Клара Паркс

Книтландия

Clara Parkes

Knitlandia: A Knitter Sees the World

© 2016 Clara Parkes

© Парнюк Л. В., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Последние десять лет Клара Паркс практически каждые две недели либо приезжала в какой-нибудь город, либо уезжала из него. Глаза и уши (и пальцы) вязального мира – она повидала много чего.

В «Книтландии» она увлекает читателей в незабываемые путешествия – большие и малые – из фьордов Исландии в уютный магазин пряжи в 13-м округе Парижа, из шумной прядильной фабрики в Таосе на фестиваль в Эдинбурге.

С присущими ей красноречием и юмором Паркс искусно прядет нить повествования – личного, но в то же время универсального – о самой сути, о том, что значит быть вязальщицей.

В путь

Когда мне было шесть лет, мы с мамой как-то ездили в магазин за продуктами. По возвращении она не стала возиться с дверью гаража, а просто припарковалась на подъездной дорожке и ушла в дом, оставив меня дремать в машине, как обычно. Проснувшись, я отстегнула ремень безопасности и пошла домой обедать. Через несколько минут в нашу дверь постучал человек в форме и сказал: «Ваша машина горит».

Столб дыма поднимался над тем, что было нашим надежным минивэном VW Bus. Как нам пояснили, скорее всего, лопнул топливный шланг, и бензин, попав на все еще горячий двигатель, воспламенился. Все четыре шины расплавились, а стекла разлетелись на миллион мелких осколков. Можно было бы подумать, что этот опыт полностью отвадил меня от автомобилей. Как ни странно, произошло наоборот. Это лишь усилило мое желание путешествовать, словно реальная опасность заключается в том, чтобы остановиться на одном месте. Мое детство прошло в грандиозных поездках, в приключенческих путешествиях на старых автомобилях по всей Америке, в играх в слова и в подсчетах номерных знаков машин. После развода мама перевезла нас в Тусон, где мы открыли для себя более простые способы побега. Иногда по выходным, так и не дождавшись звонка от очередного бойфренда, она бормотала проклятия, и все грузились в машину. Опустив стекла, мы мчались за закатом по Восточному бульвару Спидвей, пока уличные фонари и тротуары не уступали место бесплодной пустыне и длинным теням кактусов сагуаро.

Извилистая дорога вела вверх, вверх, вверх, и вдруг резкий поворот выводил нас прямо к перевалу Гейтс Пасс. Впереди открывался бескрайний пейзаж. Потом мы спускались с горы в безжизненную пустыню. Подыскивали местечко и съезжали на обочину. Как только стихал шум автомобиля, наступала оглушительная тишина пустыни. По мере того как наши глаза привыкали к темноте, в небе постепенно проявлялся настоящий сверкающий город огней. Мама обычно лежала на капоте машины, а мы с братьями, как гремучие змеи, предпочитали тепло асфальта пустой дороги.

Запах пустыни был сладким и экзотичным. Лежа на земле, я видела над собой только звезды. Казалось, того и гляди, гравитация повернется вспять и небо поглотит меня. И я полечу вверх, вверх, вверх, в космос.

В конце концов мама окликала нас, и мы возвращались в машину. Стоило лишь миновать перевал, и огни Тусона снова мерцали впереди, как драгоценные камни на черном бархате, зовя нас домой. Обычно мы не уезжали далеко от города, но даже такое короткое путешествие, всего лишь за перевал, удовлетворяло мою потребность в странствиях.

Моей первой настоящей работой после колледжа стало создание путевых очерков для издательства еще в эпоху до появления интернета. На самом деле и я, и мои коллеги-авторы редко куда-то ездили. Мы обзванивали всякие конторы и брали интервью у людей, которые понятия не имели, что у них берут интервью. Шерстили разные источники, работали с внештатными сотрудниками на местах и умудрялись собирать всю самую свежую и оригинальную информацию. Настоящие профессионалы в написании коротких отзывов. Мы с моим коллегой Джоном Пинсоном даже получили премию от Общества американских авторов путевых очерков. Шел 1995 год.

Когда эта работа изжила себя, я сосредоточила свои усилия в области высоких технологий и стала уже по-настоящему ездить в командировки. Перемещаясь из конференц-центров в конгресс-центры крупных сетевых отелей, из актового зала обратно в аэропорт, освещала мероприятия с такими названиями, как «Базы данных» и «Мир Клиент-Сервер» или «Экспо БД». Я участвовала в брифингах с вице-президентами высокотехнологичных компаний, каждую секунду ловя себя на мысли, что надо сматываться, пока они не поняли, как мало я разбираюсь в этих вопросах.

Еще работая в сфере высоких технологий, я запустила свой онлайн-журнал по вязанию Knitter’s Review. Это был 2000 год. Я захотела стать глазами и пальцами для вязальщиц как раз в такое время, когда мир резко наполнился новой пряжей, инструментами, книгами, гаджетами и интересными событиями. Той осенью я впервые отважилась отправиться на фестиваль овец и шерсти, который проходил в Вермонте. Позвонила по номеру, указанному в программе, чтобы задать интересующие меня вопросы. Ответившая женщина была довольно дружелюбна и вскоре уже предложила мне остановиться у нее дома на выходные. «Все равно я буду все время на ярмарке, – сказала она, – так что дом будет в твоем полном распоряжении».

Вязание вложило в мои руки идеальную призму, через которую можно увидеть весь мир.

Я отказалась, полагая, что она вполне может оказаться тем самым человеком, у которого в холодильнике лежат дохлые кошки. Но добравшись наконец до ярмарки, увидела, что там царило такое же дружелюбие. Никто не знал, кто я и чем занимаюсь, они просто были – или, по крайней мере, казались – искренне добрыми.

Им не терпелось поделиться своими историями, ответить на мои вопросы и дать советы. Такой обмен информацией заряжал энергией. Мне все это так понравилось, что я поехала еще на один фестиваль, а потом еще на один, и еще.

Вязание вложило в мои руки идеальную линзу, через которую можно увидеть весь мир. Я намотала тысячи километров за те пятнадцать лет, что пишу обзоры для Knitter’s Review, ведь практически каждые две недели либо приезжала в новый город, либо уезжала из него. Никогда целью моего путешествия не были головокружительные небоскребы или пафосные залы заседаний совета директоров. Я отправлялась в магазин пряжи, на прядильную фабрику, фестиваль овец и шерсти, ну или, может, в гостиницу или на ярмарку, захваченную, пусть и временно, вязальщицами. Каждое мое путешествие по-своему уникально, но главная цель – всегда одна. Я стала проповедником пряжи, я путешествую в поисках своей паствы.

Рассказы в этой книге относятся к тому времени, когда интернет был еще в зачатке, а рассылки по электронной почте, такие как мои, – невиданным ранее способом донести информацию и создать сообщество, которое мы считали небольшой онлайн-группой вязальщиц. Это истории наших встреч, людей и мест, важных событий и легенд, которые сыграли жизненно важную роль в динамично развивающейся культуре вязания.

В погоне за легендой в Таосе

Однажды, много лет назад, Луиза Гелентер выбирала продукты на ужин в магазинчике в Таосе, штат Нью-Мексико. И где-то в овощном отделе вдруг почувствовала, что кто-то стоит прямо у нее за спиной. Отойдя в сторону, она продолжила делать покупки, но тот человек снова подкрался к ней сзади. В раздражении она перешла к другой полке. Когда таинственный преследователь приблизился к ней вновь, Луиза обернулась и рявкнула: «Ну что надо?» Едва она успела произнести эти слова, как осознала, что перед ней – Джулия Робертс. Кинозвезда и заядлая вязальщица оказалась большой поклонницей творчества Луизы и просто постеснялась представиться.

Кто знает, как все было на самом деле, но именно эту историю любила рассказывать Луиза. В мире пряжи Луиза Гелентер стала легендой. Используя только воду и отборные минералы, насекомых, шкурки, ветки, корни, листья, лепестки и порошки, а еще знания, полученные в Боливии в начале 1970-х годов, она могла превратить натуральные волокна, такие как обычная шерсть и мохер, в яркую волшебную пряжу для вязания, ткачества и прочих творческих занятий. В конце концов ее пряжу стали производить на прядильной фабрике, но в самом начале всю пряжу она доверяла лишь узкому кругу проверенных прядильщиков, которые создавали роскошные, живые, насыщенные цветом мотки, единственные в своем роде. Одежда, связанная из такой пряжи, стоила целое состояние и была достойна любой красной дорожки.

В 1974 году Луиза открыла магазин под названием La Lana Wools, он помещался в старой студии Берта Филлипса[1] в центре Таоса. Как Филлипс превратил Таос в место притяжения для художников, так и Луиза – для любителей натурального крашения. Как ткачи гобеленов стекались в Таос, чтобы поучиться у легендарной Рейчел Браун, так с конца 1970-х до начала этого века La Lana была местом паломничества для всех, кто интересовался натуральными красителями или пряжей натурального крашения.

Пряжа у Луизы была настолько оригинальной, что на ее фоне прочие магазины продавали спряденный эквивалент лапши быстрого приготовления. Большая часть пряжи производилась небольшими партиями из волокон, окрашенных естественным способом, которые смешивали и скручивали вручную в неповторимые мотки особенного качества. Они продавались на вес, как золото, – по 30 граммов. Производство каждого мотка состояло из многочисленных операций и требовало много времени – и, соответственно, высокой цены за такую работу, – поэтому она не имела конкурентов на этом рынке.

Такая одежда была способна сокрушить любого нерешительного человека.

Я приехала на Таосский фестиваль шерсти, и тогда впервые увидела La Lana. Октябрь в Нью-Мексико – это время чили, воздух был наполнен уникальным ароматом чили, который обжаривают на гриле на открытом воздухе. В горах Сангре-де-Кристоуже начинали опадать листья, но в городе все еще цвели розовые мальвы и русский шалфей, приятно контрастируя на теплом фоне глинобитных стен.

Фестиваль проходил в парке Кит Карсон в центре города. Там широким кругом, словно караван фургонов переселенцев в конце дня, располагались прилавки избранных продавцов. В середине круга дуэт скрипки и гитары наигрывал мелодии, а люди танцевали на траве. Обстановка была волшебной.

La Lana в тот год не участвовала в фестивале, как я подозреваю, по той простой причине, что магазин располагался совсем рядом с парком. Поэтому я, следуя зову сердца и долгу, покинула фестивальную площадку, перешла через дорогу и через маленький дворик и зашла в La Lana.

Едва переступив порог, я оказалась словно в магазине готовой одежды. Это было похоже на трейлер с гардеробом для съемок экзотического фильма – фантазийные текстурированные жилеты и туники, нечто среднее между индейскими гобеленами и церемониальными одеяниями. Такая одежда сокрушила бы любого робкого человека. Эти произведения искусства требовали величия. Ходили слухи, что по крайней мере одно из них принадлежало Джулии.

Дальше комната переходила в пространство, которое я не могу описать никак иначе, как храм пряжи. В комнате была массивная стена с окнами на север, сохранившаяся с тех времен, когда здесь находилась студия Филлипса. Но теперь вместо красок на холсте свет из окна освещал шедевр Луизы: струящийся водопад из множества сплетенных вручную мотков взрывного цвета и текстуры, нечто, не похожее ни на что, когда-либо виденное мной. Блестящие мохеровые пряди мерцали на фоне матовых шерстяных волокон, которые, казалось, все еще находятся в процессе скручивания. Это настолько потрясало, было необыкновенно и впечатляюще, что оставалось лишь замереть на месте и ахнуть от изумления. Это место заставляло говорить шепотом.

Я лишилась дара речи. Все, что смогла, так это сделать украдкой пару снимков, купить несколько мотков пряжи и потихоньку выскользнуть из магазина. После того как я написала об этом визите в Knitter’s Review, я получила письмо от Луизы, и мы понемногу начали вежливую переписку.

Несколько лет спустя я вновь поехала в Таос, специально, чтобы повидаться с Луизой. Я писала книгу «The Knitter’s Book of Yarn» и хотела узнать больше о внутренней кухне производства пряжи. По счастливой случайности у Луизы уже была собственная прядильная фабрика. В 1991 году она вместе с двумя деловыми партнерами запустила производство шерсти в долине Таос. Одним из ее партнеров по бизнесу стал Роберт Доннелли – ветеран индустрии, которого сама Луиза представляла всем как своего гуру во всем, что касается пряжи. «Он может рассказать тебе все», – говорила Луиза. Мне как раз нужно было знать все, поэтому, когда нас пригласили в Нью-Мексико на свадьбу дальнего родственника, я тут же написала Луизе по электронной почте и договорилась о встрече.

Мы приехали в город всей своей семьей. Когда все отправились в гостиницу, я поехала в La Lana, чтобы нанести, как я думала, короткий визит. На этот раз я подошла к женщине за кассой, представилась и сказала, что хотела бы увидеться с Луизой. Чтобы утихомирить бабочек в животе, я сделала вид, что изучаю корзину с красителями.

Позади раздался зычный голос. Казалось, все расступились – если не физически, то энергетически – перед невысокой, коренастой, немолодой женщиной, которая только что вошла. Сделав глубокий вдох, я улыбнулась и протянула ей руку для приветствия. Но Луиза ее не пожала. «Не, – покачала она головой. – Ты не Клара. Слишком молодая».

Я не настолько хорошо ее знала, чтобы понять, серьезна она или нет, но выглядела она рассерженной. Вся моя уверенность куда-то испарилась, внезапно я почувствовала себя маленьким ребенком, выскочкой. Ей было, наверное, за шестьдесят, она уже стала легендой, у нее даже были свои помощники и протеже, которые выполняли тяжелую работу. Луиза приняла меня за кого-то равного ей, хотя на самом деле я была только в начале пути.

Мы исправили ситуацию небольшой беседой ни о чем, и она показала свой магазин. Вспомнив, зачем я пришла, она спросила: «Поедем к Роберту?» Фабрика находилась за городом. Туда можно добраться только на машине, объяснила она. «Есть машина?» Я промямлила, что машина припаркована возле отеля, это прямо напротив…

«А, черт с ней, – она покачала головой, – я поведу».

Не так я себе все это представляла.

Мы сели в древний Volvo, мне пришлось осторожно разгрести заднее сиденье. Машина была как помойка. Не такая помойка, как в телешоу «В плену ненужных вещей», а своего рода хаотичная свалка, которую можно представить в машине Джексона Поллока.[2] Среди пустых пластиковых бутылок и поцарапанных кассет валялось что-то вроде сувениров со скотного двора, оставшихся от ее экспедиций по сбору ингредиентов. Я представила, как Луиза резко тормозит на обочине дороги, хватает ведро, ныряет в чащу и торжествующе выходит оттуда с теми самыми веточками, которые так необходимы для получения насыщенного оранжевого, медного или красного цвета. То, что нам кажется высохшим валежником, для нее – палитра с красками.

Мы медленно выехали из города, все дальше и дальше, пока вокруг не развернулась пустыня. Как раз в тот момент, когда я начала думать, а не следовало ли захватить с собой сумку с одеждой, мы приехали в Арройо Хондо, где и свернули с основной дороги.

В окружении одиночных трейлеров, заборов из колючей проволоки, брошенных машин и лающих собак стояло маленькое, неприметное здание. Двери были открыты, а изнутри доносился оглушительный шум. Это была фабрика.

Едва мы вошли внутрь, как в нос ударил невыносимый запах ланолина, смешанного с замасливателем[3] для пряжи. Само помещение было довольно маленьким, размером примерно с мой гараж, места хватало лишь для основного оборудования. Первое, что я увидела, были бобины. Корзины с пустыми бобинами, корзины с полными бобинами, бобины на полках, бобины в картонных коробках. Мужчина с черными волосами, собранными в красивый конский хвост, отправлял аккуратные пучки волокон на ленту конвейера, которая вела к чесальной машине – огромному механизму с вращающимися цилиндрами. Я ахнула, когда легкая пена волокон рекой хлынула с другой стороны машины прямо на бетонный пол. Внезапно меня охватило непреодолимое желание лечь на пол, чтобы волокна падали на меня, – но я не поддалась искушению.

Прядильная машина стояла без дела, длинный ряд пустых бобин на ней был словно в ожидании. Чуть дальше я увидела тонкие полоски белого волокна, которые с шумом затягивались в какую-то хитроумную зеленую штуковину, а с другой стороны струились, словно мягкое мороженое, в высокое цилиндрическое ведро.

Но что-то пошло не так. Пожилой мужчина в серой футболке щелкнул выключателем, приподнял крышку и вытащил несколько волокон. К нему подошел другой человек, с седой бородой и в бейсболке с надписью Miller Racing, и они стали внимательно изучать этот маленький комочек волокна; оба показывали на что-то, потирали волокно кончиками пальцев, качали головами.

Должно быть, они о чем-то договорились, потому что мужчина в бейсболке сунул волокно обратно в машину, закрыл крышку и снова щелкнул выключателем. Заметив нас, он улыбнулся и подошел. Это был Роберт.

Он устроил мне краткую экскурсию по фабрике. Я уже видела чесальную машину, которая, как объяснила Луиза, играла ключевую роль в ее экспериментах с крашеной пряжей. Чем лучше удавалось контролировать волокна на входе, тем уникальнее были результаты на другом конце, когда наступало время для намотки волокон. В тот момент я не совсем понимала, о чем речь, но с готовностью кивнула.

Другая прядильная машина была в движении, нити медленно ползли через высокие валики к прутьям, подвешенным над машиной, затем через ряд роликов, где однониточная пряжа наматывалась на бобины. Рядом змеилась пряжа вверх от конусов, еще через один прут, через несколько петель, соединялась с другой нитью, а затем они вместе наматывались на большую бобину, уже как крученая пряжа.

Роберт прокричал объяснение сквозь шум, но, честно говоря, зрелище, звуки и запахи были настолько ошеломляющими, что я едва его слышала. Просто понимала, что влюблена в это место.

Наконец мы прошмыгнули в заднюю дверь и уселись на белые пластиковые садовые стулья, стоявшие в грязи. Луиза и Роберт сидели, прислонившись спиной к стене, глядя в вечернее небо. Там, где вода уже начала размывать глинобитную стену, виднелась крупная галька.

Луиза курила. Я задержала дыхание, пока ветер не переменился, затем быстро наполнила легкие чистым воздухом, пока дым вновь не окутал меня. Я наблюдала, как сигарета становится все меньше и меньше, пока – фух! – она не погасила ее. Возможно, меня даже спрашивали, не возражаю ли я, если она закурит, но после нашего неудачного старта я определенно не собиралась говорить Луизе Гелентер, чтобы она НЕ курила. Мы сидели и разговаривали о пряже – о современном состоянии мира вязания, о производстве отечественного текстиля, о судьбе крупных фабрик по всей стране. Роберт поработал на многих из них и был свидетелем их упадка. А теперь он управлял лишь малой толикой того, к чему привык, обслуживая совсем другую аудиторию. Вместо того чтобы впахивать по десять часов в день для удовлетворения ненасытных аппетитов производителей футболок или полотенец, он прял небольшие партии шерсти для ткачей, вязальщиц и фермеров-любителей, которые заботились о чистоте породы своего стада и знали каждое животное по имени.

На фермах в этом регионе традиционно разводили овец породы навахо-чурро, альпак и лам, и даже ангорских коз – животных с длинной, прочной шерстью. Роберт построил здесь прядильную фабрику с оборудованием, которое было тщательно подобрано и настроено для обработки именно такой шерсти. А еще он делал пряжу для Луизы.

Когда я заговорила о своей страсти к шерстяной пряже отдельных пород овец, Роберт лишь покачал головой. На протяжении многих лет он обращался к нескольким ассоциациям, занимающимся разведением различных пород, и пытался уговорить их объединить свои волокна и прясть из них особую пряжу. Но тогда, в 2006 году, это еще никого не интересовало. Оказывается, Роберт был человеком, опередившим свое время.

Всякий раз, когда разговор затухал, Луиза доставала очередную сигарету. Роберт, чьи пожелтевшие усы свидетельствовали о том, что он курил всю свою жизнь, предпочитал грызть семечки подсолнуха, выплевывая шелуху на ладонь, а затем роняя ее на землю. Время от времени он щелкал очередную семечку, и они уже вдвоем начинали рассказывать еще одну историю – в основном о людях, которых я не знала, но они полагали, что я их знаю. Мои навыки ведения интервью были все еще ужасны, и я так стремилась произвести на них впечатление, доказав, что я не та выскочка, какой меня считала Луиза, что не осмелилась показать глубины своего невежества.

Нельзя сделать хорошую пряжу из плохой шерсти, – объяснил он, а затем добавил: – А вот сделать плохую пряжу из хорошей шерсти можно.

Однако рассказы Роберта о том, как делать пряжу, стали ориентиром для меня на долгие годы. Он говорил о важности качественной шерсти. «Нельзя сделать хорошую пряжу из плохой шерсти, – объяснил он, а затем добавил. – А вот сделать плохую пряжу из хорошей шерсти можно». А от кого зависит это плохое или хорошее? От людей, которые управляют прядильным оборудованием. «И еще, – сказал он, – всегда забирай очесы.[4] А то их продадут кому-нибудь».

Наконец солнце скрылось за горизонтом, а собаки по соседству перестали лаять и начали выть. Моя семья наверняка уже беспокоится обо мне, пора было уходить. Мы попрощались; у кресла Луизы осталась куча окурков, у кресла Роберта – горка шелухи, у меня – исписанные страницы в записной книжке.

Моя книга о пряже вышла полтора года спустя, а инструкция по вязанию митенок с использованием пряжи Луизы Maine Morning Mitts, доступная для бесплатного скачивания, пользовалась ошеломительным успехом.

Для меня эти митенки были данью уважения красоте разноцветной пряжи Луизы, как вязаные украшения для рук. Я уверена, что она была довольна и горда, но и слегка раздражена тем, что по инструкции требовался лишь один моток.

Время от времени мы с Луизой переписывались по электронной почте. Когда она добавила меня в друзья на Facebook, я поняла, что прошла проверку. Обычно она оставляла комментарии под моими постами, что-то вроде вопроса о ковре на заднем плане фотографии, которую я сделала. А когда она стала пересылать мне электронные письма с заголовками типа «Fwd: Fwd: КАК МАЛЫШ ОБНИМАЕТ СОБАКУ… ПРОСТО БЕСЦЕННО», я наконец-то стала другом.

Шли годы, и мир вязания менялся. Чтобы оставаться на плаву, уже было недостаточно тщательно выстроенных отношений с редакторами журналов, как и Джулии Робертс в качестве клиента. Заработал сайт Ravelry, и примерно в то же время массово стали появляться так называемые инди-дизайнеры. Вместо того чтобы получать указания от редакторов, какую пряжу использовать, и угождать рекламодателям, эти дизайнеры выбирали, что хотели – чаще всего самую дешевую пряжу, которую только удавалось найти, или ту, которую им предлагали бесплатно. Это было не в духе Луизы. Она уже стала прожженной бизнесвумен, и раздавать пряжу просто так сомнительным незнакомцам было не в ее характере.

Одновременно с инди-дизайнерами появились инди-красильщики, заполонившие рынок необычными, пригодными для машинной стирки шерстяными изделиями в электрических, кислотных цветах, которые мы шутя называли не иначе как «клоунская блевотина». В этом цирковом балагане не нашлось места едва уловимым естественным оттенкам. La Lana оставалась местом паломничества для странствующих вязальщиц, но со временем они уносили оттуда все меньше и меньше мотков в своих сумках.

Говорят, что самое трудное для музыканта – играть тихо, и это тем более верно для красильщиков. И хотя Луиза заработала свою репутацию благодаря пряже живописных оттенков, теперь она экспериментировала с самыми интригующими и необычными нитями в своей карьере, которые также оказались наименее известными.

Страстный экспериментатор с целой прядильной фабрикой в своем распоряжении, Луиза транслировала идею использования минимума цвета, чтобы дать определение пустого пространства с другой точки зрения.

Если раньше она смешивала цвета в расчете на ручное прядение, то теперь делала это прямо в прядильной машине, наслаивая окрашенное волокно вручную, с различной интенсивностью, поверх неокрашенного волокна, когда оно входило в чесальную машину. Она намекнула на это во время моего визита, когда мы осматривали чесальную машину. Как только у меня в руках оказался моток этой пряжи, я все поняла.

Дело в том, что чесальная машина для изготовления текстиля – это то же самое, что сито для просеивания муки, – жизненно важный первый шаг в создании сцепления без комков. Она создана, чтобы смешивать. Но Луиза и Роберт старались разобраться, когда и как добавить цвет таким образом, чтобы он оставался отчетливым на протяжении всего чесания, прядения (той зеленой машины, которая создавала Роберту проблемы) и финальной намотки. Это самая сложная и трудоемкая вещь, которую только можно представить, это можно осуществить, только если лично контролировать процесс на прядильном оборудовании – либо у вас должны быть прекрасные рабочие отношения с тем человеком, который умеет это делать. Нужно взломать машину, единственное предназначение которой – смешивать, обманом заставив ее деликатно выполнять свою работу. По большому счету, Эйсаку Норо из Японии – еще один уникум, кому это удалось.

Результаты были слишком поразительны для полного забвения. В мотках белоснежных пушистых одиночных нитей при более пристальном рассмотрении обнаруживалось легкое присутствие цвета, отчетливо различимого вплоть до отдельных волокон. При вязании цвет набирал глубину и яркость, а затем постепенно угасал. Это выглядело так непринужденно, так легко, что, возможно, в этом и была проблема. К тому времени ожидалось, что La Lana останется своего рода музеем красивой разноцветной пряжи ручной работы. А здесь же практически не было цвета, и это было непревзойденное мастерство. Но этого оказалось недостаточно.

Говорят, что самое трудное для музыканта – играть тихо, и это тем более верно для красильщиков.

В феврале 2012 года пришло известие, что La Lana закрывается. Это был конец целой эпохи. «Преданные клиенты, на которых можно было рассчитывать, что они выложат пару сотен долларов на шерсть и прочие материалы, почти исчезли, – сказала Луиза в интервью Taos News. – К тому же я старею. Как и все мы».

Появилась целая команда новых красильщиков шерсти, которые использовали природные красители. Некоторые учились у Луизы, иные лишь только слышали ее имя. И если Луиза научилась ремеслу в Южной Америке, эти новички обрели свое призвание в таких местах, как Индия и Япония. У них были блоги, поклонники на Ravelry и магазины на Etsy.

Когда La Lana закрылась, а Луиза сняла вывеску из-за отсутствия продаж, это было, словно Джорджия О’Кифф[5] вышла за покупками, а вернувшись, обнаружила, что все остальные художники и художественные галереи покинули Нью-Мексико, оставив ей лишь груду холстов, несколько старых номеров журнала Knitter’s Magazine и немалую задолженность по аренде.

Оказалось, после объявления Луизу завалили сообщениями и заказами на оставшиеся товары. «Так грустно, что мы закрылись», – написала она мне. Что ж, мне тоже грустно… Она объяснила, что по-прежнему будет заниматься крашением пряжи для частных клиентов, и я поставила в уме галочку, чтобы попросить ее об участии в моем проекте под названием «Большой белый тюк». Пообещала оповестить всех знакомых о распродаже и пожелала ей удачи.

Позже, в июле, она прислала мне короткое электронное письмо по поводу пряжи, которую я недавно упомянула в Knitter’s Review. Очевидно, некто aquí en Taos[6] (хотя Луиза родилась и выросла в Нью-Йорке, она частенько переходила на испанский в письмах) планировал открыть магазин пряжи с тем же названием, что и ее пряжа. «Это не создаст мне проблем?» Я всегда теряюсь, когда меня спрашивают о том, что находится вне сферы моей компетенции, поэтому так ничего ей и не ответила.

8 декабря 2012 года я узнала, что Луиза умерла.

Мелани Фалик, которая провела с ней довольно много времени, когда писала свою знаменитую книгу «Вязание в Америке», позже рассказала мне, что у Луизы обнаружили рак. У нее остался сын Аарон, который работает водопроводчиком в Санта-Фе.

Наверху, в моей студии в пристройке, рядом с первым изданием книги «Принципы вязания на спицах»[7] и потрепанными книгами Барбары Дж. Уокер находится мой алтарь Луизы. На нем – несколько мотков ее пряжи, которые я так и не набралась смелости использовать. Каждый раз, когда пытаюсь придумать подходящий проект, голос Луизы останавливает меня. «О Боже! Опять варежки!» Она неодобрительно качает головой. «Ты что, хочешь смешать меня с какой-то Cascade 200? Ты совсем ку-ку?»

После смерти Луиза Гелентер стала одной из тех неординарных личностей, о которых рассказывают истории у того самого пресловутого костра. Молодежь кивает, изо всех сил стараясь представить и понять. Но им никогда не удастся уловить, насколько потрясающей, вызывающей благоговейный трепет была ее работа. Луиза была то что надо – из тех людей, кто способен в мгновение ока лишить дара речи даже гламурную голливудскую суперзвезду.

От бейсбола до Бродвея

«Большое яблоко»[8] – вяжем пробный образец

Конференции по вязанию прежде славились тем, что, как правило, проходили где-нибудь в Атлантик-Сити, или в Окленде, или даже на каком-нибудь малолюдном горнолыжном курорте Верхнего полуострова Мичигана в межсезонье. И очень редко они проводились в таких местах, которые можно было бы назвать люксовыми. Обычно в тех гостиницах был бесплатный трансфер до аэропорта, ужасно медленные лифты и вестибюли, пахнущие бассейном.

Но когда в 2011 Vogue Knitting совместно с Vogue Knitting LIVE заявили об участии в этой эстафете, особым предметом гордости стало то, что впервые конференция состоится в городе, который более всего ассоциируется с этим журналом и по сути со всем, что носит название Vogue: Нью-Йорке.

В начале января на целых три дня мы собрались в отеле Hilton Midtown между 53-й и 54-й Западными улицами – рядом с Таймс-сквер, всего в одном квартале от Пятой Авеню и в пешей доступности от уорхоловского безумия красок в Музее современного искусства.

Были приглашены все самые знаменитые вязальщицы – от Дебби Столлер, редактора журнала BUST и автора «Stitch`n Bitch», и Мег Свонсен, легендарной дочери не менее легендарной Элизабет Циммерман, которая к тому же была одной из первых медиа-персон, до Стефани Перл-Макфи – автора двух бестселлеров по версии New York Times и, возможно, единственной ныне живущей женщины, которая может заполнить целый конференц-центр вязальщицами носков. Они собрались там, а еще почти все те писатели, дизайнеры и мастера, которых я знала и которыми восхищалась, – итого 50 преподавателей и более 250 классов. Это было то еще действо – невиданное ранее, самое прекрасное – зрелище, вызывающее благоговейный трепет.

Вместо сотрудников, вечно жующих жвачку, делающих ошибки в твоем имени и ужасающихся, из какого далека мы прибыли («Ого! Мэн? Ну надо же!»), здесь были строгие швейцары, ряды лифтов и сверкающие мраморные полы, которые выглядели так, словно их только что надраили ледовым комбайном. Среди всего этого царил до нелепости неуместный, но бесспорно таинственный дух вязания.

На стойке регистрации лежали мотки пряжи. У главных дверей, выходящих на Шестую Авеню, гордо висела огромная гламурная вывеска.

Само мероприятие являлось трехдневным воплощением идеи «Построй его, и они придут».[9] На торжественное открытие собралось более 2500 студентов и 6000 посетителей ярмарки. Многие приехали издалека, радостно взволнованные поводом отважиться на поездку в Нью-Йорк. Некоторые пришли из соседних особняков, жилищных кооперативов и кондоминиумов. Они явились, словно супергерои на сигнал Бэтмена вязания.

Некоторые были завсегдатаями – из тех, кто может наизусть на одном дыхании перечислить названия всех конференций, которые посетили за последние двадцать лет. Это вязальные фанатки, которые коллекционируют имена и опыт.

«Честно говоря, – могла сказать одна из них, – мне не так уж и понравилось размещение на Stitches East [10]».

Ее подруга перебивала: «Но там же был шведский стол…»

«Да, ты права, – отвечала она, – неплохо было. Но вот плата за парковку! Настоящий грабеж средь бела дня!» Они обе согласно кивали и, скрестив руки на груди, разглядывали комнату гостиницы, где вечером будут обсуждать новые впечатления.

Для кого-то это было впервые. На моем семинаре по пряже присутствовала одна элегантная, одетая в меха дама. Она носила бриллиантовые серьги размером с бассейн и никогда раньше не слышала слова «пряха» – да так и не поняла мое объяснение – «та, кто занимается ручным прядением». Тем не менее, она была вязальщицей, из тех, кто обладает тонкой интуицией, кто, вероятно, был научен еще в раннем возрасте матерью (или няней) и теперь занимается этим инстинктивно. Она знала как, а я могла научить ее почему – например, почему для этой изящной плиссированной юбки, которую она как раз собиралась вязать, нужна именно смесовая шелковая пряжа.

Это было то еще действо – невиданное ранее, самое прекрасное – зрелище, вызывающее благоговейный трепет.

Эти мероприятия больше всего напоминают наши собственные университеты с преподавателями и официальной учебной программой. Поскольку у нас недостаточно финансовых возможностей, чтобы создать постоянное место для подобного обучения, появился этот бродячий цирк экспертов, которые кочуют из города в город, от мероприятия к мероприятию, волоча за собой чемоданы на скрипучих колесиках, набитые контрольными образцами. Вместо пылесосов или энциклопедий мы продаем знания и умения, приобретенные за десятилетия работы.

Наши занятия охватывали все: от кос и эстонских кружев до рантов, двустороннего жаккарда и, в моем случае, пряжи.

Некоторые посещали целые курсы, чтобы изучить лишь один узор; прочие же сосредоточились на технике и теории.

Все это было вдохновением. Мы учили, что можно делать эти вещи у себя дома, воплощать свою мечту с уверенностью. Ведь сделав нечто, не подозревая, что способен на это, начинаешь чувствовать себя на несколько сантиметров выше после победы. Кто-то бегает марафоны, чтобы ощутить это, кто-то вяжет. А кто-то, как Сьюзи Хьюэр,[11] бегает марафоны и вяжет, устанавливая рекорды Гиннесса.

В нашем уютном пузыре было легко забыть, где мы вообще находимся или что в этом отеле есть и другие люди. Одна только поездка на лифте – и этого достаточно, дружеская улыбка, взгляд на мой бейджик, удивление, более пристальный взгляд, восклицание: «Вязание, да?», неловкое молчание до тех пор, пока они не выходят на своем этаже.

Вязальщицы, как медсестры и библиотекари, похоже, обречены на стереотипы. Как заметила Стефани Перл-Макфи, в Северной Америке больше вязальщиц, чем игроков в гольф. Мы представляем один из крупнейших потребительских сегментов населения. И все же на нас продолжают навешивать ярлыки и считать слабыми и комично непутевыми. Когда стало известно, что Хил-лари Клинтон станет бабушкой, оппоненты предложили ей уйти из политики, чтобы сидеть дома и вязать для малыша. И в нашей культуре не существует более явного штампа, чем две спицы и клубок пряжи.

Но к вечеру субботы в «Большом яблоке» нас уже было не остановить. Мы подчинили отель своей воле. Выдрессировали официантов, барменов и горничных. Не трогать шаль, которая мешает застелить постельное белье. Принести еще воды во все классы. Проверить, чтобы было достаточно льда. Когда я говорю «Танкерей и тоник», то имею ввиду pronto.[12]

В тот вечер, когда мы, вальяжно расположившись в вестибюле, вязали, выпивали и болтали, я заметила какое-то волнение рядом. Прибывали новые гости – элегантные люди в костюмах, зимних пальто, шубах. Они шли группами, демонстрируя уверенность, которая наводила на мысль, что именно они, а не мы, были хозяевами этого места.

Входившие не обращали внимания ни на наши вывески, ни на прилавки с пряжей, ни на нашу вальяжность, в то же время и большинство вязальщиц не обращали никакого внимания на них. Какой-то человек с огромным фотоаппаратом снимал этих людей, пожимающих друг другу руки.

Я вышла, чтобы пойти поужинать вместе со Стефани. Она стояла в окружении своих фанатов, как раз рядом с группой прибывающих гостей. Подойдя к ней, я мельком взглянула на этих модников. Почтенный пожилой джентльмен встретился со мной взглядом. Я улыбнулась, и он подмигнул мне.

Позже я узнала, что обменялась улыбками с Уилли Мэйсом, самым титулованным ныне живущим игроком в истории бейсбола. Он приехал в Нью-Йорк на церемонию вручения ежегодной премии Американской ассоциации писателей о бейсболе, которая проходила в тот вечер где-то в недрах нашего отеля. Sports Illustrated описал бы события того вечера как «величайшее собрание звезд бейсбола в одном месте», за исключением Матча всех звезд. И это происходило одновременно с величайшим сбором звезд вязания в одном месте.

Интересно, на что была бы похожа Американская ассоциация писателей о вязании. Где бы мы устраивали банкеты? И кого бы приглашали? У нас нет недостатка в дизайнерах, людях, обладающих потрясающим умением переносить творческое видение в цифры и схемы. Но у нас, в мире вязания, гораздо меньше писателей с большой буквы.

Естественно, там была бы Стефани, как и Дебби Столлер. Джун Хеммонс Хайатт получила бы пожизненное членство за свою работу «Принципы вязания на спицах». Конечно же, посмертные почести воздадут Ричарду Ратту за его «Историю ручного вязания» и Элизабет Циммерман за… ну за все, что она сделала. Авторы романов Энн Худ и Дебби Макомбер тоже будут членами клуба с карточками. Быть может, я бы подергала за нужные ниточки и раздобыла бы почетное членство для историка Лорел Тэтчер Ульрих за ее вдохновляющую работу «Век ручного прядения».

И в нашей культуре не существует более явного штампа, чем две спицы и клубок пряжи.

И это всего шестеро ныне живущих, не считая меня. Об отеле «Хилтон» можно не думать, для встреч нам вполне хватило бы и столика в забегаловке. В забегаловке типа той, куда я пошла обедать на следующий день.

Занятие было таким долгим, что мой мозг начал плавиться, а это обычно означает, что пора пройтись и проветриться. Я стремительно удалялась от отеля вниз по 47-й Западной улице, пока не дошла до старой доброй замызганной забегаловки, первой, что попалась на глаза. В телевизоре на стене громко вещал новостной канал Fox News, и мужчина, сидевший за стойкой через несколько стульев от меня, неодобрительно хмыкнул. «Конечно, здесь всегда крутят эту чушь, – проворчал он. – Вон все ведущие – на той стене».

Я обернулась и улыбнулась.

И обратила внимание на фотографии с автографами, висевшие в красивых рамках на стене, – все знаменитости канала Fox News.

Мы разговорились, и он спросил, откуда я родом. Услышав про Мэн, он принялся перечислять все морские прогулки вдоль побережья, которые совершал вместе со своей женой. «У нас было, дай-ка подумать, семнадцать круизов, – сказал он. – Мы побывали в Новой Англии, на Карибах, на Панамском канале, в Европе…» И стал считать, загибая пальцы. Когда я призналась, что ни разу не была в круизе, он начал советовать, какие круизные линии лучше, какие экипажи, какие лайнеры лучше, и где меньше вероятность сесть на мель или подхватить дизентерию.

Единственным фактом, указывающим на то, что этот пожилой мужчина, любитель круизов и хорошо прожаренного хэша из солонины, не простой посетитель, было обращение к нему официантов – не иначе как по фамилии с благоговейным «мистер» перед этим.

«А вот и мой звукорежиссер!» Он вдруг поздоровался с кем-то за моей спиной. «Давай к нам, дружище!» – добавил он, указывая молодому веселому парню на свободное место между нами. Нас представили друг другу. Они работали над бродвейским шоу, которое только что открылось в соседнем театре. Здесь было их тихое убежище для обеда, надежно скрытое от туристов, слоняющихся в поисках чизкейков по Таймс-Сквер.

В этот момент вошел еще один человек, элегантно одетый, необычайно красивый, с энергичной походкой и той необъяснимой харизмой, которая заставляет пялиться, не отрывая глаз. Мне представили его как звезду этой постановки, танцора, сделавшего себе имя в одном очень популярном телешоу, которое я не видела. Никогда раньше не слышала его имени.

«Ну, а что вас привело в Нью-Йорк?» – спросила звезда.

Хотелось бы сказать, что сейчас я репетирую в Карнеги-холле, выступаю где-нибудь или, возможно, записываю новый альбом. Я понимала – в тот момент, как скажу правду, что я здесь на конференции – подумать только! – по вязанию, они в осадок выпадут. Опять повторится та сцена в лифте, предательская неловкая пауза, а затем они найдут предлог, чтобы по-быстрому слинять.

Но случилось нечто неожиданное. Когда я ответила, звукооператор расплылся в улыбке, повернулся на стуле и приподнял штанину, показав манжету идеально выполненного и явно связанного вручную носка.

«Я сказал маме, что мне больше не нужны никакие другие подарки. Только носки!»

Бойкие клубочки и крутые тачки

Лос-Анджелес

Лос-анджелес, город грез, где пальмы и красивые люди нежатся в лучах солнца 365 дней в году. Лос-Анджелесу не близка культура шерсти, ну, наверное, за исключением угг. Это не то место, где можно ожидать встретить вязальщиц в большом количестве.

Но в 2011 году, после успешной премьеры в Нью-Йорке, Vogue Knitting LIVE расширил сферу своего влияния до Лос-Анджелеса. Это был тест, как наша приземленная, радостная реальность столкнется с вечно молодой иллюзией Южной Калифорнии. Как жительница штата Мэн, я с радостью воспользовалась возможностью погреться в сентябре на солнышке – в последний раз перед наступлением зимы. Это одна из многих причин, по которой я и почти сотня других лекторов, сотрудников и волонтеров ответили согласием на приглашение.

На целых три дня мероприятия нашим домом стал отель Hyatt Century Plaza в форме полумесяца. Это здание – идеальный образец архитектуры 1960-х годов, с балконами, идущими вдоль каждого этажа, как оборки на юбке танцовщицы фламенко. Оно было построено, как и вся остальная часть Сенчери-Сити, на 73 гектарах бывшего участка студии 20th Century Fox. После открытия в 1966 году отель сразу же стал рассадником голливудского гламура – и оставался таким плюс-минус до падения Берлинской стены.

Мы относимся к тому виду, который сам по себе не создает толчеи, подобно стайке щенков корги или дюжине ряженых Элвисов.

Перенесемся в 2008 год, когда новые владельцы попытались вывести обветшавшее к тому моменту здание из нищеты. Но в дело вмешалось местное сообщество по сохранению памятников архитектуры, и в конце концов все планы по сносу отменили и начали реконструкцию более гуманным, щадящим способом.

Всего через девятнадцать месяцев после операции по спасению отеля его захватили мы, вязальщицы. Нашим такси и микроавтобусам приходилось протискиваться сквозь стройные ряды сверкающих Ferrari, которые парковались перед отелем все выходные напролет. К нам тут же устремились мужчины в строгих костюмах, чтобы поприветствовать. У них были наушники с витыми полупрозрачными проводами, заправленными под воротники.

Время от времени один из них что-нибудь бормотал в лацкан пиджака. И хотя они по большей части вызывали машины из гаража, в воображении возникали образы сотрудников секретной службы во время президентских визитов. Здесь останавливались президенты Джонсон и Никсон, а Рональд Рейган был таким частым гостем, что пока он занимал высокую должность, отель прозвали «западным Белым домом».

Но это было очень давно. А на эти короткие выходные почетными гостями стали вязальщицы. Поначалу такая двойственность выглядела слишком сложной для понимания. Казалось, весь вестибюль из полированного мрамора и мерцающего стекла заполнен гламурными женщинами, ковыляющими в туфлях на невероятно высоких каблуках; их оголенные ноги выглядели отфотошопленными даже при дневном свете. На них не было шерстяной одежды, а в сумках – в которых едва помещалась губная помада и сотовый телефон – не было пряжи. Но, заглянув вглубь вестибюля, я заметила начальную стадию вторжения вязальщиц.

Когда хотя бы две вязальщицы оказываются вместе в общественном месте, происходят удивительные вещи. Одинокая вязальщица – предположим, женщина средних лет – быстро сливается с общим фоном, как пальма в горшке или скромная кормящая мать. Мы – культурная метафора невидимости, об этом прекрасно знала сама Агата Кристи, когда вручила мисс Марпл спицы и пряжу. Можно ли придумать лучший плащ-невидимку, чтобы, укрывшись им, наблюдать за злодеяниями мира? Одинокая вязальщица – это эвфемизм от «не на что тут глазеть, проходите мимо».

Но стоит только вязальщицам собраться вместе, как мы необъяснимым образом начинаем привлекать всеобщее внимание. Мы относимся к тому виду, который все прочие люди не привыкли наблюдать в стаях, подобно стайке щенков корги или дюжине подражателей Элвиса, ожидающих лифта.

И здесь, в вестибюле отеля Century Plaza, люди уже начали сбиваться в стаю. Прекрасно отлаженный социальный механизм отеля «видеть-и-быть-увиденным» начал давать сбой, так как прохожие замедляли ход, чтобы присмотреться. Здесь, всего в нескольких шагах от Голливуда, самые обычные люди с радостью занимались чем-то совершенно обычным, и никому из них и дела не было до того, что думает остальной мир.

Это мероприятие было меньшего масштаба, чем на Восточном побережье, всего лишь чуть более пятидесяти классов и лекций. Но в списке приглашенных присутствовали такие звезды, как Мег Свонсен, Ники Эпштейн и Салли Мелвил. Тут была и Дебора Норвилл, заядлая вязальщица и ведущая Inside Edition, она раздавала фотографии и автографы. В «Комнате для новичков» работала Вики Хауэлл, в то время ведущая телешоу Knitty Gritty. На ярмарке представляли свои товары более семидесяти пяти поставщиков, крупных и не очень.

Я приехала, чтобы провести мастер-класс и рассказать о свойствах волокна и составе пряжи. В то время все мои интересы были сосредоточены исключительно на шерсти. А так как Южная Калифорния не славится богатой культурой шерстяной пряжи, слушателей у меня было немного. Занятия проводились в переоборудованных номерах отеля, где вместо кроватей стояли фуршетные столы и лишь изголовья, намертво прикрепленные к стенам, напоминали об основном назначении номера отеля. В одном классе было всего трое смелых, замечательных учеников. Мы сидели в крошечной комнате с видом на трубу вентиляционной шахты, и я провела лучшее занятие в своей жизни.

