мы воспринимаем машины как людей.

– Ты усложняешь простой вопрос.

– Нет, ты подумай об этом. Когда ты допускаешь возможность веры другого человека в индивидуальность, в то, что другой человек – это личность, в игру вступает уважение. Нельзя обойти его и переделать людей. Это фашизм. Тебе придется позволить людям изобретать что-то самим, даже если они тебя раздражают. И зачастую они действительно довольно противные, но именно за это мы и любим человечество, ведь так? За непредсказуемость, за разнообразие. Если ты решишь относиться к компьютерам как к людям, ты станешь относиться к компьютеру с тем же пиететом и потеряешь опору, на которой держится проектирование компьютеров. Ты больше не сможешь их улучшать. – Может быть, пора перестать уже быть такими брезгливыми и признать, что людей нужно переделать.

– О боже, нет.

– Не представляю, как создать ноосферу, не принимая того, что людей придется переделать. Хотя бы немного!

– Не думаю, что эта установка поможет нам быстрее создать ноосферу. Что не так с Первой директивой из «Звездного пути»?[120] Пусть цивилизации возникают сами, без чьей-то навязанной инициативы сверху. Тогда будут и глубина, и разнообразие. Куда спешить? – Звучит так, как будто мы – продвинутые инопланетяне, которые решают, что им делать с Землей. – За столом раздался одобрительный гул голосов. Возможно, именно ими мы и были.

Тощий, как жердь, парень, выбиравший мелкие косточки из целой рыбины, решил, что тему разговора лучше поменять:

– Можешь твердить, что искусственный интеллект невозможен, только потому, что его еще не существует. Когда он заработает, доказательства будут ошеломляющими.

Бородатый, у которого в бороде запуталась лапша, предостерег его:

– Осторожно, а то Джарон сейчас разразится проповедью о «разоблачении незрелых тайн».

– Думаю, я уже достаточно вас этим замучил. Нельзя ли просто остановиться на том, что всех нас может удивить ход развития событий, и никому не стоит утверждать, что он знает, что произойдет потом?

– Это аксиома. Закон Мура гласит, что компьютеры станут в миллионы раз мощнее, а потом еще и еще. Они превзойдут человеческий мозг. Они будут заслуживать собственных прав. И они потребуют этих прав.

– Ты напрашиваешься на то, чтобы я снова срезал тебя аргументом о круге сопереживания. Если ты чрезмерно расширишь свой круг сопереживания, ты потеряешь компетенцию и никому не поможешь. Ты выставляешь себя дураком, помогая идеальным маленьким существам, которых я называю «суррогатами уникальности». Это примерно как если бы люди перестали чистить зубы, потому что не хотят убивать бактерий.

За столом снова недовольно загудели.

– Приводить такие аргументы в споре нечестно. Думаю, по-настоящему тебя расстроило то, что тебя вызвали в суд по поводу виртуальной поддержки эмбрионов.

Нынешний Джарон перебивает: «До этой истории мы доберемся в следующей главе».

Джарон из 1990 года сказал:

– Парни, подумайте над тем, как все это воспримут остальные люди, далекие от технологий. Можете себе представить волшебников, которые обсуждают, как они создадут высшие формы жизни, а обычные люди или морально устареют, или будут выполнять роль домашних питомцев? Не считаете, что из-за этого люди утратят доверие к современному миру? Они точно нас не возненавидят? Не станут ли они легкой добычей шарлатанов, которые убедят их в том, что наука им враждебна? Разве не это глобальная цель всей инженерной науки – служить людям, далеким от технологий?

Пожалуйста, помните об этом, читая «размышления» о том, что роботы заслуживают сочувствия: у тех, кто пишет о технологии, есть дурная привычка формулировать «глобальные идеи», которые служат текущим интересам крупных технологических компаний. Так, было много разговоров о вреде авторских прав, когда компания Google создавала свое беспрецедентно огромное состояние, перепахивая законы об авторском праве. Точно так же много статей и постов, приветствующих конец приватности и провозглашающих ценность коллектива, появилось, когда Facebook начала осваивать рынок цифровых удостоверений личности[121].

– Если, ну ладно, когда гигантские роботы или сверхразумные потоки наночастиц решат, что ты не стоишь того, чтобы поддерживать твое существование, им будет абсолютно все равно, что ты думаешь. Тебя просто уничтожат. И тогда ты не сможешь рассуждать, реальны они или нет.

– Вот теперь ты меня бесишь. Помнишь морскую свинку, которая управляла огнеметом во время представления Survival Research? Было совершенно не важно, осознавало ли это животное, что оно делает. Чтобы увидеть представление, нужно было подписать соглашение о том, что ты не будешь ни подавать в суд на людей, которые посадили морскую свинку на место пилота, ни преследовать каким-либо образом само животное.

Единственное различие между отношением к ИИ как к губительной машине, которая уничтожит все человечество, и восприятием части специалистов в области технологий и военных как полных профанов, заключается в том, что вторая интерпретация обоснована.

Сорок седьмое определение VR: наука всеобъемлющей иллюзии.

Пока вы верите в искусственный интеллект, вы ослабляете свою веру в ценность людей и их способность действовать. Вы отменяете самих себя и всех окружающих.

Я понимаю, как это должно выглядеть со стороны. Разработчик виртуальной реальности утверждает, что виртуальная реальность – наилучший подход к цифровой информации. Он отрицает искусственный интеллект, социальные сети, даже Всемирную паутину! А не хочет ли он нам сказать, что его разработка самая лучшая? А не говорят ли все остальные то же самое?

Я всего лишь человек. Не могу утверждать, что свободен от предубеждений.

Я знаю, что виртуальная реальность требует предельной ясности ума потому же, почему профессиональные фокусники – лучшие разоблачители. Гудини, Пенну, Теллеру и Невероятному Рэнди нет равных в обнаружении жульничества. Так же «Разрушители легенд» (Адам Сэвидж и Джейми Хайнеман) были экспертами в области кинематографических спецэффектов. Люди, которые зарабатывают на жизнь созданием иллюзий, разбираются в иллюзиях. Разработчики виртуальной реальности – иллюзионисты от науки; мы серьезны, когда заявляем вам, что дурачим вас, и вам следует принимать наши слова всерьез, когда мы отмечаем, что мы не единственные, кто это делает.

Любите работу, а не миф

Не поймите меня неправильно. Лаборатория, в которой я веду свои исследования, считается самой передовой лабораторией в мире по разработке искусственного интеллекта. Я невероятно горжусь тем, что мы делаем.

И все же я не «верю» в искусственный интеллект. Мне хотелось бы, чтобы с нашей работой была связана другая терминология и другие фантазии. Собственно, то, чем мы занимаемся, – математика и алгоритмы, нейрофизиология, облачная архитектура, сенсоры и сервоприводы – все это замечательно, полезно и даже жизненно важно для будущего нашего вида. Но я считаю, что наши достижения только выиграли бы от другой подачи.

Мои умозаключения разделяют далеко не все мои коллеги. Также их не разделяют издания, посвященные технологиям, и многие из наших акционеров… Поймите, пожалуйста, что я представляю здесь отнюдь не коллективное мнение.

Многие мои коллеги считают, что искусственный интеллект – это наш продукт, а я уверен, что это всего лишь упаковка для того, что мы делаем. Эта разница может иметь значение, а может и не иметь, в зависимости от обстоятельств.

Если предполагается, что программа должна имитировать живого собеседника, и эта фантазия и есть цель, то, очевидно, нет иного выбора, как считать ее искусственным разумом.

Однако если цель находится в стороне от фантазии, например нужно сделать более эффективный анализ медицинской документации, я всегда говорю, что нам стоит попытаться выделить алгоритмы, соответствующие заданию, и подумать, можем ли мы спроектировать пользовательский интерфейс, который выдаст максимально понятные данные, не задействуя при этом выдуманных сущностей. Мой опыт подсказывает мне, что если это сделать, то работа будет долгой и трудной, но результаты будут лучше.

Виртуальная реальность замечательно отображает сложные данные с предельной ясностью. (Вернемся к чертогам разума или обучению детей манипуляциям с четырехмерными объектами.) VR – естественная стратегия для решения подобных проблем.

Следующий аргумент: если не создать усовершенствованный пользовательский интерфейс, который покажет нам результаты анализа, как мы узнаем, что робот выводит наиболее полезные результаты? Иными словами, если мы полагаемся на то, что робот знает, что делает, откуда мы знаем, что он делает это хорошо, если не существует никакого другого канала, позволяющего проверить его работу? Так что я всегда за то, что в первую очередь нужно решить проблему усовершенствованного пользовательского интерфейса, возможно задействовав виртуальную реальность, и только потом рассматривать его вывод в упаковке искусственного интеллекта. (Этот приоритет – отражение идеала фенотропного программирования, который объясняется в приложении 2. Промежуточные результаты всегда должны быть представлены в формате доступного для восприятия пользовательского интерфейса.)

Знаю, скучно читать о том, как создаются инструменты поиска структур, которые были пропущены в медицинской документации. Весело читать о том, как создается робот, который это сделает. Но разве не веселее читать, как задействуется для этого виртуальная реальность?

Искусственный интеллект сбивает инженеров с толку, даже если технология, на которой он основан, прекрасна и востребована. Каковы наши приоритеты? Поддерживать фантазии о воображаемой сущности или достигать конкретных практических целей?

Чужая виртуальная реальность

Я должен упомянуть культурное наследие, оставшееся от тех лет, когда существовала VPL. Это единственный пример веры в биты, которая может оказаться даже более экстремальной, чем вера в искусственный интеллект. Если ИИ превратился в новую религию, то мы должны столкнуться и с новой схоластикой. Кажется, это будет занудно.

Люди в технологической среде пришли к убеждению, что мы уже живем в виртуальной реальности. Прибегая к формулировке Грегори Бейтсона, различие почти незаметно, за исключением тех случаев, когда оно превращается в пагубную одержимость. Самый большой страх хакера – быть взломанным, а если мы уже находимся в виртуальной реальности, то мы уязвимы к атакам метахакера.

Во время посиделок в ресторанчике «Хунань» или когда после лекций я отвечал на вопросы, это предположение высказывали довольно часто. Откуда мы знаем, что мы не в виртуальной реальности?

В разное время я отвечал по-разному. Природа физического мира – то, как повторяются результаты одинаковых научных экспериментов, и то, что простые физические законы никогда не нарушаются, – предполагает, что если мы и находимся в чьей-то виртуальной реальности, то ее оператор не контролирует каждый наш шаг. Я заявлял, что вера в оператора виртуальной реальности похожа на веру в бога, но бога примитивного, а не в трансцендентное божество или божество, обладающее моральной значимостью.

За этим обычно следовала длинная дискуссия.

Вот еще один аргумент, к которому я часто прибегал. Почему бы богу, управляющему системой виртуальной реальности, в которой мы живем, не быть частью еще одной системы виртуальной реальности, которой управляет божество более высокого уровня? На вершине цепочки примитивных божков окажется более глубокая идея Бога, которая приемлема и без богов-посредников. Окончательная реальность всегда находится прямо перед тобой, так что зачем платить собственным разумом какому-то посреднику?

Еще я предсказывал: успех квантовой криптографии будет означать, что за нами не наблюдают и мы не находимся в виртуальной реальности. Квантовая криптография задействует самые фундаментальные свойства природы для доказательства того, что сообщение не было прочитано прежде. Сам факт наблюдения изменяет квантовую систему независимо от того, кто наблюдатель – человек или бог.

Оказалось, что квантовая криптография работает! Так что если вы верите этому аргументу, то у вас меньше причин беспокоиться о том, что мы все застряли в виртуальной реальности.

Еще одна линия аргументации обычно связана с современными работами таких философов, как Ник Бостром, и родились эти аргументы тоже во время посиделок в «Хунане»[122]. Люди рассуждали примерно так: если существует множество инопланетных цивилизаций, какая-то часть из них неизбежно изобретет и разработает высококачественную виртуальную реальность, так что в мире будет функционировать множество систем виртуальной реальности, но лишь одна вселенная будет реальной. Таким образом, даже если вы осознаете себя в реальности, существует некоторый шанс, что это виртуальная реальность.

Сорок восьмое определение VR: разделяемое намеренное коммуникативное совместное сновидение в бодрствующем состоянии.

Я отвечал на это, что, возможно, реальных вселенных больше, чем одна. Вспомним идею Ли Смолина о вселенском ландшафте, который развивается так, чтобы поддерживать интересные химические процессы. С тех пор как Ли высказал эту идею, вариантов набралось множество. У теории струн теперь своя версия ландшафта вселенных. Некоторые теории допускают неограниченное количество вселенных, так что сравнение количества вселенных с количеством запущенных в них виртуальных реальностей – не вполне четко определенная проблема. В конечном итоге придется сравнивать бесконечности. Так что, еще раз, перестаньте волноваться.

Ничто из вышеперечисленного никак не влияет на нашу жизнь, разве что несколько молодых технарей, причем все они, парни, излишне переживают на эту тему. Они боятся, что оператор виртуальной реальности уничтожит людей или целые вселенные, которые противоречат корыстным интересам оператора или угрожают его существованию.

Здесь даже не обязательно предполагается злой оператор, злобное божество, это может быть и просто кибер-дарвиновский эффект. Теоретически, мы можем создать искусственный суперразум, который станет хакером почти божественного уровня, однако его существование будет спорным, как у живого существа, не способного передать свои гены. Молодые люди, прыгающие в эту нору, верят, что их мысли могут предопределить их будущее или будущее всей нашей Вселенной. Они завязываются в ментальные узлы, пытаясь избежать незаконных мыслей[123]. В итоге у них страдает пищеварение и сон, и уже пошли слухи о самоубийствах.

Лекарство от подобных страданий – перестать так много думать и поучаствовать в реальных физических исследованиях с использованием виртуальной реальности. Поработать над сенсорами, ощутить изумительные текстуры существующей реальности, пообщаться с реальными людьми. Можно даже не участвовать в той части проекта, которая связана с собственно виртуальной реальностью. Просто поработать в реальности с реальными людьми.

Еще одно лекарство – придумать собственные, пусть даже более экзотические, но не ведущие к саморазрушению теории.

Вот одна сумасшедшая теория, которую я вывел вместе со Стефаном Александером, физиком-теоретиком (и джазовым музыкантом), работающим сейчас в Университете Брауна. Если во Вселенной есть разумная жизнь, то, возможно, инопланетяне захотят обладать самыми мощными из существующих компьютеров. Разумеется, для того, чтобы запускать на них виртуальную реальность.

Инопланетяне предпочли бы пользоваться пространственно-временными топологическими квантовыми компьютерами, поскольку самыми мощными были бы именно они. Эти гипотетические компьютеры создают крошечные узелки в пространстве и времени, где хранят информацию и делают вычисления. Наша идея состояла в том, что определенное количество таких вычислений способно изменить радиус Вселенной.

Идея, определенно, бредовая, но более здравых идей, объясняющих, почему космологическая константа искривления Вселенной намного меньше, чем она должна быть, нет. Так что вполне возможно, что инопланетные компьютеры распрямляют Вселенную. Космологическая константа показывает, насколько заполнен космический жесткий диск, поскольку инопланетная информация хранится не локально, а во всей видимой Вселенной. Глядя в ночное небо, мы видим Вселенную, кишащую не просто разумной жизнью, но жизнью, которая умеет мастерски работать с компьютерами. Кстати, компьютеры инопланетян будут выглядеть впечатляюще; это будут космические корабли внутри сферических конструкций, с лазерными указателями для манипуляций с крошечными черными дырами[124]. Возможно, инопланетная виртуальная реальность уже делает нас лучше. Бояться нечего.

Глава 20

1992, прочь

MicroCosm

В 1992 году все изменилось. Для VPL год начался весьма благоприятно, всплеском экзотической активности, замечательными проектами: мы обеспечили связь людям из Германии, Калифорнии и Японии внутри действующих разделяемых виртуальных миров, а также добились того, чтобы они оказались внутри роботов телеприсутствия на разных континентах. Мы подчинили руку робота руке аватара так изящно, что она могла орудовать хирургическими инструментами. Хирургические симуляторы дошли до операций на мозге.

У VPL также был незаконченный амбициозный проект под названием MicroCosm. Это была первая автономная система виртуальной реальности. Ее основным элементом были сенсоры и персональный компьютер со всеми разновидностями специальных карт, встроенных в симпатичный пластиковый корпус. Она могла бы продаваться за семьдесят пять тысяч долларов, что по тем временам было просто огромной скидкой.

Шлем MicroCosm EyePhone мог превращаться в портативный ручной стереоскоп, что-то вроде маленького театрального бинокля. Вместо того чтобы носить его на голове, закрепив обручем, его можно было приставлять к глазам с помощью ручки, так что пользователь мог мгновенно войти в виртуальный мир и так же мгновенно выйти из него. В этой конфигурации визуальный доступ к виртуальному миру можно было предоставить и другим пользователям. Проблема помятых причесок отпала. Ручка также служила пультом управления со встроенными сенсорами и обладала активной гаптической обратной связью. На вторую руку пользователя, обычно ведущую, можно было надеть перчатку.

Вместо огромных, размером с холодильник, компьютеров от Silicon Graphics система MicroCosm подключалась к самым первым платам 3D-графики для ПК, разработанным нашими британскими партнерами и дистрибьюторами DIVISION. MicroCosm должна была продаваться в стильной мягкой коробке с ручкой – ее было бы легко переносить и быстро распаковывать. Именно «бы».

MicroCosm была замечательной, куда более практичной и удобной, чем любая другая система виртуальной реальности, которую я пробовал; а также ужасно дорогостоящим начинанием для маленькой компании. Она так и не поступила в продажу.

Виртуальная реальность, в ловушке у фильмов

В начале 1992 года мы еще не переехали в нашу замечательную новую башню с восьмиугольным окном, хотя к переезду уже готовились. Именно тогда появилось ощущение, что реальный мир становится слишком странным и все может рухнуть в одночасье.

Рядом с нашим офисом был кинотеатр для автомобилистов, кое-как построенный прямо на гравии по пути к заливу – так хозяева недвижимости зарабатывали лишнюю пару-тройку долларов, пока в дело не вмешалась политика, и дорогие многоквартирные высотки не разрешили строить прямо у самой воды. В окна офиса VPL, выходившие на сушу, были видны парочки, целующиеся в машинах. Обычно мы наблюдали подпрыгивающие машины и сентиментальные поцелуйчики, но в 1992 году на улице оказались мы сами.

В фантастическом фильме «Газонокосильщик» в качестве основы реквизита использовалось настоящее оборудование виртуальной реальности. Фактически это было прикрытие для компании-разработчика виртуальной реальности, а Пирс Броснан сыграл практически меня.

Фильм задумывался как экранизация романа Стивена Кинга, но в результате получилась интригующая история, прозорливый взгляд в будущее, и все показанное в фильме могло оказаться правдивым и по отношению к VPL[125]. Не знаю, насколько оно соответствует действительности сейчас.

По сообщениям прессы, наша любимая компания VPL стала объектом пристального интереса французских спецслужб. По всей вероятности, французы считали, что мы скрываем ценные технологические секреты. А может быть, кто-то из французских властей ввел в заблуждение своего начальника, из-за чего тот вложил средства в откровенную авантюру. Наши французские инвесторы и члены совета директоров, предположительно, имели отношение к многочисленным попыткам французских шпионов внедриться в компании Кремниевой долины.

Ситуация была восхитительна в своей абсурдности. Французы! Внедряются в компанию, разрабатывающую виртуальную реальность!

Один газетный заголовок гласил: «В виртуальную реальность проникли», а другой: «Существует ли компания – разработчик виртуальной реальности?»

В уважаемом таблоиде «The National Enquirer», который продавался в супермаркетах, появилась написанная на полном серьезе статья о том, что ЦРУ наняло тренированных в секретном подземном бункере шпионов использовать перчатки DataGlove. Они якобы носили эти перчатки круглыми сутками и шевелили пальцами, удаленно контролируя роботизированные руки, которые сами по себе, отдельно от туловища, ползали по вражеской территории и похищали важные бумаги. Как говорилось в той статье, это и была та самая технология, которую французы так хотели увести.

Французы из совета директоров, возможно, даже и не пытались понять эту фантазию, но тем не менее их действия были непредсказуемы. (Один из них просто обожал фразу «тем не менее» и вставлял ее в разговор по поводу и без.)

Совет директоров уперся намертво и не позволил VPL выйти в интернет. Я сейчас говорю совершенно серьезно, у нас не было полномочий зарегистрировать сайт vpl.com. Градус абсурда ситуации не поддается описанию. Мотивировалось это заботой о безопасности. Вдруг нас кто-то взломает и украдет файлы. А еще они беспокоились о том, что кто-нибудь из нас будет проводить много времени на нижних уровнях alt.hierarchy, начнет ворчать, и качество его работы снизится.

Наша рабочая дисциплина постепенно падала.

Перспективные возможности упущены

Некоторое время VPL казалась одной из ведущих компаний, но все же и у нее были вершины, которые нужно покорить. Нам необходимы были средства, чтобы выждать несколько десятилетий, если мы хотели стать кем-то вроде Apple или Microsoft от виртуальной реальности. Было слишком рано.

Наши разработки напоминали скорее PDP-11, чем Mac. PDP-11 был компьютером, стоявшим в каждой лаборатории в 1970-е годы. Для обычных людей он стоил слишком дорого, но был вполне доступен для университетов и создавал атмосферу лаборатории безумного ученого, когда мигал огоньками и шуршал катушками перфоленты.

VPL была слишком маленькой компанией, чтобы производить одновременно программное и аппаратное обеспечение и при этом служить культурной силой, что отнимает очень много времени. Базовая арифметика не работала. Нам не хватало финансирования, мы не могли создавать дорогое оборудование для виртуальной реальности, а потом ждать целую вечность, пока нам заплатят. И когда настало время решить эту дурацкую проблему, французы из совета директоров начали совать нам палки в колеса.

Другие проблемы были еще причудливее. Я уже задумался о том, не пишет ли Уильям Гибсон о жизни каждого из нас.

У нас возник спор с агентством по лицензированию, выбиравшим между нами и Mattel, когда появилась перчатка Power Glove. В компании были хорошие люди, и они внесли весомый вклад в создание продукта, но их лидером был один из классических жителей Нью-Йорка, похожий на Трампа.

Ему отлично удавалось удерживать высокий уровень продаж и работать на публику, но ко всему прочему он был бешено эмоционален. Это беда всех успешных специалистов по продажам; они стараются обдурить других, но в итоге сами остаются с носом.

Он обладал внешностью голливудского красавца 1980-х годов – волнистые волосы до плеч, про которые можно было бы сказать «как у хиппи», если бы не нарочито дорогая и роскошная стрижка, – и куча побрякушек. Каждый разговор он превращал в очередной этап процесса продажи, а каждый раз, когда с ним не соглашались, начинал много истерично болтать.

– Посмотрите в эти глаза. Вы не смотрите. СМОТРИТЕ. Это глаза человека, который годами не видел мать – свою милую маму, поймите же, дорогую ему женщину, – эти глаза даже не взглянут на нее после того, как она меня отвергла. А теперь вы говорите, что я не пройду мимо этой сделки?

Дальше продолжалось в том же духе, и, что удивительно, у него это работало.

У этого парня был просто самоубийственный криминальный талант; он представал перед федеральным судом по обвинению в мошенничестве и других преступлениях. Вы спросите, зачем заключать сделку с человеком, известным своим уголовным прошлым? Юристы и совет директоров задавали тот же вопрос и куда менее вежливо, чем вы. Ответ был очевиден. Я понятия не имел, что делал. Мне не хватало опыта.

За несколько лет до этого один цветной парень решил, что будет удерживать с нас комиссию, мы решали вопрос в суде, он пошел на попятный, и проблема исчезла сама собой.

Сорок девятое определение VR: технология, благодаря которой сокровенная магия детства переходит и во взрослую жизнь.

Напоследок он попросил разрешения подавать идеи по инвестициям третьим сторонам, которые будут использовать технологию VPL. Я не был обязан принимать предложенные им сделки, только признавать право на них. Быть статистом на сцене в постановке специалиста по продажам. Хорошо.

Но когда пришло время исполнить обещание, оказалось, что обращаться за инвестициями к указанным людям не имело смысла. Среди них были Имельда Маркос, Дональд Трамп и Майкл Джексон. Этот парень хотел, чтобы я, как пешка, целый год только и делал, что летал по миру в сюрреалистических попытках совершить нецелесообразные сделки.

Нужно сказать, что было забавно поболтать с семьей Майкла Джексона у них на кухне. Думаю, любая встреча с Майклом в те годы показалась бы странной, но мастер продаж добавил абсурда, намекнув ему, что у меня в волосах могут водиться вши, а тот был помешан на таких вещах. И вот, когда разговор зашел о технологии, собранной в большом аналоговом микшерном пульте, я говорил, что все регуляторы нужно сместить до предела вправо, а он настаивал, что каналы ввода должны находиться на пределе слева, и мы вежливо общались на весьма повышенных тонах.

Мастер продаж так и не добрался до конца списка. Возможно, я нарушил его стиль.

Странность настоящей реальности перевешивала странность реальности виртуальной, и я не знал, сколько еще это будет продолжаться. Все на свете потеряло смысл.

В Японии я узнал, что один из владельцев нашей лицензии обвиняется в связях с организованной преступностью. Получить с этих людей все причитавшиеся нам деньги оказалось той еще проблемой, но эта задержка стала интересной, потому что они познакомили меня с сибаритской и, вполне возможно, криминальной стороной Токио. Современные потомки гейш, женщин-компаньонок, их струящиеся одежды всех цветов, вводящие в транс, золотые отблески на кабинках, проплывающих над блестящим бассейном на вершине небоскреба, сияние фонарей и реклам и гора Фудзи в лучах рассветного солнца вдалеке.

Напомню, что VPL держала тогда первичные патенты на аватары и связь между людьми в симуляторах по сети. Эти патенты были причиной бесконечных конфликтов и судебных разбирательств, но они появились настолько рано, что в то время все только впустую тратили силы. Как я уже сказал, срок действия патентов VPL давно истек; лишь сейчас, спустя десятки лет, виртуальная реальность наконец-то способна принести настоящую прибыль.

Ценность, которую нельзя реализовать, – настоящий магнит для ссор. Ни один из участников конфликта не останется доволен его исходом.

В болезни и хитрости

Брак был недолгим, но болезненным.

Она сказала:

– Ты не ценишь того, что я делаю.

– Это твоя вина.

– Ха-ха. Ты слишком умный, но не достаточно.

Развод оказался какой-то абсурдной битвой титанов.

Знаменитый голливудский адвокат по разводам Марвин Митчелсон решил попробовать на мне новую уловку. Он заявил, что я намеренно не давал своей бывшей жене забеременеть, хотя ее биологические часы тикали уже довольно громко. Таким образом, мне угрожали, что в судебном порядке стрясут с меня «пособие на содержание виртуального ребенка». В действительности он хотел наложить лапу на часть наших патентов. Вышло так, что по причинам, никак не связанным с нашим разводом, Митчелсона лишили адвокатской лицензии и отправили в тюрьму еще до того, как наше дело попало в суд. (Позже моя бывшая жена родила ребенка от другого мужчины, так что все закончилось хорошо.)

Но тогда мне казалось, что меня преследуют со всех сторон.

Как-то утром я отправился прогуляться по Манхэттену и подумать. Я все еще жил в Калифорнии, а в город приезжал по делам. Когда ближе к вечеру я сел на случайно подвернувшуюся скамейку в Центральном парке, мне вручили документ, связанный с разводом. Судебному курьеру определенно дали инструкцию следить за мной весь день, чтобы я знал о том, что за мной наблюдают.

Этот опыт прояснил разницу между теорией и практикой.

Долгое время я считал, что человеческая жизнь загадочна и священна, НО в то же время, что никто не имеет права распоряжаться телом другого человека. Так я поддерживал право женщин на аборт.