В обеденный перерыв самые отважные любители приключений проходили мимо очередей в ресторане отеля, проскальзывали мимо сверкающих Ferrari и, ловко маневрируя среди дорожного движения Лос-Анджелеса, перебегали дорогу, чтобы посетить помпезный торговый центр под открытым небом. Магазины там выходят прямо на террасы с мягкими диванами и шезлонгами для отдыха, открытые всем стихиям. Был сентябрь, повсюду уже стояли готовые к использованию обогреватели. Неудивительно, что город замирает, когда идет дождь.

Застекленный роскошный фудкорт был переполнен. Я выбрала ресторанчик, где подавали рамен, и встретилась здесь с владелицей магазина пряжи Lorna’s Laces Бет Кейси и ее мужем, они приехали из Чикаго. Мы сидели на открытом воздухе и загорали, как делают все жители Восточного побережья, когда внезапно появляется солнце.

Общую безмятежность время от времени нарушали уборщики, которые изо всех сил старались опередить голубей. Едва освобождался столик, как тут же начиналась гонка, кто быстрее. Голуби всегда побеждали, бешено хлопая крыльями и разбрасывая на тротуаре жареный рис, корки от пиццы и остатки увядшего салата.

Потом я забежала в Bloomingdale’s, где некоторое время вертела в руках кошелек, который стоил больше, чем весь мой заработок за выходные. Затем вернулась в свой номер, чтобы немного вздремнуть перед очередными семинарами, презентациями, пробежками по рынку. Со своего балкона я могла лицезреть лоснящиеся тела у бассейнов внизу. За гаражами и офисными зданиями передо мной расстилалось ровное море Западного Лос-Анджелеса. Где-то слева, всего в километре, виднелись крыши, под которыми кинокомпания Fox Studios творила свое волшебство.

Разные журналы ориентированы на разные аудитории, некоторые нацелены на техники, иные – на простые проекты для начинающих. На протяжении многих лет в Vogue Knitting на первом месте были модные тенденции и демонстрация вязаных работ известных дизайнеров, таких как Перри Эллис, Кельвин Кляйн и Миссони. Как и полагается, в субботу вечером, после окончания всех мастер-классов, участники мероприятия собрались под шатром в голливудском стиле на торжественный вечер с презентацией Каффе Фассета[13] и последующим показом мод.

Хотелось бы рассказать вам, как это было незабываемо, как мне понравились речь Каффе и представленная одежда, но правда в том, что я пришла слишком поздно и мне не хватило места. В конце концов я прошмыгнула через служебный вход и присоединилась к друзьям за ужином. Одна из них, парикмахер-стилист на телевидении и в кино, номинированная на премию «Эмми», в то время работала на популярном телешоу. Она развлекала нас байками о том, как выглядит настоящий голливудский мир, когда камеры не снимают. Где-то между закусками и первыми блюдами из ниоткуда раздалось сопрано, исполняющее в какую-то арию. Наш официант наклонился и прошептал: «Не волнуйтесь, так у нас каждую неделю».

Все закончилось в 16:30 воскресенья, и тут же стали убирать все декорации, словно ждали сигнала, что пора закругляться. Плакаты сорвали, а манекены из черного бархата раздели догола, сняв с них вязаную одежду. Продавцы так быстро упаковывали товары, что некоторые даже не удосужились заклеить коробки скотчем или снять бейджи. Они стояли на обочине, в тени всех этих Ferrari, охраняя свой скарб в ожидании, пока им подгонят машину из гаража.

Я нашла тихое местечко и вытащила вязание. За другими столиками тоже еще оставались вязальщицы. Теперь на нас уже не пялились так пристально. Когда тот самый красивый молодой официант-тире-начинающий-актер принес мне джин с тоником, он обратил внимание на мое вязание. «Тут все выходные работал огромный магазин», – начал он, на случай если вдруг я пропустила все это. «О, знаю, – сказала я. – Он уже закрылся. Скоро все уедут». Его лицо вытянулось. «Я приметил там такие клевые вещички, но мне нужно было отработать свою смену». Он замолчал и оглянулся на еще одну вязальщицу. «Как думаешь, а у нас тут есть такие магазины, где я мог бы… ну… типа… научиться, как такое делать?»

Нагая лопи

Путешествие вязальщицы в Исландию

Меня предупреждали насчет наготы. Это же Исландия, в конце концов, страна викингов, вулканических горячих источников и точных копий Клаудии Шиффер. Если ты ростом метр семьдесят пять и весом не больше пятидесяти двух килограммов, с идеальным цветом лица и телом, не подверженным влиянию гравитации, почему бы не раздеться догола и не прыгнуть в бассейн?

Этот примечательный пункт как-то затерялся в увлекательном недельном плане путешествия среди обнимашек с пряжей и боданий с овечками, и я позволила себе не думать, что рано или поздно это должно произойти, как удаление того самого зубного нерва, из-за которого приходится жевать на одной стороне.

Вот так, сонная, но переполненная оптимизмом, ясным сентябрьским утром я приземлилась в Исландии, как раз когда солнце едва выглянуло из-за горизонта. Сразу после прохождения паспортного контроля я попала в объятия Рагнхейдур Эйриксдоттир,[14] которая более известна американским вязальщицам как Рагга. На протяжении нескольких лет эта харизматичная женщина – преподаватель вязания, дизайнер, а еще медсестра психиатрического отделения, популярная журналистка, ведущая на радио и телевидении и просветитель в вопросах сексуального воспитания – приводила постоянный поток вязальщиц на свой остров. Наконец, после более года ожидания, настала моя очередь.

Довольно скоро мы уже были в пути, яркий утренний свет подсвечивал трещины на лобовом стекле машины Рагги. На зеркале заднего вида болтался крошечный свитер ручной вязки – исландская версия «пушистых игральных кубиков» или освежителя воздуха с запахом сосны.

Аэропорт находится почти в пятидесяти километрах к юго-западу от Рейкьявика. На самом деле никакого города там нет. Просто аэропорт, открытое пространство и ощущение, что приземлился на отдаленной заставе. Неподалеку я приметила унылую группу приземистых зданий – представьте, что ИКЕА спроектировала тюрьмы 1970-х годов, – которые оказались старой базой НАТО. Когда базу закрыли, взлетно-посадочная полоса стала новым аэропортом.

Практически половина острова – это поля из лавы, а дорога в Рейкьявик проходит прямиком через них. Гладкая полоса асфальта тянется через нечто, похожее на противень с шоколадными пирожными, которые кто-то пытался разрезать, прежде чем они остыли. То тут, то там, тонкий слой неоново салатового мха оживлял пейзаж.

Когда ландшафт изменился, я поняла, что приехала в Рейкьявик, и на меня не снизошло прозрение. Лишь чуть больше машин, дорожных знаков и зданий. На перекрестках появились светофоры. Слева от нас, рядом с заводом по производству майонеза, располагалось предприятие по переработке бекона, или, как сказала Рагга, – фабрика сэндвичей с беконом. Справа показались возвышения аккуратных, ухоженных жилых комплексов, чуть более веселая, более зеленая версия Дейли-сити, мимо которого проезжаешь по пути в Сан-Франциско.

И тут я увидела высокий зазубренный шпиль – нечто среднее между мормонским храмом и ледяными пещерами в оригинальном фильме про Супермена. Это была лютеранская церковь – самая большая в Исландии и шестое по высоте архитектурное сооружение в страны, ее строительство началось в 1937 году и завершилось в 1986 году. Когда находишься в Рейкьявике, то быстро привыкаешь ориентироваться по шпилю.

Рагга сказала мне, что это Хадльгримскиркья.

«Как-как?» – переспросила я.

«Хадльгримскиркья», – медленно произнесла она.

Я попыталась повторить звуки, которые только что слетели с ее губ. Она рассмеялась, покачала головой и повторила: «Хадль… грим… скир… кья…»

У меня хороший слух, и я полагала, что смогу выучить несколько ключевых слов, чтобы было проще общаться. Но ошиблась. Исландский язык – эта великолепная, богатая, сложная, абсолютно непролазная мешанина древнескандинавских звуков – уходит корнями к первым поселенцам острова в девятом веке. Смутно знакомые гласные и согласные перемежаются гортанными звуками, тихим свистом и раскатистыми трелями – звуками, которые, кажется, невозможно издавать человеческим ртом. А на письме он выглядит так, будто кошка случайно прошлась по клавиатуре.

В итоге я все восемь дней пыталась правильно произнести «спасибо» – þakka þér, не просите меня повторить это еще раз, – так и не получив хоть малейшего признания. Ближе всего к успеху я была, произнеся фразу, которую можно перевести, грубо говоря, как «я тупой турист».

В ожидании поездки у меня были некоторые опасения, в основном потому, что Рагга неожиданно пропала на несколько недель.

Я пребывала в полной неизвестности, где буду жить, и встретит ли она меня, и вообще – состоится поездка или нет. В самый последний момент она закидала мою электронную почту сообщениями, но я все еще не знала, где остановлюсь. В гостинице? На диване? В кровати с одним из моих студентов?

Но новости были хорошими. Рагга проводила меня в квартиру на верхнем этаже своего дома, всего в нескольких шагах от церкви Супермена. Каждые пятнадцать минут звонили колокола, часто напоминая нам, что мы куда-то опаздываем. Внутренние часы Рагги никуда не спешат.

В общем коридоре царил характерный затхлый запах разнообразных жизней. Странные специи, масла, духи и еще один аромат, в котором я в конце концов опознала запах ног. Рядом с каждой дверью стояли небольшие полки для обуви. Некоторые были пусты, другие – переполнены. Я представила себе, как зимой здесь громоздятся высокие кучи ботинок и сапог. На каждой лестничной площадке окна с кружевными занавесками позволяли заглянуть в мир задних двориков – на террасы, балконы и дворы, которыми пользовались довольно редко.

Было еще рано, не пробило и восьми утра. Оставив мои вещи, мы обогнули здание и сели на скамейку перед любимым кафе Рагги, до открытия которого оставалось несколько минут. В такое время здесь в основном были сонные школьники, их родители и коты. Много котов. Глазеющих на нас из-под машин. Греющихся на солнышке. Неспешно прогуливающихся по тротуару. Вызывающе подергивающих хвостами в нашу сторону. В Рейкьявике коты повсюду. Сидя на этой скамейке, я узнала еще кое-что – оказывается, Рагга не страдала метеоризмом, это слишком большое количество серы в системе водоснабжения города. Весь Рейкьявик пахнет – ненавязчиво, периодически, бесспорно – тухлыми яйцами.

Листья только начинали опадать, и в воздухе ощущалась та самая осенняя прохлада, как в начале учебного года. К декабрю у них останется всего четыре часа и семь минут дневного света – у нас же в распоряжении будет целых шестнадцать часов. Во время пребывания в Исландии я поймала себя на том, что снова и снова возвращаюсь к мысли: «На что похоже это место зимой?» Представляла улицы, окутанные мраком и снегом. Должно быть, это идеальное место, куда можно прийти после тяжелого расставания, затаиться и предаться своему горю. Затем наступает лето, и к июлю придется столкнуться с противоположной проблемой: Исландский солнце, которое никогда не заходит. Оно просто переходит в режим сумерек на несколько часов, а затем вновь поднимается над горизонтом.

Исландский язык – эта великолепная, богатая, сложная, абсолютно непролазная мешанина древнескандинавских звуков. На письме он выглядит так, будто кошка случайно прошлась по клавиатуре.

Вот кафе открылось, и мы перекочевали внутрь. Меню было непостижимой головоломкой. Я не нашла ничего, что можно было бы, если убрать точки и закорючки, определить как «ка-пучино». Смотреть на цены также не имело смысла, поскольку 1 króna равнялась примерно 0,00886 доллара США. Выбрав что-то наугад, я спросила у Рагги, вкусно ли это что-то. «Конечно! Ага!» – сказала она. Стоило это что-то 500 krónur.[15] Мой брат предупреждал меня, что в Исландии все дорого. Никогда раньше я не платила 500 чего-бы-то-ни-было за кофе, но мой мозг, затуманенный сменой часовых поясов, был неспособен производить математические вычисления.

Мы сидели за столом, переделанным из старой ножной швейной машинки. Рагга пододвинула к себе поднос с лаками для ногтей, которые предоставлялись всем посетителям кафе. Я видела это в ленте Instagram у некоторых туристов. В ожидании заказа она намазывала что-то горчично-желтое на свои короткие ногти. Играла музыка, и время от времени кто-нибудь подходил к проигрывателю, чтобы поменять пластинку. Мы прослушали Talking Heads, Дебби Харри, а потом – The Beatles. Я разглядывала длинные ноги в разноцветных колготках и ботильонах на невероятно высоких каблуках – обычная обувь большинства женщин в этом городе, – как за другими столиками они покачиваются в такт музыке.

Эти люди совсем не походили на тех, кого я обычно встречаю в своем городе, даже в любимой инди-кофейне. Это были великолепные, элегантные, искусно созданные представители рода человеческого. Нежные вкрадчивые голоса, эффектная внешность – женщины выглядели как шведские супермодели, получившие Нобелевскую премию, а мужчины – как реинкарнация викингов, но в джинсах в обтяжку и высоких кроссах Converse. И неважно – кто это был, какими бы лохматыми ни были волосы, какими бы геометрическими ни были очки, – на всех была одежда из шерсти. Не из нежной и тонкой итальянской шерсти, а из толстой, грубой, исландской, связанной в объемные свитера. Такой свитер называется lopapeysa, и это национальное достояние. У каждого есть хотя бы один – и у грузчиков, и у мусорщиков, и у матерей, у хипстеров и стариков. Я не встречала собак в подобных свитерах, но это еще ничего не значит.

Было бы гораздо романтичнее считать, что лопапейса существует со времен викингов, но этот культовый стиль на самом деле был изобретением двадцатого века. Никто точно не знает, как именно это началось, но толстый свитер с красочным рисунком вокруг кокетки, а иногда вокруг талии и рукавов, стал популярным в 1950-х, примерно в то же время, когда мои бабушка и дедушка впервые ступили на этот остров.

Бабушка словно обезумела от этой шерсти и набила свой чемодан доверху готовыми свитерами и мотками исландской шерстяной пряжи, из которой навязала своим внукам удивительно грубые, колючие lopapeysur – множественное число от lopapeysa. Один из таких свитеров она носила каждый день, несмотря ни на что, независимо от времени года. Даже в старости это была такая постоянная часть ее гардероба, что систематически приходилось штопать манжеты из-за ее навязчивого чесания запястий. Я чуть было не привезла один такой свитер с собой в Исландию, но решила не рисковать, чтобы не потерять его. Lopapeysa стал символом национальной гордости после экономического краха Исландии в 2008 году. К тому времени, когда я оказалась там в 2012 году, они были повсюду.

Подождав, пока высохнет лак на ногтях, и хорошенько заправившись кофе, мы с Раггой отправились на пешую экскурсию по городу. По узким улочкам Laugavegur и Bankastræti мы зигзагами перебегали от витрины к витрине. Казалось, Рагга знакома со всеми, кто встречался нам на пути. «Мой двоюродный брат», – говорила она, махая рукой какому-то мужчине на другой стороне улицы. «Мы давно знакомы» – это еще о ком-то. «Это известный модельер», – указывая она на женщину, с которой мы столкнулись у входа в какое-то здание. Или – «это сестра моего бывшего мужа». Я пошутила, что она похожа на мэра Рейкьявика. «Не, он гораздо круче, – сказала Рагга. – Он участвовал в нашем последнем гей-параде, разодетый в пух и прах».

Можно было подумать, что автомобили тут никуда не торопятся. Они останавливались, как овцы, чтобы уступить нам дорогу. Как бы, наверное, растерялся исландец, столкнувшись с водителями – сигналящими, эгоистичными, нетерпеливыми – в столице какого-нибудь штата в США.

Я спросила, далеко ли мы ушли от дома, и Рагга ткнула пальцем в табличку с названием, судя по всему, нашей улицы. Там было написано Skólavörðustígur. Я даже не стала просить ее произнести это слово и не стала записывать. Зазубрила наизусть первую часть «Skóla», а остальную часть слова произносила, добродушно подшучивая сама над собой, как плохая пародия на шведского повара из «Маппетов».

Невозможно себе представить, насколько зашкаливает наш индикатор опасности, пока не попадешь в такое место, как Исландия. За все время пребывания там я видела только одного полицейского.

Ну да, на стенах и заборах действительно были граффити, но это всегда было яркое и красочное художественное украшение. А подростки с пирсингом, вчетвером перегородившие весь тротуар, все же расступились, пропуская меня.

Рагга привела меня на рынок на нашей улице, чтобы запастись продуктами. Как много можно понять о каком-либо месте по продуктовым магазинам. В Исландии больше всего удивляет отдел с бутилированной водой – я имею в виду, что здесь такого не найдешь. Покупать бутилированную воду в Исландии – все равно что ехать в Поланд-Спрингс, штат Мэн, где разливают одноименную питьевую воду из источника, и отказываться пить из-под крана.

Вместо этого я взяла упаковку Mjölk[16] к чаю, помечтала в отделе выпечки, а возле полки со Skyr – местными кисломолочными продуктами – у меня буквально челюсть отвисла от богатства выбора. Это до неприличия прекрасное, исконно исландское изобретение выдает себя за процеженный йогурт, но для всего прочего мира на вкус больше напоминает свежие сливки. Я подсела на него еще в Штатах и захватила с собой непристойно много баночек, просто потому что была возможность.

Поездка в Исландию была рассчитана всего на восемь дней – путешествие всей моей жизни, которое представлялось как Исландский Опыт Клары Паркс. На самом деле это означало, что мне нужно провести два трехчасовых семинара о пряже и шерсти, Рагга проведет один трехчасовой семинар про lopapeysa, а затем наша группа соберет свои пожитки и отправится в сельскую местность, где мы все вместе будем просто туристами, которые устраивают коллективные обнимашки с пряжей и глазеют на овец. Нас было всего шестнадцать человек, включая Раггу и ее ангелоподобную помощницу Фанни. Из всей группы я была знакома лишь с двумя участниками благодаря выездному семинару Knitter’s Review. Но больше никого не знала.

Большинство были родом из Соединенных Штатов и демографически представляли группу женщин в возрасте за пятьдесят. Некоторые пытались преодолеть проблему опустевшего гнезда или недавнее вдовство, старое девичество и вечный вопрос Пегги Ли: «Неужели это все?»[17] Исландия была главным пунктом в списке наших желаний.

Все остальные члены группы жили в хостеле ниже по склону холма, недалеко от моей квартиры. Компании незнакомцев надо было решить: кому достанется настоящая кровать, кто будет спать на диване и кто сможет притвориться, что его меньше всего беспокоит этот выбор. Нэнси, эмигрантка из Нью-Джерси, живущая в Торонто, бросила лишь один взгляд на жилье и тут же потребовала, чтобы Рагга нашла ей пристойную гостиницу.

Наши семинары должны были проходить в нескольких минутах ходьбы от дома, на побережье в тусовочном местечке под названием KEX, которое оказалось одним из лучших хостелов мира.

Достаточно обшарпанный вестибюль напоминал Центральный вокзал для хипстеров – и буквально на прошлой неделе в библиотеке прошел импровизированный концерт Патти Смит и Рассела Кроу. На следующий день после моего приезда, еще до знакомства с остальными членами группы, Рагга повела меня туда пообедать. Она посмотрела через мое плечо, улыбнулась и прошептала, что тут известная исландская группа Sigur Rós дает интервью иностранной прессе.

Невозможно себе представить, насколько зашкаливает наш индикатор опасности, пока не попадешь в такое место, как Исландия.

В компании подходящего человека, знающего и имеющего обширные связи, как Рагга, например, лучше всего получается прочувствовать дух города. В Исландии любят туристов, особенно теперь, когда они сыграли такую важную роль в восстановлении экономики. Но не пытайтесь переехать туда навсегда. Исландия воздвигла невообразимые, дорогостоящие и трудоемкие преграды для постоянной иммиграции, в том числе полную проверку криминального прошлого по базе ФБР. Как бы ни была традиционно трудна иммиграция, культурная ассимиляция еще сложнее. Моя подруга Анна родилась в крошечном исландском городке, ребенком переехала в Соединенные Штаты, а когда предприняла попытку вернуться обратно в подростковом возрасте, была полностью отвергнута обществом. Каким бы печальным ни был для нее этот опыт, она все же безудержно гордится своим исландским наследием. В том, чтобы держать незваных гостей подальше от рая, нет ничего нового.

Моя подруга Беттина рассказывала то же самое про Южную Каролину. «Они любят тебя, это правда, – говорила она, – пока не переедешь туда насовсем». Если подумать, я слышала нечто подобное и о некоторых районах штата Мэн.

Члены нашей группы быстро прониклись симпатией друг к другу, как это бывает у незнакомцев, когда их собирают в одном месте. Проявлялись характеры. Например, Келли, невысокая, веснушчатая, рыжеволосая женщина, с острым как бритва умом и заразительным смехом, стала нашим неофициальным советником по правовым вопросам. После бурной карьеры в Лос-Анджелесе, где она преследовала убийц и наркобаронов, она ушла на пенсию и переехала в Аризону. Мы по очереди проверяли на ней теории, придумывая идеальное преступление, за которое никогда не поймают.

И если Келли была Лорел, то в роли Харди[18] выступала высокая стройная Хелен из Род-Айленда, разведенная, недавно вышедшая на пенсию и всегда, всегда пребывающая в хорошем настроении. Время от времени она незаметно исчезала и фотографировала всякие вещи, которые мы не замечали, а затем с триумфом возвращалась, чтобы показать свои последние фотографии с узорами на окнах, с котами, круассанами из местной пекарни и деталями вязания lopapeysur.

Келли и Хелен образовали группу вместе с Лу, заядлой прядильщицей из Эвансвилла, штат Иллинойс, которая ежевечерне созванивалась по скайпу со своим котом.

В каждой компании есть свой несмышленыш, или даже парочка несмышленышей, а у нас были Кэт и Фрог, молодая пара из Австралии. Это было их первое большое путешествие со своего материка, и их энтузиазм был заразителен. Мне редко доводилось встречать сразу двоих людей, которые всегда рады поучаствовать во всем, в чем можно. Австралийский акцент был очаровательно неразборчивым и вязким. Мне нравилось, как они произносили «низать» вместо «назад». Потерпев сокрушительное поражение в исландском, я принялась подражать их акценту.

Нэнси-из-Торонто-но-родом-из-Нью-Джерси, сначала зарекомендовавшая себя как принцесса на горошине, удивила нас тем, что на самом деле была вполне готова ко всему. В нашу последнюю ночь в Рейкьявике перед отъездом за город мы собрались на ужин в KEX. Рагга как раз закончила давать Нэнси инструкции, как добраться до знаменитого киоска с хот-догами, где ел сам Билл Клинтон (как раз перед операцией на открытом сердце) и где знаменитый повар и путешественник Энтони Бурдэн снимал вечерние серии своей передачи «Без предварительных заказов».

«Обязательно купи хот-дог со всем на свете», – посоветовала Рагга.

Глаза Нэнси сузились: «А что там?»

«Там есть соус с майонезом, и горчица…»

«Нет, нет, – перебила Нэнси, – не надо горчицы».

«А еще кетчуп…»

«Нет. Послушай! – она приготовилась к спору. – Я люблю, чтобы мой хот-дог был разрезан вдоль и чтобы на нем были следы от решетки гриля…»

«Ну, в Исландии такого хот-дога не купишь, – улыбнулась Рагга, – там будет хрустящий жареный лук…»

Нэнси оживилась: «Как луковые кольца?»

«Нет. Как лук, который пожарили».

«Ну, а луковые кольца там есть?»

Было видно, что Нэнси продолжает бороться. Наконец она пожала плечами. «Ну ладно, я все равно попробую. А теперь еще раз – где именно это находится?»

Чуть позже тем же вечером, когда я уже заканчивала последнее занятие, раздался стук в окно.

Шеф-повар вышел покурить, взглянул вверх и увидел северное сияние. Это потрясающее природное явление лучше всего наблюдать в полярных регионах, где ночью становится очень, очень темно – что и делает Исландию лучшим местом для наблюдений.

«Все на улицу! – завопила Рагга. – Урок окончен!» Мы натянули на себя пальто, схватили фотоаппараты и выбежали за дверь. Едва наши глаза привыкли к темноте, как мы увидели в небе волшебную зеленую дымку, как у охотников за привидениями.

В ту ночь я засиделась допоздна, уставившись в окно спальни и созерцая всю эту зелень. Дымка постоянно меняла форму. Сначала был туман, затем отчетливые лучи, затем гигантский пузырь, похожий на подписи под карикатурами. Я попыталась показать это небо по скайпу своей подруге Клэр, но моя камера просто не могла передать всего. Даже наш кот не проявил интереса.

Потерпев сокрушительное поражение в исландском, я принялась подражать их акценту.

На следующее утро пришло время покинуть город, отправиться на север и найти овец. Мы выкатили чемоданы на улицу и сели в узкий автобус, за рулем которого сидел Рейнир, угрюмый молодой человек с детским личиком и начальной стадией пузатости. На нем был темный пиджак с вышитой эмблемой туристической компании.

Первую остановку мы сделали всего в пятнадцати минутах езды от Рейкьявика. Нашей целью был город Мосфедльсбайр и фабрика по переработке шерсти Истекс – это производство пряжи, примерно как шоколадная фабрика у Вилли Вонки. Обычно прядильная фабрика ассоциируется с древними кирпичными зданиями, стоящими на берегу бурной реки, но Истексская прядильня – самая большая фабрика в Исландии, и именно отсюда родом практически каждый моток исландской пряжи – находится в полностью современном здании. Первая прядильня, Álafoss, обанкротилась в 1991 году после девяноста пяти лет работы. Трое сотрудников, работавших на этой фабрике, выкупили компанию (теперь у них есть еще четвертый совладелец) и изменили ее название на Истекс. Они сохраняют за собой 50 процентов собственности, другая половина компании принадлежит Исландской ассоциации овцеводов, в которой в настоящее время 1800 членов, или почти все овцеводы на острове.

Мы шли по чистым светлым коридорам офисного здания в стиле ИКЕА, не совсем понимая, как оно связано с производством пряжи.

Пройдя через несколько тяжелых дверей, все-таки попали на место, которое хотели увидеть больше всего: в прядильню. Здесь стояли древние машины, все еще работающие с оглушающей, завораживающей точностью. У меня было ощущение, что я смотрю на старинный бомбардировщик B-52, который бережно поддерживают в идеальном рабочем состоянии, или на ручную швейную Зингер огромного размера. Запах, который мы учуяли, был вовсе не от шерсти, это была смазка, необходимая для всех движущихся частей.

Мы ошеломленно смотрели на кипы вычищенной исландской шерсти, сложенные от пола до потолка. Это свидетельствовало об объемах производства шерсти в Исландии. В среднем на одной ферме содержится от 300 до 500 овец. Умножьте это на 1800 ферм, которые ежегодно продают свою шерсть на фабрику Истекс, и вы осознаете масштабы этой операции. Конечно, шерсть – это лишь одна составляющая уравнения с овцами, большая и более прибыльная составляющая – это исландские бараньи отбивные, которые можно найти в американских супермаркетах Whole Foods.

Шеф-повар вышел покурить, взглянул вверх и увидел северное сияние.

Но мы были слишком заняты, глазея на гору тюков исландской шерсти. Один из тюков был разрезан, и из него торчал клок шерсти. Когда наш экскурсовод отвернулся, Рагга схватила этот клок, выдернула его из тюка и сунула в карман моего плаща. В одно мгновение я превратилась из глупого туриста в опасного преступника. «Тебе еще пригодится», – сказала она.

Наш маршрут по фабрике следовал естественному порядку производства пряжи, поскольку все было устроено так, чтобы волокна можно было последовательно и эффективно перемещать от одной машины или одного процесса к следующему. Мы смотрели, как гигантские стальные крюки поднимают из резервуаров крашеную шерсть, с которой капает краска. Заглянули в комнату, где разноцветные волокна просушивают и разделяют. В основном шерсть лопи лиловых оттенков, цвета вереска, а это значит – то, что нам кажется синим, на самом деле может быть искусной смесью голубого и темно-синего, фиолетового и даже оттенков красного. Именно в этой комнате начинается магия цвета. Затем смешанные волокна транспортируют к массивным чесальным машинам, которые раздирают их в гладкие простыни разношерстной красоты, после чего, наконец, волокна разделяются на узкие полосы, скручиваются в пряжу и наматываются на длинные катушки. Эти катушки снимают и перемещают на прядильные рамы, где волокна растягиваются и скручиваются уже в настоящую пряжу. Неплотно скрученная пряжа Plötulopi даже не попадает на прядильную раму, волокна просто снимают с катушки и продают как есть.

Гвоздем программы стал новый объект капиталовложений – удивительная роботизированная машина, которая сматывает пряжу в аккуратные клубочки и шмякает их в крошечные колыбели на конвейерной ленте, где мягкие механические руки тянутся вниз и отжимают их. Еще одна пара механических рук поднимает каждый клубок и плотно обматывает его толстой бумажной этикеткой. В конце концов мотки продвигаются по конвейерной ленте к работнице, которая аккуратно складывает их в прозрачные пластиковые пакеты и упаковывает в коробки; они отправятся в магазины пряжи по всему миру. Если вы покупаете пряжу из Исландии, будь то Plötulopi, Álafosslopi, Bulkylopi, Léttlopi или Einband, почти без исключения, она родом отсюда.

Но не все на этой фабрике механизировано. Ближе к концу экскурсии мы подошли к женщине, стоявшей за высоким столом недалеко от чудо-робота. Ее задачей было скручивать готовые мотки вручную, наклеивать на них бумажные этикетки, а затем складывать в аккуратную стопку. И так она стояла, в защитных наушниках, требующихся по технике безопасности, терпеливо выполняя одну из самых монотонных и нудных работ в мире, а мы улыбались, снимали на видео ее грациозные, отточенные движения и подбадривали ее, показывая большие пальцы вверх в качестве универсального знака одобрения.

Уже проинструктированные и готовые тратить, мы добрались до следующей остановки – это был магазин фабрики Álafoss, у реки Варма в старой части города Мосфедльсбайр. Здесь, наконец, увидели живописное старое здание фабрики рядом с журчащим ручьем, со скрипучими деревянными полами и трогательными черно-белыми фотографиями того, как все было раньше. Здание построено в 1896 году. В наши дни это место исключительно для туристов, чтобы тут они попрощались со своими денежками. Наш автобус припарковался на стоянке рядом с неприметной постройкой, в которой находилась студия той самой группы, которую я встретила в KEX чуть раньше на этой неделе – Sigur Rós.

Как только мы перешли дорогу и оказались внутри фабричного магазина, все словно с ума посходили. Нам дали скидку на и без того недорогую пряжу, потом все толпились возле автобуса с огромными сумками, которые нужно было еще умудриться запихнуть в багажный отсек. Однако я осталась самодовольным снобом, думая про себя: «На своем веку я навидалась всякой пряжи. Я выше того, чтобы покупать больше только потому, что попала в заводской магазин и мне дали скидку». И чтобы это себе доказать, ограничилась лишь одним набором круговых спиц из палисандра.

Отсюда мы отправились на север к полуострову Снайфедльснес, и двухчасовая поездка к месту назначения заметно нас утихомирила.

Дорога шла прямо вдоль побережья, а затем нырнула вниз, вниз, вниз на 750 метров под Хваль-фьорд. Двухполосный туннель тянулся почти пять километров. После нескольких легких шуток о клаустрофобии Рейнир что-то пробормотал, и Рагга вытащила микрофон. «Наш водитель только что рассказал, что в прошлом году этот туннель был ненадолго закрыт после взрыва грузовика». Впервые с начала поездки он улыбался.

У нас заложило уши, мы поднимались по дороге вверх, направляясь в более отдаленную, дикую местность. Справа вздымались зазубренные горные вершины, мягкие зеленые склоны элегантно спускались к пенистой береговой линии слева, пейзаж достойный платья от Диор. Внешняя граница Северной Атлантики осталась позади, и теперь перед нами предстал Датский пролив.

Внезапно мы свернули с дороги и въехали на парковку исландского придорожного супермаркета. «Окей, народ! – по громкой связи объявила Рагга. – Так! Это последний продуктовый магазин на довольно долгое время. Если вам нужны продукты для перекуса на следующие несколько дней, то сейчас самое время пойти и купить, что нужно».

Все послушно пошли внутрь, склонив головы перед жестоким ветром и начавшимся дождем. Можно подумать, мы были исследователями труднодоступных мест, готовящимися провести целый год где-то в глуши – настолько оказались завалены наши тележки печеньем, крекерами и чипсами. Прогуливаясь мимо сушеных фруктов, разглядывая консервы, школьные принадлежности и… Я остановилась. Там, в обычном старом продуктовом магазине, был целый отдел пряжи. Не одна-две полки, а полки, стеллажи, корзины и целая стена исландской пряжи всевозможных цветов и толщины, от едва спряденной Plötulopi до пухленькой Álafosslopi, от тяжелой Bulkylopi до более легкой Léttlopi и изящной кружевной Einband.

Внезапно из задней части автобуса донесся крик: «Овцыыыыыыы!»

Здесь было то же самое, что и в том фабричном магазине. Но что-то в обстановке супермаркета заставило меня уступить. Вересковые цвета внезапно стали изысканными и неотразимыми. Именно тогда я решила, что свяжу маленькое покрывало во время этой поездки, что-то, чем я могла бы укутать колени, вспоминая об этом времени в Исландии. Кэт и Фрог присоединились ко мне, пополнив свои запасы множеством оттенков зеленого для одного проекта, который они планировали связать во время своего путешествия и на самом деле его связали.

«Ты видела этот отдел с пряжей?» – спрашивали мы друг друга в автобусе, раскладывая сумки с печеньем и напитками.

Рагга терпеливо улыбалась.

«Там пряжа!» – повторяли мы, не веря своим глазам.

«В продуктовом магазине!»

«Я ЗНАЮ!»

Тот факт, что цены здесь не имели никакого смысла, делал все это еще более захватывающим. Если у вас нет калькулятора или особых способностей к математике, почти невозможно точно знать, сколько вы только что потратили. Все одновременно казалось удачной покупкой и полным расточительством, ни в чем нельзя было быть уверенными.

Мы мчались вверх по полуострову, убаюкиваемые монотонным вжух-вжух-вжух дворников. Сиденье Рейнира жило своей собственной жизнью. Каждый раз, когда автобус наезжал на кочку – а это случалось все чаще и чаще, – его сиденье высоко подскакивало, а затем снова опускалось, издавая медленное шипение.

Внезапно из задней части автобуса донесся крик «Овцыыыыы!» Все незамедлительно повернули головы, чтобы увидеть первую, настоящую, с большой буквы и Исландскую овцу. Там! В дикой природе! Мы вытащили фотоаппараты. Охали и ахали. Именно поэтому мы здесь.

Исландская овца – диковина в современном мире. Ее гены можно проследить до тех самых животных, привезенных на остров первыми поселенцами – викингами – в девятом веке. В то время люди во всем полагались на овец – во всем, что касалось молока, мяса, шерсти и кожи. А те отращивали самые разнообразные шубы с шерстью от тончайшего шелка до длинных, прочных нитей, которые лучше всего использовать для веревок. Все шло от этих овец. Даже паруса на кораблях викингов были сделаны из этой шерсти, которую пряли вручную на веретене.

И когда с конца 1700-х годов все в мире начали «улучшать» свои породы овец, чтобы вырастить более крупные тела и более мягкую, более светлую шерсть, исландские овцы остались нетронутыми. Они меньше, чем среднестатистические коммерческие породы овец с горой мышц, их шерсть все так же состоит из двух различных видов волокон. Толстые, длинные прочные волокна называются tog, и они выступают в качестве подпорок для пряжи, делая ее прочной и долговечной. Короткие, изысканно тонкие волокна называются thel, они создают воздушный слой изоляции, делая эти прочные и долговечные предметы одежды необычайно теплыми. Исландские овцы все еще отращивают шерсть в великолепном множестве естественных оттенков далеко за пределами обычного ослепительно белого. Полное отсутствие генетического вмешательства превратило этих овец в своего рода точную капсулу времени девятого века, что, в свою очередь, в наши дни сделало Исландию настолько привлекательным туристическим направлением.

Через несколько минут раздался еще один крик и снова щелканье фотоаппаратов. Потом еще один крик и еще, пока крики не превратились в шутку, потому что овцы были повсюду.

Ландшафт стал бескрайним и изрезанным, не было ничего, кроме приподнятых дорог и ирригационных канав, указывающих, где, вероятно, заканчивается одно землевладение и начинается другое. Независимо от того, куда посмотреть или чья это была собственность, мы видели овец. Везде. Эти пушистые маячки, пухлые маленькие зефирки, словно упавшие с небес, при ближайшем рассмотрении все оказались овцами. Не было никакой логики или смысла в том, где они бродили или как им удалось туда добраться.

Подобно праздношатающимся подросткам, овцы стояли поодиночке или небольшими группами. Чем отдаленнее была местность, тем более опасливыми они были. Поджидали, пока мы не окажемся на расстоянии вытянутой руки, только лишь чтобы развернуться и убежать; их мохнатые зады, покачиваясь и переваливаясь со стороны на сторону, шарахались от нас, пока овцы, не почувствовав себя в безопасности, не останавливались, чтобы обернуться и поглазеть.

Возможно, овцы – самые распространенные животные на острове в наши дни, но прибывшие сюда первые викинги также привезли с собой коз. В конце концов они поняли, что им нужна более калорийная пища, чем та, которую могли обеспечить козы, поэтому овцы завоевали большую популярность. Но козы никуда не делись. На сегодня их самый главный враг – разъяренный фермер, который вовсе не оценит, что его тюки с сеном разворошили и сожрали.

Здесь живет женщина, которая делает все возможное, чтобы сохранить и увеличить местную популяцию коз. Зовут ее Йоханна, мы добрались до ее фермы Háafell как раз перед обедом. В ее стаде сохранились самые древние гены местных коз во всей Северной Европе, восходящие к тем самым ранним животным поселенцев-викингов. Эти козы не только дают мясо и молоко, но и отращивают – как и их кашемировый родственник Capra hircus laniger (кашмирская коза) – нежный подшерсток из необычайно теплых тонких волокон. Стадо пока недостаточно велико, чтобы обеспечить достаточное количество шерсти для производства пряжи, но хозяйка надеется, что однажды это произойдет.

После небольшой прогулки по пастбищу, в время которой Хелен вновь исчезла, чтобы сделать лучшие фотографии, мы собрались на обед в маленьком домике из шлакоблоков. Йоханна накрыла красивый стол с мясным ассорти, тонкими ломтиками черного хлеба, кусочками масла, маленькими порциями козьего сыра, печеньем, йогуртом и кувшином свежего козьего молока. В крошечной вазе стояли розы из ее сада.

Я наблюдала, как наша группа вежливо прошла мимо мясной нарезки и выстроилась в очередь к маслу. С этим маслом мы были похожи на термитов, пожирающих каждую его порцию, куда бы ни пошли. Не знаю, действительно ли это масло было лучше или это был соблазн вдали от дома забыть все диетические правила, но масло в Исландии на самом деле вкуснее, и все были согласны с этим.

А еще мы удвоили потребление печенья в шоколадной глазури, прекрасно стимулирующего пищеварение. Джейн из Сиэтла налила мне тепловатого козьего молока в высокий стакан, и я взяла его с унылой улыбкой. Утренний завтрак, состоявший из сушеной рыбы, вымоченной в масле, и последующая поездка по трясучей дороге немного выбили меня из колеи.

Отгоняя мух с тарелок, мы слушали, как Рагга переводит для Йоханны. У нее не было лицензии на организацию общепита, поэтому она не могла продавать молоко или сыр, которыми мы угощались. Вместо этого она использовала козье молоко для изготовления собственных домашних средств по уходу за кожей. А это означало, что после обеда мы покорно выстроились в очередь, чтобы купить баночки кремов, лосьонов и мазей, которые обещали восстановить нам молодой цвет лица.

Потом все вернулись в автобус, чтобы еще час потрястись на кочках и добраться до крошечного домашнего магазинчика, которым управляли старые друзья Рагги. Пригнувшись, проходя через маленькую прихожую, я почувствовала затхлый запах и посмотрела направо, где заметила что-то белое в чаше с жидкостью ярко-красного цвета. Свежеотрубленная овечья голова. Из рогов вырезали пуговицы, а что делают с остальным, я не стала спрашивать.

Нам показали изделия ручной работы, такие вещи, как красивые войлочные шерстяные тапочки и резные пуговицы из овечьего рога. Нащупав клочок шерсти в кармане, я взглянула на Раггу. Она подняла бровь и указала под низкую полку в конце комнаты. Мой пульс участился.

Эта ферма была участником небольшого кооператива по обработке шерсти, который мало известен за пределами Исландии. Вместо того чтобы продавать свою шерсть компании Истекс, они все вместе собирают ее и отправляют в тот же самый шерстомойный цех, который использует Истекс, однако технология очистки их шерсти была иной.

Используется вода более низкой температуры, что позволяет сохранить больше натуральных жиров в шерсти. Подозреваю, что «Истекс» промывает волокна при высокой температуре воды, потому что там понимают, и, вероятно, вполне обоснованно, что основные покупатели пряжи не настолько очарованы запахом овец, как некоторые вязальщицы. Но надо признать, что такие слегка промытые волокна дают более нежное, мягкое ощущение, сохраняя при этом и естественный овечий аромат. Эти волокна затем сплетают в пряжу в стиле Plötulopi на заводе Истекс, и любой член кооператива может ее продавать.

Пряжа Plötulopi настолько соответствует вязанию из натуральных овечьих волокон, насколько это возможно. Это едва скрученные волокна, напоминающие пряди волос; обычно их вяжут в две нити. Сама по себе такая пряжа может быть ломкой и нежной, но стоит связать из нее одежду, как получится полотно прочное, как сталь. Остальная исландская пряжа представляет собой привычные нам мотки или клубки, но Plötulopi выходит прямо из чесальной машины в виде дисков или лепешек.

В тот день под прилавком у них нашлось всего несколько кипенно-белых лепешек. Остальные были серыми, шоколадно-коричневыми и относительно редкими угольно-черными. В другой комнате хранились большие сетчатые мешки с вычищенными, непрядеными ровницами для продажи. Довольная, как порывшаяся в помоях свинья, я вернулась в автобус и запихала свои сумки в багажный отсек. Справедливости ради я рассказала остальным, почему эта пряжа такая особенная, и не заграбастала ее всю для себя.

Солнце уже клонилось к закату, когда мы наконец остановились на ночлег в хостеле. До приземистого здания из шлакоблоков доносился раскатистый шум океана. Мы посмотрели в небо как раз вовремя, чтобы застать огромную радугу, непрерывную от гор до воды. Внутри большой радуги появилась вторая.

Свернувшись калачиком на узкой кровати, я хорошо выспалась в ту ночь. Со всех сторон меня окружали успокаивающие звуки хостела: открывающиеся и закрывающиеся двери, приглушенные голоса, шаги по линолеуму. Наши грязные сапоги были аккуратно выставлены в ряд на ковриках перед каждой дверью. Дождь барабанил по крыше всю ночь. Ветер все шумел и пыхтел, но ему не удалось сдуть наш домик.

На следующее утро за завтраком Хелен из Род-Айленда вбила себе в голову, что хочет покататься на одной из знаменитых исландских лошадей размером с пони. Она уже нашла все это на своем iPad. Точно знала название места, расписание, стоимость, в общем все. Ей просто нужно, чтобы помощница Рагги – Фанни – позвонила туда.

«Еще кто-нибудь хочет прокатиться верхом?» – прозвучал вопрос, когда Фанни достала телефон. Какого черта я подняла руку.

И вот наша небольшая группа забралась в автобус, и мы направились к конной ферме, до которой было всего несколько километров вверх по дороге. Для нас оседлали красивых маленьких исландских лошадок и привели их в конюшню, которая была чище, чем дома многих людей. Нас по очереди подводили к лошадям и помогали взобраться.

«Моя двигается! – закричала Нэнси со своей лошади. – Они что, должны двигаться?»

Отъехав всего на пару метров от сарая, Нэнси заявила, что с нее хватит: «Я еще не готова к такому!» И ей повезло, что она отказалась, потому что через несколько минут, как раз в окружении потрясающих пейзажей, кто-то совершил ошибку, предложив перейти на рысь. Так вот, у нормальных лошадей всего три аллюра: шаг, рысь и галоп. Но у исландских лошадей есть два дополнительных аллюра: tölt и skeið. И хотя tölt – якобы очень плавный и удобный аллюр, он также славится своим внезапным ускорением. И мы не собирались переходить на обычную рысь, нет. Мы перешли на tölt.

«Готовы?» И кто-то спереди подал команду. Моя лошадь дернулась, и я высоко подлетела в воздух, ноги выпали из стремян, а мой зад – из седла. Только каким-то чудом седло и стремена вернулись на место, чтобы встретить меня на пути вниз. Еще один прыжок, еще одно чудесное спасение, снова и снова, пока – слава Богу – мы не перешли на медленный шаг. Казалось, кроме меня никто не испытывал ни малейшего неудобства. Все расслаблено улыбались, вновь проживая детские мечты, как они едут на своих собственных пони к закату.

И конечно же, мне досталось животное с расстройством пищевого поведения. Все прочие лошади вышагивали неторопливой походкой, моя же останавливалась у каждого мало-мальски съедобного куста. Поначалу я делала, как мне было велено, и рывком одергивала ее, одновременно пришпоривая. Потом решила заключить с пони сделку. «Ладно, дружище, я позволю тебе есть эту дрянь, если пообещаешь не прикончить меня до конца поездки. Договорились?»

Видимо, пони все же прислушался, потому что спустя час и еще три внезапных и потенциально опасных tölt он благополучно доставил меня обратно в конюшню.