Но я никогда не переживал на собственном опыте то, как закон может распоряжаться моим телом, обслуживая чужие взгляды на деторождение. Например, мне предписывалось сдать образец спермы, чтобы доказать в суде мою половую потенцию. Каким бы исключительным ни был этот эпизод, я желаю каждому мужчине прочувствовать нечто подобное на собственной шкуре. Тогда все споры насчет абортов отпадут сами собой.

В качестве побочного эффекта мне не повезло узнать, каково это, когда за тобой весь день следят. В тот момент на парковой скамейке мне открылась ошеломляющая истина: если события будут развиваться в том же ключе, то скоро Кремниевая долина будет следить за всеми подряд, точно так же как судебные курьеры следили за мной. И иначе жить не получится, если только не начать отрицать очевидное. В конце концов, какой-то частью себя придется пожертвовать, чтобы всю жизнь обходить эти уловки.

К сожалению, мы, гуру цифрового мира, чуть не лишили людей честного жизненного опыта, поскольку как можно привыкнуть жить под постоянным наблюдением, если не отрицать очевидное?

Но, по крайней мере, мне перепал чудесный случай порадоваться тому, что я сумел извлечь максимум пользы из прототипа MicroCosm.

Звучание одной руки

В 1992 году конференция SIGGRAPH проводилась в Чикаго. Гвоздем программы традиционно был кинопоказ, который под крики и вопли продемонстрировал новейшие спецэффекты. Обычно это шоу шло в сочетании с каким-то живым представлением на сцене, а я в тот год исполнял музыку при помощи системы MicroCosm. Это была единственная демонстрация MicroCosm широкой публике.

Я начал разрабатывать виртуальный мир, который назвал «Звучание одной руки» (поскольку я играл при помощи одной перчатки Data Glove), и думать над тем, что буду играть, лишь за месяц до мероприятия. Творческий процесс полностью поглотил меня. Какой же безрассудной роскошью было с головой погрузиться в музыку. Оглядываясь назад, я понимаю, что уже тогда подумывал уйти из технологического бизнеса.

Для представления я использовал шлем MicroCosm с ручкой, так я мог находиться в виртуальном мире, а публика могла видеть то же, что видит один мой глаз, на большом проекционном экране за моей спиной. И, разумеется, могла слышать музыку, которую я исполняю.

Каждая нота в «Звучании одной руки» рождалась благодаря движениям руки, которые перчатка DataGlove передавала виртуальным инструментам: не было никаких четко заданных последовательностей. Заставить публику поверить в это было нелегко, ведь исполнитель может просто изображать предварительно записанные события. Шоу приходилось начать с мини-демонстрации, которая убедила публику в том, что интерактивность настоящая.

Первый инструмент, на котором я играл, чтобы продемонстрировать интерактивность, назывался ритм-шарнир. (Шарнир – механическая конструкция в составе вращающихся сочленений.)

Ритм-шарнир напоминал гироскоп. Когда он не двигался, то был абсолютно белым и немым. Когда я поднимал его и приводил в движение, он начинал издавать звук, который появлялся за счет трения колец – они также меняли цвет и контрастность. Постепенно ритм-шарнир замедлялся, но для его полной остановки требовалось довольно много времени, а до тех пор он продолжал издавать звуки, даже когда я не смотрел на него. «Фоновый» звук, который слышался, пока я играл на других инструментах, исходил от ритм-шарнира.

Поворачивая шарнир, можно было добиться нескольких гармонических и текстурных стилей и получить звук от открытого и спокойного до искаженного и диссонирующего. Я больше всего любил промежуточную зону, звучавшую как нечто среднее между поздними сочинениями Скрябина и «Адажио для струнных» Барбера (не шучу).

Эта простая примочка пугающе прекрасно создавала гармонии. Неужели это же самое делает мозг композитора? Но шарнир нельзя назвать полноценным автономным средством создания музыки. Нужна еще интуиция музыканта, чтобы обнаружить странные гармонии в звучании этого любопытного инструмента.

Пятидесятое определение VR: намек на переживание жизни без всех тех ограничений, которые всегда определяли индивидуальность.

Я мог извлечь из ритм-шарнира определенный аккорд и прочувствовать аккордовую последовательность, потому что мог влиять на смену аккордов и на то, насколько радикальной будет эта перемена. Это было не ослаблением контроля, а контролем иного рода. Проверка инструмента заключается не в том, что он умеет делать, а в том, сможешь ли ты стать чувствительнее к нему по мере того, как обучаешься и приобретаешь навык. Хороший инструмент обладает глубиной, которую может изучить тело и не может вербальное или визуальное сознание.

Сначала мы планировали, что «Звучание одной руки» станет тщательно разработанной «демонстрационной версией» виртуальной реальности. Но пока я работал над этим виртуальным миром, у меня начало вырисовываться понимание или ощущение, которое соответствовало моему эмоциональному и духовному опыту. Это было неожиданно и захватывающе, даже если само содержание было не слишком веселым. Так что я продолжил более мрачный и интуитивный процесс, вместо того чтобы идти в ногу с привычной компьютерной культурой, светлой и забавной. Лишь иногда я ощущал, что программирую интуитивно, – все же нелегко согласовывать технические навыки и эмоциональные особенности, – но это был как раз такой случай.

Были и другие инструменты[126], и все они парили внутри пустого астероида, а я летал вокруг них, одинокий и потерянный, играя музыку для публики, которую не видел.

Компьютерная музыка по своей природе – код, и она не может не задействовать инструменты, созданные из представлений о том, что такое музыка. Это гигантский шаг вперед от «глупых» инструментов прошлого. Фортепиано не знает, что такое нота, просто его внутренности вибрируют, когда ты нажимаешь на клавиши. Восприимчивость и ощущение священного трепета перед тайной, окружающей жизнь, кроется в сердце как науки, так и искусства, но инструменты с прилагающимися к ним обязательными концепциями могут притупить эту восприимчивость. Если заявлять, что созданный тобой код отражает полное понимание того, что ты способен сделать, можно легко упустить из вида тайну и границы мироздания[127]. Это приведет к появлению «заумного» выхолощенного искусства, для работы над которым придется с предельной осторожностью помещать в центр внимания людей и человеческое взаимодействие.

Я с восторгом обнаружил, что «Звучание одной руки» смешало исполнителя, публику и технологии в необычном соотношении. Обычно редкие и дорогие высокие технологии в шоу предназначались для создания зрелища, повышающего статус исполнителя, который становится относительно неуязвимым, в то время как публика должна быть потрясена.

«Звучание одной руки» создало совершенно другую ситуацию. Публика наблюдала за тем, как я принимаю странные изломанные позы, перемещаясь в пространстве и управляя виртуальными инструментами, но на мне был шлем EyePhone. Пять тысяч людей смотрели на меня, но я не видел их и не знал, как выгляжу со стороны. Я был уязвим, и моя позиция была очень человеческой, несмотря на участие технологии. Это создавало атмосферу большей достоверности музыки. Если вы выступали на публике, особенно если импровизировали, вы знаете об уязвимости, о которой я говорю и которая предшествует искреннему творчеству[128].

«Звучание одной руки» было даже большим скачком в неизвестность, чем все странные «экспериментальные» представления, в которых я участвовал в конце 1970-х годов в Нью-Йорке. Я не имел ни малейшего понятия, создаст ли моя музыка нужное настроение, будет ли она иметь для публики какое-либо значение и поймут ли ее люди в принципе. Представление оказалось веселым и даже имело для меня легкий психотерапевтический эффект. Это был технологический блюз, грустная музыка, которую я мог играть и быть счастливым. Это был шанс поработать над творческим проектом с коллегами VPL, ставшими мне семьей, шанс оценить всех сотрудников VPL как заданный набор (надежных!) исходных материалов, а не как работу, которую нужно выполнить, шанс воплотить на практике все, что я знал о проектировании виртуальных инструментов, шанс использовать разработки VPL для красоты и быть музыкантом на фоне до смешного амбициозного профессионального сообщества людей моего возраста.

Публика отреагировала невероятно живо, и впоследствии я не слышал ни одного отзыва, в котором бы говорилось, что представленная пьеса была демонстрацией. Это была музыка[129].

Финал одной конечной игры

Оглядываясь назад, я понимаю, что «Звучание одной руки» было для меня переломным моментом, как в фильме «Фицкарральдо». Титаническая работа, красивое представление, а потом неизвестность.

SIGGRAPH’92 стала моментом радости, но после нее мне пришлось посмотреть в глаза реальности. Я не встречался лично с остальным советом директоров VPL. Мы были на грани, что правда, то правда. Я хотел, чтобы мы и дальше вкладывали все возможные усилия в MicroCosm, даже если это означало риск для всей компании. А еще я хотел сыграть на расширении сетевых технологий. У нас были программы, которые вполне могли стать первыми сетевыми приложениями. Другие члены совета директоров хотели, чтобы VPL изменила курс и стала менее рискованным предприятием, более традиционной компанией, которая заключала бы контракты с военными ведомствами, продавала бы небольшие объемы продукции по высоким ценам, выпускала бы высокодоходные продукты и выжидала момента, когда интеллектуальная собственность станет цениться настолько высоко, чтобы появилась возможность продавать ее еще дороже. Цена решения совета директоров была огромна: стратегическое банкротство.

Согласно их плану, VPL предстояло пройти процедуру банкротства, после чего появилась бы ее новая версия без обязательств перед кредиторами – которые, должен заметить, сами входили в совет директоров, но это уже не важно, – и под тщательным контролем французских инвесторов. В то время я мог сопротивляться и, вероятно, даже победил бы. Я видел возможность высоких ставок, но уж точно не банкротства.

Но в глубине души я начал сомневаться, верным ли путем иду. Если я хотел стать одним из главных авторитетов Кремниевой долины, у меня еще оставался на это шанс. Еще существовала возможность сделать VPL одной из крупнейших компаний, и он был связан с популяризацией сетевых технологий. Допустим, я мог вступить даже не в одну глупую битву с бесполезным советом директоров, японским преступными миром, предполагаемыми французскими шпионами и совершенно точно существующими голливудскими адвокатами по разводам и выйти из них владельцем крупной компании, разрабатывающей высокие технологии. Но у меня начали зарождаться сомнения, этого ли я хочу на самом деле.

Но если честно оценивать свои действия тех лет, скажу, что моя проблема состояла в желании, чтобы меня любили. Я все еще оставался маленьким мальчиком, потерявшим маму, и не мог справиться с ревностью и назойливым интересом, которые пришли ко мне вместе с успехом в Кремниевой долине.

Но это еще не все. Я усомнился также в мифическом мужском успехе в мире бизнеса.

Атмосфера бизнеса отчасти отражает армейскую культуру. Лидер – это тот, кто способен волшебным образом воплощать в действие свою волю. Стив Джобс говорил о том, чтобы «оставлять зарубки на Вселенной». Это маскулинное представление о бизнесе было аналогично суеверию о том, что человеческие мысли создают реальность. Снова и снова магическое мышление.

А еще к тому времени я очень близко познакомился со множеством бизнес-структур. Компании, разрабатывающие технологии, гигантские концерны по производству игрушек, военные ведомства. И, насколько я мог судить, то, что происходило в реальности, обычно не соответствовало мифам о Супермене мира бизнеса. Лидеры сражались друг с другом за власть и репутацию, но когда дела шли действительно хорошо, это происходило благодаря никому не известному человеку, невидимому ангелу. И пока я творил миф, такие люди, как Чак и Энн, делали все, что от них зависело, и даже больше, чтобы VPL смогла создать что-то важное.

Если перестаешь верить мифу о великом человеке, становится трудно стремиться к тому, чтобы этим человеком быть.

Так я пришел к странному выводу. Для меня настало время покинуть VPL.

Это было все равно что отречься от собственной страны или религии. Я был сбит с толку и не знал, что делать.

VPL продолжила существовать без меня, продавая то же оборудование, но, насколько я знаю, не изобретая ничего нового. Я не следил за ее делами. В 1999-м ее приобрела компания Sun Microsystems, которая в конце концов сама вошла в состав компании Oracle.

И снова какая-то часть меня умерла, и пришло время начать заново и забыть, сколько я вынес.

Глава 21

Амальгама реальности

С 1992 года в моей жизни произошло множество чудес. Я изменился; все вокруг изменилось. Рядом со мной самая лучшая в мире семья. Я счастлив.

Что касается внешнего мира, то с ним дела обстоят по-разному.

Эль-Пасо был жутким местом во времена моего детства, но сейчас это один из самых безопасных городов Америки. Его атмосфера стала спокойнее, а этническое разделение сгладилось; котел населяющих его культур бурлит, но с него не срывает крышку.

Меж тем любимый мной Сьюдад-Хуарес некоторое время был известен как мировая столица убийств. Там пропадало без вести множество молодых женщин. В самые страшные годы, с 2008 по 2011, переход через мост из Эль-Пасо напоминал нисхождение в средневековый ад. Но, кажется, теперь город выбирается из этого кошмара.

Еще одна хорошая новость: в американских ресторанах посетители больше не курят. Так что более молодая версия меня может играть в ресторанном оркестре.

Воздух в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе стал относительно пригоден для дыхания. Теперь поездка в один из американских мегаполисов не напоминает приземление на чужую планету с ядовитой атмосферой.

Однако Манхэттен заполонили сетевые магазины, которые можно встретить повсеместно. Он уже менее уникален, чем был когда-то.

Цвет культурной жизни укоренился в Лос-Анджелесе; странный город с не поддающимися описанию домами больше не производит впечатление тупика. Насколько я могу судить, в нем полно людей, живущих основательной насыщенной жизнью. Интересно, что изменилось больше – сам Лос-Анджелес или моя способность воспринимать его?[130]

Кремниевая долина изменилась больше всего. Мы победили! Теперь «Мамочка по найму» находится под нашим контролем. Советы директоров не вмешиваются в наши дела. Хакеры владеют компаниями напрямую.

Мы велели миру измениться ради нашего удовольствия, и он изменился! Детишки со всего мира отдали нам свою приватность, и теперь наши алгоритмы управляют ими, как марионетками, дергая за ниточки, когда надо. Они жмут на кнопки в созданных нами ящиках Скиннера.

Хакеры владеют самыми богатыми в мире компаниями, но в них относительно мало сотрудников, о которых нужно беспокоиться. Молодые хакеры-одиночки обыденно и довольно быстро становятся богаче, чем остальное население планеты.

Бизнес-империи стали цикличными. В бывшем административном комплексе Sun теперь располагается главный офис Facebook. В бывшем центральном офисе Silicon Graphics обосновались Googleplex. (Я экспериментировал с виртуальной реальностью в том помещении, которое сейчас служит столовой Googleplex.)

Какова теперь атмосфера Долины? Одно из значительных изменений – этническое разнообразие. Собрания, на которых присутствуют инженеры из Индии, Китая и других стран, – обычное явление.

Однако, по моим ощущениям, это способствовало лишь небольшому снижению когнитивного разнообразия. Создается впечатление, что людей с расстройствами аутического спектра стало чуть больше, чем раньше.

Другое изменение носит политический характер. В Долине по-прежнему царят лево-прогрессивные взгляды, но набирает мощные обороты и либертарианство[131].

В начале этой книги моя более молодая личность считала, что будущее производит впечатление одновременно ада и рая. Конечно, в современности от ада есть многое.

Цифровые рассадники раздражающих политических дискуссий переместились из Usenet и alt.hierarchy на Reddit, 4chan и прочие крупные сайты, дав начало длинным цепям скандалов, таким как Gamergate, и вспышкам активности ультраправых в последние годы. К сожалению, с этим перемещением связана история виртуальной реальности. Эту ее невеселую часть можно прочесть в приложении 3.

Несмотря на долгую историю несовершенства и назиданий, связанных с компьютерами, у людей никогда не пропадет желание пользоваться технологиями, которые загоняют их в антиутопию, потому что выглядят они просто здорово[132]. Я сам пробовал писать в этом жанре сразу же после того, как ушел из VPL.

Я писал эссе о том, что однажды общество может дойти до абсурда из-за абстрактных войн между алгоритмами и что «вирусная» онлайн-динамика может стать причиной внезапных социальных и политических катастроф. Мои назидания довольно высоко оценили в определенных кругах, но они, разумеется, не предотвратили событий, о которых я предупреждал.

И вот я снова пытаюсь писать, но с того времени произошло много событий, и мои истории перестали быть назидательными. Я сыплю хлебные крошки, чтобы вы следовали за мной, пытаясь разобраться, как мы дошли до той точки, в которой сейчас находимся. Окажется ли это полезным? Надеюсь.

Но поговорим на более приятные темы.

Я до сих пор люблю виртуальную реальность. Просто люблю. Так здорово испытывать виртуальные миры, спроектированные молодыми дизайнерами, и наблюдать за людьми, переживающими головокружительный опыт в VR.

Виртуальная реальность до сих пор учит меня. Я люблю исследовать, как работает моя нервная система, а в виртуальной реальности это нагляднее, чем в других обстоятельствах. Я люблю подмечать нюансы, которые не видел за светом и движением физического мира, в листьях леса[133] и коже ребенка. Это ощущение особенно сильно, когда сравниваешь физическую и виртуальную реальности.

Наука усовершенствования аппаратуры виртуальной реальности все еще новая и очень молодая. И я до сих пор испытываю трепет, обнаружив более совершенный способ поднять виртуальный объект.

А самая большая радость в том, что виртуальная реальность может быть откровенно прекрасной.

Больше всего я люблю, как другие люди влюбляются в виртуальную реальность. VR получила возможность возродиться в середине десятых годов двадцать первого века. Новое поколение не только открыло для себя радости виртуальной реальности, но и превратилось в фанатиков.

Иногда меня спрашивают, не злюсь ли я, когда молодежь двадцати с чем-то лет считает, что виртуальную реальность изобрели лишь несколько лет назад или что о ней имеет смысл говорить только после того, как ее разработку проспонсировала недавно основанная компания. А я совершенно не злюсь. Я в восторге. Они заинтересованы в ней и хотят ею владеть.

Виртуальная реальность должна принадлежать молодежи. Она действительно им принадлежит. И что бы я ни сказал, это не столь важно, как то, что с ней сделают новые поколения.

Пятьдесят первое определение VR: среда, благодаря которой можно побывать в чужой шкуре; надеюсь, что это поможет поднять уровень эмпатии.

Эта книга посвящена в основном «классической» виртуальной реальности, а смешанная реальность начала свое стремительное развитие недавно, главным образом благодаря разработке HoloLens. Я с нетерпением жду, когда можно будет попробовать новые возможности виртуальной реальности, которые появятся благодаря молодым разработчикам, экспериментирующим в смешанной реальности.

Как соотносятся виртуальная и смешанная реальности? Они пересекаются. Устройства будущего смогут работать в любом режиме. Но и тогда, полагаю, культурные различия между виртуальной и смешанной реальностями сохранятся, точно так же как они сохраняются между кино и телевидением, несмотря на то, что сейчас они транслируются на одни и те же экраны по одним и тем же каналам.

К тому времени, когда выйдет эта книга, возможно, недавняя волна энтузиазма вокруг классической виртуальной реальности достигнет своего пика. Если это произойдет, а вы молоды и очарованы виртуальной реальностью, пожалуйста, поймите, что будут еще волны интереса к виртуальной реальности, причем в ближайшее время. VR не просто разрабатывать даже в лаборатории, и нам все еще предстоит узнать многое о том, как выпускать отличные продукты. Запаситесь терпением[134].

Я понимаю, что могу показаться некоторым читателям шизофреником. Если вы технарь, вас может удивить, что я уделяю столько времени занудным предупреждениям о том, как мы превращаем самих себя в зомби. Если вы гуманист и любитель книг, то можете удивиться, как я могу с таким напором пропагандировать технологии. Мне не легко балансировать на этом туго натянутом канате, но всем нам придется научиться на нем держаться, если мы хотим выжить[135].

Пока я пишу книгу, мир ощущается как ожившее место действия антиутопий середины двадцатого века. Этот жанр неизменно представляет технологию будущего настолько крутой, что ей невозможно сопротивляться, несмотря на опасности, которые она таит.

Как-то я вместе с семейством зашел в гости к другому семейству, и пока наши детишки играли с HoloLense и были при этом в таком восторге, в котором только могут быть дети, их родители мрачно обсуждали поворот Соединенных Штатов в сторону авторитаризма. Говорилось ли об этом в романе Филипа К. Дика или это эпизод, не вошедший в «Заводной апельсин»?

Когда я вижу технологии в руках молодежи, меня не покидает надежда. Мнение, которым я делюсь с вами, насколько мне известно, не имеет научного подтверждения, но позвольте мне проявить маленькую слабость.

Кажется, молодежь не так просто сбить с толку онлайн-хулиганством. Они вырастают, наблюдая дурацкие перегибы соцсетей, так что могут оценить их масштаб. Новая технология лжи в соцсетях сильнее бьет по старшему поколению, и чаще всего именно они производят впечатление людей, живущих в мире, намного более искусственном, чем все мои мечты в виртуальной реальности.

Чем люди моложе, тем сильнее их стремление отыскать курс на умеренное использование технологий. Пользователи поколения X несколько больше зависимы от соцсетей, чем поколение Миллениума, а дети быстрее устают от бесконечного напластования чужого тщеславия, то и дело повторяющего само себя.

Minecraft бы особенно понравился моей более молодой личности. Если вы не знаете, что это такое, то это причудливый виртуальный мир, состоящий из блоков, дизайн которого постоянно изменяется и перепрограммируется пользователями. Один из самых популярных проектов для детей.

Microsoft выкупила компанию, выпустившую Minecraft, и мне довелось работать вместе с командой разработчиков игры над ее отладкой под виртуальную реальность. Я тестировал варианты дизайна вместе с моей девятилетней дочкой и ее друзьями и могу описать их ощущение одним словом – «экстаз». Они не просто осваивают технические навыки, они создают красоту. Это даже лучше, чем я смел надеяться, будучи подростком, пытавшимся подобрать слова, чтобы рассказать о будущем, которое будет похоже на сегодняшний день.

Наслаждение технологией во всей ее глубине – лучший способ владеть технологией, а не находиться в ее власти. Погружайтесь.

Послесловие

В 2014 году я был удостоен Премии мира немецких книготорговцев. Не думаю, что смогу лучше передать то, что происходило в тот момент в моей душе, чем слова моей благодарственной речи на церемонии награждения, так что закончу эту книгу, процитировав финал этой речи.

Нормально верить в то, что люди – особенные, в том смысле, что люди – нечто большее, чем машины или алгоритмы. Эта мысль может вызвать грубые насмешки в кругах технарей, и действительно, не существует никакого способа доказать, что она верна.

Мы принимаем самих себя и друг друга только на веру. Эта вера более прагматична, чем традиционная вера в бога. Она приводит, например, к более честной и устойчивой экономике, более понятным технологическим разработкам. (Вера в людей совместима с любой верой или недостатком веры в бога.)

Некоторым людям из технических кругов вера в людей может показаться сентиментальной или религиозной, и они ее терпеть не могут. Но как можно стремиться жить в обществе сострадательных людей без веры в человеческую уникальность?

Могу ли я предположить, что технари хотя бы пытаются поверить в человеческую уникальность, увидеть, как она ощущается?

В заключение я хотел бы сказать, что эту речь я посвящаю моему отцу, которого не стало, когда я писал ее текст.

Я был просто раздавлен горем. Ведь я единственный ребенок в семье, и теперь остался сиротой. Всколыхнулись все страдания, пережитые моими родителями. Семья моего отца видела множество смертей во время погромов. Одна из его тетушек онемела, потому что еще маленькой девочкой она выжила благодаря тому, что не издала ни звука, прячась за старшую сестру, которую вытащили из-под кровати и зарубили саблей. Моя мать родилась в Вене, и ее семья тоже многих потеряла в концлагерях. После всего этого у них появился лишь я.

Но все же очень скоро я почувствовал благодарность, которая была сильнее горя. Мой отец прожил девяносто с лишним лет и увидел мою дочь. Они общались и любили друг друга. Они принесли друг другу счастье.

Смерть и утраты неизбежны, что бы ни думали мои друзья, сторонники цифрового шовинизма, в своих лабораториях, провозглашая любовь к созидательному разрушению. Однако сколько бы нас ни мучили страдания и горе, в конце концов смерть и утраты скучны, потому что неизбежны.

Мы творим чудеса – создаем дружеские связи, семьи, значимость, удивительную, интересную и невероятно захватывающую.

Любите созидание.

Приложение 1

Постсимволическая коммуникация (о мечтах в одном из моих выступлений с рассказами о виртуальной реальности)

Больше расшифровок

В разделе под названием «Расшифровка» я привожу текст одного из своих выступлений примерно 1980–1981 года, которое начинается с разговора о головоногих моллюсках огромных размеров и опыте раннего детства. Понятное дело, это был единственный возможный способ введения в тему «Как может технология навсегда заинтересовать в такой степени, чтобы ее воспринимали в связи со значимостью, а не с властью?».

Дальше следует расшифровка:

Предположим, в двадцать первом веке уже прошло несколько десятилетий и робототехника достигла куда более значительных успехов[136].

Возможно, у вас даже получится построить дом в виде гигантского, украшенного драгоценностями осьминога, способного двигаться и жить в воде. А может, когда-нибудь биоинженерия дойдет до такого уровня, что создаст такого осьминога размером с целый город и в нем будут спальные отсеки для людей.

Мы знаем о технологии то, что с ее прогрессом некоторые вещи достигаются быстрее и проще, но все же останется и то, что потребует столько же работы, сколько и раньше. Процессоры становятся мощнее, но строить заводы по их производству становится все сложнее.

Так что разумно предполагать, что делать таких мега-осьминогов в реальности будет весьма сложно до наступления этого самого будущего, даже если мы не знаем, с какой именно проблемой столкнемся.

И не забывайте, что большую часть времени вам придется уделить политике, а не работе над проектом. Даже если в будущем биоинженерия не будет ограничена никакими регламентами, все равно останутся права на переговоры или ограничения на использование водных и земельных ресурсов для подобных крупномасштабных проектов.

Но существует несколько способов, благодаря которым даже взрослый человек может спонтанно осознавать новое в мире.

Если говорить о человеческом организме, можно заметить, что он обладает несколькими особыми органами, которые движутся со скоростью мысли, а также могут весьма разнообразно реагировать на большое количество мыслей.

Догадались? Ну же… Это язык и пальцы!

Пальцами можно играть ноты на фортепиано с той же скоростью, с какой пианист думает об этих нотах. Самые быстрые пианисты выдают затейливые импровизации, такие быстрые, насколько люди способны услышать. Если вы мне не верите, послушайте соло Арта Тэйтума; если действительно прислушаться, оно просто ошеломительно.

Мы создаем любой искусственный объект при помощи рук, хотя и путем постоянно увеличивающейся последовательности перенаправлений. Руки построили очаг, который расплавил железо, из которого отковали лезвия, и так далее.

Руки всегда находятся в самом начале длинной технологической последовательности, но… ими управляет язык. Мы говорим о том, что собираемся сделать при помощи рук.

Самые первые остающиеся у нас воспоминания обычно связаны с первым языковым опытом. Чтобы оценить язык, нужно начать думать о спешке.

Язык нужен людям, чтобы пользоваться той крошечной частью физической реальности, которой мы способны управлять со скоростью мысли – язык как орган нашего тела нужен для того же – чтобы вызывать иллюзии всех прочих манипуляций с реальностью, которых можно добиться очень медленно и сделав множество работы.

Язык – это то, что в культуре Кремниевой долины называется взломом.

Посредством всего лишь нескольких движений языка и воздействия на голосовые связки вы можете выговорить фразу «гигантский аметистовый осьминог». Сравните с десятками лет работы, которые, возможно, потребуются для того, чтобы такое создание воплотилось в реальность, даже в далеком будущем.