Но приключения того дня на этом не кончились. После небольшой остановки, чтобы забрать остальную часть группы, включая одного человека, который отказывался выходить из своей комнаты (здесь пригодились навыки Рагги как медсестры психиатрического отделения), мы все отправились в путь, на этот раз на какое-то отдаленное поле вверх по дороге. Там вокруг большого загона из грубо отесанных досок собрались местные жители. Они стояли и болтали, а в загоне сотни нервничающих овец недоумевали, что же будет дальше.

В летние месяцы в Исландии овцам разрешено бродить так далеко и так высоко, куда только могут завести их маленькие копытца. Но время летит быстро, вот уже наступает сентябрь, и фермерам необходимо разыскать и вернуть своих овец. Их окружают, гонят вниз по склонам и заводят в такие загоны размером не больше участка под дом. Каждую овцу идентифицируют по номеру на ушной бирке и отправляют обратно домой на зиму.

Эта ежегодная традиция собирать, сортировать и отправлять овец домой называется réttir, и именно поэтому мы были здесь. Нас не представили местным фермерам, мы просто подошли к загону, обменялись робкими улыбками и встали.

Изнаночные петли – для интровертов. Они требуют от вас полной сосредоточенности на самих себе, заставляя заглянуть внутрь, на свою обратную, а не внешнюю сторону.

Общая задача состояла в том, чтобы войти внутрь и начать ловить овец, что, уверяю вас, звучит гораздо проще, чем есть на самом деле. Нужно схватить овцу за рога, перекинуть ногу через ее спину, иногда опасно высокую, и крепко зажать между ног, чтобы прочитать номер на бирке, потом найти того, кто знает, чья это овца, и сопроводить упирающееся животное к этому загону.

Réttir – это для соседей, семьи и друзей. Наш туристический автобус был аномалией, спокойно встреченным вторжением в местный ритуал. Люди небольшими группами сидели на поручнях и разговаривали. Малышей подсаживали через ограду, родители прогуливались, держа их за ручку. Дети ловили барашков поменьше. Более опытные фермеры легко справлялись с этой задачей и часто показательно хватали лишь один рог и седлали овцу так быстро, что она не успевала понять, что произошло. Возможно, мы были чуть менее грациозны, но быстро сообразили, что к чему, и внесли свой вклад в общее дело.

Я вовсе не ждала с нетерпением этой части путешествия. И не хотела принимать участие в мероприятии, которое может нанести травмы животному. (Да, я ем мясо. И я осознаю свое лицемерие.) Но при ближайшем рассмотрении оказалось, что никаких травм и в помине нет. Это просто сортировка. Овцы не были жестокими или злыми, как и люди. Животные протестовали, мы гнули свое, но в конечном итоге все решалось миром.

Признаюсь, было неожиданно приятно общаться с животными подобным способом, прикасаться к «живой шерсти», глядя в глаза существу, которое эту самую шерсть отращивает.

Я перешла на овечек пониже, чтобы какая-нибудь большая овца не решила меня покатать на себе. А еще выбирала барашков с рогами, по той же причине, по которой выбирают велосипед с рулем, а не без него. Я быстро поняла, если не держать рога крепко обеими руками, то овцы будут мотать головой из стороны в сторону, утыкаясь рогами прямо мне в бедра.

Из-за ночного дождя земля была грязной и скользкой, и время от времени приходилось останавливаться, чтобы перевести дыхание. Кое-кто из нас уже успел упасть. «Мне очень-очень жаль», – говорила я одному особенно резвому молодому парнишке, поглаживая его по щеке. «Поверь, я лишь пытаюсь проводить тебя вон туда…» (Я показала пальцем, и клянусь, он посмотрел!) «Как только я это сделаю, тут же отстану». У них были очень умные глаза. Как будто они тоже оценивали нас, прикидывая, от кого получится с легкостью увернуться.

Эта сцена напоминала рекламу Исландии для туристов. Как по команде, верхом на лошадях появились прекрасная молодая девушка и ее не менее красивый отец, они начали катать на лошадях своих друзей. Группа одинаково красивых людей стояла у забора, lopapeysa за lopapeysa, как у взрослых, так и у детей. На самом деле эти ходячие рекламы были обычными местными овцеводами и их семьями. Одна высокая, стройная блондинка привлекла наше внимание. Она была умопомрачительно красива – точная копия Хайди Клум. Хелен из Род-Айленда даже прогулялась мимо нее, чтобы сфотографировать, и, вернувшись, доложила удовлетворенным шепотом: «Она накрашена!»

Мы слишком стеснялись подойти к этим людям, чтобы попросить разрешения рассмотреть их свитера поближе, поэтому объединили наши усилия и разбились на группы, чтобы тайком фотографировать разные свитера. «Ты сфотографируй перед кокетки, – договаривались мы, – а я обойду сзади и сфоткаю спинку». Таким образом в тот день с помощью нескольких фотоаппаратов нам удалось снять самые впечатляющие дизайны на этом показе мод.

Когда мероприятие подошло к концу, пришло время возвращать овец на их фермы. Некоторых погрузили в грузовики, но большинство из них отправились домой более привычным способом: фермер и его семья выстраивались в линию за воротами, формируя своего рода длинный туннель из людей, чтобы направить паническое бегство стада в нужную сторону. Затем отворяли ворота, и овцы выбегали, покачивая своими мохнатыми задами, направляемые людьми-овчарками.

Мы проследовали за последней группой пешком на соседнюю ферму, нас пригласили на вечеринку в честь réttir. Оказалось, что это ферма той семьи, которая приехала верхом на лошадях. Жена оказалась той самой точной копией Хайди Клум. Мы тащились по грязной подъездной дорожке вверх, мимо фермы к конюшне.

Едва мы зашли внутрь, как в нос ударил сногсшибательный запах. Не просто легкое недоразумение, а отвратительная полноценная вонь застоявшейся мочи. Ну это же конюшня, в конце концов.

Внутри все было подметено и прибрано, а поверх перегородок в пустых стойлах лежали доски, образуя импровизированные столы. Был накрыт фуршет: сыры, паштет из баранины, несколько видов салатов, пирожные с разноцветной веселенькой глазурью, все явно домашнего приготовления. Мы умирали с голоду.

В конце фуршета одна женщина вручила каждому из нас маленький бумажный стаканчик, в который налила немного знаменитого исландского мясного супа. В ярко-желтом бульоне плавало несколько нарезанных кубиками морковок и небольшой кусок баранины. Я понюхала его, но все, что смогла унюхать – это запах конюшни.

Нас охватила робость. Отдельные группы людей почти не общались друг с другом. По большей части мы кучковались своей разношерстной компашкой, потягивая суп, отгоняя мух от кусков торта. Позади меня, покачивалась на складном пластиковом стуле, седовласая женщина играла на аккордеоне жуткие мелодии.

Снаружи свет только начал тускнеть. Запах, пусть все еще ядовитый, был уже не так плох. Я была очарована происходящим древним ритуалом, некоторой потусторонностью того, где находилась и что испытывала. В этот момент мимо меня прошмыгнул сын-подросток псевдо-Хайди с айфоном в руке, из наушников хрипло завывал тяжелый металл.

На обратном пути к хостелу Рейнир свернул с главной дороги и снова поднялся на холм, к утренней конной ферме. Сразу за фермой был бассейн с минеральной водой, принадлежащий городской начальной школе. Рагга договорилась, чтобы его не закрыли на эту ночь, и теперь все это место было целиком в нашем распоряжении.

Гуськом, один за другим, мы зашли через боковую дверь в небольшую комнату. Дверь за мной закрылась, и глаза постепенно привыкли к тусклому свету. Я огляделась и тогда осознала, что произошло. Это ловушка. Тот миг, перед которым я так трепетала и содрогалась от страха, настал.

Единственный выход отсюда – раздеться донага.

Когда я впервые узнала об этом пункте программы, то категорически заявила: «Вот черт! Нет!», и даже пригрозила совсем отказаться от поездки. Моя подруга Сирилия, изящная как Одри Хепберн, пыталась убедить меня, что пусть это и на самом деле неловко, но не так уж плохо. Конечно! Для нее – не так уж и плохо! Но я из тех, кто ведет исключительно непубличный образ жизни. Даже перед врачом не люблю раздеваться.

Бассейны Исландии питаются из богатых минералами геотермальных источников. Чтобы сохранить воду чистой, при этом не загрязняя ее слишком большим количеством хлора, была разработана система, в соответствии с которой каждый обязан сначала отшкрябать-оттереть-отмыть каждую впадинку своего тела, прежде чем залезть в бассейн. В крупных учреждениях даже есть наблюдатель, которому платят за то, что он стоит там весь день, следит за водными процедурами, а если вы недостаточно усердно намылились, то незамедлительно выносит предупреждение. (Просто подумайте о нем в следующий раз, когда захотите пожаловаться на свою работу.)

Но это был крошечный бассейн, такого наблюдателя здесь не было, как не было и схемы, как в больших бассейнах в Рейкьявике, иллюстрирующей конкретные области, которым необходимо уделить особое внимание при отшкрябывании. Но нам все равно предстояло раздеться догола, выстроиться в очередь к двум душевым кабинкам в другом конце комнаты, пару раз нажать на дозатор мыла и помыться. И только тогда можно надеть купальные костюмы и отправиться в бассейн.

В этой комнате не было ни кабинок, ни занавесок, ни отдельных отсеков. Это было прямоугольное пространство из шлакоблоков, и в нем не было ничего, кроме крючков на стенах и продавленных деревянных скамеек вдоль трех стен. Спрятаться было негде.

Все остальные уже оккупировали любые мало-мальски потаенные места вдоль стен. С тяжелым вздохом капитуляции я положила свои вещи прямо посреди комнаты и сделала это. Сначала обувь, потом носки, продвигаясь все выше и выше, пока не сняла с себя всю одежду. Даже очки сняла, надеясь, что моя собственная близорукость волшебным образом распространится на всех остальных. Я абсолютно полностью разделась перед женщинами – подругами, студентами, поклонницами, почитателями, – которые заплатили денежки за Исландский Опыт Клары Паркс. Ну так получайте.

Мы все ступали очень осторожно, чтобы случайно не врезаться в кого-нибудь и чтобы это не создало неловкой ситуации. Было совсем непонятно, куда смотреть.

Я отвернулась в сторону, как раз вовремя, чтобы обозреть всех присутствующих. Но излишне старательно стала смотреть налево, а там – о божечки! – спиной ко мне стояла женщина, согнувшись пополам. Я тут же одернула себя и перевела взгляд строго вперед, стараясь просто смотреть прямо перед собой, стараясь не… Стоп, что это было – синяк или татуировка? И зачем я только сняла очки.

Осмелев от такого поступка или желая поскорее покончить со всем этим, я повела всю стаю в душ и нажала на красную кнопку. Легкий туман тепловатой воды брызнул откуда-то сверху. Я плескалась и мылилась, надраивала руки и ноги, чтобы всем стало совершенно очевидно, как тщательно я себя отшкрябала, а затем уступила место следующей. Которая, как и остальные в очереди, все это время была здесь, делая вид, что не смотрела, чем я там сейчас занималась.

Есть кое-что еще менее изящное, чем раздевание в комнате, полной женщин, – это надевание купальника на мокрое тело. Я неуклюже копошилась и спотыкалась, и чуть не уткнулась лицом в чье-то особенно пышное декольте, но наконец у меня получилось натянуть на себя купальник и завязать лямки. Это была кармическая месть за то, как я сегодня поступила с овцами. Меня схватили, пометили и отсортировали. Утратив последние остатки гордости, я направилась к бассейну.

Как оказалось, это стоило такого унижения. Мы погрузились в воду, дымящуюся от пара, нагретую из глубин самой земли, а угрюмые, покрытые снегом горы смотрели на нас сверху вниз. Вдалеке заходящее солнце окрасило ледник Snæfellsjökull в ярко-розовый цвет.

Кто-то оставил у бассейна надувной пляжный мяч. Рейнир, который все еще дулся из-за того, что наша единственная супружеская пара выставила его из мужской раздевалки, поднял его и бросил в Фанни. Она охнула, схватила мяч и нанесла ответный удар. Вскоре это переросло в полноценное водное поло. Дно бассейна было покрыто скользким минеральным илом, что делало любые передвижения непростым занятием. В основном мы по очереди излишне театрально выпрыгивали из воды, что, собственно, ни к чему не приводило.

Позже, тем же вечером, при свечах и за бокалами вина мы сравнивали синяки, которые начали проявляться на наших бедрах – подарки от рогов овец, с которыми мы бодались днем. Рагга вытащила кардиган и показала нам, как разрезает стик. Лу общалась по скайпу со своей кошкой, прочие обменивались друг с другом фотографиями свитеров на своих iPad. В соседней комнате по телевизору шел фильм «Бриолин» с исландскими субтитрами.

Мы дружно подпевали We Go Together, вязальщицы в одной комнате, исландцы – в другой.

Я огляделась и осознала, что только что произошло. Это ловушка. Тот миг, перед которым я так трепетала и содрогалась от страха, настал.

На следующее утро наша группа опять погрузилась в автобус и направилась на север, ландшафт вокруг напоминал поверхность луны. Мы объезжали зияющие выбоины и переезжали по мостам, которые становились все уже и уже, пока, наконец, не подъехали к такому мосту, который скорее можно встретить в клубе мини-гольфа, а не на дороге, построенной по официальным стандартам. Рейнир остановился на вершине и крикнул: «А теперь поплаваем!» На фоне наших воплей он объяснил, а Рагга перевела, что мост и правда слишком узок. И даже при желании нельзя открыть двери, чтобы можно было выйти.

Мы заходили в еще один продуктовый магазин и купили еще пряжи; надевали белые хлопчатобумажные перчатки в текстильном музее в городе Blönduós, чтобы прикоснуться к древней одежде, связанной вручную; продолжали набирать вес, поглощая масло; и добавили лебедей и сапсанов к нашему списку наблюдений за дикой природой. Со временем окружающая драматическая красота стала почти изнуряющей. Темнота приносила желанное облегчение от постоянной стимуляции ощущений.

Мы вернулись в Рейкьявик после захода солнца, фары нашего автобуса присоединились к нескольким другим, что Рагга идентифицировала как «дорожная пробка по-исландски». На следующий день все собрались за длинным столом на прощальный ужин. Пили вино, произносили сентиментальные тосты, обменивались электронными адресами и хрустели карамельной посыпкой на крем-брюле, но у Рагги был припасен для нас последний сюрприз. Возле ресторана нас ожидала целая вереница такси, чтобы отвезти в пригород, к церкви, где Рагга на протяжении нескольких лет вела вязальный кружок. В этот день там намечалось большое осеннее собрание, на которое нас пригласили, а я стала почетным гостем. Об этом событии даже сообщили по радио.

Когда мы приехали, комната была заполнена только наполовину. Наиболее общительные члены нашей группы незамедлительно ускакали прочь, чтобы завести разговоры в той очаровательно громкой, открытой манере всех американцев за границей. Я же, напротив, извинилась и скрылась в уборной, потому что всегда нервничаю перед публичными выступлениями. Беспокоюсь, что никто не придет или те немногие, кто все же придет, будут колоссально разочарованы.

Когда я, наконец, вернулась, комнату заполнили женщины. Здесь не было супермоделей в сапогах на высоких каблуках, реинкарнаций викингов в кроссовках Converse. Эти люди были более простыми, более реальными. Как старый добрый кружок по вязанию на моей родине. Спицы шевелились, в комнате стоял приглушенный гул голосов.

Я абсолютно полностью разделась перед другими женщинами: подругами, студентами, поклонницами, почитателями, – которые заплатили денежки за Исландский Опыт Клары Паркс. Ну так получайте.

Подчинившись команде Рагги «Давай, потуси!», я глубоко вздохнула и выбрала ближайший столик. Подошла, положила ладонь на спинку одного из пустых стульев и спросила: «Можно к вам присоединиться?»

Они растерянно переглянулись. Наконец их предводительница, тюремная надзирательница в черном кожаном пиджаке, посмотрела на меня и отрицательно покачала головой. Я отступила к следующему столу, где, также посовещавшись друг с другом, мне дали коллективный отрицательный ответ.

Я заметила Хелен из Род-Айленда, сидящую за столиком рядом. Она вязала сама по себе, а остальные просто не обращали на нее внимания. Подняв на меня глаза, она улыбнулась с вызовом, как бы говоря: «Если придется, буду сидеть здесь хоть всю ночь».

Все шло ужасно неправильно. Этот вечер должен был стать нашим межкультурным триумфом. Имея в своем распоряжении лишь универсальный язык вязания, мы должны были преодолеть культурный барьер, взяться за руки и распевать хором. Но в реальности это выглядело так, словно мы натолкнулись на нечто, чуждое нам. Я вернулась к столу Рагги за утешением.

Лотерея стал еще одним откровением. В Соединенных Штатах вручение выигрышей в лотерею на любом вязальном мероприятии похоже на телешоу. Все свистят, вопят и аплодируют призам и победителям. Но здесь, когда Рагга называла имена и раздавала призы – в основном копии DVD с ее уроками вязания, – быстро стало понятно, что только мы и производим хоть какой-то шум. Все остальные, казалось, были глубоко оскорблены тем, что их выделили из толпы, назвав по имени. Мы притихли и молились, чтобы не выбрали нас.

Но я все же встала со своего места и попробовала зайти на еще один круг, и мне удалось найти нескольких человек, которые были не против поболтать. Я познакомилась с пожилой женщиной, которая за тот вечер полностью связала пару варежек. С ней была внучка. Мы говорили про Ravelry и про известных красильщиков пряжи, и я бурно восторгалась, как здорово покупать пряжу в местных супермаркетах. Она терпеливо объяснила, что на самом деле так считают далеко все. Наличие дешевой пряжи в продуктовых магазинах вредит небольшим специализированным магазинам пряжи. Собственно, как это происходит и в Соединенных Штатах.

Позже той ночью я вспомнила о покрывале, которое надеялась связать из пряжи, купленной в супермаркете.

Я не повезу домой еще один незаконченный проект, чтобы добавить его к моей куче незаконченных проектов.

Планы на него уже уменьшились до прямоугольной накидки, так как ухабистые исландские дороги убедили мой желудок, что необходимо вязать ряды покороче, а взгляд направлять ровно на горизонт. Теперь я полна решимости довязать это – независимо от того, что получится в итоге. Не везти же домой еще один незаконченных проектов. Если это символ моего пребывания в Исландии, то он должен быть закончен в Исландии. Я решила запихать как можно больше рядов в эту штуку, как можно больше опыта и полученных уроков, прежде чем закрыть петли, сунуть ключи под дверь квартиры и сесть на автобус до аэропорта. Хотела, чтобы мой отъезд был пропитан символизмом.

Церковные колокола прозвонили последнее пятнадцатиминутное предупреждение, когда я как раз возилась, закрывая последний ряд петель. Хоть я и вязала в две нити, чтобы было быстрее, но мне едва удалось израсходовать даже один моток пряжи. Что же делать с остатками? Skyr закончился, я вылила весь Mjölk до последней капли в свой стакан. Но тут столкнулась с дилеммой. Мои сумки уже были набиты доверху пряжей Plötulopi, которой хватит не на один свитер. Можно было засунуть туда либо накидку, либо остатки пряжи. Но не все вместе.

Рагга уехала на какой-то концерт в Штаты, и мне было неловко просто оставить свою пряжу на пороге ее дома. После непродолжительных колебаний я расстегнула одну из диванных подушек и засунула пряжу внутрь. Я как раз успела схватить свои сумки и побежать на автобус. Но мне нравится думать, что частичка меня остается в этой квартире, ожидая приезда следующей вязальщицы.

Когда вы впервые касаетесь исландской шерсти, может показаться, что она колючая, даже неприятная. Так и исландцы, кажется, обладают мягкими и колючими сторонами характера: то, что они демонстрируют посторонним, и то, что открывают друг другу.

В Исландии колючее становится мягким, а тьма – светом. Это место контрастов. Где много овец и мало слов, где перспективы туманны и земля вздымается свежей лавой, где грузовики ездят на метане из мусора, а семейные древа раскинулись на тысячу лет. Выбери любой город, и половина его жителей будут родственниками, а большинство хотя бы раз видели друг друга голыми в местном бассейне.

Слишком сложно для полного погружения. Но со временем, если окунуться в нее поглубже и подольше, Исландия просачивается внутрь тебя капля за каплей, и заставляет жаждать большего.

Благородное руно и жареное тесто

Уэст-Френдшип, Мэриленд

После долгой зимы в штате Мэн поездка в Мэриленд в первые выходные мая всегда становится шоком. Воздух такой теплый и сладкий, деревья давно зеленые, кизил уже отцветает. Я лечу через Даллес, неудобный аэропорт Вашингтона, это неотъемлемая часть ритуала. Каждый раз вспоминаю здесь мадам Герель, учительницу истории искусств, которая в старших классах впервые познакомила меня с этой архитектурной достопримечательностью. Вспоминаю бабушку и дедушку, которые жили неподалеку и возмущались этим уродством, когда его внезапно забабахали прямиком у черта на куличках в 1962 году. И последнее, но не менее важное: Даллес дает возможность насладиться приятной долгой поездкой на север к городу Фредерик, а затем на восток, через все более аутентичный сельский пейзаж – к ярмарочной площади округа Говард и Мэрилендскому фестивалю овец и шерсти.

Есть фестивали и постарше, но лишь немногие фестивали шерсти считаются такими же легендарными, как шоу в Мэриленде. Он появился в 1973 году, тогда это был однодневный фестиваль овец и шерстяных изделий в округе Кэрролл, и его посетили лишь 1500 человек. Вскоре фестиваль превратился в двухдневное мероприятие, а к 1980 году перерос свою родину, и его перенесли на ярмарочную площадь округа Говард в город Уэст-Френдшип, всего в получасе езды к западу от Балтимора.

Вход всегда был бесплатным, финансирование обеспечивала Мэрилендская ассоциация овцеводов, а дополнительную поддержку оказывал государственный совет сельскохозяйственных ярмарок. И это первый и самый важный показатель того, что мероприятие, хотя важнейшая его часть – розничная торговля, прежде всего сохраняет традиции сельского хозяйства. Будь то выставочный манеж или ближайший амбар, овцы – вот главная гордость Мэрилендского фестиваля. В фестивальные выходные их собирается более 600. Тут можно увидеть и молодых людей, ухаживающих за овцами или показывающих своих овец, внимательно слушающих судей, гордо прикалывающих свои с трудом завоеванные ленточки к задним карманам джинсов. Люди приезжают поучиться на мастер-классах пастухов, посмотреть демонстрации стрижки, узнать о новейших, лучших методах животноводства.

Здесь, по сути, прославляется культура овцеводства и шерсти, опыт передается от поколения к поколению.

Фестивальная площадка оживает в пятницу – установка павильонов, овцы и товары выгружаются из фургонов и трейлеров. Кто-то идет к одной из более чем сорока мастерских для пастухов или на мастер-классы по валянию шерсти, которые начались в среду и продлятся до субботы. Люди приезжают пораньше, чтобы узнать обо всем, начиная от ручного чесания и валяния шерсти до основ пастушьего дела и способов определения того, не наступила ли пора проглистогонить овец.

Хотя ворота никогда не запираются, фестиваль официально открывается только в субботу утром. На рассвете на сонной двухполосной дороге появляются полицейские и бойскауты. За последние годы фестиваль настолько вырос, что для регулировки движения полицейские округа Говард выходят в полном облачении. В самый разгар субботней утренней давки на главной площади движение по автостраде замедляется почти на три километра до ближайшего съезда.

Но после съезда с главной дороги регулировку перенимают бойскауты – в своих свежевыглаженных мундирах, размахивая оранжевыми сигнальными флажками, они выглядят восхитительно серьезными, ну или слегка ошеломленными. Их задача – убедить десятки тысяч водителей припарковаться аккуратными рядами на огромном поле, которое было скошено всего несколько дней назад. За час до начала мероприятия машины уже заезжают внутрь непрекращающимся потоком, люди направляются к воротам, воздух густеет от запаха баранины на гриле.

Помимо фермеров, демонстрирующих своих овец, в шести амбарах и четырех выставочных залах, разбросанных по полям и парковкам, разместились более 250 торговцев. Большинство продают пряжу, шерсть, книги о текстиле, инструменты и даже красильные заводы, но не все поставщики напрямую связаны с овцами или шерстью. Вот человек в комбинезоне, который уже много лет делает и продает метлы. Или пара, которая специализируется на старинном гостиничном серебре. Или жуткий парень, торгующий охотничьими ножами. Кто попадает на ярмарку и как комитет, состоящий из добровольцев, принимает решение об этом – окутано тайной.

Одно можно сказать наверняка: если кому и удастся получить торговое место в Мэриленде, он его не бросит ни за что на свете. Это похоже на совместное проживание с незнакомцами в одной квартире в Верхнем Вест-Сайде Нью-Йорка из-за высокой стоимости аренды.

Эту торговую точку учитывают при распределении наследства. «У него осталась жена, – гласил некролог, – двое сыновей, двое внуков и торговая палатка в главном выставочном зале Мэрилендского фестиваля овец и шерсти».

Ранние пташки уже проскользнули внутрь и осматривают товар, изучая все прилавки и время от времени подначивая продавцов открыться пораньше. Как песок на пляже, очереди у продавцов слегка меняются каждый год. Когда я только начала приезжать сюда, у прилавка the Fold собирались по сто человек. А десять лет спустя у занимающейся ручным окрашиванием шерсти Miss Babs и гончарной Jennie the Potter разбирали все полностью уже к десяти утра. Всегда выстраивается очередь перед киоском 4H за футболками и прочими фестивальными сувенирами – и всегда, всегда выстраивается еще одна очередь перед женскими туалетами. Кажется, что эти очереди подпитываются сами по себе. Мы замечали очередь и тут же становились в нее, даже не проверяя, куда она идет. Разве могут все эти люди ошибаться? Нигде более человеческий стадный инстинкт не проявляется так явно, как на празднике овец и шерсти – а в особенности в Мэриленде.

По громкой связи неизменно звучит череда объявлений. Все эти годы их произносит один и тот же человек, его безучастная манера речи никогда не меняется. Он трижды обматерил владельца синего Ford Taurus с номерным знаком штата Мэриленд за то, что тот оставил в машине собаку. «Если вы не вернетесь к своей машине НЕМЕДЛЕННО, – он отчетливо чеканит каждый слог последнего слова, – у полиции округа Говард не останется иного выбора, кроме как освободить животное любыми доступными способами». Через минуту уже звучит объявление о потерявшемся ребенке. Вы удивитесь, узнав, сколько ответственных родителей теряют своих детей на этих ярмарочных площадках. Иногда это объявления о потерявшемся муже или о соревновании пастушьих собак, которое вот-вот начнется. Всегда один и тот же голос, низкий и медленный, переходящий от бодрого к яростному, как того требует текст.

Те, кто простоял в очереди за охапками пряжи час, два часа, наконец отходят от касс с триумфом. «Что у тебя?» – звучит вместо приветствия. «Я ухватила три мотка Zombie Grandma», – говорит одна. Другая в ответ демонстрирует клубок чего-то под названием Skanky Hag[19] в эксклюзивном оттенке Formica Puppy. Красильщики пряжи чем-то напоминают микропивоварни, когда дело доходит до названий. Чем абсурднее, тем лучше.

Фотографии тут же загружаются в интернет. Разные истории ходят по кругу. У кого самая длинная очередь? Кто самый удачливый продавец в этом году?

Планируются грандиозные проекты, придумываются отговорки, вынашиваются схемы, свитера в огромных количествах запихиваются в и без того пухлые сумки.

Вскоре у нас не хватает рук, чтобы удержать все покупки, и начинаются прогулки позора. Я говорю «прогулки» во множественном числе, потому что почти каждый, кто впервые приезжает в Мэриленд, вернется к своей машине не один раз. На парковке мы улыбаемся и киваем друг другу, это невысказанное «И ты, да?» сообщников по преступлению.

По возвращении на ярмарочную площадь общий темп вскоре замедляется до прогулочного. Попасть куда-либо быстро становится невозможным. Войти в амбар – все равно что быть проглоченным дождевым червем. Лучше всего отдаться естественному течению его пищеварительного тракта, зная, что в конце концов вас вытолкнут с другой стороны. Ноги начинают действовать независимо от головы. Глаза мечутся туда-сюда, ошеломленные, но еще пытающиеся охватить все, а ноги, так и не получив сигнал остановиться, несут вперед, амбар за амбаром. Мы похожи на детей в едущей машине, которые вертят головами по сторонам, но не перестают смотреть. Натыкаемся друг на друга. Детские коляски делают территорию ярмарки еще более опасной (это одна из причин надеть обувь с закрытым носком).

Мы замечали очередь и тут же становились в нее, даже не проверяя, куда она идет. Разве могут все эти люди ошибаться?

Тем временем естественные муки голода заглушаются видом других людей, которые едят, запахом пищи, готовящейся вокруг. К одиннадцати утра мы внезапно проголодались и уже готовы провести целый час в очереди за обедом.

Нигде больше понятие разумного питания не бывает настолько широким, как на Мэрилендском фестивале овец и шерсти. И вам бы лучше любить баранину, потому что это все, что можно тут найти. Колбаски из баранины, шашлыки из баранины, гирос из баранины, чили с бараниной и тушеная баранина. Если в меню и есть какое-то мясо, то это точно мясо овцы. Единственное исключение – это продавец в главном здании, которому сходит с рук продажа какого-то мяса неизвестного происхождения в виде фарша и пирожков.

Мэриленд – это место, где сублимированный зеленый лук считается овощем, здесь я впервые попробовала кексы Twinkie во фритюре, и здесь ведро лоснящейся картошки фри, обильно сдобренной плавленым сыром Velveeta, вполне сойдет за обед. Нужен перекус? Возьмите пакетик с орешками в карамели у парня, стоящего у главного амбара. Не пугайтесь, если ваш рожок ванильного мягкого мороженого так долго сохраняет свою форму даже после таяния.

А может, вы хотите фанел-кейк? Это жареное тесто, облитое чем-то клубничным и липким и посыпанное сахарной пудрой, считается одной из традиций фестиваля. Только надо успеть съесть его до того, как жир застынет. Что происходит в Мэриленде – остается в Мэриленде, но это не касается еды, которая останется в ваших артериях навечно.

В прошлом году один смелый новичок умудрился проскользнуть на ярмарку со свежими мексиканскими тамале – и даже, ох! – вегетарианскими тамале с грибами шиитаке и капустой. А на гарнир можно было выбрать салат из капусты, маринованной в лайме. И в салате не было майонеза, только овощи. Эта новость распространилась со скоростью лесного пожара. Дело спорилось. Очередь росла. И как раз в тот момент, когда мы перекраивали наши представления о том, чего теперь можно ожидать на фестивале, организаторы уловили ветер перемен и прикрыли лавочку. Продавцу велели оставить все эти вегетарианские штучки дома. Это же фестиваль овец и шерсти, и здесь должны продавать только тамале с бараниной, без исключений. Посмотрим, разрешат ли им вернуться.

Во время обеда столы, как и скамейки, пользуются повышенным спросом. Вскоре люди расползаются повсюду, где есть тень. Как голуби, мы выстраиваемся под крышами вдоль амбаров. Мы кучкуемся в тенистых местах под деревьями. В некоторые годы жара становится невыносимой – однажды температура перевалила за тридцать градусов. Стоя в амбаре, наполненном шерстью, бок о бок, как сельди в бочке, легко задаться вопросом, а не сошел ли ты с ума. Но в другие годы приятный ветерок средних широт развевал флаги.

К полудню толпа, крахмал и сахар начинают пагубно сказываться даже на самых стойких и здоровых. Мы искусственно тупеем, становимся неспособными ясно мыслить или принимать мудрые решения. Продавцы любят это время дня. Остатки очередей переключаются на мороженое, газировку или растворимый кофе в пластиковых стаканчиках – все что угодно, где есть сахар или кофеин, которые, как мы ошибочно полагаем, дадут нам больше энергии.

Когда наступает ступор, я иду за помощью к животным. Вот где я могу прикоснуться к живой шерсти. И это не просто один или два экземпляра разных пород, а в общей сложности обычно представители до сорока пород – полный спектр от пушистых белоснежных тонкошерстых до кудрявых длинношерстных и аборигенных грубошерстных овец. Их блеяние превращается в развлечение, пронзительная настойчивость ягненка или глубокая гортанная отрыжка барана породы ромни. Один за другим мы все начинаем им подражать.

Овцы здесь для того, чтобы их продемонстрировать, оценить и продать. Как правило, им слишком жарко, они нервничают, но не обращают внимания на людскую возню, их не впечатляет количество мотков, которые вы купили, или голубая лента за флис коридейл,[20] которую вам удалось заполучить на шоу по продаже флиса. И твое сожаление по поводу последней порции картофеля фри останется совершенно незамеченным. Именно поэтому хлев с овцами – это прекрасное место.

Более общительные овцы будут подходить ко всем протянутым пальцам, принюхиваясь, чтобы понять, есть ли какое-нибудь угощение. Иногда они даже прислоняются к воротам, чтобы можно было почесать им щеки. Здесь вы общаетесь с другими людьми, которые пришли за тем же утешением. Посещение хлева с овцами восстанавливает веру и чувство порядка в мире.

В более тихих амбарах глаза уже способны рассмотреть, во что одеты собратья по фестивалю. Такие мероприятия, как в Мэриленде, дают нам редкую, столь необходимую возможность показать свою работу коллегам, которые ее оценят. Единственная проблема – это климат. Это же Мэриленд, в мае носить вязаный свитер – глупо. Те, кто не вяжет легкие топы из хлопка или льна, предпочтут вместо этого украсить свои плечи платком или шалью. Некоторые самые потрясающие кружева, которые я когда-либо видела, встречались мне именно на Мэрилендском фестивале овец и шерсти.

На ярмарке любой вязаный предмет одежды – отличный повод для разговора. Легкое похлопывание по плечу: «Простите, что это за шаль?» – неизбежно приводит к дружеской беседе с незнакомцем. Такие знакомства за пределами ярмарочной площади немного рискованны. Однажды я до смерти напугала женщину в местном мексиканском ресторанчике, когда коснулась ее рукава и сказала: «Это же O-Wool Balance! Моя любимая пряжа!»

Мы похожи на детей в едущей машине, которые вертят головами по сторонам, но не отводят взгляд.

Мэриленд – это долгий путь из Мэна ради двух дней. Это слишком большие расходы на мероприятие, которое очень мало меняется из года в год. Но все же я всегда приезжаю. Мои бабушка и дедушка жили в Мэриленде, сразу за рекой Потомак, недалеко от Вашингтона. У них был крошечный сказочный домик, скрытый в лесу, со всех сторон окруженный застройкой. После их смерти домик тут же снесли, чтобы включить участок в прибрежный курорт и мини-город стоимостью четыре миллиарда долларов. Мы все были убиты горем. У меня осталось ощущение, что не все дела здесь завершены, и ярмарка дает мне повод возвращаться сюда снова и снова. Каждый раз я встречаю здесь все новых призраков прошлого и покидаю это место более свободной, умиротворенной.

Мне ярмарка помогла бороться с призраками, но она породила и множество своих собственных. К началу 2000-х полиции округа Говард приходилось регулировать толпы из более чем 70 000 посетителей фестиваля. При таком большом людском притоке было только вопросом времени, когда начнутся неприятности – что и случилось в 2008 году.

Моя книга «The Knitter’s Book of Yarn» была только что опубликована, и у меня возникла блестящая идея – выставить один экземпляр этой книги в киоске продавца пряжи, который, собственно, и предоставил пряжу для него. Это была шаль Optic Waves, шедевр из оранжевого и желтого мохера ручного крашения. Узор представлял собой обычный павлиний хвост, но пряжа придала шали вес и тепло спящего мейн-куна.

Всего через несколько минут после открытия шоу в субботу утром я услышала голос диктора по громкой связи. «Если кто-нибудь нашел оранжевую шаль, оранжевую шаль, пожалуйста, верните ее в магазин пряжи Brooks Farm Yarn. Повторяю, оранжевую шаль…» Внутри меня что-то оборвалось. Не прошло и двух минут, как шаль вывесили на прилавке, и кто-то уже снял ее с вешалки и унес.

Позже тем же вечером из нескольких киосков в главном здании и соседних амбарах украли товары на сотни долларов. Кассовые аппараты взломали и открыли все загоны для коз и овец. К счастью, все животные были в безопасности, их удалось поймать и вернуть к утру воскресенья, но чары были разрушены. С тех пор полиции на ярмарке стало несоизмеримо больше.

Мне хотелось бы думать, что мы вязальщицы не такие, что наши встречи – это нечто священное и безопасное. Однако печальная истина заключается в том, что мы таковыми не являемся. Вот так Мэриленд помог мне вырасти. Это был тот самый дверной косяк, на котором я отмечала собственный прогресс. В свой первый Мэриленд я приехала, не зная ни души, возвращалась к своей машине гораздо чаще, чем мне хотелось бы признать. Ела в одиночестве, остановилась в каком-то захудалом мотеле в Колумбии, где просовывала администратору свою кредитную карточку через щель в пуленепробиваемом стекле.

Когда наступает ступор, я иду за помощью к животным. Вот где я могу прикоснуться к живой шерсти.

Затем, в 2003 году, читатели Knitter’s Review начали собираться в субботу в обеденное время прямо у главных ворот. Мы соотносили лица с именами в интернете. Сделали виртуальную дружбу реальной. Знакомили друг друга с супругами и прочими значимыми людьми – шерпами, которых захватили с собой, чтобы помогали донести покупки до машин.

Дразнили друг друга своими шерстяными находками, по очереди говоря: «Подожди, где ты это нашла?!»

Мы приезжали отовсюду. Шели из Нью-Йорка, сейчас живет в Орегоне. Дженнифер из Вирджинии. Марта из Филадельфии. Бет, кажется, каждый год жила в новом месте. И я – из штата Мэн. Мэриленд стал тем ежегодным весенним сбором, который мы не пропускаем. Это точка соприкосновения, встреча бывших одноклассников – даже если нам нечего рассказать, чтобы почтить нашу дружбу и следить за течением времени, – и это все в таком месте, которое отражает общую любовь к шерсти.

А фестиваль? То, что начиналось как выставка, чтобы познакомить людей с овцами и продукцией овцеводства, остается тем же самым фестивалем, организуемым исключительно на волонтерских началах, только гораздо большего масштаба. Многое из того, что составляло основу этих ранних ярмарок, – продажа шерсти, прядение и ткачество, жареный ягненок и даже коронация королевы ягнят и шерсти – продолжается и сегодня.

Пожалуй, лучшее в Мэрилендском фестивале овец и шерсти – это то, что он длится два дня, а не один. Тем, кто приезжает лишь на день, приходится постараться пережить все сразу – истерию, беготню, оцепенение. Но, растянутый на два дня, он становится чем-то совершенно иным – глубоким, спокойным и непреложным обрядом весны.

Счастье в Лавленде

Interweave зовет

Стоит лишь упомянуть Лавленд, любой, кто занимается шерстяным рукоделием, ну по крайней мере интересовался этим с 1975 до 2014 года, скорее всего скажет одно: Interweave.[21] На протяжении почти тридцати лет этот тихий городок на восточных склонах Скалистых гор Колорадо был домом для одного из самых влиятельных издательств текстильного мира – Interweave Press.

Как гласит история, в 1975 году молодая Линда Лигон оставила преподавание английского языка в средней школе, чтобы стать домохозяйкой и заботиться о своих трех детях. Сидя за кухонным столом, имея доход в виде пенсии учителя в 1500 долларов, она запустила абсолютно новое издание для ткачей.

Это был идеальный брак двух ее страстей – ткачества и писательства. Линда отправила свой первый выпуск Interweave друзьям, родственникам, членам региональных гильдий, ткацким предприятиям, которые в то время только выходили на рынок, и всем, кто, как она думала, будет заинтересован. Когда люди стали посылать ей деньги и начали поступать заявки на подписку, она поняла, что у ее мечты есть шанс. С завидным упорством Линда сделала из Interweave ежеквартальный журнал, который теперь известен как Handwoven. Четыре года спустя появился Spin-Off, затем The Herb Companion, Interweave Knits и Beadwork, не говоря уже о сотнях книг.

Успех Линды зависел от простой истины: чем уже тематическая ниша, тем более страстной и преданной будет читательская аудитория. Она часто использовала эту страсть в качестве валюты для получения контента, организуя конкурсы рассказов для журналов. Эта валюта распространялась и на внутренние компании, где сотрудники часто брались за дополнительные проекты только из любви к ремеслу – например, так она убедила Дебору Робсон редактировать новый журнал Spin-Off в дополнение к работе в качестве редактора книг, выпускаемых издательством. Притягательная сила самой Линды и той среды, которую она создала, была такова, что люди редко говорили «нет».

Давно переросшая свою кухню, Линда перенесла офис в дом в викторианском стиле на Вашингтон-авеню, 306, недалеко от крошечного старого центра Лавленда. Там компания росла, штат постоянно расширялся, пока в 1990 году она не купила историческое здание Первого национального банка на Четвертой улице – главной улице старого Лавленда. Но и этого оказалось мало, и вскоре они расширились, заняв здания через дорогу и по соседству, а потом открыв дополнительные офисы в Нью-Йорке, Бостоне и Филадельфии.

Когда Линда продала Interweave медиахолдингу Aspire Media в 2005 году, в компании было семьдесят сотрудников и она оценивалась в 14 миллионов долларов. Вскоре после этой сделки меня пригласила в Лавленд тогдашний президент и издатель Мэрилин Мерфи. Ее приглашение было простым: «Не хочешь приехать в гости? Мы оплатим дорогу и проживание. Что думаешь?»

Для вязальщицы приглашение в Лавленд равносильно приглашению в Мемфис для начинающего кантри-музыканта. Это могло означать, что грядут большие события. Я предположила, что вот оно! Я вот-вот отправлюсь в поездку, результатом которой станет заявление для прессы, грандиозное объявление. Они хотят купить Knitter’s Review за неслыханную сумму, которая обеспечила бы мне безбедное существование до конца жизни. Они предложат мне какою-то потрясающую редакторскую должность, что означало бы еще больше денег, экзотические путешествия и пожизненный бесплатный запас стикеров. Чтобы сохранить эффект «ВОТ ЭТО ДА!» для пресс-релиза, я никому не стала рассказывать об этой поездке.

Прилетела в Денвер уже затемно, взяла напрокат машину и проехала больше восьмидесяти километров на север до Лавленда. Муж Линды когда-то обустроил нижний этаж того первого викторианского дома для собственного пользования. Верхний этаж был переоборудован в квартиру для посетителей Interweave. В первую ночь все это было в моем распоряжении.

Когда я приехала, в доме было темно. Пока я вытаскивала ключ из-под коврика у двери, у меня мурашки побежали. Я держала в руке ключ от оригинального здания Interweave, поднималась по лестнице, по которой ходили первые редакторы Interweave, в комнаты, где работали первые сотрудники Interweave. Здесь пахло плесенью, но это была плесень Interweave, и все, о чем я могла думать, убирая свои вещи в одну из двух гостевых спален, было «как романтично».

На следующее утро я проснулась рано и надела тот единственный более-менее подходящий для такого случая пиджак, который у меня все еще был, уравновесив его футболкой с надписью «Knit happens».

Выпила чашку чая, который слегка отдавал плесенью, и пошла на встречу.

Дом находился в старом квартале, где большинство зданий было построено в начале 1900-х годов. Я прошла мимо аккуратных деревьев, лужаек и живых изгородей, затем свернула налево на главную улицу и прошла еще несколько кварталов до старого центра Лавленда, очаровательного музея архитектуры 1930-х годов. Широкие тротуары и плоские кирпичные фасады иногда прерывались гладкими витринами из зеркального стекла 1960-х годов с вывеской «Сдается». «Вот оно!», – думала я, снова и снова прокручивая в голове историю, которую стала бы пересказывать своим праправнучатым племянникам, если бы они спросили, откуда взялось семейное состояние.

Вскоре я уже стояла перед старым зданием Первого национального банка, построенным в 1928 году. Его белый фасад в стиле ренессанс выглядел впечатляюще и незыблемо, именно так рисуют здания банков в детских книгах.

Открыв двери, я вошла внутрь.

«Я пришла на встречу с Мэрилин Мерфи», – сообщила я женщине за стойкой администратора, при этом чувствуя себя одновременно до смерти перепуганной и осмелевшей от того, что познакомлюсь с такой важной персоной. В ожидании я стала разглядывать балкон второго этажа, который был со всех сторон. Там были кабинки, столы, люди. Люди Interweave.

Конечно, для менее просвещенных посетителей это выглядело как обычный офис. Но здесь работали люди, чьи публикации я знала и ценила. Для меня любой, кого я встречала в тот день, был самым счастливым человеком в мире только потому, что работал там.

Появилась высокая, элегантная Мэрилин, одетая в безупречное совершенство ручной работы, что, собственно, было естественно для президента издательства, связанного с текстильной отраслью. Вокруг ее шеи идеальными складками ниспадал щедро украшенный кружевной шарф – окрашенный корой и веточками, сотканный на ручном ткацком станке, как я предположила, какими-то мастерами из отдаленной деревушки в Перу. Меня тут же прошиб пот. Мы пожали друг другу руки, обменялись несколькими словами и вместе поднялись по центральной лестнице.

Она провела меня в свой кабинет, который в тот момент казался сказочно величественным, как президентский люкс.

Оглядываясь назад, я мало что могу вспомнить о нем, за исключением того, что там было несколько окон и все они выходили на Четвертую улицу. Затем мы вошли в соседний кабинет Клэя Холла, который совсем недавно, если мне не изменяет память, покинула Линда. Это был новый владелец Interweave, 25-летний ветеран издательского дела из Бозмена, штат Монтана, который специализировался на приобретении и развитии того, что он называл «любительскими изданиями».

На мой взгляд, его кабинет был минималистичным, но еще более люксовым, стулья специально стояли так, чтобы стол казался настолько большим и впечатляющим, насколько это возможно. Весь декор офиса мог бы состоять из рыбы или парусной лодки, которые были основными предметами интереса Клэя. Он поспешил заметить, что после приобретения издательства его научили вязать. Это был неплохой пиар, хотя сомневаюсь, что он продвинулся далее квадратика платочной вязкой, прежде чем отложить его в сторону и вернуться к своим сделкам.