Символ – это трюк ради эффективности. Он помогает выражать мысли для других с той скоростью, с которой они к нам приходят, не тратя много времени на осознание изменений физической реальности. Символизм оказывается той частью Вселенной, которую мы способны контролировать, как язык, он становится активизатором для остальной Вселенной и всех прочих возможных вселенных, которые мы в спешке не можем контролировать.

Теперь рассмотрим виртуальную реальность в том виде, в котором она могла бы существовать в будущем.

Представьте себе, что когда-нибудь появятся пользовательские интерфейсы для создания новых объектов в виртуальной реальности, которая также работает, причем так же быстро, как сейчас это получается у музыкальных инструментов. Возможно, они будут и ощущаться как музыкальные инструменты.

Возможно, появится некий виртуальный объект, похожий на саксофон, который можно взять с собой в виртуальный мир с эффектом присутствия. Возможно, придется надеть специальные очки и перчатки для того, чтобы видеть и чувствовать его, а возможно, для этого появятся другие устройства. Возьмите эту штуку, научитесь дуть в нее и играть на ней пальцами, и она начнет выдавать вам виртуальные дома в виде осьминогов, иные миры и прочие фантастические вещи с той же легкостью, с которой реальный саксофон сейчас может проигрывать музыкальные ноты.

Это будет новым трюком в репертуаре нашего вида, новый поворот в истории человечества. Те же самые части вашего тела, которые использовались для воплощения в реальность языка, будут использоваться для того, чтобы воплощать переживания, а не символические обращения к гипотетическому опыту.

Правда в том, что нам потребуются годы, чтобы научиться воплощать объекты в реальность, точно так же как годы требуются для изучения языка или освоения навыков игры на фортепиано. Но отдача будет ощутимой. Другие люди ощутят то, что вы воплотили в жизнь. Ваши спонтанные изобретения будут объективно существовать, и их будут воспринимать так же, как воспринимают физический объект.

Чтобы достичь этого идеального итога, виртуальная реальность должна включать в себя этот самый саксофон, служащий для выражения и воплощения в реальность, или иные до этого не существовавшие инструменты, и неизвестно, можно ли эти инструменты создать. Но, полагаю, это можно осуществить[137].

Мир виртуальной реальности будет сочетать в себе качества физической реальности, языка и наивного восприятия, но совершенно иным способом.

Этот итог существования виртуальной реальности я называю постсимволической коммуникацией. Вместо того чтобы рассказывать истории о призраках, вы сами можете создать дом с привидениями.

Виртуальная реальность будет похожа на воображение, которому она предоставит безграничный простор. Она будет похожа и на физическую реальность, внутри которой она станет объективной и получит возможность приглашать других пользователей. А еще она будет похожа на язык, поскольку ее можно будет использовать с целью выражения и со скоростью, примерно сравнимой со скоростью мысли.

Разновидность синего

Здесь заканчивается расшифровка, но я помню, что последовало за выступлением. Множество вопросов. Сейчас я отвечу лишь на один из них.

«Секундочку! То есть виртуальные объекты будут такой новой разновидностью символов? А они будут абстрактными или платоновскими обращениями к объектам, которые могли бы существовать? Они действительно отличаются от слов?»

Рад, что вы спросили. Первое, что нужно понять: не существует пока научных определений значения, символов и абстракций. Наш мозг не может описать их как явления. Мы обдумывали значения этих слов на протяжении тысяч лет, но все еще не можем создать детектор, распознающий то, что они означают. Мы делаем вид, что воплощаем их в компьютерных программах, но это лишь маркетинговый ход для поиска инвесторов.

Но даже если и так, я могу привести аргументы в пользу того, что постсимволическая коммуникация будет непохожа на что угодно, существовавшее до нее.

Рассмотрим «синий». Ученый может сказать, что это частота света, которая лучше всего воспринимается рецепторами нашей сетчатки. Но это еще не вся история. Мы воспринимаем синий цвет в предметах, которые отнюдь не синие сами по себе, например цвет моря, травы и музыка. Итак, что же такое «синий»?

Представьте внутри виртуальной реальности ведерко, в котором находится все синее, что только есть в мире. Засуньте в него голову, и оно, как ТАРДИС, окажется больше внутри, чем снаружи, и любой синий объект будет проплывать мимо вас в некотором отдалении. Вы прочувствуете их общность, но при этом вам не понадобится обозначать ее каким-либо словом.

Это будет новая разновидность синего. Достаточно гибкая степень конкретности должна оперировать по крайней мере некоторыми обязанностями абстракции.

Еще один способ формулировать – представить, что вся Вселенная – твое тело, и тогда слова будут просто излишни. Вы просто осознаете то, что при других обстоятельствах вам пришлось бы объяснять словами. (Предыдущие два предложения могут оказаться сложными для понимания людям, которые никогда не пробовали оказаться в виртуальной реальности.)

Некоторые ученые заявляют, что в древние времена люди даже не замечали существования синего цвета, пока для его обозначения не появилось специальное слово[138]. Во многих древних литературных текстах оно отсутствует. Как не заинтересоваться, а что же отсутствует сейчас? Возможно, постсимволическая коммуникация сможет расширить наше восприятие лучше, чем слова[139].

Слово щупальцам!

Любой, кто приходил на мои выступления, слушал очень много о головоногих моллюсках. Я был ими просто одержим.

Более совершенные головоногие, такие как искусственный осьминог, о котором я упоминал раньше, могут проецировать изображения на собственную кожу. Они также могут изменять внешность практически до полной неузнаваемости, действуя щупальцами и поднимая кожу между ними. Осьминог может внезапно превратиться в рыбу, что служит отличным камуфляжем, пока хищнику не захочется рыбы. Головоногие моллюски стали умными в процессе эволюции. Они не просто изменяют внешний вид, но делают это мудро.

В знаменитом видео Роджера Хэнлона в Вудс Хол карибский рифовый осьминог превращается в коралл настолько эффективно, что разницы не видно, по крайней мере человеку. Еще одно весьма эффективно действующее головоногое – разновидность каракатицы – может менять пол с одного на другой, возможно для того, чтобы сбить с толку соперников во время брачного сезона. Головоногие моллюски могут научиться принимать вид объектов, которые они прежде не видели, например шахматной доски. (Да, это правда!)

Вот бы нам такие способности к превращению; мы стали бы естественными аватарами. Мы могли бы превращаться в любой объект, о котором только подумаем. Жизнь головоногого моллюска далеко не идеальна. На свою беду головоногие появляются на свет из яиц без какой-либо родственной связи. Они обладают выдающимися умственными способностями, но не могут передавать культуру из поколения в поколение. Если бы у меня был выбор, я все равно остался бы человеком.

Но с помощью виртуальной реальности люди могли бы хоть примерно почувствовать себя головоногими, у которых было детство, – если мы выясним, как создавать программное обеспечение, которое поможет получить дизайн высокого качества в виртуальной реальности[140].

Вдохновенное действо

Иллюзии детства можно было бы претворить в жизнь. Практическая деятельность начала бы вдохновлять. Я задавался вопросом: а вдруг инфантильность нашей натуры окажется не таким уж и плохим качеством, если честно ее признать и окружить ее стабильно работающими технологиями?

Эмоции, связанные с виртуальной реальностью, были намного сильнее, чем жажда новизны. Люди сражаются друг с другом, запертые в стенах, которые окружают наши недолгие жизни. У них столько способностей к воображению, но они так ограничены в возможности действовать. Технология бьет нас головой о стены, и мы по меньшей мере оставляем в этих стенах вмятины.

Интерес против самоубийства

Вот еще один вопрос, который мне постоянно задавали, и если бы никто не спросил меня об этом, я спросил бы себя сам: «А что такого важного в тщательном обдумывании природы детства и увеличении количества способов связи между людьми? Не просто ли это непонятная одержимость идеей?»

Я отвечал, что это связано с вопросом выживания нашего вида.

Если мы продолжим идти тем же путем, которым уже идем, то в конечном итоге уничтожим сами себя. Чем более технологически развитыми мы станем в будущем, тем больше у нас будет шансов поставить точку в истории человечества. Числа играют против нас[141].

Часто я оказывался окружен с одной стороны скептиками по отношению к технологии, с другой – технологическими утопистами. Мне приходилось снова и снова недвусмысленно заявлять, что я сторонник технологического прогресса. Чем дальше назад обращаться к истории человечества, тем хуже обстояли дела. Вплоть до совсем недавнего времени люди стремились родить столько детей, сколько смогут, поскольку ожидалось, что некоторые из них все равно умрут рано. Повсюду свирепствовали ужасные болезни и голод, а люди в большинстве своем были невежественными и неграмотными.

Несмотря на эту предысторию, я никогда не заявлял, что наука и технологии автоматически делали человеческую жизнь лучше; они лишь создавали возможности, освобождали пространство для маневра, которое люди могут использовать, чтобы повысить свой уровень этичности и нравственности, стать более разумными и счастливыми. Науки и технологии никогда не было достаточно для этического и нравственного совершенствования человечества, но они были для этого необходимы.

Утописты в Кремниевой долине постоянно употребляли слово «изобилие». В нашем контексте оно означало, что скоро технологии, изобретенные человечеством, станут настолько совершенными, что любой человек сможет жить хорошо и, возможно, даже вечно, причем практически бесплатно. Иногда эта идея возникала как протест против чрезмерного стремления к достатку. «Скоро все что захочешь станет практически бесплатным, так что не будет никакой разницы, у кого есть деньги».

Но человечество уже достигло этого потенциала. Это произошло уже в двадцатом веке. Мы привыкли к тому, что можем прокормить каждого, обеспечить его жильем и дать ему образование. Каждого! И мы все еще этого не сделали. Долгое время это было настоящим позором, лежащим в основе всей технологии в принципе.

Я говорил о том, что совершенствование технологий как ведущий принцип возвысит нас, пока мы не достигнем опасной грани и не упадем в пропасть самоуничтожения. И все же мы не можем отказаться от технологического прогресса, потому что это было бы слишком жестоко. Но, возможно, нам по силам переосмыслить и усовершенствовать скачок прогресса, который мы переживаем, когда наши технологии совершенствуются. Вероятно, этих скачков больше одного.

Причина, по которой я рассказываю вам о головоногих моллюсках и маленьких детях, заключается в том, что они указывают на лучший вариант скачка прогресса. Скачок выживания. Этот более совершенный скачок я назвал скачком Маклюэна[142].

Будем считать, что люди совершенствуют способы связи друг с другом с самого начала существования нашего вида. От устной речи, появившейся десятки тысяч лет назад, до письменного языка, возникшего около нескольких тысяч лет назад, а впоследствии книгопечатания, которое изобрели несколько сотен лет назад, и фотографии, звукозаписи, кинематографа, программирования и сетевых технологий; а потом и до виртуальной реальности, а потом и того, что, как я надеялся, появится хотя бы в зачаточном состоянии, – постсимволической коммуникации, а потом и того, что я себе даже представить не могу[143].

Скачок Маклюэна составляют изобретения, но изобретения не просто выполняют практические задачи; они открывают новые измерения индивидуальности – в перспективе даже эмпатии. Я говорил о том, что «граница между нами» по определению бесконечна, в отличие от многих других границ, потому что ее изучение сделало нас более совершенными.

«Эти устремления мечтателей, – объяснял я, – эти сумасшедшие проекты, которым я отдал столько сил, – философское понятие постсимволической коммуникации; инженерные проекты фенотропной архитектуры[144], – все это попытки, крошечные шаги на пути к скачку Маклюэна».

Кроме исследования далеких звездных систем мы также должны представить себе, что в будущем мы найдем способ лучше узнать друг друга. Поскольку творчество заложено в нас, этот процесс никогда не прервется. Мы станем намного интереснее и лучше изучим друг друга.

Иногда я называл этот скачок скачком эмпатии. По мере нашего совершенствования у эмпатии будет все больше шансов развиваться.

Скачок Маклюэна отличается от скачка достижений – он не может привести к опасной грани. Развитие и совершенствование может продолжаться. В определенный момент оружие перестанет становиться сложнее. Когда каждый сможет одним щелчком пальцев убить всех остальных жителей планеты, скачок развития военных технологий будет завершен. Опасная грань будет достигнута.

В этот момент своих выступлений я упоминал книгу Джеймса П. Карса «Конечные и бесконечные игры» («Finite and Infinite Games»). В ней высказывалось предположение о том, что некоторые игры подходят к концу, а некоторые открывают дорогу к бесконечному приключению. Один баскетбольный матч конечен, но вся культура баскетбола не обязана этим заканчиваться. К какой же разновидности игр относится технология?

Мои лекции часто заканчивались предостережением: «Перед разработчиками технологий возникает ответственность за то, чтобы их продукт обладал такой красотой, глубиной и привлекательностью, чтобы навсегда отвратить человечество от массового самоубийства».

Я говорил последнюю фразу с напором – публика затаивала дыхание – и все же это был тот самый мистицизм детей цветов, который запоминался людям. Этой же строкой о предотвращении массового самоубийства я собирался закончить свою книгу «Вы не гаджет» («You Are Not a Gadget»), но мой агент тогда настоял на том, что такая фраза испортит все впечатление от книги.

Но в действительности мрачный реализм и есть единственное основание для цветущего оптимизма. Будьте пессимистами относительно тактики и оптимистами относительно стратегии.

Сочувствующие прилипалы

После 1992 года я в основном прекратил «выступления гуру», не из-за исчезающей мечты, а из-за того, что на них реагировали слишком хорошо. Мне становилось неудобно. Окончательно меня отвратило от этой практики приторное мероприятие в Learning Annex, в результате которого вокруг меня образовалась толпа людей, которые совершенно абсурдно ко мне подлизывались. Я не хотел становиться настоящим гуру, даже несмотря на то, что такие нужны многим.

Приложение 2

Фенотропная лихорадка (о программном обеспечении виртуальной реальности)

Обязательные превращения

Это воспоминания о жизни вокруг науки о компьютерах, так что эта часть будет включать в себя кое-какие размышления о компьютерной науке. Если у вас аллергия на околотехнологические разговоры, просто пропустите это приложение, которое посвящено программному обеспечению в виртуальной реальности, и читайте дальше. Но оно может оказаться на удивление интересным.

Вопрос: каким должно быть программное обеспечение виртуальной реальности? По форме оно должно кардинально отличаться от всех остальных программ. И вот почему.

Почти все программы проходят две стадии существования, как гусеница и бабочка. Первая стадия – написание программы или ее отладка, а вторая – запуск. Программисты гоняют код туда-сюда, отлаживают и снова запускают. Двухфазная природа программ практически универсальна. В данный момент программист либо пишет код какой-либо программы, либо наблюдает ее работу.

(Правда, что существуют «строительные игры», такие как Minecraft, в которых можно многое изменить, при этом не выпадая из игрового процесса, но обычно существует и предел изменений, которые можно внести подобным образом, поскольку для внесения изменений на более глубоком уровне необходимо переключиться в режим гусеницы.)

Но этот вариант абсолютно не подходит для виртуальной реальности. Виртуальная реальность работает не в каком-то внешнем ящике вроде смартфона. Вы находитесь внутри нее. Это вы сами.

Рассмотрим физический мир, скажем, вашу кухню. Когда вы сначала что-то готовите, а потом едите, правила реальности не обязаны меняться между этими действиями. Вы не находитесь в анабиозе, во время которого техники переконструируют ваши руки для того, чтобы они работали с ножом и вилкой, а не со сковородой и лопаткой, или, по крайней мере, у нас есть основания полагать, что этого не происходит. Вы просто сначала выполняете одно действие, а за ним другое внутри одного и того же мира и в одной и той же последовательности. Имеет ли смысл программному обеспечению виртуальной реальности быть таким же? Без модификаций?[145]

Это было очевидно с самого начала. Так что мне и моим соотечественникам придется переосмыслить архитектуру наших программ, начиная с самых базовых основополагающих принципов.

Грейс

Главная роль в изобретении метода переключения режимов с одного на другой – между разработкой кода и запуском программы – принадлежит Грейс Хоппер, контр-адмиралу и специалисту в области информатики. Это она «кодифицировала» основные принципы создания компьютерных программ в современном мире.

«Исходный код» – это артефакт, который мы изменяем в режиме гусеницы, в процессе создания и исправления компьютерной программы. Этот код обычно состоит из английских слов и других символов и обычно читается как история о том, что должен сделать компьютер. Но это впечатление обманчиво. На самом деле код больше похож на правовой документ, в котором определяется точный план действий компьютера, которому он должен следовать, чтобы работать без сбоев.

Сбивающая с толку стилистика часто смущает студентов, пишущих свою первую программу. Несмотря на то, что исходный код похож на текст, дружественный человеку, он будет работать, только если писать его с безупречной точностью, присущей скорее роботам. Чтобы запрограммировать робота, надо самому стать роботом.

Совершенство идеи исходного кода было по большей части результатом огромной работы, проделанной Хоппер и ее женской командой математиков военного флота, которые изобрели или усовершенствовали языки программирования, компиляторы и другие технологии, необходимые для работы исходного кода «высокого уровня»[146].

Самые знаменитые мужчины-математики съехались в Лос-Аламос, штат Нью-Мексико, чтобы найти способ сконструировать атомную бомбу, так что продолжение исследований в области информатики осталось за женщинами. Команда Хоппер проделала впечатляющую работу, даже создавая оптимизирующий компилятор, сильно опередив то время, когда он стал одним из главных вопросов в информатике.

Текстовый код требует того, чтобы одна конкретная абстракция стала ведущей, поскольку именно на ней будет основан лексикон. Таким образом, подход Хоппер оказался эффективным, абстракции фундаментальны, и их вряд ли удастся избежать.

Изобрази это

Большинство первых компьютеров, таких как те, которые работали в подвальной лаборатории Джона фон Неймана при Институте перспективных исследований в Принстоне, обладали примитивным дисплеем: подсветка каждого бита, так что можно было наблюдать, как они переключаются в тот или иной момент[147]. Можно было наблюдать, как работает программа[148]. Я люблю думать о программировании именно так – как о конкретном процессе, подразумевающем изменение состояния материалов; как о переключающихся битах.

Понятно, что если бы инженеры решили попытаться получить больше пользы от этой подсветки, то могли бы появиться и другие способы компьютерного программирования. Только представьте: невнятная примитивная визуальная последовательность переключающихся битов может становиться с каждым разом все лучше до того момента, когда вы сможете рисовать и перерисовывать биты на экране, так что программу можно переделать, даже когда она запущена.

Как это сработает? Как узнать смысл или подтекст нарисованного? Как узнать, какой бит что делает?

Как не дать компьютеру выйти из строя? Как добиться достаточно совершенного нарисованного изображения? Напомню, даже из-за самой незначительной ошибки компьютер может выйти из строя.

Биты не могут появляться в виде ничего не значащей путаницы. Их нужно организовать в виде осмысленных изображений. Этот метод рисования получится выдающимся (простите за каламбур) и крайне ограниченным.

Прошу вас, оставьте на минуту сомнения насчет того, будет ли это практично, целесообразно или хотя бы возможно.

Думаю, что если бы программирование развивалось по этому сценарию, то современное общество было бы совершенно другим. Основную причину сперва будет сложновато понять, но я к ней еще вернусь: когда вы можете видеть биты и управлять ими, вы воспринимаете компьютеры на более физическом и приземленном уровне.

Однако исходный код не приземленный. Он целиком и полностью связан с абстракциями, которые ассоциируются с конкретным языком программирования. Из-за этого нам приходится постоянно оперировать этими абстракциями, так что корифеи цифровой культуры начинают в них верить и, возможно, становятся более уязвимыми, поскольку начинают слишком сильно верить в другие абстрактные сущности, например в искусственный интеллект с самосознанием или идеологии, кажущиеся идеальными.

Если оставить в стороне эти гипотезы, то более конкретное, визуальное и мгновенно редактируемое программирование обходилось бы без режимов и лучше подходило бы для виртуальной реальности. Вы получили бы возможность изменять мир, находясь внутри него. А это куда более забавно!

Но то, о чем я только что рассказал, лишь фантазия о том, что могло произойти. Концепция программирования на основе исходного кода взяла верх.

У исходного кода много привлекательных качеств. Можно зафиксировать состояние программы при каждом тестировании, так что, по крайней мере, в теории тестирование может оказаться более тщательным. (На практике устранять неисправности программного обеспечения остается все так же сложно, но это уже другой вопрос. Для тех, кто не знает: термин «баг программы» произошел, когда виновницей сбоя одной из программ, запущенных на одном из первых компьютеров Хоппер, стала моль, которая пробралась внутрь корпуса.)

Я встречался с Хоппер несколько раз и крайне высоко ценю ее работу – честно говоря, она внушала мне ужас, – но перед нами яркий пример того, как информатика забывает о том, что еще остались неисследованные пути. И никогда не было причин считать, что все программы будут следовать только шаблону, установленному Хоппер.

Уловка

Искусственное разделение на программирование и выполнение кода было побочным эффектом самой идеи текстового кода. Оно нехарактерно для программирования.

Может ли альтернативная история, о которой я рассказал, воплотиться в будущем? Может ли появиться алгоритм взаимодействия с пользователем, который позволит переключать внутри компьютера биты, составляющие программу, пока программа запущена, без необходимости оперировать неизменными абстракциями?

Если бы этот метод был более продвинутым, то программирование могло бы стать более экспериментальным и интуитивным. В свою очередь это позволило бы рассматривать программирование как способ выражения целых миров, систем, переживаний; выражения новых уровней определения, которое мы еще не в состоянии сформулировать. Именно этого я и хотел от компьютеров.

Я называю это амбициозное начинание фенотропным программированием, хотя его также называют нейромемитическим или органическим. Термин «фенотропное программирование» предполагает, что поверхности повернуты друг к другу.

Фенотропное программное обеспечение все еще остается экспериментальной идеей. Во время первого рассвета коммерческой виртуальной реальности наблюдался кратковременный всплеск экспериментальной активности. Например, в программном обеспечении виртуальных миров VPL содержимое и правила мира можно было изменять на фундаментальном уровне любым образом, не покидая виртуального мира.

Мы добились этого при помощи хитрого механизма, и я не буду пытаться объяснить принцип его работы здесь. Это была схема ошибочного перенаправления, в которой мы заменяли новые комбинации битов на старые как раз в тот момент, когда они находились за пределами обращения к ним центрального процессора. Этот трюк должен выполняться идеально, поскольку множество битов нужно переключить должным образом в нужный момент, чтобы машина не вышла из строя. (Чтобы компьютер не вышел из строя, на уровне битов все должно быть идеально.)

Мы с самого начала шли на этот героический поступок, потому что это был единственный способ добиться высокой производительности в течение короткого времени от медленных компьютеров того времени. Прибегая к этому механизму, мы могли заставить код работать быстрее.

Сначала возможность изменить виртуальный мир, находясь внутри него, была лишь приятным побочным эффектом.

Редактор и преобразование

Компоненты, составляющие фенотропную архитектуру, называются редакторами. Специалистам в области информатики, привыкшим к традиционным видам архитектуры, будет вначале немного сложно привыкнуть к этой концепции.

Основное различие между опытом фенотропного программирования и нынешней, привычной вариативностью состоит в том, что человеку, который занимается фенотропным программированием, не приходится снова и снова наблюдать один и тот же формат исходного кода.

Сейчас любой код, на каком бы то ни было языке программирования, выглядит одинаково. В нем установлены бесконечные повторения «ЕСЛИ, ТО, ПОВТОРИТЬ» и любых других слов и символов.

В фенотропной системе существуют разные алгоритмы взаимодействия с пользователем, а также разные виды программ.

Эти конструкции, которые вы воспринимаете и которыми управляете во время фенотропного программирования, называются редакторами. Редактор может выглядеть как изображения на экране компьютера или как виртуальные объекты в виртуальном мире.

Редактор – это преобразование между средством взаимодействия интерфейса с пользователем и комбинациями битов.

Если вы редактируете биты программы, пока она запущена, это означает, что используемый вами редактор должен быть в состоянии интерпретировать и представлять биты для вас таким образом, чтобы вы могли понять, как их изменить. Должен существовать не один способ это сделать. Разные редакторы должны указывать на одну и ту же комбинацию битов, одну и ту же программу, и разными способами представлять ее программисту.

Поскольку фенотропное программирование основано на преобразовании между уровнем человеческого ощущения и уровнем битов, программисты меньше привязаны к тем или иным абстракциям. Один редактор может преобразовать несколько битов, которые работают в качестве запущенной программы, таким образом, что они выглядят как лабиринт, а другой редактор может преобразовать эти же самые биты так, чтобы они выглядели как генеалогическое древо.

Каждый традиционный язык программирования на основе исходного кода жестко привязан к своим абстракциям, таким как функции Фортрана, списки LISP или объекты Smalltalk. Все эти примеры относятся к тому времени, когда я сам учился программированию. Вам не обязательно знать, что это были за языки. Смысл в том, что все это концепции, которые позволяли построить мост между намерением человека и переключающимися битами внутри компьютера, и каждый из них блистал в одних обстоятельствах и крайне бледно выглядел в других.

Фенотропное программирование – это подход, поддерживающий разные концепции подобного толка в разное время, но в пределах одного устройства. Абстракции можно смешивать и совмещать, чтобы они удовлетворяли потребностям, возникшим в тот или иной момент.

Вариативность

Это не значит, что абстракции морально устареют.

Представьте себе, что вы живете в будущем, где к программированию виртуальной реальности используется тот подход, который я и мои друзья изучали много лет назад, то есть фенотропный. В этом случае станет возможно выполнить различные действия, вследствие чего биты, которыми эти действия управляют, изменятся, и виртуальный мир, в котором вы находитесь, начнет функционировать иначе.

Какого рода действия это будут? Будете ли вы отдавать команды с имитации командного пульта, похожего на пульт звездолета Enterprise? А может, тянуть за цепи, как в средневековом подземелье, или танцевать как падающий лист? А может, редактировать текст, который выглядит как исходный код, изобретенный Грейс Хоппер, и который в наше время используют все? Редактор может принимать абсолютно любой внешний вид.

Но внешний вид необходим. Не придерживаясь определенной точки зрения и определенного образа мышления, вы ничего не добьетесь. Но на фундаментальном уровне нет никаких ограничений на использование любого внешнего вида в тот или иной момент.

Во вселенной Грейс, где царит нефенотропный исходный код, каждый язык программирования предполагает, что некоторые абстрактные объекты не просто реальны, но еще и обязательны, вечны и неизбежны при использовании этого языка. Я уже упоминал классические функции Фортрана и объекты Smalltalk, но могу так же легко добавить сюда и ботов облачного программного обеспечения, модных на момент написания этой книги.

Каждый из этих объектов хорош и полезен в определенное время, но ни один из них не обязан становиться неизбежным. Они не реальны, если «реальность» означает то, что нельзя отбросить. Мне причиняет беспокойство то, что они кажутся реальными.

Разными абстракциями можно заменять любые привычные, не считая причуд истории. (Вопрос, возможно ли когда-нибудь пересмотреть широко используемые абстракции программного обеспечения, остается открытым. В книге «Вы не гаджет» («You Are Not a Gadget») я рассматриваю способы и идеи, которые выражаются в том, чтобы программное обеспечение смогло стать «закрытым» из-за различных вредоносных «сетевых эффектов», но относительно этой книги я полагаю, что у нас есть время для изменений и надежда на них.)

Единственное, что остается фундаментальным и нерушимым, по-настоящему реальным, пока вы используете компьютер, – это вы и комбинации битов, запущенные и работающие внутри компьютера. Абстракции, связывающие два этих реальных явления, нереальны.

Можно ли вообразить, что архитектура компьютера может выражать эту философию? Что, если существует способ загружать и скачивать разные редакторы с разным внешним видом, чтобы представить вам разные комбинации битов так, чтобы вы могли их понять и изменять их в разное время разными способами?

Фенотропный пробный запуск

В начале 1980-х я и мои друзья создали несколько поколений фенотропных экспериментов. Самый первый носил название Mandala, за ним последовал Grasp, а затем Embrace. (Предполагалось, что Grasp будет перчаткой, а Embrace – костюмом, который, как в прямом, так и в переносном смысле, охватывает все тело.) Прототипы некоторых важнейших категорий приложений для виртуальной реальности были созданы при помощи бескодового программного обеспечения от VPL.

«Бескодовое» отнюдь не метафора; мы в буквальном смысле не использовали код. То есть мы использовали традиционный код и средства разработки, чтобы система работала в принципе, но виртуальные миры функционировали не за счет кода, а лишь за счет комбинаций битов, которые, повторюсь, можно было изменять при помощи редакторов, которые были с ними связаны.

Редакторы на фундаментальном уровне отличаются от обычных инструментов, используемых для разработки программного обеспечения, таких как компиляторы и интерпретаторы.

Компиляторы – это стадия куколки в схеме превращений традиционного программного обеспечения на основе кода: вы редактируете текстовый файл, исходный код, а затем, лишь пройдя этап компиляции, можете увидеть, что делает код после того, как в него внесли изменения. А затем вы переключаетесь туда и обратно, отлаживая его[149].

Фенотропная альтернатива может показаться совершенно экзотической идеей молодому поколению специалистов в области информатики, выросших в тени Хоппер. Идея кода практически повсеместно стала синонимичной программированию, но это совершенно не обязательно.

Может ли фенотропный редактор имитировать традиционный код? Иными словами, могли ли мы редактировать комбинации битов, преобразуя их в изображения на экране, которые выглядели как привычный высокоуровневый текстовый язык? Во многих случаях могли, что означало имитацию кода. Фенотропный редактор мог располагаться так, чтобы выглядеть как текст, даже несмотря на то, что его действие определялось более общей графической конструкцией. Такой редактор мог делать то же, что и компилятор, но в виде живой визуальной отладки[150].

Среди редакторов мы особо выделяли полюбившиеся нам своим видом, то есть определенной визуальной подачей кода, и часто придерживались потокового принципа. Поток данных обычно выглядит как провода, соединяющие между собой модули. Но этот принцип не был основополагающим. Мы могли пользоваться текстовыми редакторами по образцу созданных Грейс Хоппер или другими редакторами.

Опыт программирования быстро стал более ориентированным на импровизацию и больше походил на попытку сыграть джаз на трубе и чертить математические диаграммы.

Пятьдесят второе определение VR: способ использования компьютеров, который предполагает отказ от самой идеи кода.

К сожалению, впоследствии нам пришлось просить покупателей продуктов виртуальной реальности вести разработку на обычном экране, а не внутри виртуального мира. Основная причина этого заключалась в том, что обычные мониторы стоили дешевле, чем шлемы виртуальной реальности. Больше людей могло работать одновременно, находясь при этом в разных местах.

Мне до сих пор больно думать об этом! Еще больнее наблюдать, как при возрождении виртуальной реальности ее разработка до сих пор ведется с использованием традиционных языков программирования на традиционных экранах. Это напоминает попытку выучить иностранный язык по книге, никогда не говоря с его носителями.

Наши редакторы на традиционных мониторах по внешнему виду немного напоминают MAX, средство визуального программирования, которое используется в наши дни для создания экспериментальной компьютерной музыки и анимации[151].

По крайней мере, мы заглянули в альтернативное будущее, которое, надеюсь, изучат более тщательно в последующие годы.

Масштаб

Масштабирование – основной импульс информатики. Это означает надежду специалистов в области информатики на то, что наша работа приобретет неограниченный простор и сложность.

Как получить все более и более масштабные фенотропные структуры? Фенотропный редактор преобразует машинные биты в пользовательский интерфейс таким образом, чтобы человек мог изменять биты. Но может ли один редактор вносить изменения в другой редактор? Можно ли получить целые башни редакторов, изменяющих редакторы, целые паутины из них, гигантские грибницы?

Разумеется, можно. Но в этом случае нужно ли придерживаться неких абстрактных принципов, которые обязан соблюдать каждый редактор, чтобы в него было возможно внести изменения с помощью других редакторов? Не помешает ли это достижению цели избежать обязательного использования тех или иных абстракций?

Невероятно, но нет! Фенотропному редактору не обязательно использовать одни и те же абстракции, чтобы им можно было управлять при помощи других редакторов.

Причина заключается в том, что каждый редактор – это пользовательский интерфейс, пригодный к использованию человеком. Таким образом, редакторы могут имитировать человека, чтобы вносить изменения в другие редакторы. Редактор может интерпретировать пользовательский интерфейс и использовать его на условиях этого интерфейса.

Например, редактор для низкоуровневого доступа к библиотеке математической обработки данных мог выглядеть как калькулятор. Можно было пользоваться им напрямую или через другой редактор, имитирующий взаимодействие системы с пользователем.

Программа-календарь, которой необходимо производить арифметические действия для расчета даты будущей встречи, имитировала нажатие кнопок на имитации калькулятора.

И для этого совершенно не нужна общая абстракция, которая бы диктовала, как одной программе нужно обращаться к другой. Вместо этого каждый редактор отвечает за то, как найти способ использования человекоориентированных пользовательских интерфейсов в других редакторах[152].

Может показаться, что это сомнительный и крайне неэффективный способ заставить одну часть программы взаимодействовать с другой ее частью, и это правда! Но только в отношении небольших программ.

В основе фенотропной гипотезы лежит утверждение, что при работе с крупномасштабными системами, программы которых огромны, фенотропный принцип становится намного эффективнее традиционного, который обязывает к оперированию абстракциями.

Можно представлять фенотропную систему как множество редакторов, в которых имитации людей выглядывают из-за каждого редактора. В паре наших старых проектов можно было заглянуть за фасад большой программы и увидеть все редакторы, на основе которых она работает, парящие в информационном пространстве, как защитные экраны в космической войне.

За каждым редактором находился анимированный персонаж, похожий на мультипликационного, стоявший в профиль, и его движения имитировали управление другими редакторами, которые в свою очередь поддерживали другие персонажи. И все это создавалось в эпоху, когда единственным практическим стилем была графика восьмибитных игр. Мы никогда не воплощали всю картину целиком, но были к этому весьма близки. Я бы и хотел показать вам изображение, но ни одно из них так и не сохранилось.

Этот вид сбоку был, конечно же, еще одним редактором.

Ничего особенного.

(Если вы уже прочитали раздел о том, что я думаю относительно искусственного интеллекта, то подумайте вот о чем: в отличие от искусственного интеллекта, когда имитация личности обращена к вам, в фенотропной системе все персонажи обращены в противоположную от вас сторону, к другим редакторам, но они находятся под вашим контролем. Очевидно, что это лишь инструменты, и они не равны вам. Алгоритмы те же, что и у искусственного интеллекта, но концепция другая.)

Мотивация

Существует множество причин поддерживать фенотропную гипотезу. Но прежде чем разбирать на винтики эффективность функционирования, рассмотрим удобство и простоту использования человеком.

Всегда проще написать новую программу, чем понять и изменить уже кем-то написанную, но, по крайней мере, если программа фенотропная, те ее части, которые вы обнаружите, заглянув за фасад, всегда будут пользовательскими интерфейсами, разработанными для людей. Потому что это все, что в них есть.

Фенотропная система будет стремиться состоять из компонентов подходящего размера для использования людьми, поскольку каждый редактор с самого начала разработан для людей. Это означает, что фенотропные системы стремятся к образованию из «более грубых блоков», чем прочие разновидности архитектуры.

Вместо бешеных миллионов мелких абстрактных функций организация крупномасштабной программы будет подразделяться на более крупные и отчетливые составные части, каждая из которых – сама по себе понятный пользовательский интерфейс. Формирование блоков обычно следует принципам практической пригодности для использования людьми, а не идеализированной схеме отдельного инженера, и будет сохранять тенденцию к тому, чтобы его было как можно проще понять и поддерживать.

В фенотропной системе должна существовать возможность наблюдать за анимированным персонажем, который стоит за каждым редактором, выполняющим свои функции, чтобы сложилось отчетливое понимание того, как работает вся система; но можно также и расположить самого себя на любом участке сети редакторов, чтобы действовать непосредственно внутри программы, экспериментировать.

Такое наблюдение предполагает основополагающий принцип. Вся важность компьютеров заключается в том, что это инструмент, служащий людям. Если повысить эффективность компьютера за счет того, что людям становится труднее понимать принципы его работы и разумно эксплуатировать, то это сделает его неэффективным.

Смена ролей

Замечательный пример этого принципа демонстрирует компьютерная безопасность. Мы создали бесконечные наслоения абстракций, позволяющие программам взаимодействовать друг с другом, но эти абстракции сложно понять. Таким образом, хакеры продолжают неожиданно вторгаться в системы, и мы все должны принять как факт совершенно невероятные бреши, стороннее вмешательство в безопасность и процессы выборов, хищение личной информации, шантаж и многое другое.

Будет ли фенотропное программное обеспечение по-настоящему более безопасным? Не могу доказать этого, пока не будут проведены хоть какие-то испытания, но я настроен оптимистически.

Как мы создаем системы сегодня: точная в плане битов структура коммуникационных абстракций окружает полезные модули, такие как глубинное обучение[153], которые выполняют наиболее ценные функции.

Эти основные алгоритмы, схожие с искусственным интеллектом, несовершенны с точки зрения битов, но даже при том, что они поверхностны, они все же стабильны. Они обеспечивают возможности на уровне сущности программ, без которых мы сегодня не мыслим своей жизни. Они анализируют результаты клинических испытаний и управляют транспортными средствами автоматического вождения.

В фенотропной архитектуре роли совершенных с точки зрения битов и поверхностных/стабильных компонентов часто меняются местами.

Модули в фенотропной системе соединяются поверхностными, но стабильными методами, такими как глубинное обучение и прочими способами, которые обычно ассоциируются с искусственным интеллектом.

При этом точность в плане битов достигается лишь за счет внутренних фенотропных редакторов, например функций, доступ к которым осуществляется при помощи калькулятора. Для коммуникации больше не используется абсолютная точность.

Почему это более безопасно? Иногда для защиты компьютера от взлома мы создаем «зазор». Это значит, что компьютер, выполняющий важную функцию, даже не подсоединен к сети. Он вне доступа хакеров. Настоящему человеку придется пользоваться им на месте.

Каждый из модулей/редакторов внутри бескодовой фенотропной сети окружен собственно зазором, поскольку они не могут принимать абстрактных сообщений друг от друга. Нет самих сообщений. Только имитация пальцев, нажимающих на имитацию кнопок. Нет никаких абстрактных сообщений типа «Нажмите такую-то кнопку».

Прежде чем я вернусь к теме безопасности, я подробнее объясню, как работает зазор.

Экспрессия

Для начала признаюсь: в 1980-е не существовало способа добиться фенотропного эффекта без события типа нажатия кнопки. Машинное зрение и машинное обучение еще не достигли нужного уровня.

Так что нам нужен был какой-то язык для описания дисплея и свойства пользовательского интерфейса, например экранные кнопки, но мы знали, что это лишь временная мера для решения временной проблемы[154]. Закон Мура предполагал, что в конце концов компьютеры станут достаточно мощными, чтобы быстро распознавать сходство, а не только тождественность. Когда это произойдет, один редактор сможет наблюдать за другим при помощи машинного зрения и управлять им при помощи виртуальной руки, и отпадет необходимость в абстрактном представлении таких элементов пользовательского интерфейса, как кнопки.

В середине 1990-х, когда компьютеры наконец стали достаточно мощными для того, чтобы распознавать визуальное сходство в режиме реального времени, я вместе с компанией новых друзей основал новый проект, получивший название Eyematic, целью которого было решение таких задач машинного зрения, как распознавание лиц и отслеживание черт лица. (В те годы мы выигрывали конкурсы, проводимые под эгидой правительства Национальным институтом стандартизации и технологии, для исследований в области распознавания и отслеживания лиц в сложных реальных ситуациях.)

Большинство членов команды разработчиков Eyematic были бывшими учениками знаменитого нейрофизиолога Кристофа фон дер Мальсбурга. Также в работе над этим проектом поучаствовали и несколько человек из основного штата Veeple, в том числе Чак и еще несколько первых инвесторов, хотя душой и сердцем проекта был Хартмут Невен. В конечном итоге проект приобрела компания Google.

Должен признать, что меня раздражало работать над некоторыми из первых программ эффективного распознавания и отслеживания лиц. Не рождалось ли с нашей помощью чудовище? Я использовал некоторые прототипы Eyematic для воплощения действующих моделей отвратительных технологий, сцены с которыми вошли в фильм «Особое мнение», например рекламные щиты, которые засекают каждого, кто пытается скрыться от полиции, показывая всем его местоположение.

Причина, по которой я продолжал работу, заключалась в том, что я чувствовал, что польза, которую она принесет, значительно перевесит мерзкий потенциал тотальной слежки. Если мы могли добиться того, чтобы с помощью машинного зрения можно было распознавать лица и отслеживать выражения лиц и так далее, нельзя ли применить те же возможности для использования одних редакторов с помощью других? Мы смогли бы наконец избавиться от временных решений и создать настоящую фенотропную систему с правильными зазорами.

В этом случае фенотропный редактор поддерживал бы не любой интерфейс или метод взаимодействия, а лишь собственный пользовательский интерфейс. Не было бы ни протоколов, ни абстрактных переменных для документов. Ни ИПП[155].

Алгоритмы машинного зрения и машинного обучения одного редактора применялись бы для интерпретации и управления виртуальной рукой, которая бы виртуально взаимодействовала с другим редактором. Редактор не мог «рассказать», управляет ли им в данный момент человек или другой редактор, потому что интерфейс в обоих случаях был бы идентичным.

Природа кода внутри редактора, благодаря которой редактор выполняет определенные действия с другим редактором, не регулировалась бы никакими стандартами. Равно как и средства программирования этого редактора.

Некоторые редакторы можно будет натренировать на действие (тем же способом, каким мы тренируем алгоритмы машинного обучения на примерах), а другие пришлось бы непосредственно запрограммировать. И все они взаимодействовали бы друг с другом как человек пожелает.

Я искренне считаю, что этого выигрыша достаточно, чтобы перевесить проблемы со слежкой. Если наши информационные системы можно было создавать по принципам, схожим с фенотропными, о которых я рассказал, то в конечном итоге мы бы использовали инструменты, не требующие от нас принимать абстракции повсеместно и навсегда.

С этого момента наши информационные системы будут служить формами для выплавки многих аспектов общества – и руководством для многих молодых людей в том, как стать личностью в обществе, – шагом к информационной архитектуре с изменяющимися абстракциями, которые возможно отменить, и важнее этого нет ничего. Именно так в далеком будущем можно будет поощрять открытость и свободу.

Понимаю, что такие устремления могут показаться чем-то сродни эзотерике, а также ужасающе слепой верой и даже утопическим порывом, но на самом деле это попытка перерасти утопию.

Оставив в стороне глобальные идеи, скажу, что было здорово в конце концов добиться того, чтобы лица аватаров могли отслеживать выражения человеческих лиц. Какое-то время я вместе со своей группой экспериментировал с выражениями лиц аватаров в клубах, таких как Knitting Factory в Нью-Йорке в 1990-е. За нами находился большой экран, на котором эксцентричные музыканты превращались в аватары, например коррумпированных политиков тех времен. (Хотя если вспомнить те времена, не такой уж это был и разгул коррупции.)

Мудрость несовершенства

Поскольку модули идеальной будущей фенотропной системы будут сообщаться при помощи поверхностных средств, задействующих машинное зрение и прочие техники, которые обычно ассоциируются с искусственным интеллектом, множество хитрых маниакальных хакерских уловок станут просто бесполезными.

Например, станет сложно ввести в компьютер вредоносный код через сеть глубинного обучения, скажем, наведя камеру на изображение, которое предположительно может нести опасность заражения. Сложно не значит невозможно, но попытки достичь совершенства в безопасности – всегда бесполезная затея.

Уточню: ввести вредоносный код, используя изображение, можно (и это происходит постоянно), но это легко сделать, лишь когда программа принимает картинку бит за битом и обрабатывает ее, используя строго определенный протокол.

Строгие протоколы легко обойти, потому что можно изобрести уловку, которую не предвидели разработчики оригинала. Типичный пример: многие биты размещены в изображении иначе, чем в протоколе, который определяет картинку. Когда изображение принято программой, некоторые биты попадают в ту часть компьютера, где их не ожидали, и эти лишние биты могут содержать вредоносный код.

Заражение компьютеров, использующих подобного рода стратегии, возможно, обусловлено человеческим фактором больше всех остальных случаев заражения, происходящего на планете Земля.

Но если изображение принимается только как приблизительное соответствие в аналоговом стиле и анализируется только статистически, как если бы на него была наведена камера, уровень уязвимости сильно снижается[156]. Проблема не в изображении, а в жесткости протоколов.

Иногда лучше всего, если инженеры сами точно не знают, как работают программы.

Поверхностная природа современных алгоритмов, которые ассоциируются с глубинным обучением и похожими терминами, по сути, устойчива к уловкам, к которым прибегают хакеры, но мы применяем эти возможности только к решению специализированных задач, а не к созданию архитектуры. Использование их в архитектуре – еще один способ подачи идеи фенотропного программирования.

Точно так же как и в биологии, безопасность достигается тогда, когда система становится стабильной, что не равно совершенству. Совершенная система развалится, а стабильная пошатнется.

Стойкость

Фенотропная гипотеза отчасти состоит в том, что системы, использующие алгоритмы, которые схожи с алгоритмами искусственного интеллекта, в структуре и связи между компонентами, а не только ради целевой нагрузки, будут менее уязвимы к постоянным неустранимым отказам.

Разумеется, фенотропные принципы в большинстве своем неэффективны для связи между модулями небольшой системы. Вы полагаетесь на машинное зрение и алгоритмы обучения, чтобы объединить самые основные задачи. Но в очень крупных системах неэффективным будет поддерживать протоколы. Например, вирусы постоянно обновляются и совершенствуются, а на изменение протокола нужно время.

Я люблю приводить пример из музыки. На протяжении долгих лет я потратил тысячи долларов на покупку подключаемых программных модулей для работы с музыкой, выполняющих такие задачи, как добавление реверберации к фонограмме, но ни одно из них больше не работает. Ни одно!

Программные компоненты быстро устаревают, поскольку зависят от идеальной совместимости с протоколами и прочими аспектами программной экосистемы, а появление мельчайших изменений сложно предотвратить[157].

При этом в 1970-е я приобрел множество физических педалей музыкальных эффектов. А еще у меня есть совершенно невероятное количество физических модулей для синтезаторов. Многие из этих артефактов аппаратного обеспечения обладают встроенным компьютерным чипом, выполняющим абсолютно те же функции, что и приобретенные мной программные модули. Но они не эквивалентны друг другу в одном крайне важном аспекте. Все физические устройства все еще работают. Абсолютно все.

Разница в том, что у физических устройств аналоговое подключение по типу зазора, устойчивое к моральному устареванию.

Теоретически подключаемые программные модули должны быть дешевле, эффективнее и во всех смыслах лучше. На практике же аппаратные средства дешевле, эффективнее и лучше во всех смыслах, потому что они все еще работают. Аппаратные средства, такие как педали и модули, – это фенотропная версия музыкальных технологий[158], а подключаемые программные модули – версии протокола.

Нельзя просто посмотреть на то, как функционирует технология в тот или иной момент времени. Придется наблюдать весь ее жизненный цикл, в том числе разработку и поддержку.

Мой опыт с музыкальными устройствами служит иллюстрацией еще одного аспекта фенотропной гипотезы: фенотропная архитектура станет эффективнее традиционной, протоколоцентричной архитектуры на основе кода при достаточно крупном масштабе и при долгом наблюдении за ее использованием и внесением в нее изменений.

Адаптация

Критикуя традиционную архитектуру компьютеров, я всегда использовал слово «хрупкая». Она ломается, а не гнется, даже если хоть один бит в ней неправильный.

Альтернативу хрупкости можно разглядеть в жизни. Подумайте о том, как способна функционировать естественная эволюция. Наши гены иногда могут напоминать программное обеспечение: иногда одна мутация может стать смертельной.

Но для разных особей абсолютно нормально сохранять жизнеспособность, даже при том, что наши гены не идентичны. Небольшие изменения не всегда нас губят.

Мы, мягко говоря, не понимаем гены в полной мере, но ясно следующее: они достаточно стабильны, чтобы позволить произойти эволюции.

Эволюция – поэтапный процесс. Незначительные изменения накапливаются на протяжении очень долгого времени, а потом переходят в почти необъяснимые метаморфозы. От одноклеточных организмов до нас.

Главный микрошаг на этом пути совершается тогда, когда незначительное изменение в генах отражается лишь в незначительных изменениях для получившегося организма. Это соотношение небольшого с небольшим возникает достаточно часто, чтобы петля обратной связи в основе эволюции имела шанс функционировать.

Если небольшие генетические изменения заставляют организмы радикально меняться слишком часто, они не «научат» эволюцию многому, так как результаты изменений будут слишком беспорядочными. Но поскольку результаты небольших генетических изменений во многих случаях тоже незначительны, популяция может шаг за шагом «экспериментировать» с совокупностью схожих новых черт и эволюционировать.

При этом если в случайном порядке изменить хоть один бит, то можно полностью вывести компьютер из строя; если этот бит изменить с умом, вы поставите под угрозу безопасность нефенотропного компьютера.

Однако в программах, существующих на сегодняшний день, практически невозможно переключить бит непредсказуемым образом и создать незначительное улучшение. Не значит ли это, что мы используем биты неправильно?

Итак, еще один аспект фенотропной гипотезы состоит в том, что небольшие изменения, произведенные посредством фенотропного редактора, должны приводить к небольшим изменениям в его поведении достаточно часто, чтобы упростить адаптивное улучшение в крупном масштабе[159]. В существующих на сегодняшний день системах этого не происходит.

Переключение

Представляя себе фенотропные системы будущего, я представляю, как они распространятся по всей сети и редакторы будут управлять друг другом в масштабе всего земного шара. Облако мультипликационных персонажей, которые тычут друг в друга пальцами.

Оперативный контроль за физическими устройствами, например термостатами и дронами, будет идентичен и для облачных алгоритмов, и для людей; таким образом, в понимании электронных устройств будет меньше мешающей людям эзотерики.

Я представляю начинающих учеников, путешествующих по мировой облачной архитектуре, играя, изучая, изменяя, и все с самого начала написано для людей, и все можно понять. Разумеется, я представляю себе, как все это происходит внутри виртуальной реальности.

Если бы могли изменить способ работы виртуального мира, находясь в нем сами, то… Здесь я, пожалуй, задержу дыхание и поищу слова. Это как раз то состояние, в котором мне лучше всего давались объяснения во время давнишней беседы о «пост-символической коммуникации».

Я говорил, что полноценный мир внутри виртуальной реальности двадцать первого века будет сплавом трех великих ветвей искусства века двадцатого: кинематографа, программирования и джаза. Причем джазовый элемент будет самым проблемным из всех.

Джаз основан на импровизации. Музыканты играют его спонтанно.

Мы уже знаем о первых средствах быстрого создания компьютерного контента. Люди постоянно пользуются смартфонами для создания записей, состоящих одновременно из текста, фотографий, видеороликов и звуковых записей. Удивительно, как быстро более сообразительные пользователи, особенно дети, могут изменять виртуальные миры в строительных играх вроде Minecraft. Но импровизационное программирование на более глубинном уровне все еще остается сложнопостижимой идеей.

В принципе, «глубина» сверточной сети близка к тем, которые способны переводить с языка на язык или интерпретировать изображения, могут изменять программы, адаптируя их, так чтобы пользователь проводил программу через все изменения, танцуя или играя на саксофоне.

Затем у вас получится найти новую физику или интерактивность для виртуального мира с той же легкостью и быстротой, с которой мы сегодня произносим фразу или совершаем движение танца. Подбор слов, которые нужно произнести, или планирование танцевальных движений действительно требует времени, но они постоянно исходят от нас с той скоростью, с какой мы думаем и чувствуем, так что они ощущаются «в реальном времени».

А можно ли программировать в реальном времени? Я много экспериментировал со способами помочь людям быстро «разглядеть» в программах средства создания, а не сочинять их построчно.

Один из таких способов – позволить людям руководствоваться выбором, а не конструктивным подходом. Проще всего это понять, рассмотрев чисто звуковую версию этой идеи. Предположим, вы обрушите на пользователей какофонию. Когда бы человек ни пошевелил рукой, звук, который возникает в этот момент, начинает возвращаться как часть петли обратной связи, и прочие звуки, которые не были выбраны, лишь немного приглушаются. Затем человек повторяет процесс, выбирая больше звуков, соединяющих повторяющуюся петлю, позволив другим звукам затихнуть.

В завершение процесса человек, может быть даже не музыкант, создаст петлю звука, которая станет, по сути, его собственной музыкальной композицией и будет изменяться все больше и больше, становясь все более индивидуальной, чем обычно выходит у новоиспеченных композиторов, научившихся пользоваться программами наподобие Garage Band. Но создание такой композиции никогда не будет процессом изобретения, только выбора, хотя спорить по поводу отличий одного от другого можно долго.

Этот подход можно осуществить и в графическом дизайне, когда человек зацепляет небольшие смерчи, исходящие из шумного и ветреного виртуального мира, уплотняя их, пока не получится скульптура. Это будет похоже на активную версию старого теста Роршаха; но это будет опыт, который начинается с каракулей.

Так можно ли приведенную здесь стратегию применить к программированию в целом? У меня так и не получилось убедительно это продемонстрировать, но я до сих пор надеюсь, что это возможно. Основная проблема заключается в том, что потребуется время на наблюдение за поведением и программами, описывающими поведение.

Для вдохновения на создание внешнего вида пользовательских интерфейсов я долгое время наблюдал за музыкальными инструментами. Если рассматривать технологию как разновидность самовыражения, то нет даже никаких сомнений в том, что музыкальные инструменты – самая продвинутая из когда-либо существовавших технологий, хотя на сегодняшний день этот комплимент применим лишь к нецифровым инструментам.

Меня всегда поражает, что люди могут играть джазовые импровизации. Импровизация подразумевает решение весьма глубоких проблем, постоянно продолжающееся в режиме реального времени. Программирование будущего будет очень похожим на джаз.

Именно поэтому я потратил столько усилий на такие конструкции, как виртуальные саксофоны. Их звук даже близко не сравнится со звуком реального саксофона, по крайней мере пока, и точно не сравнится со звуком по-настоящему хорошего саксофона.

Некоторые воображаемые проблемы, которые предстоит решать будущим импровизаторам фенотропного программирования, не похожи на те, с которыми ежедневно сталкиваются современные джазовые саксофонисты. Если вам приходится наблюдать за миллионом вариаций поведения, например в процессе того, как инопланетная летающая черепаха парит вокруг вашей головы, возможно, на наблюдение с целью выбора лучшего варианта уйдут годы.

Предположим, вы увидели сотни и даже тысячи примеров черепах, каждый из них отчетливо демонстрирует облако поведения черепах, в котором вам нужно выбрать варианты поведения во время шторма, которые кажутся самыми выделяющимися. Возможно, для синхронизации с движениями черепахи, которые вы хотите особо выделить, вам придется сыграть на каком-либо инструменте, например виртуальном саксофоне.

С точки зрения фенотропного программирования нам нужно научиться разрабатывать «редакторы», которые будут представлять то, что умеет делать программа, удобным и целесообразным образом. Вот увидите, люди потратят столетия на решение этой проблемы[160].

Традиционно мы работаем с очень большими количествами конкретных вероятностей, задействуя абстракции. Остается открытым вопрос, существует ли более гибкая форма конкретного выражения, которая может стать практической альтернативой абстракции. Ее можно представить лишь в пользовательских интерфейсах, не похожих на те, которые мы знаем сейчас, возможно, в будущих версиях виртуальной реальности.