Сначала была встреча с сотрудниками Interweave Knits, которые собрались в комнате с единственной целью – встретиться со мной. Мэрилин представила нас друг другу и ушла. Поначалу мы неловко поболтали о том о сем, но толком никто не знал, какова цель этой встречи. Я спросила о смене владельца, и они разоткровенничались. Люди в компании были настроены оптимистично, но все же нервничали по поводу своего будущего. По-видимому, Клэй был изначально честен со всеми: его пятилетний план состоял в том, чтобы откормить теленка и продать его – вперед и с песней. Это означало больше возможностей, но и больше проектов, больше журналов, больше работы. Почему-то слова «работай ради любви к ремеслу» звучат совсем иначе, когда их произносит кто-то из частной инвестиционной компании. Нацеленность на прибыль стала слишком очевидной.

Когда собрание закончилось, Энн Бадд предложила помыть мою кружку. В то время Энн была главным редактором журнала Interweave Knits и написала несколько книг, которые уже имелись в моей библиотечке и были зачитаны до дыр. Ну нельзя, чтобы сама Энн Бадд мыла за тобой посуду, и я тут же сообщила ей об этом. И настояла, что сама отнесу посуду на кухню. Она пошла со мной, потом показала пальцем и сказала: «Засунь туда». Она насмешливо улыбнулась: «Теперь можешь рассказать своим читателям, что сама Энн Бадд сказала тебе, куда это можно засунуть».

Вскоре наступило время обеда. Клэй, Линда и я направились через дорогу в самый обычный дорогущий ресторан, как это обычно бывает при проведении очень важной деловой встречи.

Они сидели по одну сторону накрытого накрахмаленной белой скатертью стола, я – по другую. «Вот оно», – подумала я. Сейчас они зададут тот самый вопрос и назовут сумму, которую необходимо как следует обмозговать – о, как мудро! – прежде чем согласиться.

Пока Клэй поглощал панини, а Линда без особых усилий опустошила тарелку супа, я заказала салат, который не прожевала бы и за девять месяцев. Мы еще немного поболтали. Клэй рассказал о своей новой яхте. У него были очень располагающие манеры, и говорил он медленно, со старым добрым южным акцентом, растягивая слова. Линда не сводила с меня глаз, ее губы были плотно сжаты в улыбке, которая заставляла нервничать все сильнее. Она была дружелюбна и умна, но понять, что у нее на уме, было невозможно.

Мы вернулись в здание банка, встретились с Мэрилин и направились в большую комнату для совещаний, где уже собрались Энн, Линда и другие. На этот раз они хотели поговорить о книгах. Как ребенок, которого пригласили на Северный полюс, чтобы выбрать себе рождественские подарки, я выдавала идею за идеей. Начала со своей самой большой мечты – написать большую прекрасную книгу, всю целиком только о пряже.

«У нас такая уже есть», – сказала Линда, указывая на скоросшиватель с тремя кольцами на книжной полке позади меня. Это была книга о пряже для ткачей. Она плохо продавалась. «Что еще можете предложить?»

«Я думаю, что будет спрос на книгу о творческих возможностях, где я могла бы описать вдохновляющих, успешных людей в нашей отрасли и показать пространство, где они творят. Например, Линда, тот деревянный кухонный стол, за которым ты основала Interweave.

Она посмотрела на меня. «Если не ошибаюсь, мы на том столе свинью закололи…»

«Или ты, Энн?»

«Ну, у меня это будет занавеска для душа, – ответила она. – Мне лучше всего думается в душе».

Для меня любой, кто встречался мне в тот день, был самым счастливым человеком в мире, только потому что работал там.

На шестой или около того идее Линда меня прервала: «Откуда ты берешь все эти идеи? Они просто приходят к тебе в голову?» Ее улыбка оставалась такой же непроницаемой, как и во время обеда. Я не могла определить, была ли она впечатлена или спросила просто из вежливости. А может тайно замышляла проникнуть сегодня вечером в мою квартиру и порубить меня на мелкие кусочки?

К концу встречи каким-то образом было принято решение, что моей первой книгой с ними должна стать небольшая книга в черно-белой мягкой обложке о проклятии «любовного свитера».

В этой книге будет представлено собрание личных историй от известных вязальщиц, либо доказывающих, либо опровергающих вековое суеверие, что вязание для любимого человека, до того как вы поженитесь, может превратиться в проклятие отношений. Поскольку любая книга по вязанию должна включать в себя схемы изделий, здесь будут очаровательные свитера для плюшевых мишек, разработанные знаменитыми вязальщицами. Честно говоря, это не был оптимальный вариант для моей книги, и не запасной вариант, и даже не запасной вариант запасного варианта. Но все же казалось, что моя давняя мечта написать книгу наконец-то осуществится. Мы доработаем детали, когда я вернусь домой.

Обратно в квартиру я плыла на облаке, уставшая и ликующая от того, что только что произошло. Ведь это еще не все! В тот вечер у меня был запланирован ужин с президентом Interweave, и, конечно же, именно тогда она должна будет сделать мне то предложение, из-за которого меня пригласили в Лавленд и на которое я отвечу согласием. А завтра с триумфом я полечу домой. В предвкушении праздника я позвонила в авиакомпанию и обналичила 20 000 миль для постоянных пассажиров за повышение класса обслуживания. Казалось вполне уместным лететь домой первым классом вместе с другими преуспевающими бизнесменами, ведь все шло так гладко.

Вечером мы отправились в другой шикарный ресторан на Четвертой улице. Мы пили вино «Мальбек», от которого зубы Мэрилин приобрели чернильно-голубой оттенок. Мой «лосось на доске» состоял из куска лосося на кедровой планке, точно такой же, как те, что мы использовали для отделки сарая во дворе. Я так нервничала, что сидела, подложив под себя руки, а когда отлепила их от сиденья из искусственной кожи, раздался громкий пук, и мне оставалось надеяться, что Мэрилин этого не слышала.

Во время нашего разговора до меня наконец дошло, что Мэрилин упорно продвигает Лавленд как отличное место для жизни. Продвигает так, будто любое будущее мое и Interweave будет зависеть лишь от моего непосредственного присутствия. Я только-только уехала из Сан-Франциско, очень решительно, намереваясь обрести более спокойную, более творческую жизнь в штате Мэн. Упорным трудом мне удалось создать себе репутацию в вязальной отрасли и найти работу, приносящую удовлетворение, независимую и самодостаточную. И пока я таращилась на кедровые планки, появилась простая, душераздирающая мысль – пусть этот поезд дальше едет без меня.

В ту ночь рыба легла тяжким грузом в моем животе. В предрассветный час я внезапно вскочила в испуге.

Мне послышался мужской крик. Это снаружи? Больше я ничего не слышала – ни звука убегающих шагов, ни воплей, ни сирен, ничего. С колотящимся сердцем я включила люминесцентную лампу и вздрогнула, увидев десятки мотыльков, порхающих под потолком. Я слышала, как тикают часы в соседней комнате, как медленно и монотонно падают капли воды из душа в ванной комнате.

На следующее утро Мэрилин заехала за мной, чтобы позавтракать вместе перед моим отъездом. Она сделала крюк, чтобы показать мне озеро Лавленд. К этому времени она уже знала, что я люблю ходить под парусом. «Смотри! – она указала на игрушечные парусники, плескающиеся на мелководье. – Здесь тоже можно плавать».

Но я думаю, мы обе понимали, что это не сработает. Как незнакомцы на первом свидании, мы достигли того критического момента, когда один человек рассказывает о своей любви к сыру, а другой – о неизлечимой непереносимости лактозы.

Мы попрощались, и я отправилась домой. Как бы мне ни было грустно, что не будет ни пресс-релиза, ни громкого заявления, я знала, что приняла правильное решение. И у меня все еще была договоренность о книге. О книге в мягкой обложке про свитера, которые люди вяжут для своих парней и подруг. И плюшевых мишек. Это уже хоть что-то, верно?

Я вернулась домой к своим обычным ежедневным занятиям и стала ждать.

Звонок раздался почти три недели спустя. Звонил кто-то, чье имя мне было не знакомо. Она объяснила, что в тот день, когда я приезжала к ним в офис, ее там не было. Но правильно ли она поняла, что у меня есть задумка для книги? Да, ответила я, и выложила ей все. Очень интересно, сказала она без всякого интереса. И предложила мне прислать описание идеи книги в письменной форме. Она сейчас довольно занята, но обязательно рассмотрит мое предложение и перезвонит через пару недель. Вкратце объяснив, как составить предложение по книге, она пожелала мне удачи и повесила трубку.

Мало того, что не было никакого пресс-релиза, никакого коммерческого предложения, так еще, если бы мне захотелось написать эту странную книжку (а я уже поняла, что не хочу), пришлось бы бороться за нее. И у меня больше не было 20 000 бонусных миль.

Неделю спустя совершенно неожиданно мне позвонила редактор, которая запускала новый проект книги по вязанию в издательстве Random House.

Почему-то слова «работай ради любви к ремеслу» звучат совсем иначе, когда их произносит кто-то из частной инвестиционной компании.

«А ты никогда не думала о том, чтобы написать книгу?» – спросила она. К концу этого телефонного разговора, сидя за собственным кухонным столом, я заключила договор на две книги с возможностью публикации третьей. Первой книгой будет ода моей ненаглядной пряже «The Knitter’s Book of Yarn».

Компанию Клэя в конечном итоге поглотила еще более крупная рыба – F+W Media. Линда осталась там, а Клэй получил свой чек, «чтобы заняться рыбалкой и охотой на птиц и оставаться открытым для новых возможностей», как он поведал журналу Folio. Весной 2014 года здание банка было закрыто, и все 130 сотрудников были переведены в безликое офисное здание в Форт-Коллинзе.

Но в самой глубине души Interweave для меня навсегда останется тем величественным старым банком на Четвертой улице, где я впервые сидела за одним столом со «взрослыми» и где сама Энн Бад сказала мне, куда все это можно засунуть.

Стекло, трава и сила места

Такома, штат Вашингтон

Мадрона – это чудо Тихоокеанского Северо-Запада. Высокое вечнозеленое дерево с листвой, похожей на брокколи, гладкая тыквенного цвета кора постепенно отшелушивается, как шоколадная стружка, открывая тропически яркую зеленую кору внутри. Земляничное дерево плохо переносит пересадку, но там, где оно успешно произрастает, становится любимым местом гнездования для всех, у кого есть крылья. Короче говоря, это прекрасное, редкое и уютное место, которое можно назвать домом – как и зимний семинар вязального мастерства «Мадрона», который с 1999 года проводится каждый год в феврале в Такоме, штат Вашингтон.

Все ретриты по вязанию, как правило, похожи, независимо от места проведения. Там есть семинары, ярмарка, вечерние общественные мероприятия и при всем этом достаточно возможностей, чтобы развернуться, почувствовать себя как дома, завести полезные знакомства с другими вязальщицами. Ведь практически каждая встреча, мало-мальски связанная с шерстью и вязанием, основана на этом.

Что же тогда отличает одно мероприятие от другого? Если говорить о семинаре «Мадрона», то, первое, что хочется отметить, – место проведения. Четырехдневное мероприятие проходит в музее американского художественного стекла, весьма плохо замаскированном под гостиницу Murano. Это не какой-то бутафорский музей, чтобы заманить туристов в отель, а настоящая выставка со специально отобранными экспонатами – произведениями сорока пяти известных художников. В главном вестибюле очень сложно не остановиться разинув рот при виде подвешенного к потолку потрясающего шедевра Чихули. С функциональной точки зрения, это – люстра, ее змееподобные стеклянные руки с тонкими кончиками изгибаются изнутри наружу. Когда на нее падает свет, серебристое стекло приобретает теплый золотистый оттенок.

На каждом этаже гостиницы выставлены работы разных художников, а еще фотографии и тексты в рамках как предметы декора создают особую атмосферу в номерах. На каждом ключе от номера есть изображение художественного изделия из стекла с указанием этажа, где его можно найти. На моем было замысловатое стеклянное бюстье от Сьюзан Тейлор-Глазго, пятнадцатый этаж.

Гостям предлагается подняться на лифте на верхний этаж и осмотреть всю коллекцию, этаж за этажом, пока они не спустятся вниз, в вестибюль.

Художественное стекло многим обязано Тихоокеанскому Северо-Западу. Американский скульптор по стеклу Дейл Чихули вырос в Такоме и здесь же основал свою школу стекла Pilchuck в 1970-х годах. Всего в нескольких кварталах от гостиницы находится Музей стекла – выставка художественного стекла со всего мира на площади почти в семь тысяч квадратных метров. Этот музей построили в 1990-х годах на набережной в рамках проекта по восстановлению города. Все это означает, что, если у большинства отелей для конференций индивидуальности не больше, чем у тарелки с овсянкой, этот действительно отражает сообщество, которому служит.

Второе – организаторы. На протяжении многих лет зимний ретрит «Мадрона» неустанно собирался благодаря почти неизвестной, загадочной, но страстной художнице по имени Сюзанна Педерсен. Ее не найти в Twitter или на Ravelry. И, скорее всего, она считает, что хэштег – это такой кулинарный термин. Она вовсе не стремится выскочить на сцену и быть в центре внимания, но упорно занимается организацией этого мероприятия и активно продвигает его.

Сюзанна все делает по старинке. Пишет длинные электронные письма, объясняя историю и основные культурные принципы «Мадроны». В основе этой культуры две простые идеи: обучение и сообщество. Организаторы большинства прочих ретритов продвигают то же самое, но добавляют элементы коммерции и саморекламы, которые иногда затмевают все остальное. «Мадрона» не спонсируется корпорациями, ориентированными на прибыль, крупными журналами или компаниями по производству пряжи. Ретрит финансово самодостаточен, он рождается из того же самого Тихоокеанского Северо-Западного вязального сообщества, которому служит. Это мероприятие ежегодно собирает более 900 человек.

Приглашение от Сюзанны – явный признак того, что вы действительно добились успеха. Можно сказать, что все, кто хоть как-то связан с миром вязания, преподавали в «Мадроне» – от Кэт Борди до Стефани Перл-Макфи, Нэнси Буш, Эвелин Кларк, Джудит Маккензи, Салли Мелвилл и Эми Херцог – и это лишь вершина айсберга.

Мое приглашение пришло в 2013 году, к тому моменту я писала и преподавала уже более десяти лет. Мы с Сюзанной годами переписывались по электронной почте. А познакомились на Sock Summit, где она пробралась на одну из моих лекций и затем устроила мне неофициальное интервью.

Предполагалось, что мне надо много готовиться ради такой небольшой подработки, но я была польщена и охотно приняла приглашение.

Такома находится в заливе Комменсемент в Пьюджет-Саунд, примерно в сорока минутах езды к югу от Сиэтла. Портовый город печально прославился в 1940 году, когда совершенно новый подвесной мост, который прозвали «Галопирующей Герти», так сильно раскачался в ветреную погоду, что рухнул. Это произошло всего через шесть месяцев после его открытия и поспособствовало развитию исследований в области аэроупругости.

Покинув Мэн, погребенный в февральском снегу, я приземлилась на другой стороне континента – постоянно серой, но бесснежной. Ожидая трансфер из аэропорта, я наблюдала, как мимо процокала на высоких каблуках группа стюардесс авиакомпании Emirates. Их сшитые на заказ коричневые блейзеры и расклешенные юбки приятно контрастировали с фланелевыми пижамными штанами, которые я была вынуждена рассматривать весь день, ведь в них были почти все путешественники, которые без малейших комплексов скатывались с кровати, хватали чемодан и отправлялись прямиком в аэропорт. Но на этих женщинах были фирменные шляпки-таблетки, примостившиеся поверх белых газовых вуалей, похожих на капюшоны и ниспадавших на грудь, как нить жемчуга. Все вокруг замерли, чтобы полюбоваться ими.

В главном вестибюле очень сложно не остановиться разинув рот при виде подвешенного к потолку потрясающего шедевра Чихули.

Когда мой автобус подъехал к гостинице, уже стемнело. Измученная после целого дня путешествия, я бы лучше перекусила батончиком мюсли и легла спать пораньше, если бы не тот факт, что я ехала – и обсуждала униформу стюардесс Emirates – вместе с Кэтрин Лоу и ее мужем.

Кэтрин – тихий лев в индустрии вязания, та, кто не привлекает особого внимания к своей персоне, но придерживается высочайших стандартов во всем, что делает. Ее эксклюзивные мастер-классы по вязанию занимают целый день, она требует, чтобы студенты посвящали себя целиком только этим занятиям на любом, даже крупном мероприятия. И на всех ее мастер-классах народу битком. Она преподает в «Мадроне» уже много лет. Если большинство описаний и схем занимают шесть или восемь страниц, ее описания могут занять тридцать или даже больше лишь для одного предмета одежды. Я помню, как Кэтрин с гордостью поведала мне, что ей удалось сократить одно описание модели… до восемнадцати страниц.

Они с мужем живут на ферме в штате Нью-Йорк, примерно на равном расстоянии от Бостона и Нью-Йорка. В своей прежней жизни она получила докторскую степень в Йеле и много лет преподавала в университете французский язык. Ее муж был главой библиотечной системы Колумбийского университета, а затем возглавлял библиотеку Бостонского колледжа. Он носит шелковый галстук, выращивает пионы, а еще является ювелиром-любителем.

Думаю, вам знакомы такие люди, которые и словечка не скажут за ужином? Или же слишком много болтают, едва замечая, что запихивают в рот? Кэтрин и ее муж – ни то ни другое. Они обаятельны и красноречивы, страстные путешественники, книголюбы, хорошие рассказчики. Прекрасно разбираются в винах и по достоинству ценят искусство сервировки стола. Если они приглашают на ужин, то неважно, сколько длился ваш день или сколько миль пролетели сегодня, вы скажете «да», даже не успев вздохнуть. Так я и поступила. Отведав слишком большое количество блюд и слишком много вин, названия которых даже произнести не могла, я добралась до кровати в то время, которое мое тело определило как четыре утра.

Проснулась через несколько часов. И хотя официально мероприятие должно было начаться только на следующий день, отель уже кишел вязальщицами. Просто выскользнуть из номера за продуктами заняло почти час, так много встретилось старых друзей и знакомых по пути. Если я хотела посмотреть хоть на что-то в Такоме до начала работы, усвоить культурные манеры этого места, что помогло бы мне сблизиться с местными студентами, нужно было спланировать побег – и прямо сейчас.

Я запрыгнула в автобус, идущий в гору к улице Мартина Лютера Кинга-младшего. Туда, где, как сообщил мой iPhone, есть хороший вьетнамский суп фо. Этот бульон с лапшой всегда был моим любимым лекарством от похмельного первого дня на новом месте.

Проехав на автобусе километра полтора и заплатив 2 доллара, я очутилась в тихом районе с небольшими магазинчиками и слегка обшарпанными многоквартирными зданиями. Нашла свой ресторан и села за столик у окна. Вскоре мой фо был готов, я, как положено, сбрызнула его соусом шрирача и свежим лаймом, накрошила туда кинзы, закинула халапеньо и проростки фасоли, а затем как следует перемешала.

Как и прикосновение, вкус способен вернуть нас в мир. Чем сильнее вкус успокаивает, чем более знакомы и жизнеутверждающие ассоциации, тем эффектнее и понятнее становится этот фокус. Глоток, еще глоток, и еще, с каждой ложкой бульона я все больше приходила в себя. Хорошая пряжа обладает такой же восстанавливающей силой.

Насытившись, я побрела обратно, по дороге изучая окрестности. Прошла мимо кондитерской Johnson Candy Company, которая выглядела так, словно за последние пятьдесят лет здесь почти ничего не изменилось. То же самое и с магазином больничной униформы рядом.

Чуть дальше веселая фреска изображала трамвай, идущий мимо оживленного фермерского рынка, красные и белые навесы хлопали на воображаемом ветру. Сегодня здесь не было ни рынка, ни трамвая, ни ветерка, лишь облака и ожидание дождя. Я прошла мимо огромного медицинского комплекса, воздух гудел из-за систем вентиляции и ощущения тревоги.

Дошла до замызганной кофейни, которая утверждала, что предлагает лучшие сорта кофе в Такоме – в комплекте с хмурым бариста с чрезмерной растительностью на лице. Забрала стакан кофе и отправилась в парк, который приметила через дорогу, там выпила содержимое стакана, прежде чем добраться до своего следующего пункта назначения – красивого исторического Зимнего сада имени У. У. Сеймура. Внутри меня встретило буйство красок: цветущие тюльпаны, азалии, недотроги и нарциссы. Далее были папоротники, кливии, орхидеи, бугенвиллии, невысокие пальмы, испанский мох и причудливые гроздья каких-то инопланетных растений в маленьких деревянных ящиках, подвешенных к потолку. Я нашла скамейку в углу с зеленым каменным драконом, выглядывающим из-за моего плеча, и вытащила вязанье. Воздух был сладким и приятным.

Не знаю почему, но всякий раз, когда начинаю вязать в общественном месте, люди воспринимают это как знак, что я хочу, чтобы меня прервали – а может, даже и спасли от ужасно унылого занятия, по их мнению. Тут же появляется постоянный поток зевак, которые хотят побеседовать. «Смотри, милая, она вяжет», – муж подтолкнул жену локтем. «Это выглядит так уютно», – произнес еще один человек. «Ну надо же, а я так не умею», – вздохнула женщина.

Если большинство описаний и схем занимают шесть или восемь страниц, ее описания могут занять тридцать страниц или даже больше всего лишь для одного предмета одежды.

Я перешла в режим рекламы. Показывала им, что именно вяжу, и объясняла, что это связано из пушистого подшерстка арктического овцебыка. Я позволяла им прикоснуться к шерсти и улыбалась, наблюдая, как их лица смягчаются от удовольствия и удивления.

Поболтав со своей дневной нормой невязальщиц, я убрала вязание в сумку и ушла. Если честно, уже пришло время вернуться обратно в город и начать занятия. Но мое внимание привлекло странное здание слева. Оно выглядело как нечто среднее между почтовым отделением и старым масонским храмом, с двумя фальшивыми греческими храмами, прилепленными по обе стороны. Заметив бело-голубую пластиковую табличку «ОТКРЫТО» на входной двери, я вошла внутрь.

Там работал лишь один мужчина, который поспешил поздороваться со мной. Это частный музей, объяснил он. Основатели, калифорнийские магнаты недвижимости Дэвид и Марша Карпелес, собрали самую большую в мире частную коллекцию оригинальных рукописей и автографов. Это был один из двенадцати музеев, которые они открыли по всей стране.

«У нас есть это, и это, и это», – рассказывал он, тараторя имена быстрее, чем я была способна воспринять информацию. Он все время убегал и возвращался с новыми экземплярами, чтобы показать все фотокопии. Отчет о спасательной операции на «Титанике». «У нас также есть модель «Титаника», вот здесь, идите сюда…» Письмо президента Никсона об отставке, подписанное шариковой ручкой. Бортовой журнал сбросившего на Хиросиму атомную бомбу «Энолы Гэй» от 6 августа 1945 года. «Вот, видите? – он указал на какую-то запись в журнале. – Вот тут он и сбросил бомбу».

По ходу экскурсии мой гид становился все более и более загадочным, намекая на некоторые вещи в коллекции, которые были слишком важны, слишком конфиденциальны, чтобы когда-либо демонстрировать их на выставке. Прищурившись, он прошептал: «Некоторые очень важные люди не хотят, чтобы мы знали». Вдруг он выпрямился и громко спросил: «Итак, а что вас привело в Такому?»

Выйдя на улицу, я не стала дожидаться автобуса и отправилась в центр пешком. Дорога выровнялась, и передо мной открылся прекрасный панорамный вид на набережную. Дым от фабрик смешивался с проплывающими облаками. Я увидела массивные роботоподобные краны порта Такома и поразительные очертания горы Рейнир вдалеке.

Как и прикосновение, вкус способен вернуть нас в мир.

Отсюда я пошла вниз по склону к Театральному кварталу и гостинице. В барах царила беспокойная атмосфера пограничного города, афиша над старым театром водевиля Old Pantages 1917 года рекламировала: «Сладость с перчинкой: Бурлеск на День святого Валентина». Освещенные витрины ювелирного магазина LeRoy Jewelers – «С гордостью обслуживаем Такому с 1941 года» – выглядели уютно и привлекательно.

Чем ближе я подходила к гостинице, тем больше вязаных шалей видела, тем чаще меня приветствовали по имени с улыбкой на лице. Теперь вязальщицы прибывали в большом количестве. Машины парковались в два ряда бок о бок с трансферными автобусами; парковщики помогали выгружать чемоданы, саквояжи, сумки, авоськи и прялки. И хотя многие вполне могли бы добраться сюда на машине, некоторые прилетели на самолете только ради шоу. Внутри вестибюль уже заполнили вязальщицы, разместившиеся на всех доступных сидячих местах – на диванах, креслах и кофейных столиках.

Они регистрировались, общались в баре, поднимались по стеклянной лестнице и направлялись к лифтам. Все улыбались, обнимались, восклицали и гладили друг друга по вязаной одежде. Этакое воплощение деревни Бригадун[22] Тихоокеанской Северо-Западной элиты вязания было объявлено официально открытым.

Приветствие, написанное от руки на мольберте, – единственное, что указывало на проходящее мероприятие. Наверху, на регистрационной стойке, в конвертах из манильской бумаги – по одному на каждого счастливчика – были четко обозначены темы лекций; конверты стопкой лежали в пластиковых контейнерах, расставленных на всех столах.

Следующие несколько дней пройдут согласно этим планам, с ранними пробуждениями и классами, заполненными талантливыми, увлеченными людьми, прекрасно проводящими время. Перерыв на обед был проверкой на выдержку как для преподавателей, так и для студентов, поскольку мы сотнями спускались в рестораны отеля, и нужно было всех усадить, обслужить и рассчитать за девяносто минут. Вопросов было предостаточно. «А подливка на картошке фри вегетарианская?» «А сколько будут готовить лапшу по-тайски?» И, конечно же: «Может, просто скинемся и оплатим вскладчину?»

Когда выдалось нескольких свободных часов, я изучала ярмарку, наблюдая, как все больше вязальщиц и прядильщиц падают все глубже и глубже в кроличью нору. Комнату заполнили около трех дюжин продавцов, каждого из которых сюда привела Сюзанна. Там было несметное количество пряжи – обычной, окрашенной вручную или особой, определенной породы овец, а также всевозможные спицы и инструменты, сумки, пуговицы, прядильное волокно, чашки и даже мыло. И хотя многие крупные фестивали рукоделия взимают плату за вход на ярмарку или предоставляют доступ только для коммерческих участников, Сюзанна гордится тем, что эта ярмарка открыта для всех.

На трехчасовые, шестичасовые и двухдневные занятия все места были распределены еще несколько месяцев назад, но и опоздавшим все же предлагали несколько десятков коротких мини-классов. Однако, многие компашки друзей пропускали занятия полностью, вместо этого усаживаясь за одним из больших столов, расставленных по всему отелю именно для этой цели. Люди приходили и уходили, и вскоре каждый стол оказывался завален пожитками.

В пятницу и субботу после обеда были встречи с авторами книг, где можно было получить автограф. В отличие от большинства других крупных мероприятий, организаторы «Мадроны» не запасают и не продают книги на встречах с авторами и не просят продавцов привезти книги на продажу.

Умные продавцы загодя просматривают список авторов и привозят популярные издания для продажи на ярмарке, но в остальном писатели просто рассаживаются за столом в холле, и любой желающий может поболтать с ними или получить автограф на всем, чем угодно. Это весьма ненавязчивый способ общения с читателями, издатели от этого не в восторге. Поскольку большинство моих книг весят почти полкило каждая, лишь немногие потрудились притащить их на выставку. Поэтому я выводила свои каракули на всем, что мне подавали. Программа мероприятия, сумка и даже протянутая рука вполне годились.

Надо упомянуть и ежегодное благотворительное шоу талантов преподавателей, сотрудничество с благотворительным фондом «Врачи без границ», организациями, борющимися за права женщин – Global Fund for Women, и с голодом и нищетой – Heifer International. Хотелось бы рассказать, какие экстравагантные поступки мы, преподаватели, были готовы совершить ради благого дела. Но, увы, весь вечер прошел в строгой информационной блокаде – правило, которое неоднократно разъясняла организатор вечера, Стефани Перл-Макфи. Никто не хотел бы проснуться на следующее утро и увидеть, как его конфуз транслируется по всему YouTube.

В обмен на наши усилия, наши песни и танцы и различные выступления зрители пожертвовали более 10 000 долларов. В связи со строгой информационной блокадой, лишь отмечу, что выступление именно нашей группы было настолько плохим, настолько болезненно дисгармоничным, что стало последним в программе и закрыло шоу. Стефани схватила микрофон и объявила, что выключит музыку всего за 100 долларов – и тут же на сцену выбежала женщина с чеком в руке.

Все эти глупости были прекрасны и хороши, но на следующий вечер я должна была произносить речь на банкете. На тему «Откровенный взгляд на американскую текстильную промышленность». Собрав остатки достоинства, я вышла на сцену как раз в тот момент, когда подали морковный пирог, и закончила отвечать на вопросы, когда столы – кило каждая, лишь и мой несъеденный кусок пирога – были убраны. Барв вестибюле будет работать вплоть до закрытия.

Поскольку большинство моих книг весят почти полкило каждая, лишь немногие потрудились притащить их на выставку.

Дни были тяжелые и напряженные, и не могу сказать, что на меня снизошло озарение – «ага, так это “Мадрона”!» Как и на любом классном мероприятии, в котором мне удавалось принять участие, казалось, что искра исходила от того, что творили сами участники. Определенно, сюда приезжали компании друзей, для которых это было ежегодной традицией, их персональной версией Дня благодарения. Но даже они по-доброму приветствовали новичков.

Сомневаюсь, что большинство участников имеют хоть какое-то представление о том, сколько работы происходило за кулисами – удобрение, обработка почвы, прополка и уход, чтобы они могли погрузиться и без усилий расти. Эта видимость легкости, возможно, и есть ключ.

После окончания последнего урока и закрытия ярмарки в воскресенье днем я оказалась высоко над городом в гостиничном номере люкс с другими преподавателями. Мы собрались вокруг стола, незаметно пытаясь заменить бесплатными закусками ужин.

Здесь Сюзанна, в конце концов, отряхнула с себя пыль этого мероприятия. Одного за другим она подзывала нас к дивану. Мы садились рядом, вежливо сложив руки на коленях. Разговаривали. Я украдкой взглянула на папку у нее на коленях, на конверт с моим именем, вероятно, содержащим чек. «Как все прошло? – спросила она. – Тебе понравилось? Может, что-то можно улучшить?» Она поблагодарила меня за работу и тоже поделилась впечатлениями, исключительно положительными. Затем еще раз пробежалась по цифрам, подсчитывая их с помощью калькулятора, чтобы убедиться, что мы обе согласны с суммой в чеке. Взяв конверт, я поблагодарила ее.

Логика, кого пригласят снова, часто понятна только Сюзанне. Она настаивает, чтобы одни и те же преподаватели не приезжали больше нескольких лет подряд – если только она этого не захочет, и в этом случае будет приглашать вас так часто, что в вашу честь могли бы и номер-люкс назвать. Алгоритм только ее.

Я была в числе счастливчиков. В конце нашей встречи прозвучал этот вопрос, и, конечно же, я ответила «да». Но что-то заставило предположить, что вернусь, возможно, через несколько лет.

Я не была готова к тому, что «Мадрона» входит в моду. Вот причина, почему Бригадун появляется лишь раз в 100 лет. Мне нравилась эта магия.

Гроза в Париже

Я им обещала – никаких магазинов пряжи, фестивалей шерсти или поисков той неуловимой овечьей фермы, которая, как кто-то сказал, возможно, находится в соседнем городе. Никакого бесконечного ожидания, пока я развлекаюсь, делаю заметки и фотографии и превращаю прекрасный семейный отдых в очередную деловую поездку.

Мои племянницы выросли, вынужденные делить меня с пряжей. Они рано поняли, что провести время с тетей Кларой, скорее всего, означает посещение фестиваля или ткацкой фабрики или хотя бы одна весьма долгая остановка в магазине пряжи. И всегда, всегда горящие сроки сдачи чего-то.

В 2013 году Ханне уже исполнилось семнадцать, а Эмме было четырнадцать. Мой брат – почувствовав прилив сил или, возможно, наконец осознав, как быстро они взрослеют, – объявил о планах большого европейского турне летом. Вместе с мамой они поедут в Швейцарию, Австрию, Германию и Данию. И их первой остановкой будет Париж.

Франция значит для меня очень много. Сыграйте несколько нот песни Эдит Пиаф, и меня охватит ностальгия. Именно там началась эпоха моего взросления, как говорится. Там я заказала себе первое пиво и получила первое предложение руки и сердца, пусть и не одновременно. Именно там узнала о наслаждении едой и о неспешном приготовлении блюд, смаковать которые можно весь день. Там я влюбилась в авторучки и овладела искусством выглядеть непреклонной и незаинтересованной, стоя в общественном транспорте. После колледжа я бежала обратно во Францию – в город Нант – в надежде, что там мне откроется новая жизнь. Увы, этого не произошло.

Я все свободнее говорила по-французски и все более критично оценивала себя – и не только знание языка, но и поведение, одежду, мысли и даже тело. Моим французским друзьям стоило лишь хихикнуть, сказав «так по-американски» о чем-то, и я сразу расстраивалась. Моя соседка по комнате, Лоранс, просматривая как-то мои детские фотографии, сказала: «Ты была бы такой хорошенькой, если бы не была толстой». Это не оскорбление, настаивала она, просто факт.

Мое хрупкое эго оказалось способно выдержать только один такой год, прежде чем я, наконец, сдалась и побежала обратно в страну нежности и свободных объятий. Я десятилетиями избегала Франции, как отвергнутая возлюбленная. Но чем дольше держалась подальше, тем больше первоначальные воспоминания сменялись величественными и мифическими, пока я не создала для себя невероятно красивую временную капсулу Франции. Я сомневалась, что когда-нибудь смогу вернуться, из-за опасения, что реальность этого места уничтожит мои воспоминания и оставит меня ни с чем.

Но когда мой брат рассказал о своих планах, я представила, как юные племянницы впервые посетят этот волшебный город, и поняла, что тоже должна быть там. Нельзя было позволить им слепо пробираться сквозь ловушки для туристов и уехать, думая, что они все здесь увидели. Они согласились, и после двадцати одного года отсутствия я заказала себе билет. Обещание гласило, позвольте повториться, что не будет никаких магазинов пряжи.

Я приехала за день до них. Аэропорт Шарль-де-Голль, вывески, автоматы, даже валюта – все изменилось. Я осознала это как раз вовремя, чтобы помочь еще более потерянному канадцу сесть на тот же поезд в город, что и я. Его друзья снимают квартиру, объяснил он. Он приехал сюда всего на три дня, а потом отправится в Амстердам и Лондон.

«За три дня я смогу составить довольно хорошее представление о Париже, верно?» – спросил он. Его звали Жерар, он работал в финансовой сфере и носил изящные итальянские кожаные туфли каштанового цвета.

«А чем ты занимаешься?»

«Я писательница».

Он поднял брови и кивнул, как бы говоря: «touché».

«Пишу о вязании».

Теперь он смеялся: «Ну, по крайней мере, ты пишешь».

Но тут поезд прибыл на его остановку, я пожелала ему прекрасно провести эти три дня, и он ушел.

Когда я пересаживалась с пригородного поезда на метро, моя сенсорная память проснулась.

Я узнала в воздухе сладкий запах слегка подгоревшей смолы, едва уловимое предупреждение, сопровождаемое шшш-бум закрывающихся и запирающихся дверей поезда. В переходе метро играли музыканты – перуанские свирели, скрипка, электрогитара. Двое молодых людей запрыгнули в вагон, когда двери уже закрывались, и начали наигрывать жизнерадостную мелодию на аккордеоне и саксофоне.

Я десятилетиями избегала Франции, как отвергнутая возлюбленная.

Кое-что изменилось. Исчезли крошечные газетные киоски, которые раньше гнездились у изогнутых стен вдоль платформ. Вместо этого торговые автоматы предлагали аккуратные ряды M&M’s, картофельных чипсов, мармеладных мишек и батончиков Snickers. Когда у французов появилась привычка перекусывать на ходу?

Мы направились на запад от «Денфер-Рошро», минуя знакомые станции, словно листая страницы моего дневника, – вот «Монпарнас», «Дюрок», «Фальгьер» – а затем скользнули над землей в парижскую версию телесериального городка мистера Роджерса. Утреннее солнце отражалось в оконах, с кованых балконов свисали разноцветные герани. Пришлось глубоко вздохнуть, чтобы успокоить бабочек в животе.

Я сошла на «Ла Мотт-Пике – Гренель». Там на платформе стояла дюжина молодых людей в старомодных жилетах и панталонах с подтяжками, носках в разноцветные ромбики и водительских фуражках. Один щеголял огромными усами, другой – изогнутой трубкой. Я оглянулась вокруг, но никто, казалось, не замечал или не обращал на это внимания. С каких пор подобное зрелище не вызывает всеобщего неодобрения? Мне хотелось погрозить этим подросткам кулаком и крикнуть: «В мое время я даже кроссовки не могла надеть, чтобы надо мной не смеялись!»

Оставив вещи в гостинице, я отправилась изучать окрестности. Гостиницу выбирала моя племянница Хан-на. Если ты романтичная семнадцатилетняя девушка из Нью-Мексико, то, естественно, захочешь остановиться рядом с Эйфелевой башней – именно в такое место она нас и поселила. Приехав туда, мне пришлось признать, что она сделала правильный выбор. Мы находились в 7-м округе, недалеко от улицы Кле, пешеходного рыночного квартала, создающего ощущение добрососедства. Женщины толкали маленькие тележки для покупок, пожилые мужчины прихлебывали кофе, у их ног спали собаки с серыми мордами. На улице у прилавка булочной выстроилась очередь. «Держи себя в руках», – предостерегла я себя. Возле цветочного киоска в ведрах стояли пышные розовые пионы.

Я прошла мимо chocolatier,[23] мясника, азиатской закусочной. Задержалась на рыбном рынке La Sablaise, вероятно, потому что он похож на все что угодно, но не на наш рыбный рынок. Светлые и чистые стены покрыты изящными морскими фресками. Корзины наполнены крабами, и моллюсками всех видов. Рыбы целиком, большие и маленькие, тонкие и толстые, лежали на сверкающем белом льду. Казалось, им и дела нет, что их поймали. В другой витрине красовались тонкие, почти прозрачные куски свежей рыбы, пахнущие только сладостью и морем.

Я отправилась дальше, мимо скобяной лавки. И через несколько дверей вздрогнула из-за увиденного… это что, мотки пряжи? Приложив ладони к стеклянной двери, я вгляделась повнимательнее. Похоже, это был какой-то магазин пряжи, на крошечных полках – пастельные мотки Phildar, на ближайшем столе – буклеты с детскими свитерами 80-х годов. Отступив назад, я стала искать вывеску, название, что угодно, но ничего не нашла. Я возвращалась сюда каждый день – хотя все равно не зашла бы, потому что, давайте-ка вспомним, никаких магазинов пряжи, – но всегда было закрыто.

На обратном пути я остановилась у витрины риэлторской конторы, чтобы выбрать воображаемую квартиру. Простая двухкомнатная квартира с окнами на улицу Кле стоила каких-то 605 000 евро – или чуть больше 830 000 долларов США. Идеально.

Остаток дня я провела, путешествуя по Парижу, открывая капсулу времени, которую запечатала двадцать один год назад. Улица за улицей, прокручивая в голове любимые места из своего прошлого. Вот старая аптека, старая школа. Мой многоквартирный дом выглядел красивее, чем когда-либо, его фасад был недавно очищен, старые окна, сохранявшие вечные сквозняки, заменены на энергосберегающие. Мое бывшее окно было открыто, и кто-то выставил цветы на балкон.

Впереди меня вниз по улице шла женщина в спортивной одежде, она несла коврик для йоги. Это было немыслимо двадцать один год назад. Однажды я совершила ошибку, выйдя из дома в спортивных штанах, и все – абсолютно все, говорю вам, – оборачивались и пялились на меня. Мой зеленщик исчез, вьетнамский ресторан стал корейским. Приятно было видеть, что после моего отъезда Париж не пребывал в состоянии анабиоза. А если он живет дальше, то и я могла бы, верно?

На следующей день ранним утром приехала моя семья.

Мы выполнили программу целиком и полностью, отметившись в каждом пункте списка лучших мест для девочек-подростков в Париже – но с несколькими поправками вашего покорного слуги. Мы спустились на лодке по Сене и поднялись на Эйфелеву башню. Примеряли туфли и платья, ели знаменитое мороженое Berthillon, катались на чертовом колесе над садом Тюильри, вздыхали над Моне в музее Орсе и перешептывались во всех соборах, что посетили.

По утрам я заставляла их намазывать багеты маслом и следила, чтобы они потягивали через трубочки прохладную оранжину за столиками под зонтиками в Люксембургском саду. Мы даже попробовали устриц на подносе в ресторане La Coupole. Скорее, пробовала я, а они отказались.

Но на шестой день я проснулась не в духе. В городе стояла аномальная жара, а в моем крошечном номере не было кондиционера – тогда я еще считала пультом от телевизора то, на самом деле было пультом от встроенной системы вентиляции. Мысль о том, чтобы целый день в толпе слоняться по городу, вызывала легкую тошноту. Поэтому я сказала своей семье, что сегодня я пас. Они отправились осматривать базилику Сакре-Кёр без меня, но мы договорились встретиться вечером за ужином на острове Сен-Луи.

После пяти дней перелистывания страниц очень старого дневника требовалось нечто, что вернуло бы меня в настоящее.

Однако дело было не только в жаре, которая плохо действовала на меня. Сказалась накопившаяся эмоциональная усталость от поездки – столкновение прошлого и настоящего, которое стерло остатки уверенности, где я и кто я. После пяти дней перелистывания страниц очень старого дневника требовалось нечто, что вернуло бы меня в настоящее.

Я сидела за своим café crème[24] в кафе на оживленном бульваре рядом с улицей Кле, как вдруг мне помахал призрак из прошлого – благодаря бесплатному Wi-Fi и еще одной штуке под названием Facebook. Моя бывшая соседка по комнате – Лоранс – теперь жила в Париже. Она увидела мои фотографии в Facebook. Неужели я правда в Париже? Может, выпьем вместе по чашечке кофе?

Вскоре я уже выходила из метро на станции «Шаронн» и буквально через пару шагов в бистро Le Rouge Limé смогла обнять видение из прошлого, которое было очень реальным и знакомым.

Здесь, во плоти, было то же лицо, те же идеальные зубы, копна вьющихся волос и прекрасный смех. Мы не виделись и почти не общались уже два десятка лет. За это время родились и даже успели повзрослеть дети, были изобретены мобильные телефоны, появился интернет.

Но в этот момент прошедшее время свернулось в ничто. Мы по очереди замечали друг у друга морщинку на лице, седой волосок, но теперь ничто из этого не задевало моих чувств. Я была слишком поражена, что моя подруга абсолютно не изменилась, как и наша дружба. Мы были очень близки. А потом как-то потеряли связь – жизнь закрутила. Время от времени перебрасывались письмами по электронной почте, просто чтобы убедиться, что мы все еще здесь.

Она рассказывала о своих дочерях и о том, каково это – быть одинокой женщиной в Париже. Сайты знакомств еще были доступны, но, пожаловалась она: «Как только тебе стукнет сорок, единственные парни, которые подходят знакомиться, – это восьмидесятилетние дедули».

Я рассказывала о переезде в Мэн, а она – о старом доме своей бабушки на побережье. Она вместе с братьями вложила все свои сбережения в покупку этого дома. И теперь они ездят туда вместе каждый август. «Это волшебно! – сказала она. – Двери всегда открыты. Все приходят и уходят. Мы едим все вместе в саду. Ты просто обязана приехать». А я описала ей свой волшебный дом на побережье, где дверь тоже всегда открыта, и все приходят и уходят, и сказала, что она тоже обязана приехать.

Моя поездка должна была стать преодолением себя. Я надеялась, что реальность не уничтожит воспоминания, которые были мне дороги. Целую неделю я провела, раскачиваясь на эмоциональной трапеции, но почувствовала, что отпускаю ее, когда обнимала Лоранс на прощание. Нужен был кто-то или что-то, чтобы поймать меня на этой стороне настоящего. И я точно знала, что это.

До времени, когда я условилась встретиться с родными, оставалось несколько часов. Я включила телефон и использовала последний мегабайт своего тарифного плана, чтобы найти магазин пряжи. Если поспешу, то успею, и моя семья никогда не узнает об этом.

Итак, в Париже есть несколько интересных мест, где можно купить пряжу. Вероятно, самое известное из них – La Droguerie. Это традиционный французский магазин пряжи, приходя в который, вы должны заранее знать, что хотите купить, – здесь не поощряются бесконечные обнимашки с клубочками и нет диванов, где можно зависнуть на несколько часов и поболтать с друзьями. Только попробуйте что-нибудь сфотографировать в La Droguerie, и вам незамедлительно выскажут неодобрительное ай-ай-ай!

Еще один традиционный вариант – отдел пряжи в универмаге Le Bon Marché Rive Gauche.

Но мне нужно было нечто большее, чем респектабельная выставка брендовой пряжи в универмаге.

Как-то я услышала об одном новичке на рынке – этакой версии контактного зоопарка пряжи, сочетавшей пряжу и чай. Уже несколько месяцев я тайком следила в Instagram за его владелицей – Эми Осборн-Жиль. Ее фотографии всегда были теплыми, уютными и вдохновляющими.

После двух пересадок в метро я оказалась в квартале, в котором никогда раньше не бывала. Расположенный в 13-м округе, Бют-о-Кай находится прямо между площадью Италии и улицей Толбиак. Этот район Парижа знаменит большим количеством проживающих здесь иммигрантов – большим по французским стандартам означает, по состоянию на 1999 год, – около 24 процентов жителей. Особенно много иммигрантов приехали сюда из бывшего французского Индокитая, так что, может, именно поэтому в 13-м округе есть китайский квартал. Здесь же находится старинная больница Сальпетриер, когда-то самая большая в мире, построенная четыре века назад на месте свалки, в стороне от лабиринта дорог, ведущих к вокзалу Аустерлиц.