Камни заполняют Платонову пещеру

Компьютерную науку можно рассматривать как ветвь инженерного проектирования или искусства, как ремесло и даже как собственно науку. Она объединяет в себе все это, но, на мой взгляд, это больше прикладная философия, или, выражаясь еще точнее, экспериментальная философия.

Специалисты в области информатики высказывают свои идеи о смысле жизни и тех практиках, благодаря которым жизнь становится лучше, а также реализуют их как схемы, которые послужат руководством для реальных людей в их реальной жизни. Обычно мы идеалисты. Поскольку идеалы никогда не удается воплотить в реальность целиком, история компьютерной науки – это своего рода бульвар разбитых надежд.

Я в полной мере понимаю, что фенотропное программирование так и не получит широкой огласки, что может быть слишком поздно. Даже если будет проведено масштабное исследование фенотропного программирования, не исключены проблемы, которые я не мог предвидеть. Ничто не совершенно.

Но таково мировоззрение компьютерной науки. Вы продолжаете гонку. Айвен Сазерленд вот уже много лет занимается несинхронными разновидностями архитектуры компьютера. Существуют системы аппаратного обеспечения без ведущего устройства синхронизации, но смысл его исследований глубже; он состоит в том, что программирование может быть менее иерархичным и локализованным на фундаментальном уровне. Он прошел долгий путь. Точно так же Тед Нельсон до сих пор работает с группами студентов и учеников над реализацией Xanadu, оригинального проекта цифровой сети, начатого им еще в 1960 году. Я убежден, что он превзойдет даже Всемирную паутину, но уверенности в этом не будет ни у кого, пока проект не будет реализован более широко.

Идеалистичные проекты специалистов в области компьютерной науки не обязательно в конце концов завоевывают мир, но и косвенно на него влияют. Разрозненная информация в конце концов принимает странные формы. Всемирная паутина – лишь бледная тень того, что с самого начала предлагал Тед, но она основана на его идеях.

При том что математика – это постоянно растущая ввысь башня истин, информатика больше напоминает курган из остатков забытых войн. Это не жалоба. Еще одно различие в том, что информатика практически печатает деньги и будет продолжать это делать, пока занимающиеся ею ученые не заставят деньги морально устареть.

Однако печальный побочный эффект богатства состоит в том, что его внимание сосредоточено лишь на том, чем заняты крупные компании, другие идеи не замечаются. Огромное количество идеалистичных начинаний в области информатики не получает той огласки в мире, которой они заслуживают. Каждый из них – это вариант альтернативной реальности, в которой мы могли бы жить или будем жить однажды.

Множество пещер, множество теней, но лишь ваши глаза

Опыт простых фенотропных экспериментов изменил мои философские взгляды. С одной стороны, я осознал, насколько неправильно воспринимать программы как нечто реальное. Биты реальны, поскольку их можно измерить в процессорах или передать, люди тоже реальны, но биты имеют значение только благодаря людям.

Я говорил: «Информация – это отчужденный опыт». Это значит, что биты, когда они помещены в компьютер или извлечены из него, обладают значением, основанным на человеческом опыте, но вне человеческой культуры и интерпретации внутри нее они бессмысленны.

Иными словами, для инопланетянина нет разницы между смартфоном и светильником с гелевым наполнителем. Оба нагреваются, как только какие-то его части достигают определенного предела.

Подтверждение этой точки зрения я нашел в парадоксе Ферми. Насколько возможно, что мы не увидим доказательств инопланетной жизни во Вселенной, если просмотрим все ночное небо? Наверно, потому что жизнь сложно распознать, если ваша культура различна. Там, где мы увидим шум, инопланетяне увидят литературу[161].

С осознанием того, что биты изначально не обладают значением, становится легче усовершенствовать компьютеры, поскольку тогда единственный оставшийся критерий – это их пригодность для использования людьми.

Такой образ мыслей повышает статус людей. В нас должно быть что-то особенное. На мой взгляд, это совершенно нормально.

Приложение 3

Битва с небожителями

Олдос Хаксли в романе «О дивный новый мир» («Brave New World») предсказывал появление темной стороны виртуальной реальности, вымышленную медиатехнологию под названием «Чувственники». Я не стал обсуждать точку зрения Хаксли, поскольку невозможно рассмотреть все в одной книге. В этом случае мне особенно жаль, потому что Эллери жил вместе с Хаксли на юге Калифорнии, а также Хаксли знаменит тем, что имеет отношение к культуре психоделических наркотиков. И когда я думал, что эта книга окончена, Дональд Трамп был избран на пост президента. Я решил, что вынужден написать этот текст, который перекликается с Хаксли, но вдаваясь в детали с учетом эпохи. Не имею ни малейшего представления, как он будет выглядеть, когда книга выйдет в печать, но включу его, чтобы зафиксировать момент.

Не искусственная, а воображаемая

Помните, в главе «Как мы заложили основу на будущее» я писал, что даже несмотря на то, что роботы и алгоритмы в один прекрасный день будут выполнять всю нашу работу, они все равно ничего не будут делать? A вся информация, которую содержит робот или алгоритм, в конечном итоге поступает от людей. Вся ценность. От вас постоянно уходят данные, и эти данные будут использованы для работы множества схем машинного обучения, которые оставят вас без работы.

Самый простой для объяснения пример относится к машинному переводу, так что я постоянно его использую. Интернет сильно уменьшил доходы профессиональных переводчиков, равно как и записывающихся музыкантов, журналистов, ведущих расследования, и фотографов.

Но если внимательно рассмотреть механизм работы машинного перевода, вы поймете, что алгоритмам приходится каждый день миллионами собирать переводы, сделанные в реальной жизни живыми людьми, которые и служат потом в качестве примеров. (Общественные мероприятия происходят каждый день, поп-культура движется дальше, а вместе с ней и язык.) Алгоритмы только кажутся самодостаточными, но на самом деле они занимаются лишь изменением подачи информации, исходящей от людей, которые не видны. Стоит заглянуть за фасад искусственного интеллекта, и мы увидим миллионы людей, которых просто используют.

Я не утверждаю, что искусственный интеллект – источник зла! Я говорю лишь о том, что искусственный интеллект не конкретен. Бояться искусственного интеллекта – лишь еще один способ умножать вред, который делается во имя его. Страх перед самими алгоритмами, которыми хотят пользоваться люди, – например, беспокойство о том, что алгоритмы неизбежно послужат причиной безработицы или кризиса значимости, – настолько же продиктован фантазией, сколько и попытки считать алгоритмы живыми и представляющими ценность сами по себе без данных, украденных у людей. Единственный способ уменьшить этот вред – перестать верить в искусственный интеллект как в новую разновидность живого существа, а вместо этого оценивать алгоритмы и инструменты, которые используют люди.

Сервисы машинного перевода полезны. Бояться их и запрещать абсолютно нецелесообразно. Идеальным, этичным, а главное, обоснованным вариантом будет отдать должное и заплатить людям, предоставляющим данные (в этом случае фразы для перевода), благодаря которым алгоритмы могут работать.

В 1980-е многим моим друзьям нравилась идея будущего в мнимой экономической бесполезности; тогда все были вынуждены придерживаться либо чистого социализма, либо иных утопических сценариев. Уже в настоящем времени этот образ мыслей возродился в обсуждениях модели безусловного основного дохода (БОД), согласно которой всем бесполезным людям будут выплачивать некое пособие, а роботы будут выполнять всю работу.

(Уже в последние годы, в период расцвета «правой альтернативы», я наблюдаю за тем, как подобная же стратегия высказывается в некоторых более радикальных хакерских кругах, но на этот раз людям предлагают принять некую разновидность расистского абсолютизма. Согласно этой идеологии, когда роботы оставят людей без работы, обычным людям не останется ничего другого.)

Я считаю модель безусловного основного дохода ловушкой. Если ценность будет выборочно игнорироваться, люди почувствуют себя бесполезными и абсурдными, экономика станет деструктивной, и эрацаз-система социальной защиты, которой смогут манипулировать мошенники, перестанет быть таковой. Во главе этой схемы должен будет встать централизованный политический орган, обладающий сверхвластью; это явное приглашение к коррупции.

Я уже писал на эти темы в книге «Кто владеет будущим?» («Who Owns the Future?»). Вот краткое изложение моих аргументов: алгоритмы искусственного интеллекта зависят в разной степени от часто пополняемых больших массивов данных, но в целом проект искусственного интеллекта зависим от незаметного и неразрешенного доступа к массовым данным о людях, и еще чаще – неоплачиваемого. В книге «Кто владеет будущим?» предполагается, что внедрение скрытой ценности данных о людях в формальную экономику через наноплатежи – вместо нынешней интернет-экономики, основанной на бартерном обмене или вовсе хищении[162], – сможет послужить альтернативой модели безусловного основного дохода. Мотивация не исчерпывается лишь вопросами о том, что БОД рискует выродиться в командную экономику. Универсальная экономика данных послужит альтернативой БОД, которая будет не только устойчива к нестабильной концентрации политической власти, но также и укрепит позиции индивидуального творческого подхода и человеческого достоинства.

Интуитивно можно предположить, что на каждого человека такого дохода не хватит, но помните о том, что в будущем возникнет множество разных так называемых алгоритмов искусственного интеллекта, проводящих наноплатежи одновременно. Рассмотрим экстремальный сценарий, по которому вся активность осуществляется через алгоритмы искусственного интеллекта – и это означает, что люди ничего не делают напрямую. Ценность, создаваемая данными, исходящими от людей, возрастет примерно так же, будет по меньшей мере так же высока, как и историческая ценность людей, выполняющих задания напрямую. Если ценности людей прошлого – и разнообразия ценности – достаточно, то так же будет и в будущем, пока искусственный интеллект воспринимается как иная форма подачи человеческого капитала, а не как чужеродный источник капитала.

Например, представим себе будущее, в котором до сих пор нужно чистить зубы, потому что генная инженерия, нанотехнологии и прочее не нашли еще альтернативы, при которой чистка зубов морально устареет. Но это будущее, так что вы больше не чистите зубы; робот вводит очищающие частицы тысячам людей, за которыми он следит, чтобы вычистить им зубы до совершенства. Если продолжить снабжать алгоритмы робота украденными данными, то вы так и будете сидеть, пока вам чистят зубы, чувствуя себя бесполезным и абсурдным существом на содержании. Однако если вы знаете, что некоторые особые люди гениально чистят зубы и показали несколько примеров, благодаря которым ваши зубы сейчас абсолютно здоровы и выглядят превосходно, и что этим людям платят, точно так же как и вам за ваши умения, и что вам тоже могут заплатить за то, что делаете вы, в условиях цифровой экономики, которая растет потому, что люди ко всему подходят творчески… в таком мире вы не почувствуете себя абсурдным и бесполезным. Достоинство должно присутствовать даже в таких незначительных делах, как чистка зубов.

Такой подход может вызвать религиозные протесты от верующих в истинный искусственный интеллект, но, возможно, стоит отбросить это метафизическое теоретизирование в интересах стабильной экономики.

Банальность невесомости

В главе «Как мы заложили основу на будущее» я также говорил о созидательном императиве, благодаря которому в восприятие интернета привносится видимость «невесомости». Одним из последствий этого стала зародившаяся сначала в альтернативных группах Usenet эпидемия жестокого абсурда, поскольку из всей выгоды осталось лишь внимание и никто не был заинтересован в том, чтобы продолжать общение на цивилизованном уровне.

На сегодняшний день одна из главных проблем виртуальной реальности состоит в том, что наиболее очевидные клиенты, готовые платить деньги, – это геймеры, а в культуре компьютерных игр пышным цветом расцвела мизогиния.

Это явление известно под названием Геймергейт. Жалобы на то, как в компьютерных играх подается образ женщины, не слышны на фоне вала глупых агрессивных выпадов. С развитием феминистского гейм-дизайна реакцией на него стали волна угроз и давление с целью унизить. Женщины, активно участвующие в культуре компьютерных игр, подвергаются реальному риску, пока они не начнут пропускать мужчин вперед. Геймергейт оставил за собой след разрушенных жизней. Стоит ли говорить, что виновники считают жертвами как раз себя.

Разработки и культура, исходящие из технического мира, не объясняют всего, но их влияние действительно огромно.

Многие годы Геймергейт был бичом компьютерной культуры, но в 2016 году его отголоски коснулись и выборов, в том числе и президентских выборов в Соединенных Штатах. Геймергейт послужил прототипом, генеральной репетицией и стартовой площадкой для правой альтернативы[163].

Те проблемы, которые до этого были актуальны только на задворках Usenet, теперь ударили абсолютно по всем. Например, все, включая президента, возмущаются из-за «информационных вбросов». Даже сама новость об этом термине быстро стала вбросом; термин «информационный вброс» намеренно превратили в расхожий штамп до той степени, что его значение поменялось на полностью противоположное, причем в течение всего нескольких месяцев с момента появления[164]. Информационные вбросы стали выражать отношение вспыльчивой американской администрации к реальным новостям.

К счастью, существуют и более точные термины. Например, сообщалось[165], что владелец компании, которая выпускает продукты виртуальной реальности и которую приобрела за пару миллиардов долларов компания, разрабатывающая социальную сеть, – и которая упоминалась в начале этой книги, – назвал засилье ставшей вирусной садистской онлайн-болтовни «мусорным постингом» или «магией мемов». Далее сообщалось, что он потратил целое состояние на стимулирование активности во время выборов 2016 года. Когда тратишь на что-то серьезные деньги, нужны недвусмысленные слова, чтобы это назвать[166].

Мусорный постинг явственно отличается от низкопробной журналистики или мнения дилетантов. Мусорный постинг одна из редких разновидностей речи, которая заглушает речь вместо того, чтобы ее умножать. Напоминает ситуацию, когда в камере пленного вражеского солдата включают громкую музыку, пока он не сломается. Мусорный постинг засоряет и разговор, и сознание, так что и правда, и рассматриваемое мнение теряют значимость.

Приверженцы всех политических взглядов повсеместно призывали компании, занимающиеся разработкой технологий, сделать уже хоть что-нибудь с засильем мусорного постинга. Первыми отреагировали в Google, а потом подтянулся долго до этого сопротивлявшийся Facebook. Теперь компании пытаются помечать мусорные посты и не платить их источникам. Попытка стоит того, но мне интересно, затрагивает ли этот подход главные вопросы.

Вдумайтесь, насколько причудливо то, что целое общество, не только в пределах нашей нации, а по всему миру, вынуждено просить несколько находящихся под жестким контролем корпораций обеспечить пригодное к использованию пространство для транслирования правдивых новостей. Не кажется ли это чем-то странным, опасным и нестабильным, даже несмотря на то, что в руководстве корпораций – просвещенные люди, которые пока что реагируют положительно?

Действительно ли мы хотим отдать в частные руки ключи от собственного публичного пространства, где можно высказаться? Даже если хотим, то неужели мы хотим этого окончательно и бесповоротно? Кто знает, кто возглавит Facebook, когда не станет его основателя? Действительно ли миллиарды пользователей располагают возможностью координировать возвращение подобного сервиса на круги своя в знак протеста? Если нет, какова движущая сила? Выберем ли мы новое руководство под другим названием, но при этом оно будет в меньшей степени представлять наши интересы?

Невидимая рука на мультисенсорном экране

Стоит рассмотреть более вдумчиво еще один вопрос. Попытки компаний противостоять мусорному постингу подразумевают в том числе интересное противостояние нового порядка алгоритмов и старого порядка финансовых стимулов.

У нового и старого много общего. Самые ярые сторонники того и другого воспринимают их не просто как технологии, а как живых существ со сверхчеловеческими способностями. В случае финансовых поощрений их подъем пришелся на восемнадцатый век, когда Адам Смит официально заговорил о «невидимой руке». В случае с алгоритмами нечто похожее произошло в конце 1950-х годов, когда появился термин «искусственный интеллект».

Засилье мусорного постинга и другие проявления деградации происходят с подачи невидимой руки, а вот в качестве средства противодействия ему пророчат искусственный интеллект. Так что мы станем свидетелями профессионального раунда борьбы между старым надуманным божеством и новым.

Для начала давайте изучим, как старый полубог, обладающий невидимой рукой, влияет на поведение в онлайн-мире.

Бизнес-модель, на которой основаны такие компании, как Google, Facebook и Twitter, называется рекламирующей, но на самом деле сильно от нее отличается. Эта модель полагается не столько на убеждение, сколько на манипуляции с человеческим вниманием на микроуровне.

Такие компании пытаются взять на себя роль фильтра между человеком и миром. Эта деятельность может выглядеть как рекламная, но на самом деле таковой не является. Это единственная модель, которая останется после того, как все потеряет ценность.

В отличие от рекламирующей модели, нынешняя бизнес-модель социальных сетей и поисковых сервисов основана главным образом не на внушении того, какая убедительная информация наиболее доступна; она полагается на внушении вариантов действий, которые больше всего предоставляются, например какие посты читать и по каким ссылкам переходить.

Причина того, почему она настолько хорошо работает, кроется в «цене выбора». Компании, занимающиеся разработкой технологий, получают свой доход, манипулируя вашим восприятием бесконечности. Например, на то, чтобы прочесть и понять соглашение, которое вы вызываете щелчком мыши при регистрации в системе сервиса, уйдет бесконечное количество времени, так что вы просто щелкаете мышью на согласие, не прочитав его.

Подобным же образом вы не можете просмотреть миллионы результатов поиска, так что вы принимаете тот факт, что алгоритмы искусственного интеллекта – единственный вариант, который может упорядочить этот бесконечный поток. Цена выбора или даже цена выбора в нашем восприятии становится бесконечной, когда бесконечным кажется сам выбор. Поэтому так называемые рекламодатели платят такие суммы компаниям вроде Facebook или Google. Они спасают вас от бесконечных расходов, но это означает, что вы отчасти позволяете им принимать за вас решения. По большей части это касается не убеждения, а более прямого внушения нужной линии поведения.

Та же самая схема применяется и к новостям.

Сейчас значительная часть населения получает новости из лент в социальных сетях. Можно даже завести множество аккаунтов, каждый для отдельной личности, и лента каждого будет настроена в соответствии с его предпочтениями. Но ни у кого нет времени, и этим вы нарушите политику, с которой вы согласились. Так что вы должны доверять умному алгоритму, фильтрующему бесконечный океан источников новостей, чтобы предоставить каждому пользователю самые достоверные и лучшие новости.

Но новая экономика – это процесс поглощения журналистских расследований. Компании, ведущие разработки в сфере компьютерных технологий, прибрали к рукам большую часть средств, которые получали газеты за рекламу и подписки. Таким образом, по сравнению с довоенным временем осталось очень мало оригинальных, первичных источников новостей с высоким уровнем интеграции. Журналистских расследований на местном уровне почти не осталось. Настоящие расследования проводят лишь некоторые блогеры, но в большинстве своем они могут лишь оставлять комментарии.

Стив Бэннон заявил, что «если бы не существовало „New York Times“, то объектами экспериментов стали бы „CNN“ и „MSNBC“. На „New York Times“ держались „Huffington Post“ и прочие… Они послужили началом»[167]. Он не мог сказать такого до развития новой экономики. Пресса, занимающаяся расследованиями, которая резко отличается от комментаторов, была многочисленной и разнообразной.

Но люди лишились преимущества, попавшись на крючок иллюзии по типу Netflix[168], и верят в то, что их главная проблема – это слишком многочисленные источники новостей, которые никак не рассортировать.

Если осталось мало журналистских расследований, откуда же тогда поступают все эти новости, их очевидный неиссякаемый поток? Его приносит нам невидимая рука, то есть старомодные финансовые поощрения.

Мир вирусных постов, твитов и мемов с самого начала оторван от реальности. Они прилипчивы, как популярные мелодии. Никто не будет проверять популярную мелодию на наличие фактических ошибок. Но дело не в этом. Дело в том, что устройства, на которые доставляется материал, отслеживают тех, кто его в данный момент читает или смотрит, и значение имеет только это, а не то, что показывают на экране. Мусорный постинг больше связан с реальностью, чем любая форма коммуникации до него, но передача реальности происходит от читателя к серверу, а не от сервера к читателю.

Контент, заставляющий читателя выпучить глаза, часто привлекателен, даже если привлекательность в нем не главное, так что ситуация сбивает с толку. Мы должны понять изменения в поведении пользователя, равно как и продукта и материала, из которого продукт получается.

Очевидный контент онлайн-мира – милые котики, сообщения о рождении детей, недостоверные новости – не продукт. Все это часть сырья. И я ни в коем случае не говорю, что это плохо. Любите кошек, пусть вам нравится, как знакомятся люди с общими интересами. В сырье входит множество замечательных вещей.

Но продукт – это другое; это сведение всего к простейшим доступным вариантам, убеждение пользователя купить что-то, сделать что-то или во что-то поверить.

Детишки из Македонии, публиковавшие грязные лживые истории о Хилари Клинтон, получили с этого какие-то деньги, потому что продавали сырье, которое еще не стало продуктом[169]. Они гнали трафик. Компании, у которых вы в конце концов покупаете обувь или кофе, были первыми, кто заплатил компаниям – разработчикам технологий, сыграли роль привратника, потому что ваше внимание направляли в определенные ворота. Совершение вами покупки под их руководством и было продуктом.

И снова, я не говорю, что у социальных сетей напрочь отсутствует положительная ценность. Возможно, компании – владельцы социальных сетей создают дополнительную ценность, чтобы оправдать свои гонорары. Однако их доход растет не от того, что определенное время они удерживают внимание пользователя, словно вышедшие из моды газеты, а от продолжительности этого времени[170].

Из реального источника новостей, например «New York Times», я получаю новости, и на этом все. Если бизнес-модель «Times» подразумевает, чтобы я попутно просматривал и рекламу, и, возможно, она в чем-то меня убедит, замечательно. Но если бизнес-модель заключается в том, чтобы заставлять меня управлять своим выбором весь день часами напролет, то реальные новости не особенно имеют смысл. Их прочитывают – с концами – слишком быстро.

В отличие от обычных новостей новостным лентам выгодно, чтобы я был нервным, перепуганным, лишился ощущения безопасности или сердился. Именно это и будет удерживать меня в ящике Скиннера, где система решит, на какую кнопку мне легче всего нажать.

Актуальная бизнес-модель социальных сетей требует, чтобы они стали частью жизни пользователя на протяжении всего времени, которое он проводит бодрствуя, даже посреди ночи, если ему не спится. Реальные новости и взвешенные мнения не особенно хорошо служат этой цели[171]. Трезвое размышление о реальности не занимает слишком много времени.

Вместо этого компании – владельцы социальных сетей поддерживают в людях гнев, страх и ощущение незащищенности. Или же сервис может вытеснять из жизни пользователей друзей и членов семьи, возможно внушая пользователям чувство вины. Самая эффективная ситуация – та, в которой пользователь постоянно вовлечен в странные спирали коллективного согласия или несогласия с другими пользователями. Они никогда не закончатся, в чем и смысл.

Компании ни планируют эти схемы использования сервисов, ни воплощают их. Вместо этого они платят за грязную работу третьим лицам. Например, таким, как те македонские подростки, готовые за деньги публиковать мерзкие фальшивки. Или даже американцы, готовые на то же самое за несколько лишних баксов[172].

Компании – разработчики технологий не требуют от пользователей становиться тонкокожими дергаными параноиками или жить в отрыве от реальности; такие хрупкие снежинки лишь часть быстрого решения абсолютно математической головоломки, сформулированной весьма открыто: как выдать вовне наибольший объем трафика, чтобы завладеть наибольшим объемом времени и внимания пользователей?

Если пользователи рассматривают соцсети не как нечто, не имеющее веса, а как источник своей профессиональной ценности, тогда соцсети ничего этого не стоят, и мусорный постинг там встречается намного реже, как в случае с LinkedIn. Отсутствие веса легко и забавно, но некоторое количество весомости не помешает для того, чтобы отыскать в природе пользователей хоть что-то светлое.

Завершая картину взаимодействия двух полубогов, стоит отметить, что ориентированная на невесомость бизнес-модель социальных сетей – лишь один пример тенденции, при которой компании используют мощные компьютеры для управления процессами обмена, в которых они отделяют риск от выгоды. В качестве еще одного примера: владельцы грязных ценных бумаг, обеспеченных пулом ипотек, которые привели к Великому экономическому спаду, не хотели знать, что именно они продавали, точно так же как компания Google не хотела знать, что ее страница поиска сообщала о том, кто победил в результате голосования избирателей на президентских выборах 2016 года. (Основными новостями через некоторое время после выборов были фальшивые сообщения о том, что Трамп получил больше голосов, чем Хилари Клинтон.) Знать – это принимать на себя обязательства, в то время как не знать – это держать казино, где рискуют все остальные.

Требование от искусственного интеллекта чинить самого себя абсурдно

Что, если новый полубог не одолеет старого? Возможно, компаниям – владельцам соцсетей стоит пересмотреть способ получения прибыли. Может быть, что-то близкое к этому – лишь попытка поддерживать на плаву алгоритмы, которые всегда будут пытаться рухнуть под напором финансовых поощрений.

Внесу ясность: я не думаю, что этические фильтры сработают, учитывая современный уровень научного понимания. Подобные решения будут лишь обходить, и они погрязнут в еще большем количестве манипуляций, коррупции и абсурда. Если способ защитить людей от искусственного интеллекта сам больше похож на искусственный интеллект, как в случае предполагаемых алгоритмов с этикой, с тем же успехом можно сказать, что сделано ничего не будет, поскольку сама идея несет в себе абсурд. Это фантазия о фантазии.

На сегодняшний день не существует научного описания идеи в мозге. Возможно, оно еще появится, но сейчас у нас его нет; так что нет возможности даже сформулировать, как примерно будет выглядеть встраивание этики в алгоритм. Все, что сейчас могут алгоритмы, – это суммировать, чем занимаются люди по данным нашего впечатляющего режима глобальной слежки через интернет. И мы превращаем многих из этих обычных людей в уродов.

Но, ради продолжения спора, предположим, что попытки компаний – разработчиков технологий противодействовать мусорному постингу с помощью так называемого искусственного интеллекта будут иметь впечатляющий успех. Предположим, алгоритмы фильтрации мусорных постов настолько безупречны, что им начнут доверять все без исключения. Но даже тогда лежащие в их основе экономические выгоды останутся неизменными.

Вероятен вариант, что появится другой оптимальный способ поставлять трафик невротикам, но в общем и целом результат будет похожим.

В качестве примера нового источника невротизации рассмотрим, как американские спецслужбы обвинили российские спецслужбы во вмешательстве в президентские выборы. Метод заключался не только в отправке мусорных постов, но и в использовании в качестве «оружия» WikiLeaks, чтобы выборочно распределить информацию, которая навредила только одному кандидату.

Предположим, что компании – разработчики технологий будут применять этические фильтры для блокировки опасных выборочных утечек информации. Следующим шагом может стать неосознанное создание паранойи в отношении кого-то или чего-то с целью заполучить внимание.

Если компании применят фильтры для предотвращения такого, всегда объявится новый метод. Какой степени контроля над нашим обществом мы хотим потребовать от алгоритмов? Где он закончится? Вспомните о том, что задолго до того, как мы стали умолять компании сделать хоть что-нибудь с мусорным постингом, мы требовали от них предпринять хоть что-нибудь против фальшивых новостей, а также риторики, провоцирующей ненависть, и организованного притеснения. Компании начали блокировать определенных пользователей, но стало ли общество в результате сдержаннее?

В какой-то момент, даже если применить автоматические моральные алгоритмы и получится, может все равно остаться необходимость обратиться к старому полубогу экономических поощрений. Существуют альтернативы нынешней экономике и социальным сетям. Например, как я уже предлагал, людям можно платить за создаваемый ими контент в Facebook и платить за контент от других, а Facebook может брать процент. (Мы знаем, что это может сработать, поскольку что-то подобное было уже опробовано в экспериментах вроде Second Life, которую я упоминал раньше.)

Несомненно, существуют и другие потенциальные решения, которые также стоит рассмотреть. Я выступаю за эмпирический подход. У нас должно хватать смелости пробовать разные решения, например платить людям за их данные, но также и смелости принимать результаты, даже если они нас разочаруют.

Мы не должны сдаваться.

Гуманное использование человеческих систем

Дело не в том, что невидимая рука всегда будет выгоднее воображаемого живого искусственного интеллекта или наоборот. Скорее уж людям придется перестать ожидать совершенства от любого из существующих полубогов, которых я обозначу более прямо как организационные системы со множеством участников.

В наш информационный век ценятся люди, у которых хорошо получается думать как компьютер, но не то чтобы этот склад ума был миру в диковинку. Это тот же склад ума, который всегда предпочитал соглашаться с системой, запускать программу; искать социалистического рая, абсолютной теократии или либертарианской колонии сторонников пуризма на плавучем острове, где никто не платит налогов, но остров все равно держится на плаву. Если вы способны думать как компьютерная программа, вы можете зарабатывать целое состояние при помощи компьютерных программ, которые сейчас управляют миром.

Чтобы выжить, человечество также должно ценить людей, которые процветают в неоднозначности и не клялись на крови в верности какому-то одному принципу организации. Религии, рынки, политические режимы, облачные алгоритмы, общественные формации, закон, принадлежность к группам, нации, образование – все это нужно нам, и ничто из этого не совершенно. У всех этих систем есть режимы разрушения, как их заложит инженер. Единственный способ выживания для нас как вида – думать о наших системах так же, как мы думаем о машинах и холодильниках. Даже самые надежные из них – даже облачные алгоритмы! – иногда нас подводят. Признать это – проблема для пуристов.

Если коммерческие структуры смогут когда-нибудь добиться лучшего баланса алгоритмов, как я предлагал, могут существовать и другие сдержки и противовесы между нашими системами, которые можно обозначить и изучить. Алгоритмы – самая молодая разновидность крупномасштабных систем, но это не значит, что все остальные вдруг потеряли значимость.

Многие ученые без конца твердят о том, что искусственный интеллект разрушит все прочие системы за три минуты, так что нам ничего не остается делать, кроме как наслаждаться моментом и ощущением собственного превосходства перед лицом неминуемого, если вы считаете себя нормальным человеком, а не «технарем». Но это отказ от собственной ответственности, особенно если вы инженер.

У нас замечательные системы, с которыми можно работать. Если мы не будем пренебрегать ценностями, которые оставило нам каждое из предыдущих поколений, мы можем построить достойное, стабильное высокотехнологичное общество, которое станет стартовой площадкой для приключений, которые мы себе и вообразить не могли, но мы, инженеры, должны хотя бы немного научиться скромности, чтобы туда попасть.

В этой финальной главе я предельно осторожен и предпочитаю не полагаться на предположения, сможет ли искусственный интеллект когда-либо стать «настоящим», то есть глубоко и всесторонне разумным; или даже обретет сознание для тех, кто, как и я, верит в то, что сознание реально. Приведенные выше аргументы работают и в отношении сценариев, когда в пределах обозримого будущего искусственный интеллект продолжит требовать от людей большие массивы данных, или же он может начать работать с небольшими объемами данных, из-за чего он, предположительно, станет более «автономным».

Например, предположение о том, что микроплатежи могут обеспечить стабильную, творческую и достойную альтернативу модели безусловного основного дохода, также будет иметь смысл, если искусственный интеллект будет меньше зависеть от больших объемов данных.

Даже если появится всеобщее соглашение о том, что искусственный интеллект «выполняет всю работу» в будущем, алгоритмам искусственного интеллекта все так же придется собирать данные людей, чтобы этим людям служить, если человечество окончательно не станет скучным и предсказуемым или не примет решение о массовом самоубийстве. Так что если вы один из тех умников, которые ждут, что компьютер напишет для них идеальную книжку и ему при этом не придется смешивать слова, написанные людьми; даже в этом случае вам могут заплатить за полученные от вас данные. Которые оптимизируют процесс создания для вас текста алгоритмом, и в этом взаимодействии будет распределение власти и благосостояния в обществе, по крайней мере оно станет небольшим фонтанчиком достоинства.

Знаю, знаю, контраргумент, самый популярный контраргумент будет о том, что компьютеры уничтожат людей. Когда я слышу это возражение, я мысленно возвращаюсь обратно в «Хунань», где я просил своих друзей хорошо подумать о морской свинке, управляющей огнеметом. Можно считать, что интернет уже ожил. Вы можете считать, что избрание «не того» президента США – это метод, используя который интернет начал избавляться от людей. Не существует сверхъестественной онтологической полицейской власти, которая сойдет с небес, чтобы вас отругать. Но считать людей способными нести ответственность – одна из доступных интерпретаций, дающих нам возможность брать на себя ответственность.

Не совершайте ошибку, посчитав эту книгу консервативной или традиционалистской реакцией против модного футуризма. На конкурсах футуристского толка мне обычно удается переплюнуть в своем футуризме всех остальных.

Мой футуризм реален, хотя многое в нем фальшиво. Футуризм, предполагающий полный отрыв от прошлого – наступление сингулярности или полный контроль со стороны искусственного интеллекта, – подделка. Порвать с прошлым означает лишь начать с нуля, то есть стать примитивными онлайн. Возможно, мы сумеем стать достаточно примитивными, чтобы в сравнении с нами алгоритм казался суперумным.

Предполагаемый мной в приложении 1 скачок Маклюэна – это лишь один из примеров взгляда на будущее, который, по меньшей мере, настолько же красочен, как фантазии о превосходстве искусственного интеллекта, но этот взгляд честно устремлен в будущее, а не возвращается в прошлое. Футуризм, притворяющийся, что мы знаем науку, которую мы на самом деле не знаем, также фальшив. Когда кто-то притворяется, что нам уже известна вся важная информация о работе мозга, это не настоящий футурист. На самом же деле этот человек расписывается в том, что он намертво застрял в идеях прошлого.

Меня не покидает уныние, когда кто-то предполагает, что искусственный интеллект уже идет неизбежным курсом к тому, что ему будут нужны небольшие объемы данных – вместо больших массивов данных, украденных у пользователей за их спиной, – в обозримом будущем.

Если вы когда-нибудь придете на лекцию, где я обращаюсь к студентам, вы можете услышать, как я напоминаю им пример, который уже приводил на страницах этой книги: в конце девятнадцатого века слышались уверенные заявления о том, что в физике уже совершены все открытия. А потом наступил двадцатый век с общей теорией относительности и квантовой теорией поля, причем эти теории несовместимы друг с другом, так что мы знаем, что физики открыли отнюдь не все. Я говорю студентам, что наука постоянно пинает нас под зад. Я говорю им, что невозможно быть ученым, если не можешь признать неизвестное.

Наша судьба зависит от человеческих качеств, которым пока нет научного определения, таких как здравый смысл, доброта, рациональное мышление и творческий подход. Пока фантазии об искусственном интеллекте остаются тем, во что мы способны автоматически привнести мудрость, можем ли мы по меньшей мере признать, что эти качества реально пока лишь присвоить создаваемым нами системам? Что пока наши системы бессильны их проявлять?

Вопросы нашего века: можем ли мы видеть сквозь соблазнительные информационные системы так, чтобы честно взглянуть на самих себя и окружающий нас мир? Насколько плохо должны обстоять дела, чтобы технокультура решила, что стоит бросить вызов даже нашим самым взлелеянным мифам, чтобы избавиться от беспорядка в собственной голове?

* * *

Примечания

1

Виртуальную версию города построили жители реального Сиэтла. Позже участники проекта стали работать в лаборатории Вашингтонского университета, одном из первых исследовательских подразделений, занимавшихся виртуальной реальностью. Руководил ею первопроходец VR Том Фернесс, прежде работавший над созданием симуляторов для военных. – Прим. авт.

2

VR (от англ. virtual reality) – виртуальная реальность. – Прим. ред.

3

Это первое из нескольких десятков определений VR, приведенных в этой книге. – Прим. авт.

4

Термин «смешанная реальность» я использую в статье «Виртуальная реальность: интервью с Джароном Ланье» («Virtual Reality: An Interview with Jaron Lanier», Кевин Келли, Адам Хейлберн и Барбара Стэкс для журнала «Whole Earth Review». Осень 1989 г., № 64, с. 108 [12]). – Прим. авт.

5

Надеюсь, нет ничего страшного в том, чтобы добавить в определение сарказма. Хотя он больше подходит молодым. С годами сарказм уступает место «синдрому старпёра», даже если вы по-прежнему считаете себя саркастичным. Я, пожалуй, переоцениваю свой коэффициент сарказма. Могу лишь надеяться, что сумел выдержать подобающий уровень в этой книге. – Прим. авт.

6

Я никоим образом не поддерживаю недавнюю кампанию по лишению Плутона статуса планеты и предложение считать его одним из крупных объектов пояса Койпера. Его странная орбита вдохновляет любого подростка, который не вписывается в систему. Неужели мы не полноценные планеты? Примете ли вы нас, если мы вам подчинимся? Пусть Плутон считается планетой раз и навсегда! Если любители лишать планет их статусов захотят более строго разделить народы мира на категории, почему бы им не вспомнить, что Европа не континент? Это было бы куда полезнее. – Прим. авт.

7

Это была скандально известная радиопостановка Орсона Уэллса 1938 года о масштабном вторжении инопланетян, которая вызвала панику у легковерных слушателей. – Прим. авт.

8

Однажды в конце 1970-х я заставил Эллери позвонить в эфир шоу Небела, которое все еще выходило на радио. Они с Лестером дель Реем и Небелом тут же страшно переругались, оскорбляя друг друга, и мне стало понятно, почему это шоу пользовалось такой популярностью. – Прим. авт.

9

Л. Рон Хаббард был одним из первых членов этого общества и развлекался, предлагая идеи для тотализатора. Он приобретал навыки, которые потом применил с куда большим размахом. – Прим. авт.

10

Это была толстенная книга Стюарта Бранда, которую можно было рассматривать часами; в ней рационализаторы представляли свои изобретения, интересные вещи, которые можно было у них купить. В книге провозглашалась очень удобная утопическая идея: что людям хорошо бы вернуться к земле, но при этом жить с технологиями будущего. Книгу Бранда иногда называют бумажным прототипом Google, каким он был в самом начале, или тем, каким впоследствии его сделал Стив Джобс. – Прим. авт.

11

Огромная пещера, в которую мечтал попасть каждый ребенок, выросший в Нью-Мексико. Она такая громадная, что ее свод кажется уходящим в небеса. Один мой итальянский друг сказал, что она даже лучше, чем Ватикан. – Прим. авт.

12

Гарольд Скотт Макдональд Коксетер был выдающимся геометром двадцатого века. Он исследовал симметричные формы, количество которых настолько огромно, что геодезические купола – лишь один из множества примеров. Помимо его выдающихся заслуг в математике, известно, что он был вдохновителем идей не только архитектора геодезических куполов Бакминстера Фуллера, но и художника М. К. Эшера. – Прим. авт.

13

Бейтсон был антропологом и одним из наиболее выдающихся философов кибернетики. Здесь невозможно рассказать о его работе даже в общих чертах, но скажу лишь, что он нашел выход из ужасающей ситуации, которую показал Норберт Винер. Бейтсон предложил изменить подход к технологии, чтобы люди воспринимали себя не как господствующих над природой существ, а как часть огромной системы. – Прим. авт.

14

Через несколько десятков лет Тед скажет, что больше всего в жизни жалеет о размере шрифта в этой книге. – Прим. авт.

15

Ну ладно, радуйся, дорогой читатель, я тебе признаюсь. Мне жалуются, что мои книги тяжело читать. Слишком уж много в них умных слов, хотя я вроде бы всегда выступал против элитарного снобизма в цифровой сфере. Мне нечем ответить на эту критику. Пишу, как умею. – Прим. авт.

16

Впрочем, у него есть соперник, это знаменитая первая демонстрация пакета специализированных приложений Дуга Энгельбарта 1968 года. Дуг представил окна, возможности редактирования текста, указания на элементы и их выбор на экране, версии файлов и множество других проектов, которые давно вошли в нашу жизнь. Иногда демонстрационную модель Айвена называют «лучшей в истории», а пакет приложений Дуга – «прародителем всех демонстрационных моделей», хотя модель Айвена была представлена раньше. – Прим. авт.

17

Начиная примерно с 1962 года, Мортон создал несколько прототипов, которые он назвал игровыми автоматами «Сенсорама». Нужно было опустить в автомат монету в двадцать пять центов, зайти в кабинку и посмотреть в стереоскоп, который показывал стереофильм с аудиодорожкой. В кабинке тебя трясло и обдувало ветром, придавая игре реальные ощущения. Одной из моих любимых была езда на мотоцикле, а самым любимым – «свидание», когда ты катался на аттракционах вместе с девочкой-подростком. Было в этом аппарате что-то, что схватывало атмосферу невинности 1960-х годов. Кабинка «Сенсора-мы» была наполнена прожекторами, магнитофонами, вентиляторами и моторами. Морту пришлось изрядно повозиться с этими машинами, чтобы они заработали. Выйдя на пенсию, он спроектировал и выпустил собственную линию самокатов. Морт продавал их на блошиных рынках. Он говорил мне, что любит торговлю: «Я даю людям часть себя, а они приносят мне намного больше». Я плакал, вспоминая Морта. Через много лет после его смерти, когда моя дочь подросла, я купил ей один из его самокатов. – Прим. авт.

18

Споры насчет этой точки зрения велись постоянно – и повсеместно, в 1980-х годах. Предметом споров была и остается мысль, что мы подчиним себе физическую реальность с помощью гипотетической совершенной нанотехнологии и это в конце концов сотрет все различия между физической и виртуальной реальностью. А как насчет гипотетического будущего усовершенствованной анатомии человека? Если мы станем воспринимать мир лучше через более совершенные органы чувств, сможем ли мы получать данные посредством тех же самых органов напрямую из имитации? Споры продолжаются, но я думаю, что мозг будет все лучше распознавать подделки. Вспомните, что интерактивность неотделима от реальности. Если нам когда-нибудь удастся усовершенствовать свое зрение с помощью искусственной сетчатки, дающей супервысокое разрешение, и благодаря этому увидеть намного больше цветов, чем мы видим сейчас, – даже тогда ключом к восприятию будет интерактивность и когнитивность… Даже тогда виртуальная реальность не будет выглядеть такой же реальной, как та, которую мы сможем воспринимать физически своими новыми глазами, если мы позволим этим глазам видеть правду. – Прим. авт.

19

Цитата Линкольна: «Можно дурачить часть народа все время. Можно дурачить весь народ какое-то время. Но нельзя постоянно дурачить весь народ». – Прим. ред.

20

Предполагается, что это то же самое, что и «цзы» в «тайцзы», но я не слишком хорошо владею информацией, чтобы высказываться по этому вопросу. – Прим. авт.

21

Приведу пример: в двадцатом веке в физике появились две теории – квантовая теория поля и общая теория относительности, и обе они настолько стройны, что никто еще не проводил экспериментов, чтобы доказать неточность любой из них. В то же время они противоречат друг другу в некоторых важных вопросах, особенно когда речь заходит о Вселенной в целом или о черных дырах.

Так что мы знаем, что физика не «закончилась». Это не означает, что прогресс не был настоящим: теория относительности помогла добиться точности сенсоров GPS, а квантовая теория поля позволяет передавать полученные данные по оптоволоконным кабелям, проведенным по дну моря. Ничего этого у нас не было бы, не будь этих двух теорий. Однако очевидно, что открыть нам предстоит еще больше.

Смысл науки не в том, чтобы прийти к некоему окончательному выводу, и это не всем нравится. Ум производит мысли, а потому хочет, чтобы реальность тоже напоминала мысль, хочет обозначить ее позицию, сделать реальность платонической. Но смысл науки лишь в постепенном прогрессе. Она держит зажженную свечу посреди великой тьмы.

Ум может быть упрям и ожидать от реальности, чтобы она всегда выглядела определенным образом. Увы, вечная реальность не откроется нам в одночасье.

Поскольку еще далеко не все научные открытия совершены, у людей создается впечатление, что наука их обманывает. Это похоже на желание получить идеального правителя, когда все, что у нас есть, – это далекий от идеала политик. Полный отстой.

Я тоже испытываю эти эмоции. Иногда мне хочется, чтобы наука была идеальной. Но нужно всего лишь привыкнуть к тому, как все происходит в нашей реальности. То, что мы вообще способны двигаться вперед, – чудо и ошеломляющее счастье. Мы можем понять больше, чем понимали раньше. Но при всем при этом нас бесит, что мы не всеведущи.

Несовершенство нашего понимания заставляет нас ругать науку на все корки, так же как мы костерим своих политиков. Любители отрицать изменение климата и антипрививочники заявляют, что если не все научные открытия совершены, то ничего не решено окончательно. Иногда некоторые разработчики искусственного интеллекта считают, что если мы что-то узнали о том, как работает мозг, то мы можем понять все самое важное, что касается его работы.

За этими преувеличениями стоят эмоции, но наука ничего не обещает, и это внушает к ней доверие. Всё обещают лишь шарлатаны. Наука разрешила только некоторые вопросы. Боже мой, неужели так трудно принять хоть что-то, даже если на самом деле хочешь всего.

Ругая неплохих, хоть и не идеальных политиков, мы получим лишь худших политиков, которые притворятся королями. Ругая хоть и несовершенную, но подтвержденную достоверными фактами науку, мы сами толкаем себя в лапы обманщиков. – Прим. авт.

22

Если вы незрячий, этот принцип работает и для слуха. – Прим. авт.

23

Это одна из тех идей, которые кому-то кажутся настолько очевидными, что им будет скучно, если я разовью эту мысль дальше, но некоторых она озадачивает. Если вы из тех, кого озадачивает, загляните в главы, посвященные искусственному интеллекту, которые начинаются на с. 369, – «Рождение религии». – Прим. авт.

24

Сири – голосовой персональный помощник, созданный компанией Apple. Кортана – виртуальный голосовой помощник от компании Microsoft. – Прим. ред.

25

Работа Винера была началом «системы» создания работ о программировании, но для появления второй, психоделической части книги, как в «II Cybernetic Frontier» s или «Computer Lib/Dream Machines», было еще слишком рано. – Прим. авт.

26

Конлон Нанкарроу был композитором из Мехико. О своих отношениях с ним я рассказываю в книге «Кто владеет будущим?». Он родился в Америке, но позже ему было отказано в американском гражданстве из-за «преждевременных антифашистских убеждений» – он воевал в Бригаде имени Линкольна в Испании во время Второй мировой войны. Конлон изводил перфоленты механического пианино, стремясь достичь полной свободы и точности, так что он был первопроходцем в изучении искусства без границ. Если хотите послушать его музыку, постарайтесь найти старые пластинки 1750 Arch. Более поздние оцифрованные записи кажутся мне суховатыми и упускают главное. – Прим. авт.

27

Фешенебельный жилой дом на Манхэттене, в котором жил Джон Леннон с Йоко Оно, а также Рудольф Нуреев, Леонард Бернстайн и другие знаменитости. 8 декабря 1980 года в арке этого дома был смертельно ранен Джон Леннон. – Прим. ред.

28

Автор иронизирует над богатыми американскими снобами, которые утверждают, что они потомки первых поселенцев, приплывших в Америку на корабле «Мэйфлауэр», либо имеют родственные связи с королевскими династиями Европы. Это не всегда правда. – Прим. ред.

29

Такой способ остановить автомобиль может показаться жутким, но в первые годы появления автомобилей он не считался чем-то из ряда вон выходящим, а в нашем бедном регионе эти самые старые времена не то чтобы совсем прошли. Пользовались им, разумеется, не каждый раз, но точно не считали чем-то выдающимся. – Прим. авт.

30

Движение «Атомы за мир» напоминает и о знаменитой речи президента Соединенных Штатов Дуайта Д. Эйзенхауэра, и о политике применения ядерной технологии в мирных целях, призванной снизить уровень страха, который внушила ядерная бомбардировка Японии во время Второй мировой войны. – Прим. авт.

31

Это пример явления, известного экономистам как эффект Аверча – Джонсона. – Прим. авт.

32

Если инженеры смогут представить безопасный и эффективный проект, который не связан с оружием и который не повлечет за собой проблему смертоносных и опасных для окружающей среды отходов, использовать ядерную энергию будет просто здорово. Неизвестно, произойдет ли это когда-нибудь, но нет доказательств того, что это невозможно. – Прим. авт.

33

Хиральность – отсутствие симметрии. Если отражение объекта в зеркале отличается от самого объекта, значит, объекту присуща хиральность. – Прим. ред.

34

Популярный в 1960–1970-х годах наркотик. – Прим. ред.

35

Просто чтобы вы знали, по прошествии стольких лет мы с Синтией дружим. Наша с ней любовь была настоящей. Сейчас она профессиональная виолончелистка и живет в Вене. – Прим. авт.

36

Британский философ, писатель и лектор. – Прим. ред.

37

Жан Пиаже (1896–1980) – швейцарский психолог и философ, изучавший психологию детей. – Прим. ред.

38

Почему именно тарантула? Я просто часто забирался на гору в Области залива, где в брачный период собиралось полно тарантулов. – Прим. авт.

39

Ключевое слово «некоторым»; тут я смотрел на аудиторию осуждающе. – Прим. авт.

40

У этого существа тоже есть своя история. Примерно в то же время, когда я выступал с этой лекцией, мы вместе с несколькими друзьями пытались запустить робота по типу лохнесского чудовища, который мог бы жить в прозрачных водах залива Сан-Франциско. Предполагалось, что его будет невозможно обнаружить, но изредка он будет появляться, взлетая в воздух в туристических зонах, например, у Рыбацкой пристани. – Прим. авт.

41

Спустя несколько десятков лет, когда компьютерные сети стали обычной практикой, словом «крэкер» стали пренебрежительно называть «белых мужчин, которые не ценят своих врожденных привилегий». Почти все компьютерные взломщики 1980-х годов были крэкерами. – Прим. авт.

42

Дилемма заключенного – один из самых знаменитых экспериментов теории игр. Его адаптировали для игровых шоу и киносюжетов. Я не буду объяснять его суть здесь, поищите сами. Он интересен с математической точки зрения, но кошмарно применять его в реальной жизни, в которой отнюдь не всегда все идеально. Я всегда с глубоким сожалением наблюдаю, как в игровых шоу или других вариантах воплощения дилеммы заключенного люди учатся быть жестокими и обманывать друг друга. Подозреваю, что такое отвратительное применение математики оттолкнуло от нее детей, которым при других обстоятельствах она бы понравилась. Во всяком случае, не меньше, чем обычные демоны, вроде ужасных учителей и учебников. – Прим. авт.

43

Хакерская культура в то время была более или менее подвидом культуры хиппи, и хиппи часто считали себя заинтересованной стороной.

Например, были хакеры, которые считали, что секс должен быть «бесплатным», как компьютерные программы или воздух. Вот девиз одной коммуны хиппи-технарей из Сан-Франциско, в которую все мы наведывались: «Каждый имеет право на воздух, воду, секс, пищу и образование в достаточном количестве». Его смысл в те времена был скромным – почти аскетичным – всего лишь «достаточно», а не в избытке, так что вполне приемлемо для широкого распространения. Стабильное право на секс внутри коммуны. Что математически означало и сексуальные обязательства.

Зачем я вообще взялся спорить?

– Если на то пошло, то какой мужчина или какая женщина не захочет «достаточно» секса с чьей-то еще точки зрения?

– Тебя волнует несуществующая проблема. Все уравновешивается.

– А если нет?

Я спорил на эту тему с калифорнийскими утопистами любого толка – либертарианцами, социалистами, идеалистами искусственного интеллекта. Все они не учитывали возможность, что кто-то может не вписываться в «идеальную» схему в отношении хоть секса, хоть чего угодно еще. – Прим. авт.

44

Поиск по запросу «мама по найму» в 2016 году выдал объявления об услугах нянь, сиделок и гувернанток. Насколько мне известно, ни одна из этих компаний не связана с ассортиментом подобных услуг в 1980-е годы. В нашу эпоху текстового поиска любое наименование чего бы то ни было используется кем-то с какой-то определенной целью. – Прим. авт.

45

Всем нам хотелось, чтобы женщин-хакеров было больше. Само программирование по большей части было изобретением женщины, но с концом Второй мировой войны профессия программиста стала постепенно становиться мужской. Одна женщина написала популярную аркадную игру Centipede для первой компании, выпускавшей видеоигры, Atari и множества других компаний в Долине.

В те годы в силу общепринятых устоев у Кремниевой долины не было шанса проявить себя по-настоящему: мы очень хотели, чтобы на кафедрах математики или информатики училось больше женщин, но этого так и не произошло.

Я вспоминаю это искреннее чувство – ощущение равенства пополам с высокомерием, ведь мы считали, что самое прекрасное и важное, что может делать человек, – это быть хакером. – Прим. авт.

46

Никому не известно наверняка, но есть мнение, что эта проблема встречается у каждого сорокового, и многие из них, как и я, годами о ней даже не подозревают. Несомненно, существуют и другие люди, которые так этого и не узнают.

Этот недостаток можно компенсировать, научившись узнавать людей другими способами. Например, по тому, где и с кем человека можно найти, по особенностям его движений, по специальным разговорам с ним, по выбору одежды и аксессуаров (популярность татуировок в этом случае оказывается очень кстати). – Прим. авт.

47

Скотт Ким известен симметричной каллиграфией и труппой математического танца, а также работами в области визуального программирования. Он упоминался в популярнейшей книге 1979 года «Гёдель, Эшер, Бах» Дугласа Хофштадтера, в которой автор впервые рассматривал жизнь и Вселенную с цифровой точки зрения. Уоррен Робинетт создал Rocky’s Boots, одну из первых видеоигр «для создателей», в которой игроки сами строили работающие визуальные программы на экранах первых восьмибитных компьютеров. Позже Уоррен работал в лаборатории виртуальной реальности в Университете Северной Каролины в Чапел-Хилл. – Прим. авт.

48

Интервью с Мэри можно посмотреть в документальном фильме «Century of the Self». – Прим. авт.

49

Узнать больше о происхождении термина «смешанная реальность» можно в главе «Флаги расставлены». – Прим. авт.

50

Билл был одним из основателей Sun Microsystems, одного из гигантов Кремниевой долины. Он написал знаменитое предупреждающее эссе о будущем технологии «Почему мы не нужны будущему» («Why the Future Doesn’t Need Us.»). Ричард основал движение за распространение свободного программного обеспечения, а о наших с ним спорах можно прочесть в моей книге «Вы не гаджет» («You Are Not a Gadget»). Энди написал самую первую операционную систему Macintosh. – Прим. авт.

51

По эмпирическому закону Мура (1965 год), среднее число транзисторов в микросхемах удваивается каждый год. Гордон Мур задал темпы развития технологий, и уже четыре десятилетия разработчики процессоров так или иначе следуют ему. – Прим. ред.

52

Граница зоны освоения Дикого Запада. – Прим. авт.

53

Эпоха быстрого роста экономики и населения США после гражданской войны и реконструкции Юга. – Прим. авт.

54

Термин происходит от греческого слова haptikos и означает «способный вступать в контакт». Впервые его предложил еще Исаак Барроу в своих «Lectiones Mathematicae» 1683 года, но до недавнего времени термин почти не использовался. – Прим. авт.

55

Разработчики стекол для смартфонов могут говорить об этом, используя инженерные термины с количественными характеристиками, но их терминология еще не слишком хорошо прижилась в языке. – Прим. авт.