В 1960-х годах целые кварталы 13-го округа были снесены ради обновления города, и появившиеся там первые небоскребы дополнили панораму Парижа. Сегодня район снова перекраивают, но на этот раз чтобы освободить место для блестящих, гладких стеклянных фасадов совершенно нового квартала Paris Rive Gauche.

Несмотря на вторжение элитного жилья, Бют-о-Кай остается обычным районом, где парижане живут своей повседневной жизнью, выгуливают собак, играют с детьми. Звуки телевизора доносятся через открытое окно. Здесь на самом деле можно найти место для парковки. Если мы с вами похожи, то вы, как и я, поймали бы себя на двух параллельных мыслях: «я могла бы здесь жить», и «может, мне это было бы по карману».

Отдуваясь на крутом подъеме, с трудом обогнув несколько особенно острых углов, я наконец вышла к небольшому красочному домику, на котором была вывеска с названием цели моего путешествия – L’Oisive Thé, что в весьма свободном переводе означает «Чайный домик для отдыха». Высокие окна были распахнуты, и люди сидели за столиками на тротуаре.

Приятно было видеть, что после моего отъезда Париж не пребывал в состоянии анабиоза.

То, что в моем воображении представлялось огромным, на самом деле оказалось крошечным ласточкиным гнездышком, забитым разномастными столами и стульями, уютными лампами и книгами по вязанию, лежащими штабелями на полках и подоконниках. Вдоль стен я приметила целую радугу знакомцев – мотки Koigu, Madelinetosh, Lorna’s Laces, Juno Fibre Arts, Old Maiden Aunt, Shibui. Здесь была пряжа, которую я хорошо знала, как и людей, которые ее производили, – и не двадцать один год назад, а сейчас.

Пока я стояла, погружаясь в эту атмосферу, вошла Эми собственной персоной, неся поднос с посудой с уличного стола.

Она склонила голову набок и спросила, действительно ли я та, за кого она меня принимает. Мы обошлись без неловкого рукопожатия, а сразу обнялись, затем последовало предложение воды или чая или местечка за столом. Не хочу ли я присоединиться к их вечерним вязальным посиделкам? Вязальщицы прибудут с минуты на минуту. Я точно не хочу чаю?

Рядом с кухней в открытой корзине, подвешенной к потолку, лежали яблоки, апельсины и помятый банан. На полках рядами стояли банки яркого светло-желтого цвета с рассыпным чаем, украшенные фовистскими цветами и листьями, они сочетались по оттенку с вывеской перед входом. Названия содержимого на банках также были написаны красивым почерком. Ассам. Ромашка. Мята.

Чем больше я смотрела, тем больше замечала. На деревянной панели под кухонной стойкой были с любовью приклеены на скотч детские рисунки. Каждый стол, каждый стул, даже скатерти различались – цветами, горошком, абстрактными завитушками и зигзагами, в оттенках розового, оранжевого, красного, желтого, синего и серого. Вместе взятые, они ощущались теплыми и бархатистыми, как мякоть персика.

L’Oisive Thé сам по себе был бы примечательным магазином, где бы ни находился – будь то в Париже или даже в Канзасе. Как оказалось, Эми была родом именно оттуда. Она приехала в Париж, как и я, будучи студенткой колледжа. Здесь познакомилась с парнем по имени Жиль и влюбилась. Он поехал за ней в Канзас, но, как поется в песне, «How ‘ya gonna keep’em down at the farm now that they’ve seen Paree?»[25]

Жиль предложил ей вернуться в Париж, и ее семья одобрила это предложение. В молодости мать Эми приехала из Кореи, чтобы остаться со своим мужем в Штатах, и понимала и трудности, и перспективы такого переезда.

Эми решилась, и они уехали. В 2002 году у них родилось двое детей. У Эми была успешная карьера в Канзасе, она руководила закупками для производителя промышленного оборудования Caterpillar Inc. Но во Франции обнаружилось, что ее ученые степени и опыт в основном бесполезны. Ей придется начинать все с нуля.

В 2008 году они с Жилем осмотрелись вокруг и увидели, как все их друзья покупают дома и создают семьи. «А потом мы посмотрели на нашу жизнь, и вот к чему это привело», – рассказала она мне.

«Мы могли бы купить квартиру и жить в долгах двадцать лет или больше, либо мы могли взять кредит и начать бизнес, о котором я мечтала на протяжении многих лет – и встать на ноги за семь лет». Они выбрали последнее.

Когда я жила во Франции, индивидуальное предпринимательство еще не было распространено здесь. Основать собственную компанию, стать фрилансером – эти понятия были не только чужды большинству французов, но и противоречили традициям и самой культуре. Молодые люди должны были знать, что будут делать, уже в раннем подростковом возрасте и учиться исключительно для достижения этой цели. Так они обретут фундамент, а потом будет работа, и, вероятнее всего, уже до самой пенсии. Когда я уезжала, эта система только-только начала ломаться. Студенты заканчивали университеты, но не обретали ни фундамента, ни работы. Они делали, что им полагалось, но система не смогла выполнить свою часть сделки. То же самое происходило и в Соединенных Штатах.

Название L’Oisive Thé говорит о том, что изначально задумывалось кафе-кондитерская. Будучи искусным пекарем и знатоком чая, Эми еще была и страстной вязальщицей, поэтому в ее чайной часть пространства посвящена пряже ручного прядения из Англии и Штатов. Это была пряжа, которую во Франции не видел никто и никогда. Сначала, по словам Эми, продажи шли с трудом: «Люди привыкли платить двадцать пять евро за килограмм, а тут я просила столько же за один моток».

Но благодаря ее самоотдаче и упорному труду, постепенно образовалась преданная и благодарная клиентская база. Единственная полка вскоре превратилась в целую стену полок, которые постепенно заняли большую часть магазина. Можно сказать, что Эми была ключевой фигурой в перемещении французской культуры вязания в двадцать первый век, благодаря не только популяризации пряжи ручного крашения, но и совместному вязанию, и мастер-классам дизайнера Стивена Веста. Теперь она живет в своей мечте, которая включает в себя планы по расширению, и это ее устраивает.

Один за другим прибывали члены вязального кружка TricoThé. Мы представились друг другу. Все они были разговорчивы и полны энтузиазма. Одна женщина только что вернулась из Норвегии и, придя в кафе, тут же вытащила моток, который купила там. Мы охали и ахали и обсуждали все-все, что можно сделать с ним. Мы разговаривали о том же, о чем разговаривают вязальщицы во всем мире. И я задумалась, насколько другой была бы моя жизнь, если бы этот магазин, это сообщество уже существовали в Париже двадцать один год назад.

Может, я нашла бы себя здесь и осталась? Нет, мне надо было уехать, чтобы выбрать свой путь. Но возвращение и знакомство с этим сообществом у меня – такой, какая я стала, – вызвало чувство глубокого спокойствия, что так и должно быть. Я поймала вторую трапецию.

Если вы похожи на меня, то поймали бы себя на двух параллельных мыслях: «я могла бы здесь жить», и «может, мне это было бы по карману».

У меня с собой не было вязания, и Эми была готова с радостью решить эту проблему. Но для моей семьи пряжа в сумке стала бы той пресловутой помадой на воротнике, доказательством, что я нарушила свое обещание, и в этой поездке все-таки были магазины пряжи.

Собравшиеся женщины были милы, а стулья так и манили присесть. Как же хотелось остаться и послушать еще истории, но данное семье обещание удерживало, чтобы не нарушить свое слово уж совсем.

Когда мы прощались, начался летний ливень. Эми протянула мне старомодный прозрачный зонт, который кто-то оставил. Такой способ передвижения по улицам в пластиковом пузыре показался мне наиболее подходящим, ведь так можно наблюдать за миром, не возвращаясь в него окончательно. Когда мой вагон метро проезжал над Сеной, облака разошлись. Солнечные лучи, падающие на мутную воду, отражались миллионами крошечных искорок.

Признаю, в тот вечер наша семья наслаждалась ужином в месте, известном как «ловушка для туристов», но даже парижане заглядывают сюда хоть раз. Мы сидели вместе со всеми на длинных скамьях за общими столами и ели, «как ели много веков назад», вытаскивая из корзины овощи для салата, намазывая паштеты, поедая мясо на шампурах и наполняя кувшины вином из большой деревянной бочки. Рядом прогуливался седой человек с гитарой и пел веселые народные песни. Все присоединились к нему, крича, аплодируя и топая ногами. Давно забытые слова лились у меня изо рта.

Завтра мы расстанемся. Я полечу домой, а моя семья сядет на поезд до Швейцарии. Наша разлука не будет печальной, так как я знаю, что скоро увижу их снова. И мое расставание с Парижем тоже не будет печальным, я знала, что скоро увижу его снова – и в следующий раз будет пряжа.

Танцы с носками и очень большие планы

Портленд, Орегон

Портленд в штате Орегон уже давно пользуется славой города чудаков. Дом эксцентричной кондитерской сети Voodoo Doughnut и сети оригинальных книжных магазинов Powell’s Books, вдохновение для ставшего хитом сериала «Портландия», родина закусочных на колесах, первой Велветерии – музея бархатной живописи, Всемирного голого велопробега – Портленд никогда не отвергал диковинки. Потому когда парочка вязальщиц обратилась в Орегонский конференц-центр с предложением арендовать его для проведения конференции по вязанию носков Sock Summit, не было ни малейшего сомнения, каким будет ответ.

Sock Summit стал детищем «семи безумных женщин, сдвинутых на носках, с очень большими планами». У истоков стояли идеолог и блогер Стефани Перл-Макфи, более известная как «Беспутная Вязальщица», и красильщица пряжи Тина Ньютон; их поддерживала армия преданных фанатов.

Наряду с Дебби Столлер, Стефани – одна из немногих авторов, чьи книги по вязанию вошли в список бестселлеров New York Times. Это Опра блогов, одно лишь упоминание в ее блоге было способно продвинуть или сломить начинающих дизайнеров и производителей пряжи. Благодаря своей популярности Стефани сумела собрать более миллиона долларов для благотворительной организации «Врачи без границ». Она не разменивается на мелочи.

Вот почему никто не удивился, когда стало известно, что они с Тиной арендовали конференц-центр в Орегоне и планируют там какое-то мероприятие. Были ли мы довольны и взволнованы? Да. Удивлены? Не очень.

Это был 2009 год. Сайт Ravelry тогда существовал всего два года и еще находился на стадии разработки. Крупные конференции по вязанию были прерогативой франшизы XRX/Stitches, а Spin-Off Autumn Retreat, проводимый Interweave, собрал всего 200 человек. И только после ошеломительного успеха этого мероприятия Interweave и издатели Vogue Knitting встрепенулись, поразнюхали ситуацию и сами рискнули выйти на большую сцену.

Было непостижимо, что парочка инди-выскочек готовит мероприятие такого масштаба. Их план сосредоточиться исключительно на носках казался еще более безумным. Но название было простым и гениальным – Sock Summit.[26]

Мы, преподаватели, поверили в эту идею, и сорок человек откликнулись на призыв. Это был впечатляющий список, в котором были такие имена, как Нэнси Буш, Кэт Борди, Мег Свонсен, Анна Зилборг, Сивия Хардинг, Джудит Маккензи, Куки А и Энн Хансон и многие другие. Да у нас дружно мурашки по коже побежали, когда стало известно, что Стефани удалось отыскать легендарную Барбару Дж. Уокер и выманить ее с вязальной пенсии и это будет ее первое публичное появление за последние десятилетия. Удалось даже уломать Присциллу Гибсон-Робертс, которая в то время не могла похвастаться крепким здоровьем.

Занятия были запланированы по всем темам, могли иметь отношение к носкам, от пяток и мысков до набора и закрытия петель, цветному и узорному вязанию, формированию арки, фотографированию нашей работы и даже правильной эргономике вязания носков. Несведущему человеку показалось бы невозможным придумать семьдесят восемь тематических семинаров по носкам в тот первый год, на самом деле организаторам пришлось отклонить гораздо больше предложений, чем они смогли принять.

Я усовершенствовала свой мастер-класс «Пряжа 101», чтобы сосредоточиться исключительно на нуждах вязальщиц носков. В то время это казалось несколько притянутым за уши, а мне просто очень хотелось там поприсутствовать, – носки или не носки – без разницы. Но подготовительные исследования были настолько убедительными, что в конечном итоге вдохновили меня на написание третьей книги «The Knitter’s Book of Socks». Прочим преподавателям, не обязательно поголовно поклонникам жанра носков, настолько стало интересно поучаствовать в новаторском событии, что многие тоже с радостью переработали свои предложения.

В тот первый год к моменту открытия регистрации вся вязальная публика уже с ума сходила. Каждый блогер, издание, магазин пряжи и сообщества вязальщиков следили за новостями. В назначенный час, минуту и секунду объявленной регистрации более 30 000 пользователей одновременно зашли на сайт и бросились записываться на занятия.

Никто не верил, когда организаторы говорили, что система должна быть рассчитана на крупный трафик. Кто бы мог ожидать этого от какого-то вязального мероприятия?

Стефани и Тину спровадили, выдав им по стакану воды, нежно потрепали по щечкам, как малышей, и заверили, что все будет в порядке. В ходе планирования и проведения этого мероприятия с ними так поступали постоянно. К тому времени, когда в 2011 состоялся второй Sock Summit, организаторам пришлось вложиться в систему мирового уровня, которая сработала без сбоев.

Но на той первой регистрации не все пошло гладко. Система быстро засбоила из-за огромного количества пользователей. Казалось, что все места в классах забронированы, хотя на самом деле это было не так, из корзин внезапно все пропадало, выскакивали сообщения об ошибке, вязальщицы были сильно разочарованы.

Несведущему человеку показалось бы трудновыполнимым придумать семьдесят восемь тематических семинаров по носкам.

Но это – безумный ажиотаж, эфемерная природа регистрации, удачный вход и случайное стечение обстоятельств, разбитые надежды из-за какой-то компьютерной программы – создавало своего рода звездный антураж, которого в вязании раньше никогда не было. В тот первый год, когда все заработало, около 1800 человек сумели заполучить место в одном из 78 классов. На втором Sock Summit число классов выросло до 130, а количество участников до 6000, что примерно равно населению Гарварда, штат Массачусетс. Им даже удалось заставить мэра Портленда объявить «Неделю вязания носков». Как я уже отмечала, Стефани не разменивается на мелочи.

Обычно на крупных мероприятиях ключевая персона возвышается над суетой, полагаясь на персонал, который организует и контролирует представление. Но на Sock Summit Стефани была одновременно и ответственной рабочей пчелкой, и звездой. А еще она провела несколько семинаров. У всего персонала были наушники, а в карманах – рации, и я не раз наблюдала, как Стефани была вынуждена прервать проникновенное признание очередного обожателя, чтобы коснуться своего уха и начать другой разговор. Все мечтали пообщаться с ней.

За несколько месяцев до Sock Summit, когда уже все классы и расписание были сформированы, прошел слух, что группа вязальщиц из Австралии установила мировой рекорд по количеству людей, вязавших одновременно (256 человек). Не составляло труда подсчитать и осознать, что наши 1800 зарегистрированных участников с легкостью могут побить это рекорд в пух и прах, – так и было решено, что мы тоже выделим пятнадцать минут, чтобы установить мировой рекорд для книги Гиннеса. В нужное время мы послушно заняли свои места в самом большом зале. Подготовленные и воодушевленные Стефани, все вязали без остановки целых пятнадцать минут. Официальные наблюдатели зафиксировали цифру в 935 человек.

Нас снимали на камеру, и потому мы были абсолютно уверены, что победили. Так оно и было, пока австралийские вязальщицы не ответили и не вернули себе титул. В 2011 году лидерство захватила другая группа на Тайване, и, как я слышала, затем пальму первенства забрала Национальная федерация женских институтов в Соединенном Королевстве, которая сумела собрать колоссальное количество вязальщиц – 3083.

Как бы мне ни хотелось думать, что люди пришли на Sock Summit в первую очередь за преподавателями и семинарами, а еще за возможностью помочь установить мировой рекорд Гиннесса, настоящим центром притяжения стал рынок. Собралось более 150 продавцов со всех концов Соединенных Штатов и даже из Австралии.

Вязание носков было в самом разгаре. Поскольку для носков достаточно мотка пряжи, иногда двух, в зависимости от длины нити, это идеальная возможность задействовать все неповторимые мотки от независимых красильщиков шерсти. Подумайте об этом: красильщица, которая умудряется помещать шесть мотков за раз в микроволновую печь, может не беспокоиться о сохранении последовательных цветовых линий для более крупных проектов, если сконцентрируется лишь на нуждах вязальщиц носков. Это был брак, заключенный на небесах.

У нас были самые яркие, лучшие образцы инди-красильщиков, а также производители инструментов, сумок, аксессуаров и даже обуви. Это было похоже на прогулку по трехмерной версии Etsy в натуральную величину. Огромный выставочный зал, обычно предназначенный для выставок лодок и фургонов, заполненный пряжей и вязальщицами, выглядел волнующе. Водители-дальнобойщики подгоняли свои грузовики к погрузочным платформам и разгружали коробки и коробки пряжи.

Волнение в то первое утро открытия было так велико, а очередь на рынок стояла такая длинная, что Стефани и Тине пришлось охранять входные двери и заставить всех петь «Девяносто девять мотков пряжи на стене»,[27] чтобы не дать толпе взбунтоваться. Едва распахнулись двери, как началась толкотня.

Оборотная сторона выставки мелких производителей? Меньшие объемы продукции. Как и с «Битлз» в их мировом турне 1965 года, к прилавкам продавцов хлынули толпы. Полки опустошили полностью в течение нескольких минут после открытия. Словно повторение регистрационного безумия, но на этот раз конфуз был публичным, в полный рост. Мотки выхватывали из рук, перебрасывали через головы, поднимали повыше «бе-бе-бе, я успела, а ты – нет» – такими мы и остались на фотографиях в соцсетях.

Добыча с рынка стала народным знаком отличия. Если у вас не было мотка пряжи Goth Socks (которые были подчистую разобраны другими продавцами еще до открытия выставки), то вы не круты. Или некоторые хотели так думать.

Но настоящая жемчужина шоу была спрятана в глубине рынка. За волнующимися толпами с пачками наличных денег располагался настоящий музей носков с тщательно подобранными экземплярами копий «исторических» носков – от «начала времен» до современности. Здесь были носки Красного Креста времен Второй мировой войны, носки с узором аргайл, носки, связанные Барбарой Дж. Уокер и Элизабет Циммерман. У нас были превосходно связанные образцы средневековых носков, носки древнего народа анасази, а также популярные модели носков, такие как Monkey, Rivendell и Pomatomus. Барбара Дж. Уокер, несколько обескураженная обожанием местной публики, быстро продала все свои старые носки ручной вязки, которые привезла с собой в чемодане.

Ко второму Sock Summit Стефани и Тина заявили о намерении привести на выставку домашний скот. Пришлось довольно долго торговаться с конгресс-центром, но они победили. В конце концов три овцы, названные Пятка, Подъем и Ластовица, поселились в уютных загонах в задней части зала. Они стали звездами состязания «Руно к ноге». Шесть команд соревновались в вычесывании, прядении, скручивании и вязании двух пар носков из только что состриженной шерсти Пятки, Подъема и Ластовицы. Мне было поручено спрясть «эталонную» пряжу, на которую должны равняться команды. По команде «Начали!» команды трудились ровно до 15:30, когда все должны были отложить спицы. И хотя никто не справился с этой задачей до конца, команда под названием «World Wide Mash-Up» завершила большую часть вязания и была объявлена победителем.

На втором Sock Summit уже не пытались установить мировой рекорд Гиннеса. Мы учились, общались, приобретали и даже танцевали босиком в стиле 1980-х. Танцы босиком были лишь разминкой перед тем, что произошло дальше.

В субботу, ближе к вечеру, я вышла на городскую площадь перед конференц-центром. Некоторые участники уже были здесь. Постепенно собиралось больше и больше вязальщиц, пока привычно не сбились в толпу несколько сотен человек, каждый с мотком пряжи в руках.

Когда часы пробили 17:15, по всем громкоговорителям зазвучали первые ноты песни «(I’ve Had) The Time of My Life» из фильма «Грязные танцы». Толпа сплотилась, все повернулись в одном направлении и начали танец, воспевая моток, который держали в руках. Возможно, этому танцу не доставало элемента неожиданности, и, скорее всего, наблюдать его могла лишь горстка прохожих, но мы радовались, что стали частью самого первого вязального флешмоба. Для тех, кто был там, это было действительно одним из лучших моментов в жизни.

Имея за плечами два аншлаговых шоу и современную систему регистрации, можно было предположить, что Стефани и Тина продолжат покорять новые вершины носочного мастерства. Еще до того, как второе мероприятие завершилось, люди начали планировать возвращение сюда через два года. Выбирали гостиницы, искали соседей по комнате, обсуждали занятия – все до того, как хоть что-то было решено или объявлено. Затем, в апреле 2013 года, Стефани объявила, что Sock Summit больше не будет.

Естественно, было разочарование. О, как мы ждали, какие новые рекорды нам предложат установить, каких новых высот Стефани и команде удастся достичь на этот раз. Но подозреваю, что они просто следовали главному правилу высотного альпинизма: всегда сохранять достаточно энергии для спуска. «Это путешествие туда и обратно, – однажды сказал легендарный альпинист Эд Вистурс. – Добраться до вершины необязательно. Обязательно – спуститься вниз».

Эксклюзив и фо с собой

Юбилей TNNA в Колумбусе

Укниготорговцев есть Bookexpo America, в индустрии подарков есть NY NOW, а все сопричастные к миру вязания собираются дважды в год на TNNA,[28] крупнейшую и единственную отраслевую торговую выставку, которая спонсируется Национальной ассоциацией рукоделия.

Именно сюда приезжают те, кто правит миром вязания – производители, дистрибьюторы, дизайнеры, агенты и розничные продавцы, и это еще не все. Здесь налаживают новые связи, учатся и заключают сделки на грядущий год. TNNA – это место, где рождаются модные тренды, где подсматривают за конкурентами и раскрывают тщательно хранимые секреты. Вернемся ли мы к пряже из инновационных материалов? Ответ получите на TNNA. Помпоны снова в моде? Пробегитесь по выставочному залу и узнаете.

Как и любая торговая организация или выставка подобного рода, TNNA устанавливает строгие правила для членства, чтобы держать подальше шпионов, новичков, ребятишек, отчаянно желающих поскорее взглянуть на то, что там у Санты в мастерской. В зависимости от уровня членства, на который вы претендуете, – от коллеги до студента, розничного или оптового продавца – вполне возможно, вам даже придется предоставить выписки с банковского счета и рекомендательные письма от других членов ассоциации. А через несколько лет повторить все снова. Даже действующему президенту, когда пришла пора переизбираться, потребовалось получить два рекомендательных письма.

Как эксперт пряжи я езжу на TNNA, чтобы узнать перспективы, изучить новую пряжу и встретиться с коллегами. Прочие едут, потому что владеют магазинами пряжи, управляют прядильными фабриками или компаниями, издают журналы, или инструкции, или книги, производят спицы или аксессуары, ведут семинары – и это только то, что касается вязания. На TNNA также есть секции рукоделия, прядения, ткачества, счетной вышивки и обычной. Но на первоначальном уровне все делятся на два мира: вязание спицами и вышивание, «Акулы» и «Ракеты»[29] ремесленного искусства.

Хотя оба этих ремесла используют нитки, они никогда по-настоящему не смешивались друг с другом. Когда вязальщица приходит на выставку, но по ошибке сворачивает в один из пустынных проходов, выстланных канвой для вышивки (так как они отделены от остальных), у нее появляется отчетливый холодок, ощущение, что она покинула свою деревню и вошла в незнакомый лес. Уверена, что вышивальщицы чувствуют то же самое, когда отбиваются от своей стаи и попадают к нам.

Гордостью TNNA является рынок, где более 250 компаний выставляют свои товары и принимают оптовые заказы.

TNNA – это добровольческая некоммерческая торговая ассоциация, основанная в 1975 году. У нее нет штаб-квартиры, нет штатных сотрудников. Повседневные управленческие функции возложены на профессиональную компанию, которая ведет дела различных ассоциаций, например Международной ассоциации мойки окон, Лесной ассоциации штата Огайо, а также профессиональных объединений – установщиков освещения и вывесок Америки и прочих. В течение всего года TNNA проводит разные профессиональные мероприятия, в том числе обучение молодежи, ведет благотворительную деятельность и научные исследования. Но работа ассоциации привлекает больше всего внимания именно во время отраслевых выставок, проходящих два раза в год.

Гордостью TNNA является выставка, где более 250 компаний выставляют свои товары и принимают оптовые заказы. У большинства продавцов один или два стандартных по размеру стенда, однако крупные игроки могут занимать целые ряды и проходы. Дизайн тоже весьма разнообразен – от обычной скатерти на столе или на двух столах, чтобы не было видно стыка, до индивидуальных проектов со стеллажами и полками, мягкими креслами, очаровательными велосипедами и растениями в горшках. Расстановка продавцов – источник бесконечных обсуждений, кто из красильщиков разложил товары до неприличия близко к конкуренту, кого из продавцов сослали в конец ряда, на границу – о ужас! – с вышивкой. Теоретически существует рабочая инструкция на этот счет, но люди все равно сплетничают.

Образование – другая ключевая часть шоу. Обучающие мастер-классы начинаются за пару дней до открытия выставки и заканчиваются, когда последний ящик заколачивают гвоздями и загружают обратно в грузовик. Занятия охватывают все темы – от развития бизнеса до социальных сетей – и несколько специфических ремесел – например, работу с протяжками в технике интарсии или вышивание собственной картины на канве, с изображением голливудской профурсетки, «одетой в обтягивающие золотые капри из ткани ламе, готовой тратить деньги своего папика» (это реальный пример).

Многие преподаватели проводят мастер-классы, чтобы компенсировать свои командировочные и гостиничные расходы за счет TNNA, хотя оплата довольно скромна.

Операции с наличными деньгами строго запрещены, за исключением одной ночи, когда многие участники выставки устраиваются в большом бальном зале и продают товары, отобранные специально для этого мероприятия под названием Sample It.[30] Никаких минимальных заказов, никакого ожидания – лишь чистое и незамедлительное покупательское удовольствие. Для продавцов это шанс отдать продукцию в руки потенциальных оптовых покупателей. Для посетителей – возможность купить отличные вещи. Толпа покупателей собирается заранее, за несколько часов до начала, по всему этажу конференц-центра, как подростки, пытающиеся купить билеты на концерт Тейлор Свифт. Двери открываются, и начинается гонка, люди бегут наперегонки, вдохновляясь немного тем, немного этим – возможно, сумкой для вязания, набором для создания шали, милым аксессуаром, и все это без каких-либо серьезных раздумий – а еще они получают возможность сразу забрать свои покупки, прямо здесь и сейчас. Даже после того как в 2015 году на ярмарке появилась опция «немедленная доставка», народу на Sample It было больше, чем когда-либо.

TNNA проводит выставки летом и зимой. Зимняя выставка – где впервые демонстрируют летнюю пряжу – проходит в январе, как правило, поочередно в Сан-Диего или в Лонг-Бич, штат Калифорния, с периодическими заходами в Финикс. И хотя исторически так сложилось, что летняя пряжа не так интересна, тем не менее зимняя TNNA привлекает довольно много посетителей по той простой причине, что проходит на солнечном Западном побережье.

Летняя выставка, где демонстрируются осенние и зимние товары, – это совсем другое дело. Впервые много лет назад я была на летней выставке TNNA, которая проходила в Индианаполисе. В основном мне запомнились крытые переходы с кондиционерами и хот-доги за 12 долларов в конференц-центре. Но следующим летом выставка переехала в город Колумбус, и все в TNNA изменилось.

Площадь конференц-центра Greater Columbus больше 260 тысяч квадратных метров, вопреки ожиданиям, он целиком поместился в одном квартале – Short North. А что еще важнее, чем сам конференц-центр, так это находящийся рядом, через дорогу, Северный рынок.

Работающий с 1876 года рынок в наши дни занимает огромные площади, специально возведенные здесь в 1995 году.

Открытое торговое пространство на первом этаже окружено галереей второго этажа со столиками для еды. Снаружи еще больше столиков для пикника, хотя к тому времени, когда мы туда добираемся, частенько бывает слишком жарко. Здесь продают красиво упакованные свежие фрукты и другие продукты, острые специи, хлеб, еще теплый из печи, изысканные сыры, всевозможную рыбу и мясо, ароматную индийскую еду, горы пад-тай и идеальные польские пироги. Однако из всех продуктов самое особенное здесь – мороженое. А именно Jeni’s Ice Cream.

В 1996 году, когда мороженое для гурманов поставлял лишь Häagen-Daz, а весь остальной мир довольствовался замороженным йогуртом, Джини Бриттон Бауэр стала подавать эксклюзивные вкусы – это было мороженное, вдохновленное свежими местными ингредиентами. Знаю, об этом мороженом все так говорят, но его вкусы так хороши, так необычны и удивительны, что многие охают от восторга, когда пробуют, – или стонут, или смеются, или все вышеперечисленное вместе. И все вокруг знают. Там всегда люди – у магазина Джини всегда очередь. Это счастливая очередь, все мысленно хлопают в ладоши от радости по мере того, как подходят ближе и ближе к заветной витрине с мороженым.

Часть волшебства Джини – это персонал, который искренне любит мороженое и стремится подарить счастье всем своим клиентам. Никогда не забуду, как парень за прилавком, услышав мое бормотание: «Жаль, что нет того мороженого, которое я покупала вчера», ответил: «Ну-ка погодите, это был лимонно-черничный йогурт с ягодами и взбитыми сливками, так ведь?»

Дегустация – важная часть приключения, вам предлагают попробовать все. Они будут терпеливо выдавать маленькие ложечки столько раз, сколько захотите, независимо от того, пробуете ли вы грушевый зинфандель, вишневый ламбик, чили Цинцинатти, соленую карамель… список можно продолжать до бесконечности, и он меняется от сезона к сезону. «Пробуйте сколько угодно!» – уверяют продавцы, заметив смущение из-за того, что вам передали уже третью или четвертую крошечную ложечку. «Что это за вкус?» – можно услышать от незнакомца рядом, если вы выражаете особенно дикий восторг.

Конечно, следовало бы рассказывать про TNNA, а вместо этого я болтаю о мороженом, но есть причина. Этот рынок, и это мороженое в частности, оживили шоу.

Это стало для нас связующей нитью, не имеющей ничего общего ни с пряжей, ни с нашим бизнесом в целом. В трудное переходное время, когда маленькая и непроницаемая прежде для посторонних индустрия атакована новыми технологиями и плеядой новых игроков, многие из которых вообще проигнорировали влиятельное руководство ассоциации, не вникая в суть того, что представляет собой TNNA, выставка изо всех сил пыталась адаптироваться к этому дивному новому миру, и еда помогла нам объединиться.

Я недолго состояла в рядах TNNA, не как некоторые, но помню время, когда в проходах выставки было столько посетителей, что добраться от одного прилавка к другому было сложно. Владельцы магазинов выстраивались в очередь, чтобы посмотреть на новые товары и заказать крупные партии новинок. В наши дни не сказать, конечно, что в проходах лишь перекати-поле, но толпы весьма редки. И вместо того чтобы занимать очередь для размещения заказов, многие из тех, кто подходит к стендам поставщиков, делают это лишь для того, чтобы предложить собственные услуги. Куда подевались все люди? Некоторые больше не приезжают, предпочитая, чтобы торговый представитель сам нашел их. Прочие же просто перешли на другую сторону улицы.

Северный рынок стал для нас нейтральной территорией за пределами конференц-центра и отелей, где мы могли встречаться. Вместо того чтобы заказывать одинаковые салаты «Цезарь» из меню отеля, перешептываясь друг с другом, чтобы за соседним столиком не было слышно, можно бродить по рынку и изучать разные кухни, каждый выбирает то, что нравится. Что может быть лучше для понимания человека на примитивном уровне, чем наблюдение за тем, как он относится к еде? Даже у соперников есть безопасная отправная точка для разговора. Ло, мы же выбирали одно и то же место для обеда целых два дня подряд. Может, мы все же и не враги друг другу?

Это счастливая очередь, все мысленно хлопают в ладоши от радости по мере того, как подходят все ближе и ближе к заветной витрине с мороженым.

Для меня одним из самых запомнившихся обедов на TNNA был обед с Юнни Джанг, тогда редактором журнала Interweave Knits. После нескольких дней вежливых встреч в компании с разными людьми, мы оставили чинные манеры и заказали блюда польской кухни. Между моей тарелкой и ее не было никаких границ, один большой шведский стол, который можно съесть пополам.

Или когда я столкнулась с редактором, с которой у меня сложились напряженные рабочие отношения. Она была почти на восьмом месяце беременности, явно чувствовала себя не в своей тарелке и выглядела изможденной. Сидя, скинув туфли, она прихлебывала из миски суп фо, похожий на тот, что был на моем подносе. Мне захотелось положить руку ей на плечо и сказать, что все будет хорошо.

Как бы ни были хороши обеды на Северном рынке, мороженое все же было лучшим выбором. Купите порцию, и с вами незамедлительно начинают заговаривать, не важно, глава ли вы компании по производству пряжи или неизвестный блогер. Проходящие мимо по улице участники выставки обычно приветствуют друг друга так: «А вы сегодня какое попробовали?» Мэри-Хизер Браун с Ravelry даже составила список в телефоне, чтобы отслеживать свой прогресс по меню и избегать повторов. У меня ложка всегда под рукой, и я не стесняюсь ею пользоваться, если замечаю друга, выходящего с рынка с новой порцией мороженого.

А когда Северный рынок закрывается на выходной, толпа любителей мороженого перемещается на несколько кварталов вверх по Норт-Хай-стрит к большому магазину Джини. Там выстраивается очередь вокруг квартала в ожидании возможности попробовать еще больше эксклюзивных вкусов. Мы все становимся друзьями – друзьями по очереди – к тому моменту, как попадем внутрь.

Развлечения в свободное время – тоже неотъемлемая часть TNNA, особенно в Колумбусе. По какой-то причине вестибюль отеля Hyatt Regency был объявлен официальным местом тусовки. Люди, как птички, сидели на всех доступных поверхностях, высокопоставленные гости занимали высокие стулья в баре, а все остальные оккупировали диваны и пуфики, которые только удавалось притащить в постоянно расширяющиеся круги. Я никогда не засиживалась долго на таких собраниях, но легенда гласит, что если остаться допоздна, то можно услышать импровизацию Эми Сингер, редактора журнала Knitty, на укулеле. Пряжа и спицы – в постоянном движении весь вечер. И невозможно предсказать, сколько вязания придется коллективно распускать на следующее утро, на трезвую голову.

Но вестибюль отеля Hyatt – не единственное место для праздника. Часто летом TNNA совпадает с парадом в поддержку секс-меньшинств Колумбуса, его маршрут проходит как раз по дороге, отделяющей нас от Северного рынка. Весело наблюдать за шествием сверху из пешеходного перехода с кондиционерами, который соединяет конференц-центр с отелем через дорогу, разделить этот момент с владельцами магазинов в маленьком городке. «Боже милостивый!» – услышала я – одна дама восхищенно уставилась на мужчину без рубашки, сидящего верхом на вращающемся буррито. «– Вы только посмотрите!» В этот момент со своей платформы нас заметила женщина с обнаженной грудью и послала нам воздушный поцелуй.

Пока идет выставка, кажется, что вязальщицы захватили город. Невозможно пройти и тридцати метров, чтобы не встретить какого-то знакомого.

TNNA, и особенно TNNA в Колумбусе, – это как исполнение мечты на протяжении целой недели, когда можно отделиться от остального мира и создать собственное – более доброе, великодушное, дружелюбное к пряже – общество.

Конечно, поскольку это Средний Запад, в июне здесь тоже бывают штормы. Большие, драматичные, когда небо приобретает настолько темный оттенок, что приходится постоянно поглядывать, не стало ли оно зеленым, предвещающим торнадо. Бывали и молнии, и затопленные дороги, и унесенные ветром трансформаторные будки. Не зря в конференц-центре есть таблички, указывающие путь к убежищу в случае торнадо. Однажды вечером мы с Эми Сингер возвращались после ужина и очень кстати обратили внимание на красную неоновую вывеску Северного рынка на фоне неба, внезапно ставшего черным и неистовым. Нам повезло, той ночью торнадо коснулся земли примерно в 160 километрах к северу от нас.

Помню, как нам с Кэт Борди пришлось провести целый час в магазине Джини, когда небо разверзлось, сверкая молниями, а косой дождь хлестал прямиком в окна. Десятки посетителей, многие из которых были вязальщицами, теснились рядом, как туристы в палатках, чувствуя благодарность за то, что пережидают непогоду в тепле и безопасности. Если бы вдруг отрубилось электричество, мы бы добровольно согласились съесть все мороженое, чтобы оно не растаяло.

С такой привязанностью к Колумбусу можете себе представить наше возмущение, когда объявили, что в 2016 году выставка переедет в Вашингтон, округ Колумбия. Можно было подумать, что наступил конец света. Но жизнь – это то, что мы сами сделаем из нее, и выставка – это то, что мы делаем там. Возможно, вовсе не Колумбус свел нас вместе, а общее любопытство, коллективное стремление выйти за пределы конференц-центра и исследовать внешний мир.

Впрочем, я все же расстроена тем, что летнее шоу переезжает. Но верю, что, независимо от того, где оно будет, мы найдем подходящий вестибюль Hyatt и достаточно мороженого, чтобы продержаться на плаву еще год. К тому же говорят, что в Вашингтоне есть отличная закусочная с раменом недалеко от конференц-центра…

Прямой эфир из Кливленда

Knitting Daily TV

Когда я была маленькой, я хотела стать актрисой. Регулярно участвовала в каждой школьной театральной постановке, даже стала основателем и президентом первого театрального клуба в своей средней школе. Но, как и многим другим, мне не хватало мужества и энергии, чтобы добиться успеха в реальном мире. Мысль о постоянных отказах была просто невыносима. Вместо этого я нашла утешение в словах.

Как иронично, что десятилетия спустя писательская карьера привела меня на телевидение. Когда все было сделано и записано, я появилась в тридцати девяти эпизодах Knitting Daily TV – программы, которая до сих пор выходит на общественном телевидении по всей стране.

До появления YouTube вязальщицы полагались лишь на несколько видеокассет, а телевизионных программ с хоть какой-нибудь живой информацией о вязании было и того меньше. Хотя Элизабет Циммерманн начала делать свои программы на общественном телевидении штата Висконсин в 1966 году, идея создания телевизионных программ о вязании так и не получила настоящего воплощения. Когда Шей Пендрей приступила к съемкам Needle Arts Studio в 1996 году на Детройтском общественном телевидении, это стало новостью, еще большей новостью стала покупка шоу компанией Interweave Press в 2007 году. Программу перезапустили под названием Knitting Daily TV, и в 2012 году меня пригласили присоединиться к шоу.

Первые несколько лет Шей оставалась на должности руководителя, но роль продюсера была передана главному боссу Interweave Мэрилин Мерфи. После моей судьбоносно несудьбоносной поездки в штаб-квартиру Interweave в Лавленде Мэрилин фактически стала моим другом и наставником – и именно благодаря ей меня привлекли к этим съемкам.

Идея заключалась в том, чтобы я в качестве постоянного эксперта по пряже выступала в пятиминутной рубрике под названием Yarn Spotlight,[31] которая выходила в каждом выпуске. Мы с тогдашней ведущей Юнни Джанг сидели за столом и болтали о разных видах пряжи, которые были разложены перед нами, но остроумно и доходчиво, что и ожидается, когда работают камеры, а в названии шоу нет слов «Настоящие домохозяйки».[32] Я писала о науке, механике и магии пряжи уже более десяти лет, и мне очень понравилась идея отложить клавиатуру и перейти к свободной беседе.

Мэрилин и помощник продюсера Энни Баккен прислали список сюжетов, в которых я буду участвовать в первом сезоне. Каждая серия делалась под определенную тему, например «Четкая структура петель», или «Сделано в Америке», или «Пушистая пряжа». Далее я обнаружила, и это стало для меня большой проблемой, что могла говорить лишь о том, что предлагал рекламодатель, а это трудно для того, чья карьера построена на непредвзятой критике. И поскольку это было общественное телевидение, нельзя было упоминать фирменные названия. Во время рекламной паузы рекламодатели все равно говорили: «Это наша пряжа!», но я никогда не могла подтвердить это на камеру. Слишком скоро появилось чувство, что это не некоммерческое телевидение, а магазин на диване – хотя внутренне я приняла вызов и была готова следовать правилам, но при этом остаться верной себе.

За несколько недель до того, как пришло время снимать все эпизоды сезона с моим участием, мне стали присылать пряжу. Я послушно вязала образец за образцом, некоторые из них лицевой гладью, прочие – жаккардом или кружевом, косами или резинкой, чтобы продемонстрировать то, что считала идеальным вязаным состоянием для каждой пряжи.

Потом была одежда. В то время как все остальные на съемочной площадке носили красивые наряды ручной вязки, Мэрилин подумала, что было бы забавно, если бы мы с Юнни снимались для рубрики в лабораторных халатах. «Понимаешь, – улыбнулась она, – ты словно попадаешь в лабораторию пряжи с Кларой и Юнни».

Interweave только что взбудоражил конференцию по вязанию своей «Лабораторией вязания Interweave», где весь персонал был одет в белые халаты. Все, что нам нужно было сделать, это наклеить на свои белые бейджики черные логотипы «Лаборатории вязания», и мы уже готовы. И пусть халаты отнюдь не подчеркивали фигуру и под ярким светом софитов в них было очень жарко, по этой же причине и бейджики постоянно отклеивались, лабораторные халаты для нас оказались находкой. Всем остальным приходилось разбираться со сменой костюмов, а все, что нужно было мне, – захватить с собой несколько светлых футболок на поддевку.

Шоу снимали в студии, находившейся в пригороде Кливленда, она была знаменита лишь тем, что однажды тут что-то снимал сам Боб Дилан.

Студия располагалась в задней части кирпичного здания 1970-х годов с обветшавшими, очень тонированными окнами. Выглядело это место как что-то среднее между порностудией и декорациями для мафиозных разборок.

Каждый сезон состоял из тринадцати эпизодов, все они были сняты в течение одной недели. Снимали два сезона в год, один – весной, другой – осенью. Мы с Мэрилин, Энни, Юнни обычно останавливались в сетевом отеле у автострады, а один или два приглашенных гостя приезжали и уезжали, чтобы занять положенное место в передаче. Мэрилин играла роль шофера – арендовала большую машину и координировала приезд, чтобы забрать нас всех за раз из аэропорта.

По дороге в гостиницу мы совершаем первую остановку: супермаркет Whole Foods. Из-за невыносимо раннего начала рабочего дня и обилия нездоровой пищи в студии нам было предложено запастись собственными завтраками и закусками. Юнни и Энни, обе миниатюрные женщины, которые функционируют в основном на сигаретах, выходили с пакетами винограда, ну, может, у них было еще немного миндаля и йогурта. Я же, наоборот, пошатываясь, выходила с тремя тяжелыми пакетами, в которых не было разве что средства для мытья посуды.

Каждое утро, задолго до восхода солнца, мы встречались в вестибюле гостиницы. Юнни всегда приходила последней. «Она как ребенок-вундеркинд, – шутила Энни. – Вваливается в самый последний момент, а потом просто ошеломительный успех».

Мэрилин везла нас в студию на арендованной машине, она знает дорогу, но Энни все равно выкрикивала указания. Первым пунктом повестки дня был макияж, который делала дружелюбная внештатная визажистка в ярко освещенной комнате с зеркалами. Затем она быстро приглаживала наши волосы расческой и заливала их намертво лаком из гигантского флакона Aqua Net. Возвращение с грима было похоже на Хэллоуин, все возбужденно оборачивались, чтобы посмотреть, что из нас получилось. Меня уверяли, что я выгляжу великолепно, но чувствовала я себя как Рональд Макдональд в платье.

Теперь, когда лицо было сделано, приходилось быть осторожными. Не тереть, не чесать, не портить свою пластиковую прическу, пить только через соломинку, и да поможет вам Бог, если вдруг у вас потечет из носа. Это как ходить с невысохшим лаком на ногтях, но только вместо ногтей – все лицо. Когда визажистка заканчивала свою работу, она собирала свои кисточки и уходила, оставив каждому из нас немного пудры и губной помады на экстренный случай.

Шоу снимали в студии, находившейся в пригороде Кливленда, она была знаменита лишь тем, что однажды тут что-то снимал сам Боб Дилан.

Потом наступало время одеваться. Ассистентка в студии уже отгладила и повесила наши лабораторные халаты из полиэстера, так что мне оставалось только выбрать футболку, которая подходила бы по цвету к футболке, которую будет носить под своим лабораторным халатом Юнни, и я была готова к этому дню. До конца съемок Юнни то появлялась, то исчезала, меняя один свитер на другой из огромной кучи одежды, предоставленной Interweave Knits.

В соответствии с театральной традицией в студии была «зеленая комната», где все ждали своей очереди. Стены там были выкрашены в неприятный желтовато-неоновый зеленый цвет, от которого болели глаза. По периметру стояли столы, и каждый занял по одному столу на всю неделю под свои ноутбуки, блокноты, сумки и закуски.

Появились подносы, огромные жестяные противни, как в пекарнях. На каждый эпизод полагался один поднос, я раскладывала на нем свои образцы, пряжу и вязаную одежду на соответствующие места. И старалась, чтобы мои подносы ломились от образцов и было, о чем говорить, когда включат камеры. Худшее, что может случиться, – это пустой стол и отсутствие слов, чтобы заполнить выделенное время.

Мэрилин произвела тщательный осмотр, перебрав образцы.