56

Руки, как и задницы, отличный источник каламбуров; они – основная часть самовосприятия человека. Так что при встрече не пытайтесь забросать меня шуточками о виртуальной реальности. Я их уже слышал. – Прим. авт.

57

Стоит упомянуть Стива Фейнера из Колумбийского университета, который проделал грандиозную работу по ходу движения, простите за каламбур. – Прим. авт.

58

http://publicationslist.org/data/melslater/ref-238/steptoe.pdf

59

http://onlinelibrary.wiley.com/doi/10.1111/jcc4.12107/full

60

Лисп-машины – это компьютеры для выполнения программ на, вы верно догадались, языке Лисп, одном из первых языков программирования, обожаемом определенной возрастной группой математиков и исследователей искусственного интеллекта. – Прим. авт.

61

Это крайне рискованно, и я ни в коем случае не оправдываю его использование. Более того, основатель компании Veeple умер от сердечного приступа из-за того, что принимал экстази. – Прим. авт.

62

Вместо того чтобы тыкать пальцем в других людей (скажем, в нынешнего лидера свободного мира), которые пользуются социальными сетями, находясь далеко не в лучшем состоянии, признаюсь, что я просто не выношу это явление в том виде, в котором оно существует сегодня. У меня нет аккаунтов ни в каких социальных сетях, несмотря на то, что они могли бы помочь мне с рекламой моих книг и во многом другом. Я чувствую, что онлайн-обмены делают меня мелочным. Я угодил в петлю обратной связи с людьми, которым либо безумно нравилось то, что я делаю, либо они мою работу терпеть не могли. В любом случае, мы кидались в крайности, а это совершенно не то, чего мне хотелось. Боюсь, социальные сети вытащат на свет все худшее, что есть во мне.

Возможно, социальные сети помогли бы мне подняться по карьерной лестнице, но я не считаю это достаточно веской причиной портить свой характер. Я не говорю, что социальные сети обязательно плохи и вредны для всех. Возможно, с ними все как с алкоголем – кому-то из нас он не навредит, но кому-то лучше держаться от него подальше.

Меня беспокоит рост паранойи альтернативно-правых, но это не наблюдения их приверженцев. Критика левых правыми часто сосредоточена на том, что студенты колледжей стали неисправимыми. Они так эмоциональны! Так быстро обижаются! Узнаете эту манеру? Это то же самое личностное расстройство, которое высмеивают правые, называя его «синдромом бедненьких снежинок», и которое мы наблюдаем у президента Трампа. Во всех политических кругах есть люди, зависимые от социальных сетей. – Прим. авт.

63

Не Эсален. Простите, но я не скажу, что это было за место. – Прим. авт.

64

Книгу «The Wizard of the Upper Amazon» любили в моем окружении, хотя тон определенно задавали невероятно популярные книги Карлоса Кастанеды – написанные, казалось бы, о другом наркотике и другой местности. – Прим. авт.

65

Раз уж речь зашла о волосах, думаю, можно сказать пару слов и о моем весе. Мне было нелегко, но я все же скинул лишний вес, который набрал в детстве, пролежав целый год в больнице, а когда стал подростком, снова его набрал. После двадцати я всеми силами старался похудеть. Каждый раз я толстел обратно с какой-то сверхъестественной скоростью и вскоре обнаружил, что дальше буду весить только больше. Думаю, если бы тогда я не попытался вернуть все обратно, то сейчас весил бы меньше.

Иногда не знакомые со мной люди говорят, что я должен работать старательнее, что им было проще, а потом начинается обычное нытье о том, что у них нет денег на финансирование их развивающегося проекта или на издание книги, или еще о какой-нибудь проблеме, в которой, как им кажется, виноват кто угодно, кроме них самих.

В Кремниевой долине полно разных культов самосовершенствования и продуктивности, которые, по идее, должны сделать жизнь человека идеальной во всех отношениях. Это не только глупо, но еще и вредно. Стремление притворяться, что мы уже понимаем все, так же антинаучно, как выступления противников эволюции или антипрививочников. Это еще и скрытый конвейер соглашательства. От всех подряд ожидается единое понимание определений продуктивности и успеха. И того, как нужно выглядеть.

Официальная наука выдает множество запутанных и противоречивых результатов исследований о весе, а уж манипуляторы от лженауки высказываются на эту тему просто в невероятных количествах. В действительности же это еще один аспект Вселенной, в котором мы еще не до конца разобрались.

Возможно, в один прекрасный день мы разберемся с проблемой лишнего веса, и, возможно, даже скоро, потому что уже существует множество замечательных инструментов для изучения биологии. Когда у людей наконец появится выбор, он должен быть широким. Разнообразие прекрасно априори.

Повлиял ли мой лишний вес на мою жизнь? Ну, может, в какой-то степени. Снимать на камеру предпочитают худых. Возможно, будь я стройнее, меня приглашали бы на телевидение не только чтобы прорекламировать мою новую книгу или обсудить актуальную тему кибертехнологий. Но моя жизнь почти так же успешна, как могла бы быть, с учетом моих предпочтений. Достигнув некоторого уровня жизни, я бы мог даже делать глупости, ведь считается, что умные, технически образованные люди должны выглядеть странноватыми; вспомните Эйнштейна и его волосы. В целом, моя внешность не имела большого значения по одной простой причине: я мужчина. Мне неприятно это признавать, но толстая женщина не смогла бы сделать такую же карьеру, как я. – Прим. авт.

66

Это знаменитое первое правило посетителей одного из самых непринужденных фестивалей радикального искусства и импровизаций Burning Man, на который раз в год в пустынной местности штата Невада собираются десятки тысяч людей. – Прим. авт.

67

Прошу прощения у не имеющих отношения к технологии читателей за все эти термины. Некоторые из них поясняются в приложении, касающемся фенотропного программирования. – Прим. авт.

68

Да-да, это привет Диане Вриланд. – Прим. авт. 244

69

Существует несколько разновидностей отслеживания. Поскольку форма глаз почти сферическая и они вращаются приблизительно вокруг собственного центра, часто можно обойтись пониманием того, где находятся глаза, а не куда они смотрят. Пока вы в состоянии удерживать перед собой виртуальную панораму там, где находятся ваши глаза, можно оглядываться вокруг и видеть окружающую виртуальную обстановку. Это называется отслеживанием движений глаз. Фактически, глаза занимают фиксированную позицию внутри головы, так что можно обойтись и просто отслеживанием движений головы. Некоторые разновидности изображения в виртуальной реальности предполагают, что вы должны знать не только положение глаз, но то, на что они смотрят. Это называется отслеживанием направления взгляда. (Отслеживанию нет конца, как нет конца измерениям. Иногда важно измерить и фокусное расстояние каждого глаза, и степень открытости зрачка.) – Прим. авт.

70

Слепое пятно – удивительно яркий и в то же время обыденный тому пример. Каждый глаз слеп в пределах значительного участка, расположенного близко к центру поля зрения, поскольку именно в этом месте зрительный нерв прикрепляется к сетчатке и блокирует функцию восприятия. Но вы об этом не знаете, так как ваш мозг заполняет эту пустоту. – Прим. авт.

71

«Нашлемный дисплей», как сначала называли шлем виртуальной реальности. – Прим. авт.

72

Вот еще один пример важного принципа: дешевые процессоры делают прочие детали более производительными.

Наряду с машинным зрением, процессоры, которые могут считывать данные о движении через инерцию, дешевеют, а их качество возрастает. Сейчас каждое мобильное устройство снабжено акселерометром. Если совместить данные акселерометра с данными камер, появляется возможность создать быстрый и точный трекер. Все подпадает под закон Мура.

И более того: благодаря быстрым процессорам становится целесообразным предсказывать будущее. Математические исчисления, обычно задействованные в этом процессе, называются фильтром Кальмана. Точно так же как ваш мозг (возможно, мозжечок) может предсказать, куда вам нужно переместить руку, чтобы поймать бейсбольный мяч, фильтры Кальмана прогнозируют, куда вам нужно переместить голову. Более узкоспециализированные алгоритмы пользуются особенностями строения тела и шеи; голова может двигаться лишь определенным способом, так что варианты невозможного движения головы отпадают.

Помимо всего прочего, к тому времени, как вы обработаете 3D-изображение, оно может слегка устареть, поскольку 3D-графика до сих пор требует огромного количества работы даже от мощных современных процессоров; так что для высокоэффективной среды виртуальной реальности потребуются простые корректировки в последнюю микросекунду, чтобы изображение хоть немного больше соотносилось с текущим моментом. (Например, изображение в целом можно сдвигать, наклонять и искажать.) – Прим. авт.

73

Привыкание к виртуальной реальности идет хорошо, если запаздывание не выходит за пределы 7 или 8 миллисекунд. – Прим. авт.

74

http://www.scientificamerican.com/article/virtually-there

75

Вышло второе поколение, данные которого были более качественными и стабильными. – Прим. авт.

76

https://www.youtube.com/watch?v=ho8KVOe_y08

77

Когда Стива Джобса громко уволили из Apple, с ним ушла вся команда разработчиков Mac. Затем Apple чуть было не вылетела в трубу, и лишь когда он вернулся, стала самой значимой компанией в мире. Вот почему сейчас так ценят людей вроде Марка Цукерберга. – Прим. авт.

78

Патрикоф был одним из тех, кто в конечном итоге ничего не выиграл от создания VPL. Мне очень жаль, что так вышло. Я слышал, что он больше никогда не инвестировал средства в виртуальную реальность. – Прим. авт.

79

Если это и было когда-то правдой, то сейчас все совершенно не так. В Кремниевой долине хватает замечательных генеральных директоров компаний, и они определенно не козлы. – Прим. авт.

80

Недавно созданная компания должна последовательно распределить несколько пакетов ценных бумаг с четко обозначенным количеством акций, определить стоимость акций и права акционеров. Обычно предыдущий пакет распродается до того, как выпускается следующий, и первым инвесторам достаются лучшие условия, но и риски их выше. – Прим. авт.

81

Произносится «но-о-сфера». Это был любимый в среде хакеров термин, означавший мировой суперразумный постчеловеческий организм с искусственным интеллектом, который возникнет благодаря алгоритмам интернета. Ноосфера может объединять людей как когнитивные элементы или функционировать вообще без людей. Большой разницы не замечал никто. Этот термин ввел в обращение Пьер Тейяр де Шарден в 1920-е годы, когда хотел сосредоточиться на человеческом мышлении. Современные хакеры не так часто им пользуются, но он до сих пор подразумевает такой уровень организации в будущем, который сумеет превзойти все прочие структуры, например религии, рынки и нации. – Прим. авт.

82

Она помогала закрепить небольшой экран прямо перед глазами так, что изображение было в фокусе, и обеспечивала широкое поле зрения. – Прим. авт.

83

На момент написания книги самое разрекламрованное устройство такого рода – это Snapchat Spectacles. – Прим. авт.

84

Эта проблема рассматривается в приложении 3. – Прим. авт.

85

Существует несколько способов немного обмануть невозможное. Можно нагреть воздух мощными лазерами, ионизировав его, и тогда в воздухе начнут вспыхивать маленькие синеватые искорки-звездочки. Небольшое количество таких искорок можно координировать и восполнять, и часто их бывает достаточно для того, чтобы получились контуры парящих трехмерных фантомов. (Это отдает радикальными экспериментами в области виртуальной реальности одной энергичной группы японских исследователей.)

Воздух не ничто; он сам слегка преломляет свет. Можно скоординировать интенсивные звуковые волны, получив при этом плотные воздушные карманы, преломляющие свет сильнее обычного – правда, не достаточно для того, чтобы отклонить фотон под крутым углом от центра комнаты по направлению к глазу. Зато можно сделать классную демоверсию. Насколько я знаю, еще никто не делал даже самую примитивную демоверсию этого подхода к невозможному, но, наверно, рано или поздно кто-то попытается. Это будет ужасно непрактично.

Самым близким подобием «голограммы», свободно парящей в воздухе, был, возможно, прототип моего изобретательного друга Кена Перлина. Прибор Кена сканировал воздух на небольшом участке пространства, обнаруживал пыль с помощью лазеров невидимого излучения, а затем поджигал случайные частички пыли более крупными лазерами видимого излучения, чтобы добиться нужного эффекта. Несмотря на то, что прибор худо-бедно работает, он неизбежно оставляет на лице отметины, а изображение размазывается и получается крайне нечетким.

Есть и другие варианты. С помощью яркого прожектора можно проецировать изображения на любые физические объекты, находящиеся в комнате. Некоторые мои коллеги в Microsoft Research, особенно Энди Уилсон, исследовали, чего можно добиться, скоординировав проецируемые изображения так, чтобы они совпадали с уже находящимися в помещении физическими объектами. Они могут создать иллюзию того, что комната пульсирует, а также вызвать другие интересные эффекты. Если на присутствующих в комнате людях будут надеты 3D-очки, то можно добиться ощущения присутствия трехмерных объектов в комнате, но это уже выходит за рамки фантазии «реальности без очков».

Если вы вдруг обожаете белые стены и гладкие, но не блестящие поверхности, то можете считать свою комнату экраном для проецирования. Этот эффект может пригодиться для сценических представлений и некоторых тщательно спланированных арт-сценариев. Первооткрывателем этого подхода, получившего название «проецируемая дополненная реальность», стал Майкл Неймарк и даже написал о нем ряд работ. – Прим. авт.

86

Allosphere находится в том же зале, что и филиал Microsoft Research. Станция Q находится на территории университетского городка, в той его части, где математики и физики пытаются понять одну из разновидностей квантовых вычислений. – Прим. авт.

87

Здесь важно обозначить разницу между устройствами с похожими названиями. Устройство ВР в форме большого экрана будет обладать иным набором функций, нежели 3D-телевизоры. Для начала, вы сможете смотреть в глубину. 3D-телевизоры показывают лишь стереоизображение, когда каждый глаз видит свою картинку. В ВР глаза смогут фокусироваться так, что удаленные объекты покажутся нечеткими, а близкие объекты будут выглядеть резкими. Но более важное различие заключается в отслеживании движений глаз; дисплей будет знать положение каждого вашего глаза и в каждый момент будет регулировать перспективу. (Почему это так важно, я объяснил в предыдущей главе.) Кроме того, большой экран виртуальной реальности, как и любой дисплей виртуальной реальности, должен работать с методами ввода, характерными для нее. Вы не просто запустите видео в виртуальной реальности. Вы сможете формировать объекты, бросать их и склеивать. – Прим. авт.

88

Если вы не поняли шутку, откройте книгу стихов Эмили Диккинсон. – Прим. авт.

89

Очевидно, что нельзя просто подвесить у глаз по маленькому дисплею, потому что они окажутся не в фокусе. Как минимум нужно добиться того, чтобы они оказались в фокусе зрения, но и это еще не все. Вот частичный список других требований:

• Поле зрения часто становится полем тяжелой битвы. Кто сможет добиться самого широкого сектора обзора? Марк Болас провел ряд экспериментов, установив обязательный критерий разумно выбранного сектора обзора в 90 градусов для классического/закрытого пользовательского шлема виртуальной реальности.

• Изображения не должны искажаться; парный стереоэффект должен сохраняться во всем секторе обзора.

• В реальном мире объекты расположены на разном расстоянии, и глаза фокусируются на них избирательно. Хорошо, когда у глаз есть та же возможность в виртуальной реальности. Это называется аккомодацией.

• Дисплей должен быть легким, потому что шею очень легко сводит судорогой.

• Центр тяжести головы в шлеме должен быть там же, что и у головы без шлема.

• Изображение должно быть достаточно резким, чтобы вы могли прочесть мелкий текст.

• Вокруг головы не должно быть сосредоточено много источников электрического тока, это опасно.

• Дисплей не должен нагреваться.

• На дисплей не должен попадать пот; конденсация должна быть исключена.

• В идеальном варианте дисплей должен быть беспроводным, то есть, у него должны быть встроенные аккумуляторы или другие источники автономного электропитания.

• Дисплей должен иметь уровень контрастности и диапазон (цветовую палитру) по меньшей мере столь же широкие, что реальный мир.

• Дисплей не должен мерцать или иметь другие искажающие артефакты.

• Текстуры, синхронность, распределение и другие характеристики пикселей должны быть либо приятными, либо неощутимыми.

• Дисплей должен быть достаточно бюджетным для практического применения.

Приведенный выше список требований распространяется только на классические закрытые шлемы, в которых вы видите только виртуальные объекты. Среди них – первые шлемы EyePhone от VPL и более современные Oculus Rift и HTC Vive. Если бы речь шла об устройствах смешанной реальности, как, например, HoloLens, то список запросов был бы еще длиннее, и требования бы ужесточились. Проектировать устройства смешанной реальности намного сложнее. – Прим. авт.

90

Valve – одна из компаний, сделавших ставку на виртуальную реальность в период ее возрождения в 2010-х. Эта компания просто замечательная и напоминает мне о временах VPL. Ей также принадлежит игровая платформа Steam. – Прим. авт.

91

Скотту Фишеру из Массачусетского технологического института меня представила Маргарет Мински. Его направили на запад в Научно-исследовательский центр имени Эймса при NASA научным сотрудником. В его планы входило открыть современную лабораторию виртуальной реальности. Правда, Скотт предпочитал термин «виртуальная среда». Работа его лаборатории была знаковой для того времени. Он сконструировал собственный нашлемный дисплей и задействовал в работе несколько наших перчаток виртуальной реальности. Позже Скотт преподавал в Университете штата Южная Каролина и открыл там кафедру. – Прим. авт.

92

Том Фернесс стал еще одним отцом-основателем виртуальной реальности. Он работал на ВВС – симуляторы, проекционные системы визуализации параметров полета и тому подобное – и решил переориентироваться на работу в университете. Он основал одну из лучших лабораторий – HITLab при Вашингтонском университете в Сиэтле. В ней царила дружелюбная атмосфера, что способствовало различным совместным проектам с VPL. Виртуальный Сиэтл, о котором я рассказывал в начале книги, где моя рука увеличилась до гигантских размеров, придумали в HITLab, хотя ошибка возникла не по их вине. – Прим. авт.

93

Мне выпала честь получить ряд различных наград и премий, но самым волнующим для меня моментом было, когда я увидел, как оборудование, выпущенное VPL, применяется на практике в лаборатории Университета штата Северная Каролина. То, на что я так надеялся, воплощалось в реальность. С доступностью базовых инструментов темпы академических исследований ускорились. – Прим. авт.

94

В начале 1990-х годов появились другие небольшие компании, выпускавшие продукты виртуальной реальности. Часто они были друг для друга партнерами и одновременно конкурентами, хотя никто больше не был настолько безрассудным, чтобы выпускать и продавать целостные ВР-системы. Больше всего мне нравилась Fakespace, которую основали Марк Болас и Айан Макдоуолл. Они выпустили шлем виртуальной реальности, удерживаемый мини-краном, немного напоминавший EyePhone, и заключали контракты с интересными клиентами, как и VPL, а иногда и в сотрудничестве с нами.

Марк пошел дальше и стал профессором Университета штата Южная Каролина, он сыграл огромную роль в возрождении виртуальной реальности в 2010-х годах. Он разработал и запустил в свободный доступ картонный держатель для смартфона, который назвал FOV2GO, превращающий смартфон в простейший шлем виртуальной реальности (к слову, в рамках гранта Microsoft), задолго до того, как Google выпустила свою версию. Это устройство впервые сделало виртуальную реальность доступной для множества людей. Студенты Марка также разрабатывали более основательные шлемы виртуальной реальности, а некоторые из них основали компанию Oculus. – Прим. авт.

95

Известно, что к их помощи прибегал Шерлок Холмс. По крайней мере, тот, которого сыграл Камбербэтч. – Прим. авт.

96

Конечно, этот список приложений виртуальной реальности для помощи людям с ограниченными физическими возможностями неполон. Мы много работали с перчатками для изучения языка жестов и лечения пациентов с потерей речи, и не только, но я слишком устал от рекламного ажиотажа, связывающего виртуальную реальность с ограниченными физическими возможностями, так что сейчас предпочитаю не обсуждать эту тему, а просто работать. Ажиотаж возникает очень быстро, как привыкание к наркотику, и может помешать спонсорам и организациям действовать эффективно. – Прим. авт.

97

Если уж я упоминаю Рэнди, то должен упомянуть и его научного руководителя Энди ван Дама. Энди был старшим преподавателем информатики в Университете Брауна. Его ученики изобрели нашу эпоху. Некоторых, например Энди Херцфельда, я уже упоминал в книге, но на самом деле они отметились буквально везде. – Прим. авт.

98

Для тех, кто слишком молод, чтобы помнить о нем, скажу, что Джерри был своего рода лидером музыкальной группы, хотя само понятие лидера было несовместимо с концепций этой группы. Удивительно, что с приходом интернета воспоминания исчезают. Когда я был подростком, я помнил звезд музыки предыдущих поколений, например Еву Тангу-эй, чей образ эпохи водевилей вдохновил таких звезд, как Леди Гага. Молодежь двухтысячных, с которой мне доводилось работать, обычно не слышала о Grateful Dead, хотя иногда создавалось впечатление, что в Кремниевой долине в период с 1980-х по 1990-е годы о них говорили больше, чем о компьютерах. Эта группа ассоциировалась с психоделическими наркотиками и почти телепатической связью со слушателями и преданными последователями, которые всю свою жизнь ездили на ее концерты. (Сам я не был их большим фанатом, но я был исключением из правил.) – Прим. авт.

99

Знаменитый кукловод; крестный отец Кермита, Мисс Пигги и так далее. – Прим. авт.

100

Реальная схема куда сложнее, чем в буквальном смысле сферические видео, но это разумное приблизительное сравнение. – Прим. авт.

101

Долгие годы все художники компьютерной графики пользовались одной и той же моделью чайника для демонстрации техники обработки изображений. Один из этих чайников можно увидеть в самой первой «Истории игрушек» студии Pixar. – Прим. авт.

102

Бутылка Кляйна – странная и любимая геометрическая фигура; это бутылка, заключенная внутри самой себя. – Прим. авт.

103

Пример того, как я использовал этот термин в 1980-е годы, можно найти в моем интервью Кевину Келли, Адаму Хейлберну и Барбаре Стэкс «Virtual Reality: An Interview with Jaron Lanier», опубликованном в «Whole Earth Review» осенью 1999 года, выпуск 64, стр. 108 (12). – Прим. авт.

104

Этими четырьмя кандидатами были Билл Клинтон, Эл Гор, Боб Доул и Джек Кемп, и по нынешним стандартам ничего из сказанного ими не сочли бы агрессивным. – Прим. авт.

105

«Wired» вернул в обиход формат ранней литературы о программировании: половина статей была посвящена занудным системным размышлениям, что отдавало дань пониманию того, что сейчас зануды правят миром, а вот вторая, которая нравилась мне намного больше, искрила психоделическим весельем. В первые годы существования журнала мое имя как пишущего редактора упоминали на первой странице. – Прим. авт.

106

Айседора Дункан была одним из первых светил современного танца и знаменитого вольного духа, родиной которого считаются окрестности Сан-Франциско. – Прим. авт.

107

Влиятельный американский художник, известный самыми нереально сказочными пейзажами из всех, какие только были нарисованы. – Прим. авт.

108

В то время хакеры поддерживали односторонние линии связи из заботы о приватности. Они задавались вопросом: если кто-то может отследить, кто какую информацию получил, не приведет ли это к тотальной слежке в обществе? Я отвечал контраргументом: если информация потеряет ценность из-за анонимного копирования, тогда большинство людей окажется в проигрыше, поскольку то, что они делают, просто не будет окупаться. Это приведет к тому, что вся власть и богатство достанутся тому, кто завладеет самыми мощными компьютерами, и эти властелины смогут отслеживать кого угодно где угодно, потому что в конечном итоге они будут контролировать всю сеть.

Меня бесили подобные мысли тогда, а сейчас меня бесит, что я, по всей видимости, оказался прав.

Можно хитроумно разрушить капитализм изнутри с помощью односторонней связи. Вспомним скользкого, но привлекательного яппи из Санта-Круз, который наживался на том, что лишал людей доступа к информации. Мне нравятся рынки и капитализм; они предоставляют возможность избежать серьезной проблемы, сформулированной Оскаром Уайльдом (слишком много встреч), не подчиняясь при этом диктаторам. Но рынок работает лишь тогда, когда каждая сторона располагает информацией, отличной от той, которая есть у остальных. Это различие дает разным участникам рынка разные возможности. Если некоторые компьютеры могут добывать и накапливать больше информации о простых людях, чем обычные компьютеры, которыми эти люди пользуются, тот, кто владеет самыми мощными компьютерами, постепенно накопит максимум богатства и власти. Этот эффект мы сейчас наблюдаем на примере таких компаний, как Uber. Рабочие стали менее защищены, а люди, связанные с контролем за компьютерами, богатеют на глазах. Всемирная паутина была и остается по сути антирынком в глобальной картине, хотя она же и создала колоссальные возможности для людей, в чьих руках сосредоточены мощнейшие компьютеры. Эта точка зрения и другие идеи более подробно изложены в книге «Кто владеет будущим?» («Who Owns the Future?»). – Прим. авт.

109

http://guykawasaki.com/the_art_of_inno

110

Президент Трамп советовал гражданам избавляться от интернет-зависимости. «Если что-то для вас по-настоящему важно, напишите это на бумаге и закажите курьерскую доставку, как в старые времена». Не происходило ли подобное раньше? Не отговаривал ли президент граждан своей страны пользоваться автомобилями в то время, когда автомобильная промышленность была для нации путеводным огнем? – Прим. авт.

111

https://www.eff.org/cyberspace-independence

112

Компьютерные сети существовали и до появления интернета, но они были фрагментарными. Интернет стал политическим поводом добиться оперативной совместимости сетей. – Прим. авт.

113

Иерархией ее назвали из-за дерева тематических подразделов. Например, один из «листьев» этого дерева назывался alt.arts.poetry. comments, а другой – alt.tv.simpsons. В 2017 году были активны не менее двадцати тысяч групп, подобных этим. – Прим. авт.

114

Иначе говоря, искусственный интеллект и виртуальная реальность схожи, но у них противоположный вектор времени и пространства. Ава-тар в виртуальной реальности – это пространственная модификация человека, который совершает действия в режиме реального времени. Человек может превратиться в омара, но при этом он взаимодействует с другими людьми и прочими окружающими его объектами в реальном времени. Когда дело касается искусственного интеллекта, то данные собираются от людей и воспроизводятся посредством предлагаемых ИИ личностей. Личность ИИ – это аватар вне реального времени, что создает иллюзию, что это и не аватар вовсе. Людей, от которых были получены данные, нет в комнате, а потому очень легко представить себе, что программа искусственного интеллекта – самостоятельная личность, а не отражение созданных человеком данных, вложенных средств и совершенных действий. – Прим. авт.

115

«Реклама» – не вполне точный термин для обозначения большей части того, что сейчас называют онлайн-рекламой. Почему я так считаю, вы можете прочесть в приложении 3. – Прим. авт.

116

Это заставило меня снова представить себе, как зародились некоторые древние религии. Всегда ли догматы второго поколения верующих более жесткие, чем первого? – Прим. авт.

117

Очень похоже на то, как нетерпимый подход к различным идеям об организации человеческой жизни снижает полезность этих идей. Например, рынки полезны, но экстремальные либертарианские взгляды, согласно которым рынок должен быть единственным принципом организации человеческих отношений, причем рынок нерегулируемый, поскольку он якобы всегда будет стремиться к совершенству, производят ровно обратный эффект и делают рыночные отношения менее полезными. Точно так же демократия полезна, но убеждение в том, что любое, даже самое незначительное решение должно приниматься голосованием, чаще всего уменьшает ценность демократии. Что касается религии, я лучше промолчу. – Прим. авт.

118

Стивен Хокинг и Илон Маск – главные публичные персоны, говорившие об этом опасении. – Прим. авт.