Она не была склонна к щедрой похвале или резкой критике, поэтому приходилось внимательно читать сигналы. «Что ж, это милый узор» – было поводом для радости.

«И это все, что у тебя есть для восьмого эпизода?» Доставались спицы. Время от времени они с Энни тоже вносили свою лепту. Это определенно была командная работа.

Столы в центре комнаты были завалены коробками, доставленными из Interweave. В них были образцы одежды и пряжи, больше образцов, больше пряжи, больше реквизита на случай, если все это понадобится. Они уже достаточно долго снимали, чтобы знать, что чем больше – тем безопаснее.

Вскоре лицо Юнни появится на большом телевизоре в дальнем конце комнаты, прямо над мини-холодильником и пластиковыми банками с соленой соломкой и лакричными палочками Twizzlers. Это был прямой эфир из соседней студии.

Юнни была настоящим профессионалом. Звездный блогер, она попала в Interweave сразу после колледжа, и съемки свалились на нее в добавок к обязанностям редактора журнала – но она освоилась, как рыба в воде.

Ее голос всегда был ровным и спокойным, а лицо – улыбчивым и умным. Невозмутимая, она говорила уверенно и никогда не бормотала себе под нос «хм-м» или «эм-м».

Пока я сортировала свои образцы, в соседней комнате Юнни начала записывать один из своих эпизодов. Она объясняла техники или последовательность вязания любого изделия, которое было представлено в этом выпуске. Кружево, лоскутное вязание, косы, мозаичные узоры, интарсия – годилось все.

Как только камеры начали снимать, Мэрилин перемещалась в операторскую, где сидела с местным продюсером и ассистентом видеорежиссера, соединявшим воедино каждый эпизод, от камеры к камере, прямо в процессе съемки.

Скоро меня позовут и скажут, что теперь моя очередь. Как правило, всегда начинали со второго эпизода, откладывая первый эпизод до самого конца, чтобы мы как следует разогрелись. Я брала свой поднос, делала глубокий вдох и входила.

В студии горела красная лампочка над дверью. Внутри было огромное пространство с бетонными полами, неиспользуемыми стойками, сдвинутыми в сторону, шнурами, кабелями и софитами повсюду и несколькими камерами на треногах размером с верблюда. У противоположной стены, в окружении всего этого, находилась ярко освещенная «комната» кукольного домика размером с человека, это и было нашей декорацией. На стенах были обои, книжные полки, на полу корзины, а наверху – подвесной потолок с мансардными окнами.

В этот момент ко мне подходил красивый молодой человек и начинал копошиться у меня под халатом. Он просто крепил батарейный блок микрофона мне на талии сзади, а затем проводил провод вокруг и вверх до моей груди. Когда он прикалывал свой крошечный корсаж в виде микрофона мне к воротнику, это всегда напоминало неловкое первое свидание. И вот теперь, когда микрофон был прикреплен, приходилось действительно быть осторожными. Любой шум, который я производила, немедленно передавался в наушники съемочной группы и всех, кто находился в комнате управления. Нет нужды объяснять, как важно было выключить микрофон, прежде чем идти в уборную.

Поскольку расстояния на экране кажутся больше, чем в реальной жизни, нам с Юнни пришлось сесть так близко, что я почти оказалась у нее на коленях. Существовали правила поведения, самое главное из которых заключалось в том, что я никогда, никогда не должна смотреть в камеру. Юнни была единственным человеком, которому разрешалось обращаться к аудитории. Моя работа заключалась в том, чтобы сидеть «у нее на коленях», повернувшись боком, но лицом к камере, на которую мне не разрешалось смотреть, и быть одновременно и умной, и лаконичной, и очаровательной, и конечно же – никогда не упоминать настоящего названия продукта, о котором рассказываю. Просто, правда?

Ослепительно прекрасные в белых лабораторных халатах из полиэстера, мы обсуждали основные темы этого эпизода. Тема – хлопковое волокно, говорила я ей, а вот – пряжа, с которой мне приходилось работать. Вот в этой – показываю фиолетовую – есть ангора, а эта – указываю на зеленую – обладает всеми качествами мохера. Я рассказывала все, что знала и хотела сказать, а также то, чего не знала, например почему эта фиолетовая ангора так и не распушилась после стирки, чтобы ведущая не завела разговор на опасную территорию. Она была искренне заинтересована, внимая всему, что слышала, перебирая образцы, разделяя мое удивление и задавая хорошие вопросы. Время от времени, когда я что-то объясняла, ее взгляд вдруг становился пустым. Через несколько секунд она кивала, постукивала себя по уху и снова смотрела на меня: «Извини, о чем ты сейчас говорила?»

У Юнни был прозрачный наушник, соединявший ее с операторской. Ей постоянно выдавали указания сразу два человека. Даже во время съемок, когда камеры работали, нашептывали подсказки и советы. Слишком медленно? Она слегка тыкала меня локтем. Слишком быстро? Она тыкала меня локтем. Я сказала что-то не так? Она тыкала меня локтем. Я стала бояться этих тычков.

Затем начался обратный отсчет: «пять… четыре…», и молчаливое «три», «два», «один» звучало в голове. Мы с Юнни пристально рассматривали что-нибудь на столе, улыбаясь и склонившись в притворной беседе, а затем она поднимала голову и произносила с улыбкой: «С возвращением!»

Во время нашей первой записи, после блестящего вступления она передала слово мне. Не успела я произнести и двадцати слов, как она постучала себя по уху, посмотрела в камеру и сказала: «Извини, нужно остановиться». Что не так?

«Ты сказала название пряжи», – объяснила она. Черт.

Мой мозг активно заработал. «Если нельзя сказать, что это пряжа Harrisville, то можно ли сказать, что ее пряли в Гаррисвилле, штат Нью-Гэмпшир?» – спросила я. После небольшой паузы был дан утвердительный ответ.

Камеры снова включились, и мы записали оставшуюся часть эпизода одним дублем. Я посмотрела на Юнни, ожидая, когда исчезнет этот отстраненный взгляд. Наконец, в ее наушнике прозвучало: «Все хорошо».

Вошла Энни, чтобы сфотографировать нас для рекламы вместе с этими образцами, прежде чем убрать их и принести следующий поднос.

Иногда приходила Мэрилин и высказывала свои замечания или требовала переснять эпизод. «Это было здорово», – говорила она, но обычно это звучало как «не забывай дышать» или «старайся следить за темпом своей речи», или «мы слышим барабанный бой, когда ты стучишь по столу». Однажды она молча развернула записку, напоминая, что наши микрофоны были в прямом эфире, и попросила, чтобы мы были так любезны и перестали вести шутливую беседу между дублями. На всякий случай, если мы вдруг еще не поняли, она постучала себя по груди, в том месте, где были прикреплены наши микрофоны. Мы молча кивнули.

Во время обеда микрофоны выключались, лабораторные халаты отправлялись на вешалку, все поднимались наверх, в зону отдыха на крыше – якобы этот тонированный солярий принадлежал ресторану Burger King, который давно закрылся. Приносили еду. В зависимости от дня это были либо салаты тако, которые приводили всех в хорошее настроение, либо итальянские салаты, которые оставляли нас в углеводном ступоре до конца дня. Съемочная группа, как правило, обедала со съемочной группой, офисный персонал с офисным персоналом, телеведущие с вспомогательным персоналом и продюсерами.

После того как весь мусор был рассортирован и столы вытерты дочиста, мы возвращались вниз, чтобы напудрить лица, заново накрасить губы, залить волосы лаком, надеть следующий наряд и возобновить съемки. Послеобеденное время я обычно проводила в зеленой комнате, употребляя M&Ms в огромных количествах и просматривая свои заметки и образцы для съемок на следующий день, а на большом экране была Юнни с гостем или, скорее, соведущей Кристин Омдал, которая с энтузиазмом рассказывала про стики, вязание крючком или говорила на любую другую из бесконечного количества тем.

Когда съемки заканчивались, мы собирали вещи, садились в арендованную Мэрилин машину и отправлялись поужинать. Так как это был пригород, а мы очень уставали, то обычно ехали в один из торговых центров поблизости. Шли за греческой едой или в закусочную, где продавали алкогольные молочные коктейли и большие банки маринованных огурцов, и всегда, хотя бы раз – в китайский ресторан P. F. Chang.

Беседа за ужином была уроком культурного разнообразия. Энни рассказывала о своем последнем фитнес-режиме. «Я попробовала бразильские упражнения на ягодицы, и да, попа подтянулась, но теперь она стала больше!» Говорили о спорте или свиданиях, и постепенно Мэрилин уводила нас к теме доступного здравоохранения или репродуктивных прав женщин. Иногда появлялся официант и спрашивал, чей сегодня день рождения. Мы качали головами, и он говорил: «Класс, значит, это просто девчачья вечеринка, да?»

Однажды в китайском ресторане пришлось даже сказать, что мы в командировке и у нас только что закончился день съемок телешоу для PBS.[33] После чего потребовалось объяснить, что такое PBS: «Ну, типа «Улицы Сезам». Ткнув пальцем в Юнни – она ведущая, и указав на Мэрилин – она продюсер. Без тени смущения официант продолжил называть нас милочками до конца вечера.

Я покидала их у дверей гостиницы, дрожащие от холода Юнни и Энни дымили в сторонке. Иногда к ним присоединялась Мэрилин со своей единственной сигаретой за год, зажатой между пальцев.

Захватив в вестибюле бесплатное шоколадное печенье, я поднималась к себе в номер и ставила будильник на следующий день пораньше. По мере того как мы с Юнни привыкали к съемкам, работа над эпизодами занимала все меньше и меньше времени. Так или иначе, я приезжала сюда всего на несколько дней. Мне всегда было грустно расставаться с ними.

Участие в съемках Knitting Daily TV было одним из лучших развлечений. Мне нравилось давление работающей камеры, жесткие ограничения тематики и даже непонятные правила съемок на PBS и запрет смотреть в камеру. Это было похоже на блиц-свидания со всем, что я знала и любила, с одной рукой, приклеенной за спиной скотчем. Более того, мне нравилось быть частью команды.

При мне Юнни записала свой последний эпизод перед уходом из Interweave, и при мне Мэрилин попрощалась со съемочной группой, передавая должность продюсера Карин Стром. Я решила, что раз она уходит, то пришло время и мне повесить на вешалку свой лабораторный халат и дать им возможность переделать шоу с новым ведущим, новым продюсером, новой студией, эпизодами и командой.

Может я и не принесла нам «Эмми», но однажды одна женщина показала на меня пальцем и воскликнула: «Эй! Я же видела вас по телеку, сразу после «Создавая женщину!»

Осень на Гудзоне

Райнбек, Нью-Йорк

На восточном берегу Гудзона, всего в двух часах езды на поезде к северу от Манхэттена, раскинулась обнесенная частоколом деревня Райнбек. Здесь есть все для идеального отдыха на выходных: домашняя пекарня, проверенный тайский ресторанчик, дорогое французское бистро, элитный винный магазин и, чтобы сохранить иллюзию маленького американского городка, закусочная с кабинками, обитыми искусственной кожей, и бесцеремонными официантками.

Осенью Райнбек становится воплощением пасторального маленького городка. Где в какой-то момент между любованием осенней листвой и тыквами на верандах невозможно удержаться и не посмотреть объявления о продаже местной недвижимости, задаваясь вопросом, каково это – жить здесь.

Я думаю об этом каждый год в третьи выходные октября, когда сворачиваю с трассы Таконик – Стейт-Паркуэй и заезжаю в город на Фестиваль овец и шерсти штата Нью-Йорк. Это настолько легендарное шоу, что в мире вязания имеет статус Мадонны или Шер. Его узнают всего лишь по одному слову – Райнбек. Скажите это слово практически любой вязальщице, и вам понимающе кивнут.

Фестиваль огромен. Десятки тысяч людей собираются на ярмарочной площади Датчесс Фэрграундс ради двух дней торговли, выставок, семинаров, соревнований и встреч. Во время фестивальных выходных Райнбек и окрестные деревни вдоль Гудзона замирают, появляются автомобильные пробки на многие километры во всех направлениях. Для меня это возвращение в детство на севере штата Нью-Йорк, к осенним пейзажам и запахам, по которым я тосковала годами. Я наслаждаюсь теплыми пончиками, и терпким яблочным сидром, и, самое главное, спокойствием среди собратьев по духу.

Первое шоу состоялось в 1972, за год до возникновения столь же массового Мэрилендского фестиваля овец и шерсти. Как и Мэриленд, Райнбек спонсирует сельскохозяйственная ассоциация – производители овец и шерсти округа Датчесс. Но в отличие от своего южного собрата, вход на выставку здесь платный.

Если бы не было возможности заказать билеты через интернет, то подозреваю, что многие разбивали бы лагерь на ночь, чтобы вперед всех спустить свои деньжата у самых популярных продавцов.

Все начинается в субботу утром, автомобили быстро заполняют бескрайние поля парковки. Туристические автобусы, зафрахтованные далекими вязальными сообществами и магазинами пряжи, останавливаются и выплескивают сотни вязальщиц из своих недр. Они терпеливо выстраиваются в очередь, иногда по двое, улыбаются, болтают, вырабатывают стратегию. Как только ворота наконец открываются, начинается гонка. Вполне разумные люди переходят на рысь, затем на спринт, в той самой беспощадной манере а-ля «я опаздываю на самолет», чтобы добраться до самых любимых продавцов быстрее остальных. Вязальщицы – добрейшие и милейшие люди, но не надо вставать между ними и их пряжей.

Каждая кровать в городе на эти дни забронирована за месяцы и даже за годы вперед. Таблички «МЕСТ НЕТ» тянутся до Ред-Хука и дальше – до Поукипзи и через реку Гудзон до Ньюбурга. Люди торгуют комнатами, как наркотиками на улице. «Псссс, у меня забронирован двухместный номер, и мне нужна только одна кровать», – частенько можно встретить на Ravelry. «Никому не нужно место для ночлега?» Все тревоги о безопасности тут же улетучиваются, и мы хватаем все, что дают, даже если это означает провести ночь с незнакомцем.

В Райнбек лучше всего приезжать с друзьями, будь то близкие, или случайные, или даже собравшиеся вместе исключительно по этому случаю. Впервые я поехала туда в 2003 году с подругой детства Терезой, которую совсем недавно научила вязать. Мы остановились в сетевом мотеле в Поукипзи и каждый вечер, возвратившись в наш номер, как дети на Хэллоуин, высыпали содержимое сумок на кровати, чтобы полюбоваться. Вскоре я вернулась со своими друзьями по Knitter’s Review, на этот раз мы остановились в новом сетевом мотеле в Ньюбурге. Когда наша компания стала больше и шумнее, было решено снять место исключительно для нас.

В 2009 году арендовали домики в Государственном парке Миллс-Норри, который раскинулся на 400 гектарах вдоль реки Гудзон всего в нескольких километрах к югу от Райнбека. Мы съезжались туда со всех сторон света – я из Мэна, Джен из Вирджинии, а прочие – и того дальше; наши машины были забиты обогревателями и блендерами, тостерами, дополнительными лампочками и половиной содержимого продуктового магазина. Мы притащили свое добро, обустроив домики лучше, чем среднестатистическое общежитие первокурсников. Сплошная идиллия… пока мы не вернулись домой в субботу вечером и не обнаружили, что нет электричества.

Я наслаждаюсь еще теплыми пончиками, и терпким яблочным сидром, и, самое главное, спокойствием среди собратьев по духу.

Его отключили из-за короткого замыкания в женском туалете. Никто не пострадал, хотя на следующее утро у нас был особенно бодрящий душ.

Я пожелала друзьям спокойной ночи и побрела через непроглядно-черный лес к своей темной, холодной хижине. Заперла двери, завернулась во все вязаные одежды сразу и улеглась на двухъярусной кровати, дрожа от холода, в ожидании громкого стука окровавленных обрубков пальцев местного бродяги в оконное стекло.

На следующий год мы сняли большой дом к востоку от Райнбека. В нем не только водились привидения, как все единодушно решили, но его даже продали вскоре после нашего отъезда. Так что через год наша компания переместилась в крошечный фермерский дом, который перестраивали так много раз, что нам потребовалось пять минут, чтобы найти лестницу на второй этаж. С тех пор мы всегда селились в этом симпатичном домике у реки, с собственным крытым бассейном, хотя всем говорим, что никогда им не пользуемся. Если отправиться в Райнбек или поговорить с теми, кто там бывает, то обнаруживается, что многие предпочитают снимать дома вместе с друзьями и устраивать из поездки пижамную вечеринку.

Еще одна традиция фестиваля, вызванная отчасти климатом, отчасти большим количеством людей, – так называемый «свитер Райнбека», который Изольда Тиг увековечила в одноименной книге. В середине октября в Нью-Йорке начинается сезон свитеров, и не так уж много мест собирают такую признательную аудиторию, как Райнбек. Свитера планируем за несколько месяцев, выбираем модели и набираем петли. Объявляем о своих намерениях как бы для гарантии, что закончим вязание вовремя. Друзья подбадривают нас, подтрунивают, поддразнивают, делают все возможное, чтобы довести нас до финальной развязки. Каждый свитер становится настолько общественным делом, что, когда наконец встречаешь подругу в связанном ею свитере, не можешь не чувствовать, что сыграл свою роль в его создании.

Спешка в попытке закончить наши райнбекские свитера (и шали, и носки, и…, и…) неизбежно означает, что отпаривание и растягивание отодвигается на ночь пятницы перед выездом. На следующее утро в гостиницах по берегам реки Гудзон горничные абсолютно сбиты с толку, обнаружив в номерах чуть влажные покрывала на кроватях, в которых не спали. Кто знает, сколько заблудших булавок и иголок дзынькнуло в их пылесосах. К утру воскресенья появляются еще более странные вещи, например комочки, напоминающие мокрых овец, разложенные на полотенце в ванной, – образцы шерсти, которые достались от друзей и которые нужно было постирать в раковине, прежде чем отправиться спать.

Дресс-код Райнбека довольно прост: если одежда связана, то в ней можно приходить. Это как возвращение домой на выходные для всех любителей шерсти, здесь нет никаких сдерживающих факторов. Для каждой из нас все начинается с любимого свитера, если вдруг это не райнбекский свитер, поверх которого накинут шарф. Или два. И шапка. Юбка? Почему бы и нет? И варежки. Ну, может, еще сумка из войлока. Да, и вязаные носки, само собой. А гетры не будут чересчур? И вот мы блуждаем по ярмарочной площади в своих шерстяных одеяниях, как разряженные рождественские елки. Но в эти выходные наша страсть будет высоко оценена.

А если уж вязальщица привозит с собой всю семью, естественно, предполагается, что все должны соответствовать дресс-коду. Очень приятно наблюдать, как вязальщица шествует со своими родственниками по ярмарочной площади. Малыши в колясках украшены с головы до пят, аккуратно укутаны в пестрые одеяльца. Мужья или жены покорно носят тщательно продуманные аранские или исландские творения, которые идеально им подходят. Даже угрюмые подростки согласятся надеть, ну, пожалуй, обычную шапочку.

На фестивале, конечно, есть доля праздношатающихся, тех, кто не вяжет, но приходит посмотреть из-за чего весь сыр-бор. Их выделяют из толпы свитера машинного вязания, свежевыглаженная одежда приезжих горожан, хорошо начищенные сапоги для верховой езды и теплые парки, которые никогда и не видали сельских парков. Они приводят с собой детей, которые раньше нигде не встречали домашний скот, кроме как в меню ресторана. Они толпятся вокруг шоу стрижки овец или выстраиваются вдоль вольера, где проходят соревнования пастушьих собак. Болеют за участников конкурса «Скачущая лама» и листают книги в зоне раздачи автографов, хотя содержание этих книг для них представляет сплошную загадку. Их готовность понять все это вызывает симпатию.

Выходные для продавцов (за всего 275 доступных мест сражаются сотни) – это бойкая торговля. Огромные суммы переходят из рук в руки, десятки тысяч долларов в каждой торговой палатке. Даже в неурожайный год цифры все равно впечатляют. Доходили слухи о покупателях, которые могли выложить более 1000 долларов за раз. Близость к Манхэттену работает на пользу всем. Здесь лучшие производители в стране продают товары самым состоятельным.

Основной продаваемый товар, конечно, пряжа.

Она в изобилии повсюду, любого оттенка, структуры, машинного или ручного прядения, промышленного, ручного крашения и au naturel. Рядом с пряжей – кипы шерсти и ровницы также разнообразных оттенках – от свежестриженной до всех цветов радуги. Но что, возможно, сильно отличает Райнбек от прочих шоу – здесь огромный выбор готовой продукции. Не только кружки с овечками, но и элегантные шляпы, свитера, носки, шерстяные пинетки, фетровые куртки, яркие фартуки из ткани и платья из старых шерстяных свитеров. И это доступно прямо здесь и сейчас любому, кто хотел бы приобщиться, но в жизни не связал ни единой петельки. Люди до сих пор судачат о том дне, когда появилась Ума Турман и накупила кучу носков.

Приятно наблюдать, как вязальщица шествует со своими родственниками по ярмарочной площади.

Частью волшебства является и сам ярмарочный комплекс, 54 ухоженных гектара мощеных дорожек, извивающихся между 20 амбарами, большими и маленькими. Это не пыльный гравий – здесь есть газоны, мульчированные клумбы с многолетними растениями и ухоженные деревья, которые сумели сохранить самую прекрасную листву только для нас. Неторопливым шагом мы прогуливаемся под музыку перуанской флейты, которая играет у прохода на главную ярмарочную площадь. На протяжении многих лет здесь звучала ручная шарманка, на которой сидела довольно удрученная плюшевая обезьянка.

А когда приходит пора поесть, то можно забыть все вышеупомянутые традиции еды на фестивалях. Это долина реки Гудзон, друзья мои, страна молока, меда и домашнего козьего сыра. Мы всего в нескольких километрах от Кулинарного института Америки. Конечно, тут можно отыскать жареное тесто, но оно представлено в виде воздушных идеальных пончиков, посыпанных корицей и сахаром, которые можно заполучить всего за один доллар вместе с сидром. А фалафель настолько хорош, что можно услышать, как люди в очереди говорят о том, что он даже лучше, чем то, что они ели в Бейруте. К тому времени, когда подойдет ваша очередь за артишоками, запах чеснока и белого вина станет таким пьянящим, что будешь готов съесть свою собственную руку.

Ключевое слово здесь – очередь. Приготовьтесь провести в них много времени. В Райнбеке появляются «друзья по очереди», собратья, случайно оказавшиеся рядом на долгие часы жизни в погоне за пропитанием. Позже, когда вы встретитесь на ярмарочной площади, это будет приветствие старых армейских приятелей.

До сих пор помню некоторых людей из знаменитой очереди за пирогами с курицей в горшочке 2007 года, которая длилась чуть больше двух часов (нет, это не шутка) и образовала столь прочное братство, которое могло бы основать собственную деревню. В прошлом году у нового продавца пиццы был девяностоминутный список ожидающих очереди… чтобы попасть в список ожидающих очередь. Невяжущие супруги и члены семьи становятся жизненно важными фигурами при поиске пищи. Мужей и детей командируют следить за очередями на обед, а в это время вязальщицы бегут обратно в амбары, чтобы еще раз погоняться за этими неуловимыми мотками пряжи. Те, кому на самом деле все равно, пожмут плечами и удовлетворятся кулечком вялой картошки фри, банкой тушеной баранины, печеньем суточной давности от одного из продавцов с более короткой очередью. Но за действительно хорошей едой в Райнбеке следуйте за людьми.

Иногда здесь встречаются необычные новинки – жареные во фритюре маринованные огурцы, жареные во фритюре спагетти с фрикадельками, жареные во фритюре артишоки, но они в меньшинстве. Всегда в наличии свежая вареная кукуруза, яблоки в карамели, пирожные с масляным кремом и слоеные пирожные, и все это подается со свежим яблочным сидром или даже крепким кофе или чаем, конечно же, в биоразлагаемых стаканчиках. В отличие от Мэрилендского фестиваля, в Райнбеке нет правил, запрещающих все, кроме баранины.

Когда наступает послеполуденное затишье, появляется возможность по достоинству оценить уникальность Райнбека. В выставочном здании, которое находится аккурат в центре, местные торговцы продают мед, хлеб и выпечку, километры сыров, кленовый сироп, вина и сладкие ликеры. Они не только продают их, но и предлагают попробовать, что позволяет слегка надраться в эпицентре овечье-шерстяной нирваны.

Коронное блюдо в этом здании – кленовая сахарная вата, которая столь же вкусна, сколь и знаменита. «Оооо, что это ты купила?» – спрашивают меня, полагая, что я отвечу – меринос или, может быть, смесь шерсти австралийских овец и шелка. Вместо этого я запихиваю ее в рот и жую.

Поскольку это фестиваль овец и шерсти, тут, конечно же, есть овцы. Однако здесь амбары для животных привлекают гораздо меньше внимания, чем в Мэриленде. В Райнбеке овцы представляют собой скорее живой музей, чем значительный рынок. Да, проходят выставки и совершаются продажи, но только два часа официальной продажи и два часа награждений за все выходные. Так или иначе, животные выполняют общественный долг перед городскими жителями, которые жаждут воссоединения с природой.

«Скажи овечке привет!» – говорила одна женщина дочери, показывая пальцем, усыпанным драгоценными камнями, на ангорскую козу.

Помимо обычного розничного безумия, на ярмарке в Райнбеке есть более глубокая неистовая энергия, ведь это последнее большое шоу в году. Если продавцы распродают свои товары, то у вязальщиц слишком многое поставлено на карту. Это знаменует последнюю возможность запасти остатки орехов на зиму – под этим я подразумеваю все что угодно – от самодельной пряжи для свитера до, скажем, прялки, ткацкого станка или чесальной машины. Да, все можно заказать в интернете, но это уже совсем другое.

Подозреваю, что Райнбек сохраняет свое очарование отчасти потому, что это такой кратковременный опыт. Мы ждем его весь год, экономя денежки, задумывая свитера, составляя меню, планируя время вдали от работы, арендуя комнаты и дома, загружая вещи в автомобили. Затем в воскресенье днем, когда часы бьют 5 вечера, голос по громкой связи сообщает, что шоу закрыто. Как в случае с Золушкой и ее волшебной тыквой, чары разрушены. Кажется, что даже свет на ярмарочной площади меняется в тот момент, когда ворота закрываются.

Продавцы энергично берутся за дело и разбирают свои палатки гораздо быстрее, чем устанавливали. При этом я немного чувствую грусть, ведь они не должны так сильно хотеть убраться отсюда. Но им нужно спешить, отчасти потому, что организаторы дают лишь несколько часов на сборы. К тому времени, как солнце скрылось за горизонтом, большая часть палаток торговцев уже разобрана. Стоят лишь несколько овечек, подтверждая, что фестиваль на самом деле состоялся. Все и вся уже загрузились обратно в автомобили, фургоны, грузовики и автобусы. Обнявшись в последний раз и попрощавшись, мы медленно расходимся в прохладный осенний вечер, отправляясь домой.

Веселье в Миннетонке

Иногда можно наткнуться на образовательное мероприятие настолько необычное, что просто чувствуешь себя обязанной вернуться в следующем году, чтобы снова пережить это – взрослую версию покатушек на карусели, когда хочется быстро побежать еще на один заход.

Вот что я чувствую по отношению к Yarnover,[34] впечатляющей встрече вязальщиц, которая проходит в Миннеаполисе каждую весну начиная с 1986 года. Преподаватели слетаются со всей страны – и не один или два преподавателя, а пятнадцать, и это потрясающее достижение для однодневного мероприятия, организаторы которого оплачивают все расходы. Участники платят более 100 долларов и даже больше, если не являются членами ассоциации организатора, за целый день мероприятия, которое включает утренние и дневные занятия и обед. Но это не просто коммерческое мероприятие. Это ежегодное большое собрание – более 600 представителей – очень активного вязального сообщества, объединяющего города-близнецы[35] и город Дулут. Нигде так не востребованы вязание и вязальные сообщества, как в холодном северном климате.

Все преподаватели прибывают накануне, что дает нам достаточно времени, чтобы распаковать вещи и хорошенько выспаться перед ранним пробуждением в субботу. На рассвете в вестибюле отеля мы выстраиваемся в очередь с заспанным видом, вцепившись мертвой хваткой в кружки с кофе. Перед входом останавливаются два маленьких автобуса. По очереди, один за другим, волоча за собой чемоданы с огромным количеством вязаных образцов, свитеров и прочей одежды, мы загружаемся. Проносимся мимо автострад и жилых кварталов и наконец сворачиваем на парковку в Миннетонке, за которой находится большая средняя школа. Она принадлежит нам весь этот день – и коридоры, и столовая, и актовый зал, и классы.

Что-то волнующее есть в том, чтобы войти в школу, увидеть длинные коридоры, блестящие полы, узнать незабываемый запах. Я тут же мысленно возвращаюсь в прошлое. Плакаты и листовки с объявлениями о мероприятиях и выпускных балах, играх и собраниях, конкурсах, состязаниях и выборах – все это написано оптимистическими каракулями старшеклассников, полных решимости вырваться из своего захолустья и сделать себе имя.

Коридоры заняли продавцы, которые раскладывали свои пожитки уже с 7:45 утра. Собраны стеллажи, заполнены корзины, установлены светильники. Удлинители змеятся к нескольким доступным розеткам, что можно описать только как «креативное управление электропитанием». Шерсть, пряжа, спицы, узоры, прялки, аксессуары и образцы одежды вскоре в изобилии захватывают весьма узкий и самый увлекательный коридор в мире. Абсолютно нереальное ощущение – идти по многолюдному коридору школы, мимо знакомых питьевых фонтанчиков, витрин с призами и шкафчиками и видеть, что все они временно превратились в вязальную страну чудес.

Уже два года подряд мне отводят одну и ту же комнату, класс обществоведения с портретами Ганди, Элеоноры Рузвельт и Зоры Нил Херстон, с вдохновляющими цитатами на белой бумаге, наклеенной на цветные листы картона, которые прилеплены скотчем на стены из шлакоблоков. Стулья со столиками – ярко-оранжевые, желтые, красные или синие – изготовленные из какого-то композитного деревянного материала. Комната пуста, словно учительница, услышав, что мы идем, оставила свой кофе и убежала – наполовину полная кружка стояла на столе вместе со стикерами, смятой серебристой оберткой от шоколадки Hershey’s Kiss, шариковой ручкой без колпачка.

Я здороваюсь с теми, кто пришел пораньше, и начинаю раскладывать свои вещи, прислушиваясь к скрипу ботинок в коридоре, эху голосов. Мы находимся в конце длинного и потенциально запутанного коридора, и вязальщицы, естественно, привлеченные обилием пряжи и шерсти, не торопятся. Наконец, пересчитываю людей, подсчитываю имена в списке, мысленно осыпая упреками – ай-ай-ай! – опаздывающих, и закрываю дверь своего класса над которой приклеен черно-белый портрет Че Гевары.

На рассвете в вестибюле отеля мы выстраиваемся в очередь, с заспанным видом, вцепившись мертвой хваткой в кружки с кофе.

Делаю перекличку и начинаю объяснять, каким образом мы попытаемся уместить весь мир волокон и пряжи в жалких три часа, – и тут дверная ручка начинает крутится. Вот и первая копуша, запыхавшаяся, задыхающаяся от извинений. «Не волнуйтесь, садитесь», – говорю я, отмечая ее в списке. Через несколько минут входят еще двое опоздавших, обе несут несколько пакетов пряжи с рынка. На их лицах угрызения совести. Ставлю еще две галочки. Последняя опоздавшая объявится лишь через час после начала занятия, вязальная версия персонажа Шона Пенна из фильма «Веселые времена в школе Риджмонт».

Она не демонстрирует раскаяния, не извиняется, а просто кивает и не торопясь обустраивается поудобнее за партой. Рядом с ее именем ставлю особую пометку. Проблемный студент. Ближе к середине семестра, вероятно, вызову ее родителей на беседу.

Занятие продолжается, а я мысленно возвращаюсь к учителям, за которыми много лет назад наблюдала со своего неудобного стула. Я изучала их речь, манеры, даже то, как они пользовались мелом: одни предпочитали свежие, длинные куски, другие отламывали маленькие кусочки. Меня восхищали их уверенность и авторитетность. Хотелось быть такой, как они. Теперь, когда стою спиной к классу и пишу на доске заметки о свойствах шерсти, возникает жуткое ощущение, что я влезла в шкуру тех самых учителей. Я – миссис Серковски, записывающая на доске уравнения; я – мистер Гейс, мастерски разбирающий предложения. Только это не так, я – Клара, пишущая такие слова, как «тягучесть шерсти», «штапельное волокно» и «микрон», схематически изображающая шерсть и волокна.

Время от времени нас прерывает смех в соседней комнате, которую тоже два года подряд занимает моя коллега, преподавательница и необыкновенно юморная особа Эми Дитжен. Мне приходится прервать перешептывание двух студентов, сидящих сзади. Кто-то поднимает руку и просит разрешения выйти в туалет. Я киваю. Еще кому-нибудь надо выйти? Руки взлетают вверх. Мы объявляем десятиминутный перерыв, который превращается в пятнадцатиминутный, пока не возвращается последний студент, нагруженный сумками с пряжей, еще одна жертва рынка.

Продолжаем урок. Студенты очень сообразительные. Они идут в ногу, иногда забегая вперед и задавая вопросы, которые ведут, как по команде, к тому, о чем я как раз собиралась рассказывать дальше. Сегодня прекрасное утро. Мы заканчиваем в тот момент, когда в животе начинает урчать. Некоторые бегут на рынок или занимают очередь на обед. Некоторые задерживаются, чтобы задать вопросы. Другие предлагают помочь мне сортировать и складывать вязаные образцы. Наконец они уходят, я делаю глубокий вдох, вытираю с доски, складываю свои вещи и тоже отправляюсь на обед.

Длинная очередь в столовой движется быстро. Выбор сандвичей разнообразен: с ветчиной, с индейкой, с ростбифом или с сыром – для вегетарианцев. Я выбираю белую картонную коробку с надписью «индейка», беру бутылку воды и ищу место, куда можно сесть.

Замечаю несколько знакомых лиц, но все места за их столиками заняты. «Прости», – пожимают плечами они, а потом возвращаются к своей компании. Иду дальше мимо столиков друзей, замкнутых кругов, все смотрят на меня. За большим столом замечаю двух незнакомцев. «Можно к вам?» Они кивают. Я сажусь и улыбаюсь. Они встают и уходят. Ем свой обед в одиночестве.

Кроме сэндвича с индейкой на белом хлебе, в коробке лежат пакетики горчицы и майонеза, маленький пакетик картофельных чипсов Lay`s, ярко-красное яблоко и шоколадное печенье в упаковке. На дне коробки дополнительные салфетки. Я удивляюсь, почему мама не положила, как обычно, термос с чечевичным супом или остатками китайской еды, но, посмотрев на часы, вижу, что пора на занятие.

Когда я возвращаюсь в свой класс, меня уже ждут самые нетерпеливые трудяжки. Одна положила мне на стол яблоко – мысленно ставлю звездочку рядом с ее именем в списке посещаемости. Прочие вежливо копаются в моих контрольных образцах и узорах, не в силах устоять перед соблазном кипы вязаных вещей.

Вторая половина дня – это повторение утра, но примерно к трем часам дня группу охватывает вялое отупение. Глаза стекленеют. Взгляд Элеоноры выражает неодобрение. Даже Зора больше не болтает. «Как вы считаете, это хорошее прядение?» Кажется, это спрашивает Ганди, ловко демонстрируя, как на самом деле следует прясть хлопок. Я слышу слабое тик-таканье часов сквозь раздражающее монотонное бубнение и вдруг осознаю, что это мой собственный голос. Оглядываюсь на недопитый кофе в кружке.

Наконец раздается звонок, и занятие окончено. Кто-то вылетает пулей, надеясь по пути успеть сделать еще один заход на рынок. Некоторые выстраиваются в очередь с вопросами или комментариями, с прекрасными историями или с одной из моих книг для автографа. Некоторые приносят таинственные мотки – «Не могли бы вы сказать мне, что это такое?» – или сумки с шерстью их овец, или овец их друзей, или овец друзей их покойной бабушки, надеясь, что я смогу идентифицировать эту шерсть или, по крайней мере, похвалить их за то, что они предусмотрительно хранили ее все эти годы. Студентка, подарившая мне яблоко, стоит возле стола и аккуратно складывает образцы, сортируя их по размеру, засовывая в пакеты и упаковывая в мой чемодан, даже без моих просьб. Мысленно ставлю ей пятерку за семестр.

У нас есть пятнадцать минут, чтобы собрать вещи и покинуть школу до того, как часы пробьют 16:45. Ставлю стулья на место, в последний раз вытираю доску, возвращаю недопитую кружку кофе на законное место на столе. Больше медлить нельзя, или я опоздаю.

Колеса чемодана жалобно скрипят по глянцевому линолеуму. Когда-то оживленные классы теперь темны и пусты, продавцы упаковали свои вещи и ушли. У входа автобус нетерпеливо тарахтит в ожидании, пока в него не заберется последний преподаватель.

Вечером мы снова соберемся в гостинице – только преподаватели – на праздничный ужин в конференц-зале рядом с крытым бассейном. За тарелками с цыпленком по-флорентийски, тушеной брокколи и пловом мы обмениваемся впечатлениями. Главные темы разговоров: какие замечательные были студенты, какое это уникальное событие и в какое именно время дня каждый из нас устал от собственного голоса. Все вокруг кивают. Кто-то настаивает, что с ней такого никогда не случается, потому что то, чему она учит, – так увлекательно, а ее ученики просто удивительны. Слегка приуныв, мы возвращаемся к светской беседе за куском пирога. Я наслаждаюсь сюрреалистическим состоянием путешествия во времени, пока оно еще со мной, чувствуя себя отчасти подростком, отчасти взрослой версией любимых учителей. Ложусь спать с твердым намерением – на следующее утро вырвусь из этого захолустного городка и сделаю себе имя. Не, ну правда!

В поисках сокровищ в «городе на высоте мили»

Денвер[36]

Случилось это за неделю до Рождества, я прилетела в Денвер на съемки классов для обучающей онлайн-платформы Craftsy. Этот щедро финансируемый стартап, основанный в 2010 году, зарабатывал на рынке онлайн-обучения рукоделию с 2011 года. Они отбирали лучших преподавателей, снимали лучшие мастер-классы для обширной и жаждущей знаний виртуальной аудитории. Их взлет был стремительным.

Это была моя вторая съемка в Craftsy. Первый класс под названием «Знай свою пряжу», посвященный, как можно догадаться, структуре и свойствам различных видов пряжи, прошел так хорошо, что меня пригласили снова. Но что же рассказывать дальше, после уроков о свойстве пряжи? Мой ответ – класс о том, как заботиться о пряже. То есть сохранять свои сокровища пряжи, чтобы она оставалась источником вдохновения, а не обескураживала.

Новый класс, который я про себя прозвала «В плену ненужных вещей: вязание», назывался «Раскапываем сокровища».[37] В семи пятнадцатиминутных видеоуроках, снятых за пару дней, я мягко направляла вязальщиц, которые столкнулись с проблемой чрезмерных запасов пряжи, помогала им упорядочить залежи. Мы организовывали хранение, доделывали незаконченные проекты, отыскивали странные клубочки и использовали драгоценные остатки в нескольких избавительных проектах, а затем убирали все по местам.

Был полдень, когда мой самолет приземлился посреди унылого пейзажа из снежных заносов, в Денвере только что выпал первый снег. К счастью, Craftsy всегда присылают водителя, чтобы встретить в аэропорту и благополучно доставить в отель. Моим водителем был Джон, мужчина в кожаной куртке-бомбере, с хриплым кашлем курильщика, любитель поболтать о погоде.

Привыкший к тому, что преподаватели Craftsy меняются каждую неделю, Джон спросил меня, чему я учу. Я объяснила концепцию своих уроков, и он глубокомысленно кивнул и сказал: «Инвентаризация».

За то время, что я тут не была, был построен роскошный новый отель, и именно в нем для меня забронировали номер. Вестибюль напоминал декорации игрового шоу 1960-х годов с ярко раскрашенными вращающимися креслами-капсулами и светящимися шарами под потолком. За стойкой регистрации кто-то играл с йо-йо. На каждом этаже была своя музыкальная тема, которая дополнялась песенкой при выходе из лифта. В моем номере висела огромная фотография женщины с рожком мороженого на голове.

Рядом в Денверском центре исполнительских искусств как раз шло утреннее представление «Щелкунчик». Мимо проносились целые семьи в своих лучших праздничных нарядах: девочки с лентами в волосах, мальчики в костюмчиках. Солнце уже клонилось к закату, когда мне наконец-то удалось перекусить таким необходимым в этот день супом фо в соседнем вьетнамском ресторане, перебив его вкус вишневым леденцом на палочке на обратном пути в отель. К девяти вечера центр Денвера превратился в город-призрак.

На следующее утро ровно в 7:30, насколько возможно отдохнув и как следует позавтракав, я встретила двух коллег в вестибюле отеля. Мы были незнакомы друг с другом, они приехали, чтобы вести занятия по шитью. Нас увела крошечная, сладкоголосая визажистка по имени Даника, знаменитая тем, что ее кисти касались и президента Обамы, и Тайры Бэнкс. Она повезет нас на своей машине студию Craftsy.

Трудно поверить, что этот крутой центр онлайн-обучения рукоделию был основан четырьмя парнями, которые никогда не вязали и не сделали ни единого стежка в своей жизни. Джон Левисай и Джош Скотт познакомились на eBay и стали работать вместе, перепродавая автомобили и промышленное оборудование. В 2010 году уже вместе со своими друзьями Тоддом Тобином и Бретом Ханной, бывшими сотрудниками интернет-площадки ServiceMagic, они собрали около шести миллионов долларов венчурного капитала для запуска новой платформы – онлайн-школы под названием Sympoz Inc. Их идея состояла в том, чтобы предложить онлайн-уроки по таким серьезным предметам, как финансы, умение разбираться в винах и подготовка к отцовству. Они добавили класс по лоскутному шитью для начинающих и были удивлены, что он продавался в три раза быстрее, чем другие. Достаточно умные, чтобы уловить тенденцию, инвесторы быстро собрали еще 15 миллионов долларов венчурного капитала и создали подразделение под названием Craftsy, которое сосредоточено на создании и продвижении высококачественных онлайн-уроков по видам рукоделия, таким как лоскутное шитье, вязание и украшение тортов.

К 2013 году Craftsy принес доход в 23 миллиона долларов. Целевую аудиторию довольно легко обобщить по половой принадлежности, и еще труднее доказать ее несостоятельность: большинство обучающихся в Craftsy – женщины.

Со времени моего первого визита компания разрослась до 200 сотрудников. Все только и обсуждали новости о 50 миллионах долларов, которые поступили от нового инвестора. Это означало, что скоро они наймут еще семьдесят человек. Вязание, лоскутное шитье и украшение тортов оставались основными предметами, с приказом руководства о еженедельном запуске одного нового класса по каждому из них. Одновременно развивалась солидная база уроков и по другим направлениям – от кулинарии и фотографии до деревообработки, садоводства и ювелирного дела.

Такой рост означал, что я была не единственным преподавателем, чей урок снимали на этой неделе. Пока Даника вела машину, я узнала больше о своих коллегах-преподавателях. Женщина, сидевшая впереди рядом с Даникой, была самозваным министром по делам исправительных учреждений в Чикагской школе аппликации, где вела занятия по чему-то, что называла «коллаж-аппликация». На заднем сиденье рядом со мной ехала овдовевшая женщина из Юты, занимавшаяся лоскутным шитьем и приехавшая сюда, чтобы провести мастер-класс по одной из ее самых популярных моделей стеганых подушек. Штат редакторов Craftsy постоянно ищет новые таланты, чтобы привезти их в город и запечатлеть на экране.

Всего в паре минут езды от центра города в совершенно плоском промышленном районе мы пересекли реку, кишащую гусями. Словно парусники, все они повернулись против течения с подветренной стороны. Через несколько секунд мы въехали на стоянку.

Новый класс, который я про себя прозвала «В плену ненужных вещей: Вязание», назывался «Раскапываем сокровища».

Craftsy снимает свои классы в бизнес-центре Taxi, здании из шлакоблоков площадью больше двух тысяч квадратных метров, в котором раньше размещалась служба такси. Снаружи он все еще напоминает то место, где можно увидеть какого-нибудь типа, похожего на Дэнни Де Вито, выкрикивающего приказы из клетки диспетчера. Внутри автомобили заменили на офисы, Craftsy арендует лишь угол для своей студии. Все снимается здесь, а остальная работа – превращение видео в уроки, затем продажа и поддержка – происходит в штаб-квартире корпорации в центре города.

Мне указали на пустую раздевалку с грифельной звездой на двери, на которой было написано мое имя. За гримеркой находилась пустая художественная студия, ее мутные окна с искусственным чердаком напоминали суровое рабочее пространство городского художника.

В тот раз, когда я была здесь, в этой студии один человек из Филадельфии записывал уроки рисования. Помню, мои съемки закончились как раз вовремя, и я успела застать, как съемочная группа преподносит ему огромный шоколадный торт ко дню рождения, свечи и все такое.

В коридоре на полках с реквизитом стояли пенопластовые головы и манекены, банки с фиксатором и крахмалом для распыления, а также бесконечные пластиковые коробки с тканями, нитями и разными приспособлениями, которые наверняка пригодились для одного из шестисот с лишним уроков, снятых здесь с момента основания. Коридор из шлакоблоков был выложен звукопоглощающим поролоном, чтобы смягчить окружающий шум.

В студии, где снимали мои уроки, еще было тихо, только беспорядочная куча огней, камер и разнообразного реквизита. На режиссерском стуле с чашкой чая и айфоном в руках сидела мой продюсер, Кара. Недавно она уволилась из Craftsy и уехала вслед за своим парнем, преподавателем гончарного дела, в Небраску, чтобы посвятить себя своей настоящей страсти – написанию сценариев. Каждые несколько недель она совершала восьмичасовую поездку обратно в Денвер, чтобы продюсировать классы в качестве фрилансера. Народ прибывал, и все подходили к ней обниматься.