119

Сексуальная сингулярность – гипотетический момент в будущем, когда секс в виртуальной реальности станет более привлекательным, чем реальный секс, и женщины потеряют свою власть над мужчинами. – Прим. авт.

120

Основополагающим правилом в вымышленной вселенной «Звездного пути» был принцип невмешательства в дела менее технологически продвинутых планет. – Прим. авт.

121

Экстремальный пример оголтелой верности программному обеспечению – то, что, согласно Верховному суду США, корпорации стали людьми и в то же время превратились в алгоритмы.

Алгоритмы, управляющие такими компаниями, как Google и Facebook, входят в число битов, которые никогда не подвергались взлому, поскольку это единственные фиксированные активы новой экономики. Все прочие биты – это чья-то еще проблема, а алгоритмы серьезно защищены.

После всех разговоров о свободном ПО и свободном доступе алгоритмы – единственные оставшиеся на планете секреты, которые успешно охраняются. Любые другие активы – контент, иными словами – поставляются третьими лицами, чтобы эти компании смогли избежать ответственности и обязательств.

Так что не означает ли постановление Верховного суда в сочетании с устоями новой экономики: Америка уже заявляет, что алгоритмы становятся не просто людьми, а сверхлюдьми? Независимо от того, понимаем ли мы, что натворили, мы это сделали. – Прим. авт.

122

Его инициатором стал роботехник Ханс Моравек. – Прим. авт.

123

Я не пытаюсь дать вам полное представление об этой проблеме, поскольку это не имеет смысла, но если вам любопытно, можете поискать по запросу «василиск Роко». – Прим. авт.

124

Microsoft Research изучает топологические квантовые компьютеры, но они не используют черные дыры, так что мы пока еще не можем исправить форму Вселенной. – Прим. авт.

125

Как сказал в личной беседе режиссер Бретт Леонард. – Прим. авт.

126

Киберсаксофон был самым сложным инструментом с точки зрения эргономики. Когда я брал его в руки, он давался мне постепенно, и каждый раз я старался, чтобы он не проходил у меня сквозь пальцы. Когда я держал инструмент в руках, положение моих виртуальных пальцев соответствовало положению моих физических пальцев, но было рассчитано так, чтобы виртуальные пальцы лежали четко на клавишах саксофона. Вот пример фильтра контроля, необходимого для разработки виртуальных ручных инструментов, особенно при отсутствии силовой обратной связи. – Прим. авт.

127

Здесь слово «мироздание» употребляется в том же смысле, что и в строчке песни «Гимн» Леонарда Коэна «трещине в мироздании; той, через которую проникает свет». – Прим. авт.

128

Как я впоследствии обнаружил, написание книги устанавливает такое же распределение сил. – Прим. авт.

129

www.jaronlanier.com/dawn

130

Ощущение такое, как будто нарушаешь лестную для всех клятву о молчании – предполагается, что все мы знаем то же, что знают остальные, – но я должен упомянуть основные свойства этой книги. Я рассказываю о том, как сильно отличалась в разное время окружающая меня социальная обстановка, потому что хочу сделать акцент на реальности внутреннего мира. Переживание – не факт. Можно остро реагировать на что-то внешнее, но временами эти реакции будут относиться скорее к вашим внутренним ментальным и эмоциональным процессам, чем к природе того, что вы воспринимаете извне. Цифровая культура стала настолько сосредоточена на поведении и измерении, что легко забыть, что наше ощущение мира исходит не от мира, а от окраски переживания внутреннего опыта. Возможно, если вас расстраивают прививки, глютен, звук женской речи, мигранты, политкорректность или что угодно еще, что вас бесит… вы расстраиваетесь не совсем из-за этого. Возможно, стоит обратить внимание на то, что происходит внутри. Я обнаружил, что лучшее понимание внутреннего мира, внутренних переживаний помогает мне и другим людям быть более успешными учеными и инженерами, а также делает нас приятнее в общении. – Прим. авт.

131

Я могу понять, почему многие из молодых технарей подались в либертарианцы. То, что Кремниевой долиной управляет правительство, может показаться задуманным специально, чтобы разозлить технарей.

На это часто жалуются.

Например, наш мост через залив между Сан-Франциско и Оклендом был построен в период с 1933 по 1936 год и считался самым длинным в мире.

На самом деле это два моста, соединенных туннелем, прорытым в острове посреди залива. Землетрясение 1989 года повредило одну секцию моста – не со стороны Сан-Франциско, где находится знаменитый навесной мост; эта древняя конструкция устояла. Проблема была в дешевой секции, которая вела в Окленд.

Ремонтные работы обсуждались так долго, что их начали только в 2002 году; пролет моста, предназначенный на замену, был закрыт вплоть до 2013 года. И даже после выхода этой книги поврежденная секция моста не будет окончательно снесена.

Если вы родились в начале века, значит, правительству потребовалось время длиннее всей вашей жизни, чтобы починить мост, построенный за три года в примитивных условиях, до появления самых первых экспериментальных компьютеров. Но при этом такие продукты, как iPhone и Facebook, могут изменить мир всего за несколько месяцев.

Я верю в то, что демократия работает, потому что видел достаточно альтернатив, но если все, что вы видели, – это разработчики технологий и мост между Сан-Франциско и Оклендом, ваши ощущения будут совершенно другими. – Прим. авт.

132

Настоящим хитом Выставки потребительской электроники в 2017 году стало круглое стационарное устройство, которое слушает тебя, говорит с тобой и улучшает твою жизнь. Люди хотят покупать HAL! – Прим. авт.

133

Пока я писал книгу, моя практикантка Джудит Аморес создала приложение для HoloLens, с помощью которого можно добавлять в реальный мир картины и скульптуры. Можно создавать скульптуры из радужных структур, распылять по стенам граффити, даже добавлять людей, и они будут там держаться, а можно брать куски цветной пасты и изгибать их, придавать им разные формы. Я взял его с собой в лес. Можно запросто пройти мимо дерева, принимая его существование как должное. Можно эгоистично испортить или уничтожить дерево. А можно виртуально украсить дерево, а затем убрать сделанное. И тогда проявится реальность дерева. – Прим. авт.

134

Нас всех испортил iPhone. Он появился мгновенно, и все смартфоны, которые появились вслед за ним, тоже вступили в эту гонку со временем. Но это не нормальная ситуация. Так не происходит почти никогда. Персональные компьютеры не набрали популярность так быстро и беспрепятственно, равно как и социальные сети, но все же эти технологии стали крупномасштабными. Им просто потребовалось немного больше времени. Если для того, чтобы принять технологию и разобраться в ней, требуется некоторое время, это вовсе не значит, что мир ее отверг. Я считаю, что настало время высказать. Возможно, популярность виртуальной реальности приобретет огромный, просто небывалый размах, и важнее всего будет сгладить неприятные перегибы, которые из-за этого возникнут. – Прим. авт.

135

Ходить по каналу – «быть на линии», то есть онлайн, – теперь понятно? – Прим. авт.

136

Ха, пока я редактирую текст расшифровки этого старого выступления, она УЖЕ зашла достаточно далеко в будущее; а в заливе все еще не водится гигантских, искусственно созданных тварей. – Прим. авт.

137

Во втором приложении, посвященном фенотропному программированию, я немного рассказываю о том, как это можно сделать. – Прим. авт.

138

См. «Сквозь зеркало языка» Гая Дойчера. – Прим. авт.

139

Я годами размышлял о ведерках с синими объектами, но сейчас я могу привести примеры конкретных экспериментов. Возможно, придуманному мной старому макгаффину настала пора уйти на покой.

В алгоритмах машинного обучения, например тех, которые предлагают отличать собак от кошек, мы просим множество людей определить принадлежность объектов к категориям; кошки, собаки или синие объекты. Обычно они делают это для нас бесплатно в качестве участия в онлайн-игре или просто в новом и необычном мероприятии.

Затем мы задействуем сети обратной связи статистических корреляций, названных алгоритмами машинного обучения, с целью уловить то, что все эти люди нам сообщили. Впоследствии получившиеся программы могут различать и классифицировать собак, кошек и синие объекты зачастую так же хорошо, как среднестатистический человек, а то и лучше.

Так что ведерко из моего старого мысленного эксперимента получило воплощение. (Мне даже довелось поработать с самыми первыми алгоритмами.)

В 1980-е, когда я вел беседы, мне приходилось оспаривать главенство абстракций и символов, поскольку они были слишком уж дороги ученым-теоретикам. Но сейчас, когда алгоритмы машинного обучения не просто работают сравнительно эффективно, у меня появилась проблема противоположного толка.

Сейчас всем нужно напоминать, что одно их умение отличить кошку от собаки не означает того, что вся сфера познания стала понятной.

В человеческом мозге остается что-то вне взаимоотнесенностей. Например, мы не соотносим случайные новые математические выражения со старыми верными выражениями, чтобы вывести новые верные математические выражения. Мы понимаем математику, но не понимаем, что такое понимание. Пока что не существует научного описания идеи. Возможно, когда-нибудь оно появится, но сейчас его нет. Мы способны забывать то, чего не понимаем. Мы легко сбиваем себя с толку.

Мой друг Блейз Агуэра-и-Аркас (бывший сотрудник Microsoft Labs и нынешний сотрудник Google) и его коллеги попытались запустить алгоритмы машинного обучения в обратном порядке, чтобы выяснить, смогут ли в результате проявиться платоновские образы кошек или собак. Их работу стоит проводить с творческим подходом, но это может оказаться забавным и сюрреалистичным.

Мы не знаем, существуют ли в человеческом мозге платоновские образы кошек или собак. Нам известно лишь то, что при виде кошки или собаки активизируются разные нейроны, но нам неизвестно, как или почему.

Поскольку я не знаю, что такое символическая коммуникация, или даже того, будет ли она рассматриваться как полноценная концепция лет через пятьдесят, я не могу на самом деле знать, что такое постсимволическая коммуникация. И спустя все эти десятилетия мне до сих пор нравится понятие постсимволической коммуникации, поскольку оно делает акцент на том, что мы можем тянуться так далеко, насколько способны, чтобы обнаружить, что в виртуальной реальности может оказаться новым. – Прим. авт.

140

Подробное описание этого направления мыслей я привел в конце книги «Вы не гаджет» («You Are Not a Gadget»), так что не буду воспроизводить его здесь целиком. – Прим. авт.

141

В давние времена, когда человечество занималось охотой и собирательством, небольшие племенные группировки держали друг друга под контролем; небольшие группы людей могли нанести вред таким же небольшим группам людей. Затем, с возникновением земледелия, стал цениться масштаб. Вокруг городов начали воздвигаться стены, а насилие закрепилось за армиями. И вот уже большие группы людей получили возможность вредить большим группам людей. Затем изменились и стали совершеннее военные стратегии. Не слишком большие группы людей получили возможность вредить большим человеческим общностям.

Примерами тому служат монгольские нашествия и британский флот.

Но теперь мы сталкиваемся с эффектами, напоминающими закон Мура. У небольших групп людей появится даже больше возможностей убивать большие человеческие общности. Инструментарий масштабного насилия дешевеет; в конечном итоге он станет практически бесплатным.

Подобный же инструментарий используется для слежки больших групп людей за большими группами других людей, как в случае со Штази, целой империей шпионажа и манипуляций ГДР. Но небольшие группы людей также приобрели возможность шпионить за всеми остальными, а также не давать большинству остальных заниматься тем же, и с тех пор компьютерные сети стали вовсе не так беспристрастны, как заявлено. – Прим. авт.

142

В честь Маршалла Маклюэна, знаменитого интеллектуала, пик известности которого пришелся на 1960-е годы. Он был первопроходцем изучения медиатехнологий. – Прим. авт.

143

Уильям Брикен, бывший ведущий научный сотрудник Лаборатории исследований человеко-машинных интерфейсов при Вашингтонском университете, лаборатории виртуальной реальности, основанной Томом Фернессом, в которой впервые появился виртуальный Сиэтл, провел эксперимент по изучению постсимволических подходов к математике. Об этом можно будет прочесть в его готовящейся к печати книге «Iconic Mathematics». – Прим. авт.

144

Читайте о них в приложении 2. – Прим. авт.

145

Понятная в кругу своих отсылка к знаменитой пластине лицензии Ларри Теслера в 1980-х, на которой было написано «БЕЗ МОДИФИКАЦИЙ». Из-за модификаций становится сложнее использовать программы. Ларри изобрел браузеры и многие другие привычные элементы нашего цифрового мира. – Прим. авт.

146

Фраза «высокий уровень» неоднозначна, но обычно она означает большую отстраненность от битов; большую сосредоточенность на абстракциях, которые в конечном итоге определяют, что следует делать битам. – Прим. авт.

147

http://alvyray.com/CreativeCommons/AlvyRaySmithDawnOfDigitalLight.htm

148

Изнутри классический (не квантовый) компьютер – это не что иное, как множество переключателей, которые находятся либо в положении «включено», либо в положении «выключено». Можно назвать эти переключатели битами и присвоить их состояниям значения нуля или единицы. Пока компьютер работает, его переключатели в основном находятся в положении «включено». Это все, что происходит внутри компьютера. Остальная интерпретация начинается, когда мы воспринимаем периферийные устройства, например когда некоторое количество битов отображается на экране в виде картинки. – Прим. авт.

149

Интерпретаторы схожи с компиляторами в том, что они приспособлены под фиксированный словарь и правила написания текстового кода; конкретный язык программирования. Но вместо того чтобы воздействовать непосредственно на биты, работающие внутри компьютера, интерпретаторы запускаются на симуляторе компьютера, который сам по себе программа, запущенная на реальном компьютере. Это означает, что они могут позволить внести изменения в программу, пока она запущена, поскольку код не запущен на реальном компьютере (так что не нужно волноваться о том, что реальный компьютер выйдет из строя). Недостатки интерпретаторов состоят в том, что они могут работать медленно из-за множественной косвенной адресации, но более важно: как и в случае компиляторов изменить абстракции в процессе работы программы невозможно; абстракции зафиксированы в самом построении языка. – Прим. авт.

150

Часто мы могли вносить незначительные изменения так быстро, что ощущение изменения переживалось в реальном времени, хотя затраты ресурсов зависели от конкретного исправления. – Прим. авт.

151

MAX выглядит как россыпь маленьких ячеек и паутина линий, которая их соединяет. Он приблизительно повторяет программирование старых синтезаторов вроде тех, которые разрабатывали Боб Муг и Дон Бакла. (Они работали за счет множества кабелей, подключаемых штепселями к разъемам металлических ящиков, помещенных в рамки.)

Свое название программа получила в честь Макса Мэтьюса, который изобрел компьютерную музыку, работая в Лабораториях Белла. При жизни Макса мы часто завтракали вместе в Беркли, и к нам присоединялись Дон Бакла, Том Оберхейм, Роджер Линн, Кит Макмиллен, Дэвид Вессель и многие другие первооткрыватели продуктов электронной музыки. В эту команду входил и Боб Муг, с которого я брал пример, открывая индустрию виртуальной реальности. – Прим. авт.

152

Проектирование напоминает попытки создания программ, которые могут исследовать и использовать устройства без предварительных инструкций. Пример такой похожей работы находится здесь: https://cacm. acm.org/ magazines/2017/2/212445-model-learning/fulltext – Прим. авт.

153

Терминология для алгоритмов, способных интерпретировать изображения и другие естественные данные, постоянно меняется. В период, о котором я вспоминаю в этой книге, чаще всего использовался термин «распознавание структур», а вот уже в новом веке большую популярность приобрел термин «машинное обучение», поскольку он ассоциировался с более эффективными идеями, основанными на доступе к более крупным объемам данных. Совсем недавно появился термин «глубинное обучение», который ассоциируется со следующим шагом в создании более эффективных алгоритмов. Терминология продолжит изменяться по мере того, как ученые будут пытаться разграничить свой прогресс и алгоритмы предыдущих поколений. Эти различия алгоритмов и терминов, которые с ними связаны, не играют большой роли для описания фенотропного программирования, так что я использую термины вольно. – Прим. авт.

154

Старые эксперименты в области фенотропного программирования 1980-х годов были рассчитаны на схему, которая описывала все, что можно увидеть в виртуальном мире или на экране, от комнат до аватаров, текста, окон и иконок. Она состояла из пяти простейших элементов, каждый из которых описывал визуальное/пространственное отношение, например локализацию или порядок. Используя эту систему, мы могли описывать и обрабатывать что угодно, в том числе имитацию традиционного исходного кода, хотя с точки зрения внутреннего устройства никакого исходного кода у нас не было. Вместо него было конкретное преобразование из языка программирования (того, как были организованы биты для успешного функционирования программы) в то, что было представлено на экране. – Прим. авт.

155

ИПП (интерфейс программирования приложений) – типичный на сегодняшний день способ оформления абстрактных слоев для соединения программ друг с другом. – Прим. авт.

156

Один из прототипов фенотропной системы действительно включал в себя небольшие экраны и камеры, спрятанные в машине, так что зазор был физическим. – Прим. авт.

157

В моем случае проблема заключается в обновлениях, внедренных Apple в Mac OS. – Прим. авт.

158

Во избежание любой возможной путаницы: не факт, что на это различие влияют именно педали. Оно может быть обусловлено тем, что для подключения педалей не требуется идеальная совместимость с протоколами и другими аспектами цифровой экосистемы. Подобным же образом можно использовать с выгодой и фенотропное программное обеспечение. – Прим. авт.

159

Если крупные фенотропные системы когда-либо удастся создать, то, возможно, типичная система подобного рода будет включать в себя множество избыточных параллельных путей похожих, но разнонаправленных редакторов. (Довольно похоже на то, как мы сейчас устанавливаем личность людей посредством многочисленных факторов, например звоним им по телефону помимо того, что просим их вводить пароли.)

Один или два пути редакторов дали сравнимые промежуточные результаты, и тогда их сравнят специальные редакторы.

Избыточность станет компенсацией неуверенности в неточных статистических связях. Избыточность не только повысит надежность. Она также позволит крупным системам адаптировать архитектуру, а не только алгоритм.

С помощью избыточности редакторы и совокупности редакторов можно будет тестировать в сравнении друг с другом, что сделает лучше всю систему. Если один путь работает лучше, он станет наиболее предпочтительным и будет определять проектирование новых путей.

Этот механизм будет напоминать генетическое разнообразие в популяциях живых организмов.

Инженеры уже развивают алгоритмы подобным образом, но не развивают обусловленные архитектурой структуры связи между алгоритмами. Это упущение удастся скорректировать внутри фенотропных систем. – Прим. авт.

160

Этого никогда не произойдет со всеми программами, только с теми, которые придерживаются представимых поведенческих рамок. – Прим. авт.

161

Внесу ясность: я рассматриваю шифрование как разновидность культуры. Способ интерпретации битов. Так что инопланетян с зашифрованными сигналами не удастся обнаружить, но разница шифрования и достаточно чуждый нам иностранный язык – вопросы спорные. – Прим. авт.

162

Несмотря на то что уровень благосостояния в США в эпоху мощных компьютеров, подключенных к интернету и управляющих всем, поднялся только для элит, в этот же период времени произошло и резкое снижение уровня крайней бедности в развивающихся странах. При том что я бы не стал предполагать, что цифровые технологии объясняют все, это улучшение связано, по всей видимости, с устройствами, использующими облачные сервисы, например дешевыми мобильными телефонами. Есть гипотеза, объясняющая, почему в одном случае дела у людей пошли лучше, чем в другом: люди, использующие самые дешевые телефоны для обычных звонков и отправки текстовых сообщений, участники рынка первого класса, поскольку они ищут индивидуальные возможности, а не продиктованные центральными алгоритмами. Еще один пример – то, как благодаря персональным компьютерам малый бизнес стал приносить больше дохода в тот же период времени, до того как возникли гигантские интернет-компании. Теперь те же самые пользователи в большинстве своем переживают период стагнации. Наша эра алгоритмов воскрешает ошибки командной экономики. – Прим. авт.

163

https://www.theguardian.com/technology/2016/dec/01/gamergate-alt-right-hate-trump. Крайне важно помнить и о том, что технологии в наше время не единственная сила (например, есть еще и племенное мировоззрение), но она оптимистична почти для всех, так что влияние ее характера преувеличивается. – Прим. авт.

164

Сленг любителей говорить о неблагополучии выходит на первый план. – Прим. авт.

165

http://www.thedailybeast.com/articles/2016/09/22/palmer-luckey-the-facebook-billionaire-secretly-funding-trump-s-meme-machine.html

166

Почему все подряд тратили внушительные суммы, поддерживая деятельность, которая уже была – как окажется потом – мотивирована? Беспорядок также сохранялся из-за небольших сумм наличными, как зафиксировано в других примерах, которые цитируются здесь. Это пример того, как даже сами участники находят решение. Онлайн-мир стал настолько малопонятным, что никто не видит полной картины. Странная новая правда заключается в том, что приватности нет почти ни у кого и никто не понимает, что происходит. – Прим. авт.

167

http://www.hollywoodreporter.com/news/steve-bannon-trump-tower-interview-trumps-strategist-plots-new-political-movement-948747

168

Об этом я уже упоминал в подглаве «Рождение религии». Netflix пользуется рекомендациями искусственного интеллекта, создавая иллюзию того, что выбор сериалов, которые стоит посмотреть, шире, чем он есть на самом деле. – Прим. авт.

169

https://www.buzzfeed.com/craigsilverman/how-macedonia-became-a-global-hub-for-pro-trump-misinfo?utm_term=.ghOlzDWAQ#.jj3XrKoY 0

170

Стоит также учитывать разницу возрастных групп. Американцы более старшего поколения проводят много времени у телевизора, так что в их случае телевидение могло не убедить, но послужить входной дверью. Мои аргументы строятся вокруг молодых поколений, посвящающих свое время мобильным устройствам, использующим облачные сервисы. – Прим. авт.

171

Эта фраза была написана до того, как Дональда Трампа избрали на пост президента. – Прим. авт.

172

https://www.washingtonpost.com/news/the-intersect/wp/2016/11/17/ facebook-fake-news-writer-i-think-donald-trump-is-in-the-white-house-because-of-me/

Content

Джарон Ланье
На заре новой эры. Автобиография «отца» виртуальной реальности

Предисловие Опыты с виртуальной реальностью

Что это такое?

Что может книга и не может VR, по крайней мере пока?

Как читать эту книгу

Встреча с самим собой из прошлого

Глава 1 1960-е: ужасы рая

Граница

Окно

Тройной выигрыш

Настроение

Виток

Безвозвратное

Звук

Переживая жестокость

Первый эксперимент

Пепелище

Глава 2 Спасательный звездолет

Приземление

Где же мы во Вселенной?

Откуда

Разрешение

Стройка

Жилище

Глава 3 Серийное производство

От атомов к битам и обратно

Доступ

Отвратительные биты

Козы

Пиксели в реальной жизни

Стеллажи

Премия

Пристаю к прохожим с рассказами об Айвене

Глава 4 За что я люблю виртуальную реальность (об основах)

Что показывает зеркало

Глагол, а не существительное

Недостаток, которого нужно избегать

Технология обнаружения себя

Глава 5 Ошибка системы (о темной стороне VR)

Андроид-параноик

Уравнение ужаса

Биполярные биты

Глава 6 Путь

Купол завершен

Киномусор

Впервые в городе

Спираль, направленная вниз

Обратно в пламя

Форпост ацтеков. Колеса

Расследования

Консенсус и чувствительность

Глава 7 Берег

Случайное зачисление

Город на таблетках

Притяжение радуги

Что предшествовало Google

Аудитория

Расшифровка

Глава 8 Долина неземных наслаждений

El Paso del Cyber

Оптимальные мы и они

Игры, конечные и бесконечные

Петля Скайуокера

Чтобы не превратиться в бихевиориста, нужно стать до ужаса странным

На мели

Клуб, в который меня бы приняли

Культура кода

Глава 9 Встречи с неизведанным

Принципиальная ошибка

Мамочка по найму

Юный гуру одиночества

Осознание

Вопреки себе

Математика против одиночества?

Глава 10 Ощущение погружения

Женщина как стволовая клетка общества

Невозможные объекты

Триптих

Движущая сила движка реальности

Множество прикосновений

Проделки гаптики

Глава 11 Заглянуть в новый мир (о гаптике и немного об аватарах)

Слепая связь

Демоверсия, машущая рукой; цифровой интерфейс

Пассивная гаптика

Руки, которые несут

Гаптический лимонад

Первый VR-продукт широкого потребления

Межвидовая гаптика пищеварительного тракта

Осьминог, робот-дворецкий

Лизнуть проблему

Самая глубинная машина времени

Гаптический интеллект

Как будто навязчивой идеи недостаточно

И лечит, и калечит

Глава 12 Рассвет навигации

Прочие печали

Другие миры

Предыдущий мир

Город стимуляторов

Правовое поле, волосы и плечо великана

Футуризм по-южному

Муравьи на задании

На верном пути

Глава 13 Шесть степеней (немного о сенсорах и данных виртуальной реальности)

Глаза должны блуждать

Мозг интегрируется

Опыт движения

Качка на море и в виртуальном пространстве

Виртуальный реализм против виртуального идеализма

Глава 14 Основание

Клёв и подсечка

Галёрка

Пунктирные линии

Горизонт акций

Заместитель самого главного

След

Мы выпустили!

Глава 15 Будь сам себе пирамидой (об устройстве визуальной индикации в VR)

Вспоминая EyePhone

Эта штука у тебя на голове

Когда нужно отказаться

Смешная ошибка, панраясщая в воздухе вокруг

Спектр устройств

Внутренний предел диапазона

Внешний предел

Обзор – это штуковина с перьями

Оптический фактор

Двойная проблема

Глава 16 Опыт VPL

По спирали

Veeple

Для чего предназначалась виртуальная реальность

Обучение хирургов

Торговля

Несколько наших проектов в Америке

Военные и спецслужбы

Персонажи

Побочные продукты

Глава 17 Сферы, вывернутые вверх дном (немного о видео и звуке в виртуальной реальности)

Видеосфера

Аудиосфера

Глава 18 Место действия

Разрушение

Искусство демонстрации

Мировое искусство

Советы проектировщикам и визуальным оформителям виртуальной реальности

Флаги расставлены

Прозвище разошлось

Вечеринка

Отскочите от женщины

Темное происхождение Dark Lineage

Льстивое зеркало

Глава 19 Как мы заложили основу на будущее

Виртуальные права, но не виртуальные экономические права

Легкий путь к мировому господству

Микрогравитация

Невидимая рука усовершенствуется, если станет видимой рукой-аватаром

Рождение религии

Любите работу, а не миф

Чужая виртуальная реальность

Глава 20 1992, прочь

MicroCosm

Виртуальная реальность, в ловушке у фильмов

Перспективные возможности упущены

В болезни и хитрости

Звучание одной руки

Финал одной конечной игры

Глава 21 Амальгама реальности

Послесловие

Приложение 1 Постсимволическая коммуникация (о мечтах в одном из моих выступлений с рассказами о виртуальной реальности)

Больше расшифровок

Разновидность синего

Слово щупальцам!

Вдохновенное действо

Интерес против самоубийства

Сочувствующие прилипалы

Приложение 2 Фенотропная лихорадка (о программном обеспечении виртуальной реальности)

Обязательные превращения

Грейс

Изобрази это

Уловка

Редактор и преобразование

Вариативность

Фенотропный пробный запуск

Масштаб

Мотивация

Смена ролей

Экспрессия

Мудрость несовершенства

Стойкость

Адаптация

Переключение

Камни заполняют Платонову пещеру

Множество пещер, множество теней, но лишь ваши глаза

Приложение 3 Битва с небожителями

Не искусственная, а воображаемая

Банальность невесомости

Невидимая рука на мультисенсорном экране

Требование от искусственного интеллекта чинить самого себя абсурдно

Гуманное использование человеческих систем

Примечания