Студия устроена так, что вы стоите за столом – одна камерой прямо перед вами, вторая сбоку – для внезапных наездов и «О, а я вас и не заметила!» вместо приветствия воображаемых студентов и третья над головой, чтобы запечатлеть руки, провязывающие петли или указывающие – так элегантно! – на что-то на столе. Микрофон закрепляют на груди, а шнур незаметно спускается по спине к передатчику, прикрепленному к поясу или засунутому в карман.

Продюсер сидит за основной камерой, наблюдая за всем происходящим. Ее работа состоит в том, чтобы контролировать, убедиться, что вы следуете плану курса и затрагиваете все ранее согласованные пункты, не говоря и не делая ничего лишнего.

За столом позади продюсера сидит ассистент видеорежиссера. Ему поручено следить за записью с каждой камеры и плавно переключаться с одной камеры на другую, с одного ракурса на другой по ходу урока. Это помогает ускорить работу по производству после съемок, что, в свою очередь, позволяет Craftsy выполнять амбициозный еженедельный график выпуска классов. Пришел помощник звукорежиссера, Эндрю. Этот бородатый музыкант и композитор снимал мой первый класс, в свободное время он выступает в группе под названием Skein.[38]

Это напоминало встречу выпускников, которых я любила еще в школьном театральном клубе.

Наконец в комнату вошел высокий улыбающийся человек, похожий на пугало, и представился Робом. Наш оператор, он с женой переехал сюда из Калифорнии и иногда играл в группе Skein музыку, которую называл «тяжелой виолончелью». Все они были друзьями, и у всех были интересные увлечения. На самом деле, если провести совсем немного времени в студии Craftsy, можно быстро заметить, что у каждого здесь есть еще одна страсть, будь то писательство или актерство, рассказывание историй или стендап-комедия. Это напоминало встречу выпускников – членов моего любимого школьного театрального клуба. «Так вот где они все оказались в итоге!» – думала я.

После краткого визита в комнату Даники, чтобы стереть годы усталости и раздражения с моего лица, пришло время разложить реквизит и начать первый урок. Ведь это именно урок – а не класс. В Craftsy есть свой лексикон, соответствующий базовой технологической платформе – мощной и негибкой.

Формат Craftsy постоянно меняется, но на момент написания этой книги один класс включал семь уроков, каждый из которых длится примерно от пятнадцати до двадцати минут. И хотя весь класс теоретически можно воспроизвести как один фильм, глава за главой, от начала до конца, студенты часто смотрят уроки в случайном порядке. Из-за этого не рекомендуется делать какие-либо линейные ссылки, например: «Далее!» или «На нашем последнем уроке». А еще вместо «СТОП!» в Craftsy продюсер обозначает окончание съемок, подняв руку вверх.

Мы с Карой обсудили замысел первого урока, ключевые моменты, которые я должна была передать. Обычно снимать начинают со второго урока, а к первому переходят, когда задан нужный темп, но мы дерзнули и начали с первого. Я повернулась к одной камере, потом к другой. Выставила руки перед собой, чтобы убедиться, что они нужным образом попадают в объектив камеры над моей головой. Мы повторяли это до тех пор, пока все важные кадры не были отсняты как надо.

«Только постарайтесь не размахивать руками», – последовала инструкция. «Ваши очки дают яркие блики, не могли бы вы немного опустить голову?» «Немного вправо». «Ваши волосы касаются микрофона, уберите их с плеча». «Убедитесь, что пряжа не выходит за пределы этой отметки, иначе она не попадет в кадр». И, конечно же, «Улыбайтесь! Расслабьтесь».

По спине у меня побежала струйка пота.

Мы предприняли первую попытку – со всеми этими инструкциями и десятком других, а еще моя голова была забита словами, которые важно было сказать в нужном порядке. Вдобавок я должна стоять точно в трех сантиметрах от прозрачного скотча на столе, слегка наклонив голову, и не размахивать руками, как мельница. Мне нужно было рассказать в легкой разговорной манере о трех ключевых моментах, которые люди должны были вынести из этого мастер-класса, только он не назывался мастер-классом, он назывался классом, и у каждого класса были уроки. Надо признать, что невозможно все это удержать в памяти. «На этом мастер-классе, – начала я, – вы научитесь сортировать, пропалывать и подрезать запасы сокровищ, пока…» Продюсер подняла руку. «Простите, но вы сказали «на этом мастер-классе», хотя на самом деле надо «в этом классе», может быть, попробуем еще раз?» Я попробовала, но на этот раз заработала поднятую руку, сказав «в следующий раз» вместо «на втором уроке».

Во время короткого перерыва мне задали вопрос, который повторяли по крайней мере каждый час во время моего пребывания: «Вы пьете достаточно воды?» Это самый важный вопрос для любого, кто приезжает в Денвер, независимо от того, будете ли вы снимать Craftsy-классы или просто бить баклуши в гостиничном номере. В городе на высоте более полутора километров над уровнем моря высота – ваш невидимый враг. Воздух здесь более сухой и настолько разрежен, что гостям города рекомендуется пить вдвое больше воды, чем дома.

Из-за еженедельного притока преподавателей, прилетающих отовсюду, Craftsy очень серьезно относится к рекомендациям о воде. Мне рассказали об одной преподавательнице, которая забыла и целый день не пила воду и в итоге попала в больницу. И вот в перерывах между дублями я вытаскивала бутылку с водой и потягивала через соломинку, чтобы не испортить густую пасту розовой помады на губах.

Обеды в Craftsy общие. Еду привозят из местного ресторана, и каждый день из нового. В один день это может быть выбор прикольных салатов, на следующий день – паста-бар или толстые бутерброды со слоями странных и восхитительных ингредиентов. Блюда выставляют на столе на кухне Craftsy, и каждый может выбрать, что хочет.

Кухня Craftsy забита такими продуктами, словно девятилетний ребенок заполучил кредитную карту и оторвался по полной в супермаркете Whole Foods. Здесь были покрытые шоколадом бананы, арахис, абрикосы и изюм, пакеты простых и арахисовых M&M`s, все виды батончиков мюсли и жевательных шоколадно-карамельных батончиков, аккуратные завернутые квадраты шоколада Ghirardelli, пачки с чипсами для гурманов и поп-корн, и даже автомат для напитков, который выплевывал бутылки абсолютно бесплатно. Нужно было лишь нажать кнопку, и выбранная банка или бутылка вываливалась наружу. Напитки были в основном с натуральными подсластителями, насыщенные витаминами – розовые или желтые «напитки здоровья», но и вредности тоже были. Когда однажды нам не хватило обеда, Эндрю настоял на том, чтобы отправиться на поиски пропитания. «Я лишь насобираю небольшую мясную тарелку», – сказал он. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это две упаковки сыра, горсть кренделей, несколько пухленьких пакетиков вяленого мяса Slim Jims и миска попкорна.

Мы вынесли еду в общую столовую, расположенную в открытом коридоре, тянущемся вдоль всего здания. В студии Craftsy все едят за большим красочным столом. Другие столы заняты арендаторами из других офисов. Мы сидели все вместе – женщина из Юты, ее продюсер и команда – и делились впечатлениями о наших утренних съемках. Иногда смеялись слишком громко, и кто-нибудь на цыпочках выходил из соседней студии Craftsy, чтобы шикнуть на нас.

В тот день мы записали четыре урока, что стало рекордом как для меня, так и для команды. Следующий день был повторением предыдущего, звонок в 7:30 утра, Даника и прочие в вестибюле, непринужденная болтовня в машине. На этот раз мы с командой набрали темп и сумели закончить задолго до обеда, что, несмотря на все более ускоряющийся стиль работы в Craftsy, было все же необычно. Я подслушала, как Кара рассказывала об этом остальным, которые заглядывали, чтобы еще раз обнять ее, – и всегда сначала была пауза, а потом «Да ладно!»

Я волновалась, что наша скоростная съемка на самом деле окажется некачественной работой, вдруг я была небрежна или пропустила важные моменты, но все пункты в плане Кары были отмечены галочками, поэтому оставалось лишь полагаться на нее.

Благодаря досрочному окончанию работы Эндрю как раз успевал на концерт, где его дочь играла на тромбоне, а Роб смог почистить свои камеры и разобрать оборудование, готовясь к следующей съемке. Съемочная группа никогда не отдыхает. Завтра они пожмут руку новому преподавателю. Мне же предстоит упаковать образцы, сложить одежду и бросить прощальный взгляд на свое идеальное, накрашенное лицо в зеркале.

Я соскребу его чуть позже, вечером.

Когда попадаешь в Craftsy, сложно не зазвездиться – из-за лимузина в аэропорту, из-за персональной звезды на двери гримерки, когда тебе делает макияж профессиональный визажист и кто-то суетится вокруг, устанавливая для тебя освещение и микрофоны. Очень легко забыть, зачем ты здесь: чтобы учить.

Хочется быть интересным и обаятельным, но вы здесь лишь для того, чтобы передать тщательно выверенные факты из той области, в которой, как предполагается, являетесь экспертом. Как бы ни было полезно улыбаться и вещать без запинки, то, что вы говорите, должно соответствовать строгому заранее определенному плану и содержать все ключевые моменты обучения.

В течение нескольких недель, предшествующих съемкам, преподаватели плотно взаимодействуют с продюсером, чтобы довести до совершенства свои мастер-классы (ну да, не мастер-классы, классы!), пока не приспособятся к организационным ограничениям платформы Craftsy. Ваш предмет должен вписываться в ограниченное количество уроков, каждый урок должен длиться определенное время и удовлетворять трем конкретным целям обучения. Находясь в студии перед включенными камерами, необходимо следовать этому плану, пункт за пунктом, не меняя их местами. Часы тикают, и когда ваше время истекает, вся команда уже должна быть в другом месте.

Продюсеры не являются – и вряд ли от них этого ожидают – экспертами в каждой теме, которую курируют. И здесь у метода Craftsy может быть один недостаток. Оставаться сосредоточенным и быть уверенным, что делаешь все правильно, да еще под яркими софитами, с правильным положением головы и не выходя за так называемые рамки – сложная задача для учителя без учеников, когда никто не поддакивает и не сомневается, не задает вопросов. Поэтому, когда продюсер говорит: «Кажется, получилось хорошо», он может говорить об определенной механике, а не о том, что действительно нужно для класса.

В первый раз, когда я была в Craftsy, мне повезло работать с продюсером, которая была вязальщицей. На этот раз помощь пришла в лице помощника звукорежиссера Эндрю. Если вы не догадались по названию его группы, Эндрю – заядлый вязальщик. В перерывах между съемками он подходил ко мне с мотком пряжи и задавал вопросы.

После одного мудреного сюжета, где я пыталась объяснить, как довязать треугольную шаль сверху вниз, когда продюсер подняла большие пальцы вверх в знак одобрения, он лишь покачал головой. Мы переснимали сюжет несколько раз, пока Эндрю не разобрался. И это определенно сделало этот класс лучше. В благодарность я оставила ему моток аранского шелка, чтобы он смог связать похожую шаль для своей тещи.

Может, я слишком далеко заглядываю. Из тысяч студентов, которые могут записаться на один класс, лишь небольшой процент фактически его окончит. Как поваренные книги и абонемент в спортзал, покупка обучающего класса, как правило, мотивирует. В классе может быть шесть или семь тысяч зарегистрированных учеников, и только несколько десятков активно оставляют сообщения на форуме или задают преподавателю вопросы.

Закончив на день раньше, я решила, что стоит посетить штаб-квартиру Craftsy, тем более что она находилась всего в нескольких кварталах от отеля. Офисы корпорации занимали большую часть второго этажа сверкающего небоскреба, соединенного крытым переходом с отелем Ritz-Carlton. И если в студии были люди из драмкружка, то офис был тем местом, где в итоге оказывались все остальные ученики старшей школы – спортсмены, аутсайдеры и лидеры группы поддержки.

Это было похоже на съемочную площадку для интернет-стартапа. В открытом пространстве стояли десятки метров длинных белых столов, разделенных низкими панелями из матового стекла, чтобы создать смутную иллюзию уединения. Люди сидели, развалившись на плюшевых стульях и диванах в скандинавском стиле в тускло освещенной «комнате отдыха», каждое лицо подсвечено экраном MacBook. В конференц-залах были стеклянные стены. Спрятаться можно было только в маленьких уборных размером с телефонную будку, разбросанных по всему этажу, но даже там были большие окна и сомнительная звукоизоляция. И словно прочитав мои мысли, многие щеголяли с разными шумоподавляющими наушниками. За редким исключением, все они казались миллениалами.

Я прошла мимо сидевшей спиной ко мне женщины, которая смотрела на два экрана, где выступала вчерашняя «я». Она редактировала мой класс. Я похлопала ее по плечу. «Бу!» После завершения съемок здесь сразу же переходят к производству, заканчивая большую часть работы к концу недели. Затем идет графика и иллюстрации, музыка для заставки и закадровое введение. А когда отделы маркетинга и рекламы начинают свою работу, другие сотрудники заходят на платформу, смотрят этот класс и оставляют на платформе «общие вопросы по теме», чтобы немного оживить занятие.

Я, в свою очередь, тоже вхожу и отвечаю на вопросы, чтобы стимулировать дискуссию среди студентов.

Заглянув в офис Craftsy в этот раз, я заметила игрушечное оружие, разбросанное по столам и диванам, в основном бластеры Nerf. Очевидно, они лежали там, чтобы помочь людям выпустить пар. «Ага, – подтвердил мою догадку один сотрудник, недоверчиво округлив глаза. – Никогда не знаешь, когда начнется битва». У стойки администратора сидела большая плюшевая собака. На ее шее висела табличка: «Я – торт!» Вся еда, оставшаяся после съемок кулинарных классов, оказывается здесь.

В тот вечер я встретилась за ужином с Юнни Джанг, тогда рецензентом издательства в Craftsy. Задолго до этого ее, 23-летнего блогера, выбрали в преемницы Пэм Аллен на посту редактора Interweave Knits. Она была вундеркиндом в мире вязания, потом ушла из журнала, чтобы работать в швейном отделе Craftsy, и когда мы встретились за ужином, она только-только отпраздновала свой тридцатый день рождения. Пока мы угощались польскими пирогами в баре в центре города, Юнни сказала, что от этой корпоративной культуры Craftsy даже она чувствует себя старой.

На следующий день ранним утром к отелю подъехал новый лимузин, чтобы отвезти меня в аэропорт. Джона не было. На этот раз моим водителем была молодая и учтивая, но общительная женщина по имени Бетси. На ней была старомодная шоферская фуражка. Когда мы мчались сквозь темноту, она объяснила, что эта подработка просто позволяет ей заполнить свободное время и получить дополнительные деньги. Ей нравились люди. Раньше она работала в магазине пряжи, но в последнее время ее страстью стало шитье. И она даже начала преподавать уроки шитья девочкам.

«Разве не страшно сажать таких юных девушек за швейные машинки?» – спросила я, думая о своих племянницах и их некогда крошечных пальчиках. «О нет! – сказала она. – Они отлично справляются. Мы делаем очень простые вещи, например наволочки, чтобы помочь им почувствовать уверенность в себе и получить базовые навыки шитья». Она сориентировалась на хитром слиянии автострад, а затем продолжила: «Мне это нравится. Я чувствую, что помогаю им научиться гораздо большему, чем просто шить, например, терпению и линейному мышлению». Оглянувшись через плечо, она перестроилась на другую полосу.

Во время короткого перерыва мне задали вопрос, который повторяли по крайней мере каждый час во время моего пребывания: «Вы пьете достаточно воды?»

«Была одна девочка, которая просто не могла долго сосредоточиться, и я видела, что она начинает елозить на стуле. Поэтому я отвела ее в сторонку и сказала: «Знаю, что этот этап не очень интересный, но если не закончить эту часть, то невозможно перейти к следующей, которая не так скучна». И она действительно поняла!»

Мое решение вести онлайн-классы с Craftsy было в основном эгоистичным: представляя самую лучшую версию моего мастер-класса на интерактивной, простой в использовании платформе, я получала большую аудиторию, даже не садясь в самолет, – и при этом возможность зарабатывать достаточно, чтобы выплачивать ипотечные платежи. Но здесь был пехотинец, делающий настоящую работу, обучающий группу девочек старомодным способом. Эти дети не только получали помощь от учителя, который мог за доли секунды приспособиться к групповой динамике, но и наслаждались самой групповой динамикой – радостью открытия чего-то осязаемого и общего вместе.

Неважно, насколько крута какая-то технология или как прекрасен человек на экране, не думаю, что мы когда-либо сможем воспроизвести полный объем человеческого опыта обучения в интернете. А мы и не должны. Есть время, когда нужно сидеть дома в пижаме, смотреть и переключать каналы и спокойно формировать связи в своем уме. И есть время для того, чтобы выйти и быть с другими, проникнуть в кинокадр и стать его частью.

Кашемировые мечты и британские породы

Внезапная поездка в Эдинбург, Шотландия

Эдинбург никогда не был в лидерах моего списка обязательных посещений. Лондон – определенно. С небольшим отклонением на юг, чтобы увидеть овечьи фермы вокруг Девона. Но если бы не Эдинбургский фестиваль пряжи, я бы, наверное, до сих пор мало что знала об этой выдающейся маленькой столице со средневековым Старым городом, потухшим вулканом и замком на вершине.

Это был всего лишь второй год существования Эдинбургского фестиваля пряжи, но перемены, которые произошли с ним в 2015 году, давали основание говорить о признаках грядущего величия. По всему Соединенному Королевству происходили большие перемены для вязальщиц, поскольку страна – одновременно с большей частью Европы – наконец-то переживала такой долгожданный бум вязания.

Я была в Лондоне в 2010 и 2011 годах на мероприятии под названием Knit Nation. Оно было предвестником волны массового увлечения вязанием – но большинство преподавателей тогда прилетели из Штатов и Канады, а многие студенты были либо североамериканскими экспатами, либо британцами, которые много путешествовали по миру. Даже организаторы были издалека, Куки А – из Соединенных Штатов, Элис Ю из Канады, но замужем за британцем. В то время лишь несколько магазинов пряжи предлагали хоть что-то помимо общеизвестных международных брендов. Шерсть отдельных пород овец была редкостью в стране, славящейся своими традициями овцеводства. Мастер-классы, подобные моим, о составе пряжи и характеристиках шерсти разных пород овец тут были, мягко говоря, не у дел. Большинство английских фермеров складывали срезанную овечью шерсть в кучи и сжигали из-за отсутствия возможностей сбыта. Но очередь, выстроившаяся перед рынком на первом Knit Nation, намекала, куда ветер дует. Всего через несколько лет в Эдинбурге появился собственный, очень аутентичный фестиваль – и мне хотелось быть там, чтобы стать свидетелем этого события.

После беспокойной ночи во время трансатлантического перелета я наконец увидела огни внизу. Всего лишь несколько слабых мерцающих огоньков, вроде тех, которые, как мне кажется, замечают люди, когда их самолеты пролетают над моим крошечным городком в штате Мэн.

Зарево розовато-голубого цвета на горизонте, яркие созвездия золотых точек. Земля перемежалась насыпными пристанями, а длинные освещенные дороги змеились к маленьким островам, похожим на леденцы.

Вдалеке я заметила еще одну береговую линию и еще больше огней, прежде чем нас поглотили облака. Почти за 300 километров до Эдинбурга самолет опустил нос вниз, урчание двигателя стало тише, и мы пошли на посадку. Стюардессы сняли балетки и снова надели лакированные туфли-лодочки. Рик, их коллега-бортпроводник с вкрадчивой тихой манерой речи, снял фартук и надел темно-синий блейзер с приколотыми к лацкану крыльями. На протяжении последних минут на борту я наблюдала, как отдельные сони пытаются попасть в туалет.

На иммиграционном контроле полная женщина с румяными щеками жестом подозвала меня к себе.

«Цель вашей поездки?» – спросила она.

«Я здесь, чтобы играть», – улыбнулась я.

«Вы – турист», – поправила она меня.

«Да-да, я турист».

Именно здесь или где-то рядом всего пять лет назад задержали несколько граждан США, когда они направлялись в первый (и последний) Британский летний вязальный лагерь. Проблемы с оформлением рабочей визы привели к нескольким дням бессмысленных переговоров и, как случилось с одним из лекторов, внезапному обратному рейсу в Соединенные Штаты. Памятуя об этой истории, я не стала в присутствии этой женщины упоминать слова «пряжа» или «вязание» из страха, что она затащит меня в какую-нибудь комнату и начнет допрашивать. Она улыбнулась, ввела какие-то данные в свой компьютер и вернула паспорт, пожелав приятного отдыха.

Было только семь утра, маленький аэропорт еще просыпался. Я вышла на улицу и направилась к трамвайной остановке, от которой сияющий новехонький трамвай должен был доставить меня в город всего за двадцать минут. Как и в большинстве европейских городов, в Эдинбурге существует удобная система общественного транспорта. На больших маршрутах ездят двухэтажные автобусы, и все они предлагают бесплатный Wi-Fi – очень полезно, если вы, как и я, иностранный турист без роуминга.

И конечно же, моя кредитка не работала.

«Вы, американцы, всегда торопитесь», – хихикнула молодая женщина, которая подошла к автомату по продаже билетов, чтобы помочь мне. «Просто не вытаскивайте карточку сразу…» Мы молча уставились на автомат, и на этот раз все получилось.

Я попыталась объяснить, что наши автоматы начинают ругаться, если не забрать карту быстро.

Трамвай закрыл двери и направился в город. Солнце уже поднималось над удивительно влажным, унылым пейзажем грязных полей, голых деревьев, серого неба и изумрудно-зеленой травы. Постепенно на смену пустым полям пришли плоские офисные парки и пригородные торговые центры. Мы миновали громадный черный металлический скелет стадиона «Маррифилд», парковка которого была пуста. Вдоль трамвайной линии валялся мусор, в кустах развевались пластиковые пакеты. На каждой остановке заходили усталые пассажиры, занимали места и тупо пялились в свои смартфоны. Школьники покачивались в такт движения и болтали на своем милом шотландском.

Путешествия делают краски более яркими, что заставляет нас обманываться. Здесь был тот же серый день, который в Мэне приводит меня в отчаяние, тот же мусор, грязь и толпы непонятных типов с опухшими глазами в общественном транспорте, но я радовалась, насколько все это «романтично тоскливо». «Путешествие – это состояние души, – объяснил писатель Пол Теру.[39] – Оно не имеет никакого отношения ни к бытию, ни к экзотике. Это почти полностью внутреннее переживание». Я подозреваю, что жизнь – это на 97 процентов отношение к ней и только на три процента реальный опыт. Как так бывает, что я пью один и тот же чай каждое утро, приготовленный на одной и той же воде, из одной и той же чашки, и все же в одни дни он вкуснее, а в другие – хуже? Одно и то же место в самолете ощущается по-разному во время взлета и посадки – в зависимости от того, прилетаю ли я или улетаю. Я сошла с трамвая на оживленной остановке Хеймаркет, всего в нескольких минутах от центра Эдинбурга. И, сверившись с картой, направилась к своей гостинице. На каждом перекрестке начинала болеть шея – я вертела головой вправо, влево, вправо, влево, а потом сдавалась и со всех ног перебегала дорогу. Я не до конца доверяла дорожным знакам «Посмотрите направо», потому что все клетки моей ДНК кричали, что дорожное движение должно быть слева направо.

Грохоча чемоданом по тротуару, я свернула в проулок и увидела знакомую фигуру на велосипеде: в старом твидовом пиджаке, шерстяных шортах, толстых колготках и заляпанных краской кожаных ботинках меня поджидала Изольда Тиг. Моя гостиница была рядом с ее домом, и мы договорились встретиться за завтраком – следует добавить, что этот план подтвердился лишь благодаря бесплатному Wi-Fi в трамвае.

До регистрации в гостинице было еще много времени, поэтому я оставила чемодан у стойки администратора и мы пошли прогуляться. Трудно найти какое-нибудь заведение, которое открывалось бы до восьми часов, если это не Starbucks, объяснила Изольда по дороге в одно местечко, которое вполне уместно называлось Milk.

Я знакома с Изольдой со времени ее первой вязальной поездки в Соединенные Штаты в 2009 году. Ей тогда едва исполнилось двадцать, и она отправилась в беспрецедентную учебную поездку, которая превратилась в полную импровизацию из множества разных семинаров и занятий, растянувшихся на несколько месяцев. Изольда доверилась доброте членов вязальных сообществ, друзей владельцев магазинов и незнакомцев, известных ей лишь по интернету, чтобы безопасно добираться из одного места в другое. Она путешествовала по самым лучшим домам и гостевым комнатам Северной Америки, завязывая дружеские отношения, которые длятся и по сей день. «А как бы я еще познакомилась с Джесс и Кейси?» – сказала она, имея в виду Джессику и Кейси Форбс, основателей Ravelry.

Я вышла на улицу и направилась к трамвайной остановке, от которой сияющий новехонький трамвай должен был доставить меня в город всего за двадцать минут.

«Но сейчас бы я в жизни такого не сделала, – добавила она, оторвав взгляд от тарелки с мюсли. – Ни за что». За десять лет, прошедших с той поездки, шотландский дизайнер превратилась в рассудительную деловую женщину. Но осталось бесстрашие, готовность пробовать все что угодно. До Изольды ни у кого и мысли не возникало привезти трейлер Airstream[40] на выставку TNNA. «Вполне возможно», – сказала тогда она и сделала это.

Это бесстрашие вкупе с отказом подчиняться чьим-либо приказам поставило Изольду в затруднительное положение для столь юной девушки: сразу после окончания колледжа она занялась собственным бизнесом и любит подчеркивать, что настоящей работы у нее никогда не было. «Я, можно сказать, почти безработная».

Одна из главных вех взросления, которую ей еще предстоит достичь, – получение водительских прав. «Это единственное, чему я не могу научиться», – призналась она. «Мне бы отправится на взлетное поле какого-нибудь заброшенного аэродрома, положить книгу на руль и разобраться во всем этом самой».

Вместо этого она каждый день едет на велосипеде с одного конца Эдинбурга на другой, до своей новой студии, которая вдвое больше предыдущей. Ее велосипед, красивый и крепкий, сконструирован человеком, который тоже вяжет. «Он минималист, – объяснила Изольда. – У него одна шапка, один свитер. Когда он заканчивает вязать один проект, он его распускает и начинает все сначала».

Можно сказать, что отчасти Изольда добилась успеха благодаря удачному стечению обстоятельств.

Когда ее первая инструкция была опубликована в интернете, она не видела ни журнала Vogue Knitting, ни Interweave Knits. Но перешла на новый уровень из разряда новичков, познакомившись с другими дизайнерами, в том числе с такими восходящими звездами, как Юнни Джанг и Стефани Джейпл, на сайте под названием Craftster. В 2005 году Изольда открыла для себя вязальный интернет-журнал Knitty, которому тогда было всего три года.

«Меня бы здесь не было, если бы не Knitty, – говорит она. – На сайте было очень просто публиковать инструкции, что я, собственно, и сделала». Ей было девятнадцать, когда была опубликована ее первая инструкция по вязанию – кардиган под названием Arisaig. «Я понятия не имела, что существует человек, которого называют техническим редактором, – рассказывала Изольда. – Я просто начертила каждую петельку на миллиметровке». У нее тогда даже не было блога. Вести его она начала после того, как в Knitty попросили прислать краткую биографию и добавили: «Да, кстати, было бы здорово указать ссылку на ваш блог». Ее модель появилась на обложке Knitty, и в одночасье трафик нового блога вырос до десятков тысяч читателей. Они спрашивали, где еще можно найти ее инструкции, и она начала действовать.

Можно также сказать, что Изольде посчастливилось появиться на сцене, когда Knitty был лишь в начале пути, и взлететь как раз в тот момент, когда Ravelry расчищал взлетную полосу для независимых дизайнеров вязаной одежды. Но личность, мастерство и настойчивость не менее важны.

Решение Изольды самой продавать свои инструкции по вполне приемлемой цене – в те дни около шести долларов за инструкцию – вместо того чтобы передать все права издателю или компании по производству пряжи в обмен на несколько сотен долларов, стало переломным моментом в карьере. Она также была одной из первых, кто стал загружать инструкции и схемы в виде PDF-файлов, а не в виде распечаток на листах – что сделала в основном из-за своей географической удаленности.

Исторически сложилось так, что вязальные схемы предоставлялись бесплатно или с большими скидками компаниями по производству пряжи, чтобы повысить свои основные продажи. Относительно недавно дизайнерам приходилось как следует постараться, рассылая свои работы всем производителям пряжи, издательствам и журналам, когда представлялась такая возможность, чтобы заработать на жизнь. Но почти всегда при этом права на их работу терялись. Изольда до сих пор вспоминает свою первую выставку TNNA, когда владелец одной крупной компании по производству пряжи, подойдя к ее палатке, онемел от изумления.

«Чем вы занимаетесь?» – спросил он.

«Я продаю инструкции по вязанию», – ответила она.

«Да, но чем именно вы занимаетесь?» – спросил он, не в силах представить себе бизнес-модель, построенную только на продаже инструкций.

То же самое чувство бесстрашия «почему бы и нет?» вдохновило ее в этому году забронировать стенд на Handarbeit – торговой выставке рукоделия и хобби в Кельне, Германия, – которую одно время посещали исключительно мужчины в деловых костюмах. Даже не имея возможности увидеть этого, я понимала, какое впечатление произведет стенд Изольды. Ее пространства – очаровательные, уютные домики из кардиганов и мерцающих гирлянд, детских свитеров и разноцветных шалей. Перед началом выставки она, облачившись в рабочий комбинезон и сапоги, ловко орудует дрелью с мастерством бригадира строительной бригады. Но когда двери открываются, все, что вы видите, – это уют и очарование.

Только дурак может принять эту внешнюю мягкость за слабость, а красоту – за недостаток проницательности. Она умна, упряма, проницательна и не боится добиваться того, чего хочет. Изольда марширует под барабанный бой, полностью свой собственный.

Грохоча чемоданом по тротуару, я свернула в проулок и увидела знакомую фигуру: на велосипеде, в старом твидовом пиджаке.

Когда Изольда была ребенком, она однажды пришла домой из школы и пожаловалась матери, что с ней никто не разговаривает. «Ну так подойди и поговори с ними», – посоветовала мать, на что Изольда ответила: «Нет, это они должны подойти ко мне».

Мы вышли из кафе и теперь двигались по оживленной улице, Изольда толкала свой велосипед, я бежала рядом, стараясь не отставать. Внезапно справа от меня дома расступились, там оказался глубокий лесистый овраг, по другую сторону которого поднимался крутой холм со знаменитым Эдинбургским замком на вершине, как на ладони. Этот овраг, объяснила она, был первой городской канализацией.

Расстались мы на центральной Принсес-Стрит, я планировала побродить еще немного, а Изольда отправилась в студию, чтобы закончить подготовку к фестивалю. Я свернула к древнему кладбищу, чтобы собраться с мыслями. Там любовалась крокусами и подснежниками середины марта, зачатками нарциссов, цветущим морозником и низким деревом еще без листвы, но с ярко-розовыми метелками цветов. Любовалась сочной зеленой травой и чувствовала запах влажной земли. Так непохоже на замерзший Мэн, из которого я только что прилетела. За коваными воротами виднелась оживленная Принсес-стрит с сетевыми магазинами, аптекой Boots, книжным магазином Waterstones и универмагом Marks&Spencer.

Я миновала высокие черные пики Трона Артура,[41] а затем обошла гостиницу, за которой лежал мост через море железнодорожных путей, ведущих к Эдинбургскому вокзалу.

Акценты приближались и удалялись – прекрасное отрывочное бормотание, было невозможно перестать улыбаться.

Было только девять утра, и стал сказываться недостаток сна. Я взяла на себя обязательство бодрствовать весь день, всеми правдами и неправдами, чтобы побороть джетлаг и наслаждаться каждой секундой четырехдневного пребывания в Эдинбурге.

Чтобы план сработал, требовалось больше кофеина – и незамедлительно поблизости нарисовалось кафе, которое порекомендовала Изольда. Через крошечную дверь я вошла в теплое помещение с белыми стенами, суккулентами и хорошей музыкой, меню, нарисованным от руки, и прилавком с пирожными, что символизировало международный язык хипстеров. Бесхитростный и дружелюбный бариста очень постарался сделать для меня идеальное сердечко на сливочной пенке.

Я побрела через дорогу к Национальной портретной галерее Шотландии – но скорее перебежала, нервно оглядываясь по сторонам. Там была выставка, посвященная Первой мировой войне. Это было мучительно и душераздирающе. Одна фотография особенно зацепила. На ней четверо мужчин развалились на траве с сигаретами в руках, улыбаясь в камеру, на заднем плане виднелись армейские палатки. Лица были милыми, юными и одновременно полны страха и энергии. Трое из них были убиты в бою в тот же день, гласила карточка под фотографией. Четвертый – тяжело ранен. Отрезвляющее напоминание о коллективной травме, которую эта нация пережила.

Все говорили, что обязательно нужно посетить Королевскую милю,[42] историческую дорогу, которая начинается у основания Старого города и тянется вверх, вверх, вверх по горному хребту к замку. Быстро пообедав в музее, я направилась туда, перешла по мосту над железнодорожными путями и прошла вдоль богато украшенного фасада гостиницы Scotsman Hotel, пока не оказалась на нужной улице.

В глаза бросилась позолоченная вывеска магазина, рекламирующая кашемир. И еще одна. И еще. Каждая вывеска привлекала внимание к очаровательному фасаду магазина с причудливыми рамами и яркими витринами. Мой участившийся пульс и загребущие руки сразу угомонились, когда я поняла, что в каждом магазине были почти одинаковые товары – в основном клетчатые шарфы, аккуратно разложенные по цветам. В некоторых магазинах продавались также мужские и женские свитера, а некоторые даже предлагали килты. Но в основном только шарфы. Одна особенно доброжелательная продавщица показала мне шарфы, которые действительно были сделаны в Шотландии, прошептав, что всегда нужно уточнять у продавцов.

После короткой остановки в соборе Святого Эгидия я вышла на улицу, чтобы снова вожделенно любоваться очередными магазинами, рекламирующими кашемир, великолепную одежда из твида и нескончаемые бутылки виски. Я поняла, что оказалась в более шикарной эдинбургской версии рыбацкой пристани Сан-Франциско.

Затем вернулась на Принсес-Стрит – на этот раз чтобы поразиться размерам отдела с детективами в книжном магазине Waterstones и примерить старинное кольцо с рубином, которое стоило больше, чем моя машина. Осмотр достопримечательностей длился уже большую часть дня, но это было еще далеко не все. Я вернулась в гостиницу, чтобы зарегистрироваться, загрузить карты и расписание автобусов в телефон, а затем снова отправилась в путь.

На той же улице, где находилась гостиница, был лучший вьетнамский ресторан Эдинбурга, также известный как единственный вьетнамский ресторан Эдинбурга. Я зашла туда за своей тарелкой супа фо, жизненно необходимого после смены часовых поясов. После дегустации, закончив блаженное причмокивание, вышла и села на автобус до Старого города. Пробираясь по улицам, которые уже начинали казаться знакомыми, я нашла дорогу к пабу, название которого записала заранее. Внутри ждали вязальщицы.

Ведущая подкаста A Playful Day Кейт Лонг приехала из Лондона и организовала встречу примерно с двадцатью преподавателями, дизайнерами, продавцами и вязальщицами – посетителями выставки. Я огляделась и заметила вязальщиц в комнате справа, рассевшихся вокруг двух огромных столов, уставленных полупустыми стаканами. Спицы летали.

Какой-то улыбающийся мужчина встал для приветствия, его лицо в очках было мне знакомо по фотографиям. Это был Том ван Дейнен, более известный в мире вязания как Том из Голландии. Он не только профессионал декоративной штопки, но и обладает превосходной коллекцией малоизвестных и интригующих старых книг по вязанию. Мы пожали друг другу руки и громко представились. Женщины подвинулись, чтобы освободить место для меня. Я села, Кейт сунула мне в руку стакан джина с тоником, и весь остаток вечера я не вставала.

Напротив сидела молодая финская дизайнер Вера Вялимяки и вязала черный свитер. «У нее такой юный вид», – прошептала женщина рядом со мной. Сидящая справа от меня ведущая подкаста Curious Handmade Хелен Стюарт рассказывала о своем переезде в Великобританию из Австралии. Постепенно гул голосов в комнате становился все громче и громче, пока я не перестала слышать себя. Возможно, еще один джин с тоником был не самой удачной идеей.

Я вышла, поймала такси до гостиницы и вернулась в свою комнату, как раз когда часы пробили десять. А через минуту уже спала, сорок часов спустя после того, как в последний раз лежала на кровати.

Кто вообще придумал миф, что джетлаг можно побороть, если не спать весь день. Хотелось бы сказать этому человеку, что он был жесток и неправ. Проснувшись, я чувствовала себя еще хуже, чем накануне вечером. Но приняла вертикальное положение и выпила чай, прихлебывая маленькими глотками из чашки – в британских гостиничных номерах изобилие чайников, чашек и чайных пакетиков, – и это чудесным образом помогло. Вскоре я оделась и вышла за дверь, чтобы выпить настоящего чая и попробовать настоящий шотландский завтрак – с толстыми сосисками и толстыми белыми тостами, намазанными мармеладом. Набив живот и на несколько часов отстав от графика, но теперь чувствуя себя человеком, я села в автобус и отправилась на шоу.

Эдинбургская кукурузная биржа построена в 1909 в Честере, пригороде столицы Шотландии. Первоначально это пространство предназначалось для фермеров и торговцев, чтобы торговать разнообразными зерновыми культурами, но впоследствии обширные залы кукурузной биржи были переделаны в залы для мероприятий, которые в течение следующих двух дней будут принимать Эдинбургский фестиваль пряжи.

Фестивалю шел только второй год, первый фестиваль проходил на гораздо меньшей площадке недалеко от города и длился всего один день. Этот пробный запуск стал ошеломительным успехом, но все же переезд на кукурузную биржу был чистой воды авантюрой. Неужели люди поедут так далеко от центра города только ради пряжи? И станут ли они покупать входные билеты, которые подорожали?

Перед началом выставки она, облачившись в рабочий комбинезон и сапоги, ловко орудует дрелью с мастерством бригадира строительной бригады.

Инициаторами фестиваля были две страстные и впечатляюще организованные вязальщицы – Джо и Миика. Им удалось пригласить девятнадцать лучших преподавателей и спланировать два полных дня утренних и дневных мастер-классов. Они расширили рыночную секцию до более чем ста поставщиков – каждый из которых был отобран индивидуально. Забронировали еще один зал только для собраний и убедились, что у всех будет постоянный доступ к чаю, кофе и пирожным. Ходили слухи, что билеты на все занятия распроданы, и в то субботнее утро, к тому времени, когда я добралась до места, кукурузная биржа уже бурлила.

«Привет, милая!» – приветствовали встречающие у входа мужчины в деловых костюмах. «Билеты? Уходите тогда…» Почти все мастер-классы, на которые мне хотелось бы попасть, были забронированы еще несколько недель назад, так что я приехала сюда только ради рынка.

На Knit Nation аудитория моих довольно странных мастер-классов на темы пряжи и шерсти была весьма малочисленной. «Не в тебе дело», – уверяла меня Элис Ю.

«Они просто еще не готовы. Но очень важно, чтобы ты приехала и провела занятия». Прошло несколько лет, и будущее, предсказанное Элис, определенно наступило. Рынок был забит таким количеством британской пряжи для вязания, сколько я еще никогда не видела в одном месте; люди уходили отсюда с охапками мотков.

Одна рыночная площадь может быть очень похожа на другую. Хотя продемонстрировать мотки пряжи можно самыми разными способами. Но личности продавцов и разнообразие товаров, вот что меняется, – как и настроение покупателей.

Рынок был забит народом. Но не было ощущения, что посетители распихивали друг друга локтями, не было видно, чтобы люди жадно хапали мотки шерсти, не было толкотни барахольщиков, стремящихся опередить других у следующей палатки. Все, что я видела, – спокойная, сосредоточенная вежливость. Мне вспомнился разговор с бортпроводником Риком, когда я летела сюда на самолете.

«Это что-то вроде моего любимого социологического эксперимента, – говорил он. – Я могу пройти несколько рядов, ряд за рядом, с вежливыми пассажирами, которые посмотрят мне в глаза, скажут «пожалуйста» и «спасибо», а потом дохожу до того, кто, не взглянув на меня, будет раздавать приказы в повелительном тоне. – Он наклонился ко мне и прошептал: – А теперь угадайте, кто из них американец». Я вежливо улыбнулась, понимая, что формально он оскорбляет нас обоих.

Быстро проскользнув мимо двух моих любимых красильщиков, я чувствовала себя добродетельной в своей сдержанности, но затем, обойдя кофейный киоск, рванула вперед к прилавку Eden Cottage yarns. У меня вырвался стон, и женщина рядом со мной рассмеялась.

На случай, если вы не знали, существует международный этикет рынка пряжи. Стон, вздох или неконтролируемое хихиканье – на языке вязальщиц означает «я ошеломлена тем, что вижу, и, возможно, не смогу сдержаться». Когда вы слышите это, то понимаете, что не будете осуждать, наоборот, предложите поддержку и ободрите – и не будете вспоминать об этом на следующее утро. Я почувствовала облегчение, когда женщины рядом со мной кивнули в знак согласия и улыбнулись, продемонстрировав взаимопонимание вязальщиц всего мира.

Сбившись с пути истинного в сторону пряжи всего через несколько минут после начала фестиваля, остальное я сделала слишком быстро. Еще больше мотков пряжи случайно оказались в моей сумке, потом превратились в еще одну сумку, и еще одну.

Среди всего этого цвета мои глаза нашли утешение в единственной палатке, содержимое которой было полностью белым.

Меня впечатлило качество волокон и изобретательность их прядения, в том числе выбор фирменных волокон New Merino из Австралии без использования техники мьюлесинга. Мьюлесинг – процедура, при которой удаляют квадрат кожи с задней части тела овцы, как правило без анестезии, потом на этом месте шерсть не растет. Считается, такая процедура предотвращает заражение животного личинками мух (миаз – еще более болезненно и отвратительно). Но здесь была пряжа с ферм, которые отказались от подобной практики, экспериментируя с более гуманными способами защиты животных.

Рядом со своей пряжей стоял Джон, торговец во втором поколении, который вырос, сопровождая отца в экспедициях по закупке шерсти и мохера даже на некогда обширные склады в Сан-Анджело, штат Техас. Сегодня он очень гордится тем, что точно знает, куда идти за лучшими волокнами любого конкретного вида, а также какие прядильные фабрики лучше всего оснащены для правильного прядения определенных смесовых пряж. Его печалил тот факт, что людям, похоже, больше не важны эти детали, и все, что я могла сделать, это уверить его в обратном.

В другой торговой палатке я случайно подслушала, как владелец рассказывал одной клиентке о мотке, который та держала в руках. Это шетландская порода овец из отары Уодли в графстве Дарем, объяснил он. Он отправил шерсть Полу на прядильную фабрику Галифакса в Йоркшире. Я решила проверить его на другом мотке шерсти, на этот раз тончайшей шерсти овец породы ром-ни. «А! – произнес он с улыбкой. – Эту я захватил с собой в последний момент». И начал рассказывать, как пошел на фабрику, чтобы отобрать пряжу для выставки, и Пол рассказал ему, что ни с того ни с сего только что купил около двухсот овечьих шкур и спрял из этой шерсти пряжу. Здесь была традиционная простая местная пряжа в лучшем виде. Было трудно поверить, что всего несколько лет назад фермеры жгли овечью шерсть из-за отсутствия сбыта.

Одна фотография особенно зацепила. На ней четверо мужчин развалились на траве с сигаретами в руках, улыбаясь в камеру, а на заднем плане виднелись армейские палатки.

Американский-из-Амстердама дизайнер и вязальщик Стивен Вест делил палатку с Изольдой, и они любезно предложили организовать для меня место раздачи автографов. Стивен обнял меня и спросил, что нового и интересного я увидела. Было стыдно признаться, что до сих пор мне удалось пройти только по одному проходу.

Я познакомилась с сестрами, которые проделали долгий путь из Греции. Познакомилась с Ирэн, которая вяжет, и ее дочерью, которая восполняет свое невязание тем, что находит для матери самые лучшие броши и булавки для шалей.

Познакомилась с Мишель и посмотрела фотографии ее миниатюрной таксы Берти Бигглз. В разговорах со многими канадцами, австралийцами и американскими экспатами преобладала одна общая тема: вязание помогло им проникнуть в то, что обычно описывают как труднодоступную британскую культуру.

Следующим было свидание за чашкой кофе с Томом из Голландии, с которым накануне вечером в пабе я успела перекинуться лишь несколькими словами. Голландец, ныне живущий в английском Брайтоне, Том поразил меня своей страстью к невоспетому искусству штопки и умением со всем справляться.

Сидя на табуретках у залитого солнцем столика у окна, мы разговаривали, держа перед собой чашки эспрессо с сердечками. Том был полон загадок. У него были друзья в музеях, библиотеках и университетах, и он даже посещал симпозиум по штопке MEND*RS – до этого момента я и не знала, что это такое.

Он учился на радиотерапевта-рентгенолога – я дважды заставила его повторить это, а потом его наняла компания – разработчик программного обеспечения, чтобы обучать других на их системе. Затем Том перешел к тестированию программного обеспечения и стал руководителем команды разработчиков. Договорился о четырехдневной рабочей неделе, чтобы получить возможность три дня посвящать пряжному отдыху.

Мы продолжили наш разговор в супермаркете через дорогу, где скинулись на продукты для пикника, чтобы поужинать до начала вечерней программы. Разглядывая печеньки Hobnob, пирожные с заварным кремом и пудинги, мы оба признались, что обожаем ходить за продуктами в чужих странах. Он рассказал о магазине во Франции, где было два длинных ряда французского вина и одна маленькая полка с надписью «Другие страны». Я добавила в свою корзину коробку любимого чая для подруги, пакетик печенья Гарибальди и маленький торт, который Том убедил меня попробовать.

Когда мы вернулись к вечерней программе, уже стемнело. Вечерняя программа получила название «Ка-БАА-Ре», и здесь были выступления музыкантов, дизайнеров вязаной одежды, в частности музыканта и дизайнера Фелисити Форд, а также лотерея по входным билетам и барная викторина, которую вели Фелисити и Изольда. На один входной билет выдавался талончик на порцию выпивки, и к тому времени, когда мы пришли, у всех присутствующих уже было по стакану.

В семь вечера Фелисити – которую все называют Феликс – надела карамельно-яблочно-красный аккордеон и начала петь забавно переписанную, вязальную версию мелодии шоу «Кабаре».

По мере того как вечер подходил к концу, а алкоголь брал верх, смех становился все громче и свободнее. Барная викторина оказалась сложнее всех викторин, вместе взятых. Мы разбились на команды по столикам, а затем нам давали фрагменты пряжи, чтобы сопоставить их с возможными вариантами марок и названий пряжи – даже продавцы этих нитей иногда затруднялись идентифицировать их. Мы отвечали на вопросы, а затем последовал короткий перерыв, когда каждой группе дали задание сделать овцу из волокон шерсти, ершика для чистки труб и пластиковых игрушечных глаз. Как приглашенного эксперта по овцам, меня попросили оценить эту часть конкурса, поэтому я встала и прошлась по комнате. Все полетело к чертям, когда нас попросили перечислить британские регионы, в честь которых были названы породы овец и виды сыра. Когда судейство было завершено (мой столик не выиграл, хотя мы приложили героические усилия), народ все выбегал к трибуне со своими айфонами, чтобы доказать право на существование клочка шерсти с фермы своего дяди или кузена – и где по счастливой случайности был сыр.

Мы с несколькими преподавателями взяли такси, чтобы добраться до центра города, я вышла из машины у своей гостиницы, пожелав всем спокойной ночи. Проверив телефон, прежде чем заснуть, отметила, что легенда шотландского вязания Хейзел Тиндалл только что добавила меня в Twitter. Сюрреалистическое завершение идеального дня.

Следующее утро было почти таким же: мутное начало, оживление от чая, сытный шотландский завтрак. В Великобритании был День матери, и в ресторан стекались целые семьи, матери держали в руках цветы и воздушные шары с надписью «Я люблю тебя», напечатанной большими разноцветными буквами.

Вернувшись на фестиваль, я предприняла еще более слабые попытки не сдаваться на рынке и снова потерпела неудачу. Все больше мотков местной пряжи оказывалось в моей сумке, все больше породистой шерсти. У меня был долгий разговор с управляющей исторической ткацкой фабрики, за которой я подсматривала в интернете и которой восхищалась издалека уже много лет. «Приезжай в гости», – сказала она. Обязательно.

В полдень я оказалась в зале, где накануне вечером проходила вечеринка. В углу команда добровольцев в футболках трудилась в поте лица, наматывая мотки пряжи и собирая пожертвования для Teapot Trust, британской благотворительной организации, которая занимается арт-терапией с детьми с хроническими заболеваниями. Другая команда работала в гардеробе у входа, принимая предлагаемые пожертвования за пальто.

Кто вообще придумал миф, что джетлаг можно побороть, если не спать весь день. Хотелось бы сказать этому человеку, что он был жесток и неправ.

Но мне было не до мотков и клубочков. Я была очень занята, глазея на пирожные. Плотные морковные и влажные из темного шоколада, горка тарелок с булочками – все это выстроилось на стойке бара. Пока я ждала своей очереди, женщина поставила еще один поднос с пирожными на прилавок. На нем я опознала характерную каштаново-коричневую комковатую форму фруктового пирога. Не пропитанный ромом, из-за которого у всех фруктовых пирогов репутация весьма подпорчена, а в прямом смысле этого слова торт, наполненный сухофруктами, в основном изюмом, с изысканным дымным привкусом карамели. Я мысленно вернулась к мероприятиям, которые посещала в Соединенных Штатах, вспомнив стоимость входа в конгресс-центрах, сырые бутерброды и пирожные Crisco в пластиковой упаковке, которые подавали в картонной коробке. Какой контраст.

В зоне под названием «Комната подкастов», где шесть популярных британских подкастеров проводили мероприятия в течение всего уик-энда, вязальщицы сидели, удобно устроившись, и болтали, пальцы вязали независимо от глаз. В остальной части зала люди сидели за столиками группами по два-три человека и тоже непринужденно болтали. Атмосфера была тихой и спокойной, с ощущением сосредоточенности от постоянно крутящихся клубков и машин для намотки клубков в углу.

Насытившись тортом, я в последний раз пробежалась по рынку, прежде чем пробил «счастливый час» – пять вечера. Большинство продавцов уже начали собирать и упаковывать товар. Я задержалась в классе Тома, где он убирал со столов образцы, лоскуты и грибочки для штопки всевозможных расцветок, форм и материалов.

«Это мой любимый», – сказал он, протягивая мне простой деревянный гриб, плоский с одной стороны. Я уставилась на него.

«С другой стороны», – сказал он. Я перевернула.

«Нет, с другой стороны». Он подошел и правильно вложил грибок в мою руку.

«Видишь?»

Там были полустертые линии от перьевой ручки, кто-то из прежних владельцев – вероятно, ребенок, которого заставляли учиться штопке, – нарисовал идеальную злую рожицу.

Мы вышли вместе и попрощались, стоя на противоположных сторонах улицы, пока он ждал такси до аэропорта, а я – свой автобус обратно в город. Мы по очереди изображали друг другу возмущение и нетерпение, пока не подошел мой автобус.

Я уже скучала по нему.

Что изменилось в этом мероприятии, спрашивала я себя. Была ли это просто новизна или что-то еще? Теплота и вовлеченность в происходящее – чувства, которые я не испытывала дома? Чуждость любому корпоративному подтексту или межличностной мелодраме? Или просто я была не среди американцев, которых так хорошо знала? Может быть, это яркость красок и романтика путешествий снова заставили меня обмануться?

Многие крупные американские мероприятия стали поощрять людей покупать целые пакеты занятий, предлагая тем большие скидки, чем больше занятий вы купите. Соглашусь, это помогает заполнять классы и оплачивать счета, но часто приводит к пустому рынку во время занятий, что вредит продавцам. Здесь же большинство регистрируются только на один семинар и имеют массу времени, чтобы исследовать рыночные площади и пообщаться в гостиной. Продавцы довольны, студенты расслаблены и сопричастны.

Все выходные организатор Джо носила значок с надписью «Все будет хорошо», у Миики было ожерелье с огромными золотыми буквами «Ш-Е-Р-С-Т-Ь». Хотя не было ни одного момента, когда они потеряли бы контроль над происходящим, это было не их мероприятие, то есть это не было, даже на мгновение, о них. Они не рекламировали книгу или журнал, магазин пряжи или компанию, они просто хотели провести выдающееся мероприятие. Что и сделали, причем с успехом.

На следующее утро меня пригласили на поздний завтрак с Изольдой, Стивеном Вэстом и его со-американкой-из-Амстердама Нэнси Марчант, королевой бриошей. Изольда сказала, что они встречаются в университетском городке, в булочной Peter’s Yard. Там можно не торопясь выбирать и есть булочки с кардамоном. Поедешь?

После очередной поездки на автобусе я встретила Изольду со своим велосипедом. Нэнси уже заказала себе кофе. Вскоре к нам присоединился Стивен, ослепительный в мятно-зеленых с электрическими розовыми и синими полосками легинсах из спандекса. Мы несколько часов сидели, разговаривали, потягивали напитки и вязали. Если бы не другая валюта и акцент, а также тот факт, что за окном была Шотландия, мы могли бы быть где угодно. Более того, мы могли быть где угодно, и чувствовать себя как дома.

Нэнси помогала Изольде распутывать пряжу, которую она вчера вечером распустила. «Дело в том, – пошутила Изольда, – что с пряжей я не в ладах». Стивен возился с широким полотном плотной патентной резинки всех цветов радуги.

Это утро укрепило мою уверенность с том, что вязание имеет настоящую объединяющую силу. Культура и ритуалы вязания – все вместе способствует немедленному установлению глубокого доверия между людьми. Это мой дом. Здесь тебя с радостью встречают, независимо от того, где ты находишься.

Остаток дня я провела, бегая по Эдинбургу так же, как металась по рыночной площади, когда осознала, что она вот-вот закроется. Гонялась за кашемиром и твидом, булочками со взбитыми сливками, книгами, посетила музеи и оранжереи в Королевском ботаническом саду.

По пути мне попалось старое шотландское слово, обозначающее уныние: dreich. Человек, который научил меня ему, продавал великолепные кашемировые шарфы, сделанные в Шотландии, он прочитал мне стихотворение Роберта Бернса. «Dreich, – пояснил он, – значит… небытие». Он указал на улицу и сказал: «Вот что это значит», имея в виду серое моросящее небо, которое ни разу не приоткрыло солнца во время моего пребывания здесь. Dreich. Совершенное слово – как по звучанию, так и по смыслу.

Наконец я вернулась на свою улицу за последней тарелкой супа фо, на этот раз в компании Изольды. Мы воображали, как она будет покупать дома по всему миру, а я перееду в Великобританию. Она предупредила, что зимы здесь едва ли лучше, чем в Мэне. «Люди не понимают, как далеко на севере мы живем», – сказала она. «В восемь утра еще темно, а к трем пополудни уже темно. Если вы когда-нибудь задумывались, почему я так много успеваю сделать в январе, то это потому… что мне больше нечего делать».

В ту ночь я лежала в постели, пытаясь заснуть, мозг работал на полную мощность, обрабатывая все виденное в этом слишком коротком путешествии. Я почти физически ощущала, как этот опыт накладывается на мое прошлое. Пришлось открыть глаза, чтобы вспомнить, что я еще здесь, что Эдинбург вокруг меня. Я еще не уехала, но мой разум уже готовил меня к странной реальности скорого возвращения в Портленд, штат Мэн. Будет ли все это похоже на сон?

Я снова подумала о Поле Теру и его огромной нелюбви к путешествиям по воздуху – бесчувственному способу, что загоняет нас в металлическую трубу, летящую со скоростью сотни километров в час, чтобы оказаться в чуждой реальности.

Он предпочитает медленный поезд, старомодный способ. Он же написал: «Никогда невозможно вернуться назад до конца». Но у кого сейчас есть на это время? Может быть, это одна из причин, по которой я так люблю вязать, потому что это позволяет наслаждаться впечатлением от поездки, наблюдая, как пейзаж меняется от манжеты к рукаву.

Ранним утром меня разбудило великолепное, радостное пение птицы, всего одна птица, но с самой длинной и самой музыкальной трелью. И ворчать по этому поводу было невозможно. Скоро я буду катить свой набитый пряжей чемодан по улице вниз к Хеймаркету, проходя под желтыми лучами уличных фонарей, стараясь впитать в себя каждое последнее мгновение «сейчас», прежде чем оно станет «тогда». Трамвай, везший меня в аэропорт, проехал мимо пригородного поезда, и я почувствовала, как сердце сжимается от желания быть в том поезде. Я была готова идти, но не уходить.

В очереди на посадку в самолет я услышала знакомый голос, приветствующий меня. «Рик!» – воскликнула я. «Клара!» Мы обнялись, как старые друзья. Как прошла моя поездка, спрашивал Рик. Понравился ли мне Эдинбург? Я пыталась рассказать и поняла, что не могу найти слов, чтобы выразить то, что испытала. И пока я заикалась, он кивнул и улыбнулся. «Я знаю. Знаю. Это что-то, да?»

Пока он мастерски успокаивал какого-то орущего ребенка в нескольких рядах сзади от меня, я крепко заснула и проснулась только где-то над Олбани. Вскоре самолет уже летел параллельно Гудзону. К востоку от нас была пустая ярмарочная площадь Райнбека, до следующего фестиваля овец и шерсти оставалось еще десять месяцев. Прямо перед нами решительно неромантичный, но необходимый пункт назначения: Ньюарк.

Мне нравится представлять людей в самолете, которые смотрят в иллюминатор, наблюдая этот вид впервые, и не могут контролировать собственные улыбки и бабочек. Для них это ново, волнующе и восхитительно. Даже грязный снег, мусор, длинная очередь на досмотр после таможни – все это приобретает золотистый оттенок.

Что касается меня, то я продолжу путь домой в Мэн, с уверенностью, что у меня прибавился не только запас пряжи, но и сообщество друзей, и что я стала свидетелем чего-то особенного в момент его появления на свет.

Безумный роман с бакланами

Холдернесс, Нью-Гэмпшир

По натуре я осторожный оптимист. Покажите мне любую счастливую парочку, и я продемонстрирую, как разбиваются сердца. Став свидетелем расторжения брака родителей, я еще в раннем возрасте узнала, что и взрослые могут ошибаться. Все оставшиеся крупицы моей доверчивости были уничтожены безжалостными насмешками старших братьев. И все же я до сих пор стучу по дереву, читаю гороскопы и загадываю желание, когда вижу падающую звезду. Все это означает, что, получив приглашение выступить на Squam Art Workshop, пятидневном творческом ретрите, известном своими суевериями, я была скептична, но в глубине души взволнована.

До 2008 года организатор этих творческих встреч Элизабет Дювивье была внештатным преподавателем английской литературы и творческого письма в Институте искусств Нью-Гэмпшира. С точки зрения вязального мира, она появилась из ниоткуда, с именем, которое могло быть выведено витиеватым шрифтом на обложке любовного романа.

И Сквам тоже появился из ниоткуда. Однажды все, кто имел хоть какое-то мало-мальское отношение к миру вязания, собравшись там, выложили фотографии пристани, озера, гирлянд и женщин в вязаных одеждах, держащихся за руки, блуждающих по лесу среди деревьев. Все они провозглашали одно и то же: Сквам – это магия.

В 2015 году Элизабет пригласила меня на весенний ретрит выступить с докладом о моей работе с американской текстильной промышленностью. «Само собой, вам не обязательно оставаться на все выходные, – писала она, – но если захотите, то добро пожаловать!» Меня давно снедало любопытство, хотелось узнать о внутренней кухне этого мероприятия, и я согласилась.

Когда я рассказывала другим вязальщицам, что наконец-то еду на Сквам, все вздыхали и с легкой завистью в голосе говорили: «Тебе понравится». Никто не мог точно объяснить, почему мне это понравится, они просто не верили, что я до сих пор там не была.

Когда я начинала выпытывать подробности, они лишь могли добавить нечто вроде: «Это что-то особенное. Увидишь сама».

Мама впервые записала меня на сеанс психотерапии, когда мне было восемь лет. Она таскала нас с братьями на тренинги личностного роста и семинары для повышения осознанности, к самоусовершенствовавшимся гуру и магическим кристаллам. Это бывало так часто, что если я теперь встречаю группу людей, которые собираются в лесу и не могут просто объяснить, что происходит, а говорят лишь только, что это магия, всякий раз срабатывает моя сигнализация оккультизма. Может быть, озеро Сквам – родина каких-нибудь чокнутых бакланов?

Настороженно, но с надеждой на лучшее я упаковала шлепанцы, средство от комаров, надежный фонарик и отправилась в Нью-Гэмпшир.

Squam Art Workshops проходят в Rockywold Deephaven Camps, старомодном семейном курорте на озере Сквам. Величественное пресноводное озеро площадью более одиннадцати квадратных километров находится в Центральном Нью-Гэмпшире. Это всего в двух часах езды от Портленда, но словно в другом мире. Дороги становились все уже и уже, пейзажи – более изысканными и пасторальными. Как только я съехала на грунтовую дорогу и открыла окна, на меня обрушился шум шелестящих листьев, голосов птиц вдалеке – вод озера, как будто тысячи собак лакали из мисок.

Это, без сомнения, самое изысканное место, куда я когда-либо ездила на вязальные мероприятия. Озеро Сквам увековечено в фильме «На Золотом пруду» с Кэтрин Хепберн и Генри Фонда. Здесь меня поджидала детская ностальгия о лете, прекрасно сохранившаяся, как будто вложенная в страницы дневника. Даты основания лагерей, раскинувшихся вдоль озера, относятся к 1897 и 1901 годам, когда два соседних владения – Рокивольд и Дипхейвен – начали предлагать семейный оздоровительный летний отдых. Эти владения были объединены в 1918 году. Год за годом люди возвращались, семьи росли, домики пристраивались. Сегодня гости могут выбирать из шестидесяти двух домиков на берегу озера – каждый уникален и очарователен – и трех коттеджей побольше, каждый со своим отдельным названием, как «Истли» и «Шелтерин Пайнз».

Лагеря Рокивольд и Дипхейвен работают с мая по сентябрь. Бронирование начинается каждую весну и на самом деле больше напоминает процесс подачи заявок с уровнями приоритета и старшинства, которые в значительной степени гарантируют, что одни и те же семьи будут там в высокий сезон год за годом, поколение за поколением.

Оплата принимается только наличными или чеком, и семья из четырех человек может легко потратить более 5000 долларов в неделю.

Это консервативный лагерь до мозга костей – с шоу талантов по четвергам, народными танцами по пятницам и барбекю на бейсбольном поле каждую среду, если позволяет погода. А программа-максимум по-американски включает в себя персональные столики и дресс-код в столовой. «Повседневная спортивная одежда приемлема для завтрака и обеда, – отмечается в 48-страничном справочнике для гостей, – но для ужина рекомендуется более подходящая одежда (неспортивные шорты, брюки, рубашка с воротником для мужчин; платья, юбки, брюки, неспортивные шорты для женщин)». Так как мы тоже были гостями лагеря, дресс-код распространялся и на нас.

Весенний ретрит на озере Сквам – первое крупное испытание для лагеря с открытия сезона, а осенние ретриты – это последние легкие рейсы, прежде чем они осушат трубы и запрут все на зиму. На нашем июньском ретрите было 175 гостей, то есть мы забронировали почти весь лагерь. Но как только сезон разворачивается на полную мощность, персонал из 125 человек обслуживает 450 гостей каждую неделю.

Я жила в коттедже «Эльдорадо», который Элизабет называла преподавательским, в нем было семь спален всего в пятнадцати метрах от озера. Спальни, кроме одной, были общими, все собрались вместе, как дети, впервые уехавшие в летний лагерь вдали от дома. Некоторые из моих соседок по коттеджу были мне незнакомы, они приехали преподавать рисование и работу с книгами. Но большинство были давними друзьями и коллегами, включая Бристоль Айви, Эми Кристофферс, Эми Херцог, Кейт Атерли и Гудрун Джонстон. Также в нашем коттедже остановились, пусть и не преподаватель, Изольда Тиг, и основатели Ravelry – Джессика и Кейси Форбс.

Нельзя рассказывать о Скваме и не упомянуть о Ravelry. В какой-то степени первое не существовало бы без помощи второго. Как однажды вечером за поеданием поджаренного на костре маршмеллоу объяснил Кейси, Элизабет съездила на один арт-ретрит на Западном побережье и решила сделать нечто подобное в Нью-Гэмпшире. Она вспомнила, что ее старая подруга Джессика только что открыла сайт о вязании под названием Ravelry, и попросила о помощи. Джесс дала ей список людей, к которым она может обратиться по поводу проведения занятий – в основном это были лучшие имена в вязальном сообществе в то время. Ravelry пользовался такой славой и авторитетом, что его неофициальная поддержка помогла Элизабет добиться большего. Джесс продвигала это мероприятие на Ravelry, и оно было целиком востребовано.

Как только я съехала на грунтовую дорогу и открыла окна, на меня обрушился шум шелестящих листьев, птиц и вдалеке – вод озера, которые звучали так, как будто тысячи собак лакали из мисок.

Это произошло всего через год после запуска самого Ravelry, но мобилизующий эффект сайта для вязального сообщества был быстрым и глубоким.

Уже начался переход от маленькой, жестко контролируемой аналоговой вселенной к демократизированной цифровой. Ведь здесь, на Ravelry, был универсальный магазин для вязальщиц, где можно общаться, учиться и делиться, узнавать о пряжах и узорах. Читатели охотно заполняли сайт контентом, и дизайнеры наконец-то смогли продавать свои модели напрямую публике.

Такая сложная технология была бы невозможна для любого начинающего вязальщика, но у Ravelry было секретное оружие. Основательница Джессика Форбс, которая научилась вязать только в 2004 году по книгам «Stitch’n Bitch» и «Knitting For Dummies»,[43] была замужем за Кейси, блестящим технологом с навыками современного программирования – сайт был им сделан на основе Ruby on Rails. Они вместе запустили Ravelry, и их сотрудничество оказалось сногсшибательным. Ravelry не просто разрушил индустрию, но создал совершенно новую, которая стала тем, о чем многие люди теперь думают, когда слышат слово «вязание». К тому времени, когда мы собрались на берегу озера Сквам, аудитория Ravelry уже превысила 5,3 миллиона зарегистрированных пользователей.

В среду вечером после ужина все встретились в старом здании с видом на пару хорошо сохранившихся теннисных кортов. Вязаные цветы обвивали спинки скамеек и поднимались по перилам крыльца. Разноцветные флажки и гирлянды, помпоны и горящие факелы превратили сцену в волшебное пространство. Мы сидели счастливые, нетерпеливые, полные предчувствий. Запах костра смешался с запахом средств от комаров. Женщина в льняном платье с длинными распущенными волосами поднялась на сцену и распростерла руки, приветствуя нас – это была Элизабет.

«Я… Мне просто нужно немного заземлиться», – сказала она, слегка запыхавшись, взмахнула руками и закрыла глаза. Мы улыбались и ждали. «Закройте глаза и дышите», – произнесла она нараспев. «Вдох… выдох… вдох… выдох…» Я прислушивалась к коллективным выдохам, мысленно прикидывая расстояние до двери.

Элизабет ожила.

Взволнованная, она хотела рассказать нам, как сильно сама изменилась с момента возникновения ре-трита в 2008 году и какой опыт трансформации ей дало даже это мероприятие. На самом деле она не принимала участия в планировании ретрита. В этом году этим занимались другие люди, которым мы аплодировали, когда Элизабет просила их встать. Другая захватывающая трансформация заключалась в том, что в этот раз она будет вести семинар по письму (еще больше аплодисментов).

Это все, сказала Элизабет, благодаря случайному происшествию прошлой осенью, в ночь накануне осеннего ретрита. Они собрались с несколькими друзьями. Она вышла из своего домика в поисках подходящего места, чтобы вызвать немного лунной магии для компании, когда с крыльца домика раздалось громкое шипение: «Скунс!» (Мы все ахнули.)

И действительно, на дорожке между ней и домиком стоял огромный скунс. Элизабет охватил ужас. Завтра, подумала она, приедут 170 человек, каждый из которых захочет ее обнять. Как можно управлять мероприятием, когда от тебя воняет скунсом? С бешено колотящимся сердцем она медленно двинулась к озеру, но скунс последовал за ней. (И снова все ахнули.)

Элизабет была искусным рассказчиком и ловко захватила общее внимание. Мы были в ожидании катастрофы. Только тогда наконец она сообщила, как открыла глаза и увидела, что скунс ушел. Поняв, что находится в безопасности, рассказала нам Элизабет, она почувствовала мощный прилив уверенности, прилив чистого бесстрашия. И посмотрела на символику скунса, задаваясь вопросом, какое сообщение вселенная, возможно, пыталась послать ей. «Скунс, – объяснила она, – это символ защиты, независимости и самоуважения». Элизабет подняла маленькую фигурку скунса, которую с тех пор носит с собой. Мы снова зааплодировали.

Одного за другим она приглашала на сцену преподавателей для знакомства и, чтобы разрядить обстановку, просила их ответить вопрос: «Какая у вас самая любимая обувь?» Мы услышали о кедах Converse, ботинках Dr. Martens и Frye, оригинальных ботинках с деревянной подошвой Dr. Scholl’s и даже о тех, кто предпочитает ходить босиком.

В заключение Элизабет призвала нас полностью осознать, кто мы такие, использовать растопку только для разжигания костров, а в субботу вечером подвозить друг друга на рынок, потому что места на парковке мало.

«В этих лесах вас ждут дары, – сказала она нам, – и я надеюсь, что вы их найдете». Я знала, что в лесу водятся клещи, москиты и, по-видимому, скунсы – не думаю, что она имела в виду именно эти дары. В лесу также водились медведи, вроде того, что несколько лет назад пытался вломиться в преподавательский коттедж.

«Медведей я так и не увидела, – жаловалась Изольда по дороге в наш коттедж, – потому что у Франклина Хэбита совершенно неправильные приоритеты». Его приоритетом было отпугнуть медведя, а не разбудить Изольду, чтобы она могла выложить его фото в Instagram. «На всякий случай, – добавила она, – если увидите медведя, а я буду в доме, предупредите меня, пожалуйста».

Мы спотыкались в темноте, путь нам освещали маленькие мерцающие лужицы, свет от светодиодных ламп, сотовых телефонов и фонарика Duracell, который я держала у своей кровати еще со времен колледжа. Оказавшись в безопасности внутри, заперев дверь от мародерствующей природы, Изольда принялась готовить нам всем горячие пирожки, а кто-то разжег камин.

Мы сидели, счастливые, нетерпеливые, полные предчувствий.

Эти домики – прекрасно сохранившиеся образцы того, чем хотела бы обладать зажиточная бостонская деревенщина в начале прошлого века. В них нет ни телефонов, ни телевизоров, ни плит, ни кофеварки, ни фена, ни микроволновки. Беспроводной интернет появился лишь недавно и то – местами. Единственное тепло исходит от камина, рядом с которым лежит поленница идеально наколотых сухих дров, которую каждое утро пополняла бригада красивых парней. На всех кроватях – теплые одеяла, чтобы не замерзнуть, и в кровати будете только вы и никого больше, потому что все кровати в лагере односпальные. Полагаю, что эта деревенщина тоже не верила во всякие шуры-муры.

Словно грабители банков в бегах, мы запаслись едой, которой хватило бы на месяц осады. У нас были картофельные, кукурузные и капустные чипсы, а также оливки, сыры, салями, кунжутные закуски, крекеры, кокосовая вода, все виды кофе и чая и, конечно же, полный запас крекеров из муки грубого помола, шоколадных батончиков и маршмэллоу для поджаривания на костре. Джесс и Кейси даже догадались привезти с собой палочки для жарки маршмэллоу.

Хотя в спальнях нет холодильников, некое подобие холодильников здесь все же есть. Сохраняя дух аутентичности, лед не просто привозят, а каждый январь вырезают куски льда из озера и хранят его в заполненных опилками ледниках.

Каждое утро в наши домики приходили еще более красивые парни со свежевыкрашенными зелеными тачками, полными льда, проверяя и пополняя каждый ледник по мере необходимости.

Наш ледник был полон выпивки, всевозможных сортов пива, вина и сидра. Вместе с нами в коттедже жила преподавательница и дизайнер Теа Колман, более известная под псевдонимом BabyCocktails. «Если загуглить Теа Колман, то найдется какая-то порнозвезда», – пояснила она мне, когда мы познакомились. Соответствуя своему прозвищу, она привезла с собой большую упаковку джина, пакет лаймов и много тоника.

Я спала в одной комнате с Бристоль Айви, которая оставила свою должность в компании Brooklyn Tweed, недавно начала самостоятельно заниматься дизайном и по стечению обстоятельств живет в одном квартале от меня в Портленде. Изольда спала в одной комнате с Гудрун внизу, ближе всего к двери, через которую мог бы попытаться залезть какой-нибудь медведь. Джесс и Кей-си привезли с собой своего малыша по имени Август, которого все звали Огги, его личико было настолько искренним и выразительным, что растопило бы даже самое ожесточенное сердце. Джесс принесла всем затычки для ушей на случай, если он начнет кричать по ночам, но в итоге малыш оказался самым тихим среди нас. Их старшая дочь, Элоиза, осталась дома с бабушкой.

«Скунс, – объяснила она, – это символ защиты, независимости и самоуважения».

На следующее утро мы встали довольно рано и, хорошенько опрыскав себя множеством спреев от насекомых в соответствии с нашей личной философией о химикалиях и зуде, пошли через лес за завтраком. В утреннем свете я заметила, что дорожки усеяны большим количеством помпонов – крошечный вязаный цветок здесь, гирлянда там.

В огромном старом зале столовой нас ждал фуршет из фруктов и йогуртов и изобилие яиц, сосисок, бекона, блинов и тому подобного.

«Настоящий кленовый сироп здесь!» Джесс схватила меня под локоть и подвела к столу, на котором стоял большой кувшин с лучшим нью-гэмпширским сиропом. «Ты можешь в это поверить?» Мы быстро обнаружили, что у нас одинаковое пристрастие к закускам, и всякий раз, когда Джесс добывала упаковку или коробку чего-нибудь, она приносила это мне на пробу.

Лагерь раскинулся почти на восьмидесяти гектарах, и многие предпочитали приезжать на завтрак на машине, из-за чего на улице возникали пробки.

За завтраком и вообще на каждом приеме пищи звучало объявление, какая машина была припаркована неправильно. «“Субару-Форестер” загородил вход в офис», – говорили нам, из-за чего двадцать человек, владельцы «Субару-Форестер», одновременно вставали и направлялись к выходу.

В 1930 году в лагере начали отмечать, кто поймал самую крупную рыбу сезона. Имена висели на табличке над кофемашиной, более старые были написаны безупречными золотыми буквами, новые – небрежно ручкой. В первый год победил Артур Хоу, он поймал двухкилограммового окуня. В следующем году это был Н. С. Дэвис, которого в 1932 году превзошла не кто иная, как миссис Н. С. Дэвис. После, как мне думается, очень долгой для них зимы он наконец-то отнял у жены лидерство в 1933 году. Рыбу продолжали ловить даже в годы войны. Интересно, что это за история с Томасом Б. МакАдамсом, который в 1948 году получил приз «за настойчивые попытки».

Большинство в течение недели посещали два шестичасовых семинара, но я записалась только на один: урок вышивки, который вела художница Джоэтта Мо. Мастер-класс назывался «Нить и память» и включал в себя элементы визуального повествования. Мы с Изольдой появились в соседнем домике, как раз когда начался урок, а в камине уже вовсю пылал огонь. Джоэтта была молода, в длинной цветастой юбке и с волосами, собранными в растрепанный пучок. Очки в толстой оправе то и дело сползали с ее крошечного носика, а звук «р» протяжно перекатывался, когда она что-нибудь рассказывала.

Мы начали с направленной медитации. Она длилась пять минут, чтобы освоиться в этом спокойном творческом пространстве. «Хорошо, – проворчала я про себя, – сделаю твою медитацию, но видит Бог, после обеда сюда не вернусь». Но, как оказалось, в этих направленных медитациях что-то было. Я не только вернулась после обеда, но и обнаружила, что не могу отложить вышивание до конца дня.

На Скваме много гуляют. На прогулке ловишь себя на мысли, что заглядываешь в окна каждого домика, мимо которого идешь, задаваясь вопросом, каково там внутри. Элизабет обратила на это внимание, поэтому в этом году добавила новое мероприятие под названием Четверговое вечернее гуляние по домикам. Всем выдали по маленькой картине.

Те, кто хотел открыть свои домики для посетителей, просто вывешивали эту картину на двери. Можно ходить от хижины к хижине, заглядывать внутрь, знакомиться с людьми. Единственный вопрос заключался в том, кто останется в нашем домике встречать гостей, а кто будет осматривать остальные дома. Я не знала, чем все это может закончиться, потому что наш коттедж был в самом конце длинной тропы, и мы решили закрыть двери до вечера.

Пока я трудилась над аккуратной маленькой вышивкой, Изольда, всегда стремившаяся к совершенству, решила вышить карту окрестностей озера Сквам на отрезе тонкой ткани размером с простыню. В тот день Джесс ходила на занятия по ковровой вышивке крючком и теперь сидела рядом со мной, неловко примостив пяльцы для ковра на коленях.

«Сегодня было столько шуток про подстилки, – вздохнула она. – Дофига плоских шуток про подстилки». Немного помолчав, снова тяжело вздохнула, а потом добавила: «Не думаю, что в ближайшем будущем я увлекусь всей этой коверной возней». Джесс взяла банку и протянула мне: «Оливку?»

А Кейси слушал бодрый музончик через маленькую Bluetooth-колонку, время от времени к нему присоединялись Изольда и Бристоль, молодежь нашего домика – обеим меньше тридцати.

В пятницу, когда все остальные отправились на второе занятие, у меня был свободный день. Изольда тоже была свободна, и большую часть времени мы провели вместе. В нашей гостиной Гудрун вела урок по укороченным рядам. Потому нас изгнали из коттеджа, и мы, захватив с собой кофе и вязание, пошли на деревянные мостки на причале.

Пока мы беседовали, я вдруг заметила небольшое волнение на спокойных водах озера. Каким-то образом прекрасная стрекоза опрокинулась на спину и оказалась в ловушке на воде. Изольда рассказывала об историческом значении женских бейсбольных лиг во время Второй мировой войны, но я могла думать лишь о том, что стрекоза тонет и нельзя просто сидеть и смотреть, как она умирает. Я люблю стрекоз.

К причалу были привязаны два каяка, которые Теа по прозвищу Детские коктейли взяла напрокат в качестве подарка нашему домику. Я отвязала один каяк и сняла обувь.

– Что ты делаешь? – спросила Изольда, и я объяснила.

– По-моему, стрекоза мертвая, – сказала она, оглянувшись через плечо.

«Нет, не мертвая, – подумала я. – Поплыву к стрекозе и спасу ее».

– Точно говорю, мертвая, – повторила Изольда.

На прогулке ловишь себя на мысли, что заглядываешь в окна каждого домика, мимо которого идешь, задаваясь вопросом, каково там внутри.

Я присела на корточки и шагнула в байдарку, сначала одной ногой, потом другой, но совсем забыла, какие эти каяки узкие, и не совсем удачно перенесла вес тела, а чтобы восстановить равновесие, взмахнула левой рукой, но получилось слишком резко, и я с громким плюхом оказалась в воде.

– Она мертвая, – услышала я.

Мой плюх отбросил теперь уже явно мертвую стрекозу далеко за пределы досягаемости. И теперь у меня возникла новая проблема: я плавала в одежде посреди озера. Наш коттедж находился всего в пятнадцати метрах, но там сейчас были студенты, прямо в гостиной, через которую надо пройти за сухой одеждой. Милостью того, кто проектировал этот домик – кто бы он ни был, студенты не видели, что произошло.

Изольда предложила мне просто раздеться и высушить одежду на причале, словно сидеть нагишом на причале перед домом, полным студентов, лучше, чем сидеть мокрым, но полностью одетым. Мы выработали план Б: Изольда сходит в дом и принесет полотенца.

На мне был свитер, который должен был стать основой моего выступления всего через несколько часов. Свитер насквозь промок. Я осторожно сняла его и передала Изольде, а та начала промокать его полотенцами. Затем я вылезла из озера на причал, что невозможно выполнить хоть мало-мальски элегантно ни в купальнике, ни, как в моем случае, полностью одетым. Интересно, это то, что имела в виду Элизабет, когда призывала нас полностью осознать, кто мы есть?

Следующие несколько часов я провела на причале с Изольдой, завернувшись в полотенце, стараясь не дрожать, чувствуя себя неловко, но делая вид, что все в порядке, до тех пор, пока не высохла достаточно, чтобы пройти мимо всех в гостиной, и никто не догадался, что я недавно искупалась в озере.

«Слушай, может быть, стрекоза – твое тотемное животное», – предположила Джесс чуть позже этим вечером за чипсами с сальсой. «Может, поискать и разобраться, что это значит?» Вспомнив историю Элизабет про скунса, я подумала – какого черта! – и вытащила телефон. Может, это мой скунсовый звездный час? Может, моя жизнь теперь изменится навсегда?

«Стрекоза, – прочитала я, – это создание ветра. Она предвещает перемены». От этих слов мурашки побежали по коже. Я продолжила читать: «Стрекоза несет посыл, который имеет отношение к нашим глубинным мыслям. В ней заключена мудрость трансформации и способности приспосабливаться в жизни». Хм-м-м.

Половина притягательной силы озера Сквам, по меньшей мере половина, приходится на само место. Его отдаленность и первозданная красота приглашают вернуться в детство, реальное или воображаемое. Отель Radisson возле аэропорта не оставит таких ощущений. Вторая половина – это люди. Их коллективная искренность, энтузиазм и готовность отказаться от борьбы и пойти дальше создают среду для рефлексии. Мы носим в себе видение будущего (и раны) взрослых. Но здесь, в этом месте, нам предоставляется возможность переоценить, пересмотреть, сразиться с призраками и, вполне возможно, выйти из этого сражения немного исцеленным человеком. Многие отдыхают на пристанях, глядя на озеро, гуляют по лесу, а потом сидят в креслах, любуясь на огонь. Даже среди толп людей здесь остается много времени на раздумья.

Звук плеска воды становится верным спутником. Вы привыкаете к блеску озера сквозь листву. Оно манит, и неизбежно вы туда придете. В субботу днем, на следующий день после моего выступления, мы с Изольдой плавали на обед на каяке. Когда мы вернулись к причалу, возле нашего коттеджа вязали люди. Несколько человек переоделись в купальники и поплыли к буйкам. Я бесцельно плавала кругами на каяке, а Изольда сбегала в домик, переоделась в купальник и совершила идеальный прыжок с причала.

И пока мой мозг обрабатывал, что произошло, она вдруг быстро вынырнула из воды. Выпрямилась, держась за лицо. Изольда стояла спиной к людям на причале, но мне с каяка было видно кровь, стекающую по ее рукам. Она стояла по пояс в воде там, где только что нырнула вниз головой, и это был ответ. Она врезалась в очень большой валун.

Я повела ее обратно к причалу, куда тут же принесли аптечку и пакеты со льдом. Убедившись, что швы ей не нужны, мы усадили ее в кресло, вложив в руки вязание. Она приложила пакет со льдом к голове, как пират. Однозначно это было совсем не то осознание полноты себя, к которому призывала Элизабет. Изольда смеялась, предполагаю, от шока и смущения.

Воспоминание о ее прыжке еще долго будет преследовать меня. Знаю, что каждый из нас твердил про себя, как все могло быть плохо и как нам повезло, что она была в порядке.

В тот вечер была Ярмарка искусств Сквама, огромный рынок, на который съезжается множество продавцов и еще больше покупателей издалека, например из Канады. Кругом развесили новые флажки и гирлянды, а дорожки, ведущие к зданию рынка, освещали искусно вырезанные изо льда фонари. Часть моего соглашения с Элизабет состояла в том, чтобы мне тоже выделили место на рынке для продажи собственной пряжи Clara Yarn, чтобы таким образом окупить расходы на дорогу. Но когда я зашла внутрь и спросила, где могу расположиться, на меня посмотрели с удивлением. Разве я не в курсе? Мое место было не здесь. Мое место – в маленьком коттедже через дорогу, где располагается VIP-зал Ravelry. Однако из разговора с Джесс и Кейси я знала, что в этом году они не планировали там быть, из-за малыша. Так что, по сути, я буду там в гордом одиночестве наедине с бочкой пива, через дорогу от всех остальных. У меня появилось ощущение уныния, невозможно чувствовать себя иначе, не принимать такое изгнание близко к сердцу.

«Стрекоза, – прочитала я, – это создание ветра. Она предвещает перемены».

Эми Херцог помогла мне осознать новую реальность моей ситуации, посоветовав, какую пряжу куда поместить, раскладывая драгоценные мотки тщательно отобранной шерсти шотландских овец и овец кормо, пока мой маленький стол – с помощью реквизита, который Бристоль привезла из Портленда, – не стал выглядеть, смею предположить, довольно волшебно.

Я старалась не смотреть через дорогу, туда, где происходило настоящее действо, на все эти фургоны, легковушки и грузовики, текущие непрерывным потоком, на продавцов, разгружающих и раскладывающих свои товары. Заперев дверь своего тихого домика, я пошла перекусить и произнесла про себя ободряющую речь. «Ты не станешь предаваться жалости к себе, – говорила я себе. – Не. Смей. Плакать».

Где-то посреди макарон с сыром зазвонил мой телефон. Это была дизайнер Ханна Феттиг, которая приехала сюда вместе с мужем Эйбом только ради этого вечера. «Тут уже очередь! – сказала она. – Давай скорее!»

Подойдя ближе, я увидела не одну очередь, а две: одна вела к главной рыночной площади, другая – прямо маленькому домику. Эми проводила меня вокруг дома к черному ходу. Я проскользнула внутрь, собралась с духом и открыла дверь.

Что произошло дальше, можно описать как вязаную версию песни «It’s a Wonderful Life».[44] Люди заходили, один за другим. Они шли и шли – улыбающиеся, нетерпеливые, дружелюбные, открытые, с охапками моей пряжи – целых три часа подряд.

Вместо того чтобы сидеть в одиночестве, притворяясь, что это меня не волнует, что я не унижена, и думать о том, что это является символом всех моих сомнений по поводу собственной карьеры до этого момента, я оказалась завалена заказами.

Мои соседи по коттеджу всегда были рядом. Каждый предлагал воду, помощь в пополнении запасов, пиво, даже просто улыбку, чтобы придать мне сил. В какой-то момент вечера от такого наплыва продавцов рухнул беспроводной интернет, и невозможно было провести операцию ни по одной кредитной карте. «Ты можешь выйти в интернет? – прошептал Кейси за моей спиной, когда я закончила обслуживать очередного покупателя, – Если что, я могу подключить тебя к интернету, если нужно. Только скажи». Здесь был величайший волшебник Ravelry, который мог открыть свою секретную лазейку для доступа в интернет. И что еще лучше, мне это было не нужно.

Кейси и Изольда, чье лицо теперь было распухшим и в синяках, как будто она не только встретила того самого медведя, но и вступила с ним в кулачный бой, ловко управлялись с бочонком пива, а я продала почти всю пряжу, которую привезла, этой не кончавшейся очереди людей. Изольда благоразумно нацепила три бэйджика Ravelry на свитер. На них она написала: «Я в порядке! (честно)», «Я нырнула с причала» и «Да, это было глупо».

Как-то мы с Кейси были на пристани вместе с Огги, я пошутила по поводу его быстро растущей империи. Это то, о чем мы все втайне думаем, – могущественный гигант, которым стал Ravelry.

«Надеюсь, что нет», – ответил Кейси. Когда я спросила, что он имеет в виду, объяснил: «Ravelry уже содержит четыре семьи. Разве этого недостаточно?»

Кейси сунул печеньку из нута в протянутую руку Огги и добавил тихим, искренним голосом: «Просто надеюсь, что люди будут продолжать вязать».

Стрекоза не обманула. Я узнала о тех переменах, которые она предсказывала, о трансформации и способности приспосабливаться, о которых она сигнализировала. С тех пор, как я начала писать обзоры пряжи в 2000 году, индустрия претерпела значительные изменения. Да и мои интересы тоже изменились. Теперь я хотела работать на возрождение нашей местной текстильной инфраструктуры – рассказывая историй о ней, поддерживая тех немногих из оставшихся игроков, – чего не могла бы делать, будучи только лишь критиком. Помимо истории о творчестве других, я захотела создавать что-то сама.

Это были медленные, осторожные изменения, но на каждом шагу удивительные новые способы открывали мое сердце людям. Время, проведенное на озере Сквам, признание его сообщества и даже послание от бедной маленькой стрекозы действительно помогли мне осознать полноту того, кем я, возможно, все еще являюсь.

Тем вечером мы медленно брели обратно к нашему коттеджу, к пылающему огню в камине, к запеченным маршмэллоу и к последней порции горячего пунша Изольды. Мы переоделись в пижамы и, укутавшись в одеяла, собрались у камина. И так сидели, свернувшись калачиками, рассказывали истории, и никто не хотел признавать, что все закончится утром. Когда все уже улеглись спать, мы с Бристоль еще перешептывались друг с другом в темноте, и вдруг бакланы начали безумную серию воплей и тремоло, которые длились всего несколько минут, но заставили нас притихнуть.

В воскресенье не было ни церемонии закрытия, ни коллективного прощания. Просто объятия, которые продолжались и продолжались, от столовой до пристани и домика, до тех пор, пока не был закрыт последний чемодан, не был съеден последний кусочек капустных чипсов. В масштабах вселенной пять дней – лишь один миг, но этого было достаточно, чтобы поднять наш творческий дух. Озеро провело обряд крещения, бакланы пели серенады, мошка кусалась, и даже валуны били по голове. Я закинула вещи в машину и поехала обратно домой в чуть более прекрасный мир. Может быть, в этих лесах все-таки есть какая-то магия.

Благодарности

Я люблю хорошие истории. Те, что Мелани Фалик рассказывала в своей книге «Вязание в Америке», вдохновили меня начать писать свои обзоры в Knitter’s Review. Когда мы стали друзьями, она поощряла меня выходить за пределы тем структуры шерсти и кручения пряжи, верила в меня, подталкивая все дальше и дальше. Для меня большая честь работать с ней.

Хотя я никогда не имела удовольствия познакомиться с Полом Теру, его потрясающие рассказы о путешествиях заставляли меня всегда смотреть только вперед и стремиться к самому лучшему стилю письма. Я часто думала о нем, когда писала эту книгу, гадая, как бы он отнесся к нашему вязальному миру.

Я благодарна родителям за то, что они никогда не сомневались во мне и всегда поощряли, а если и сомневались, то очень хорошо это скрывали. Мой отец добросовестно носит кашемировый шарф ручной вязки, моя мать показывает всем мои книги и коллекционирует мою пряжу, хотя сама не связала ни единой петельки. Мои братья и их семьи милостиво позволили вязанию вторгаться и в их собственную жизнь, пряжа бесцеремонно впутывалась в разговоры, а иногда угрожающе покушалась на их отпуска. И мое сердце – Клэр, которая стала единственным известным мне знатоком вязания, не умеющим вязать, всегда вдохновляя меня быть лучшей версией себя. Им – а также моей подруге и агенту Элизабет Каплан – я смиренно выражаю благодарность.

Ничто не существует в вакууме. Отдаю дань уважения поколениям вязальщиц, которые были до меня, которые создали почву для процветания нашей нынешней культуры, и читателям Knitter’s Review, которые в течение пятнадцати лет позволяли мне по-своему познавать мир пряжи. В самом начале я не собиралась становиться «вязальным журналистом». У меня не было ни умного бизнес-плана, ни десятилетней стратегии обогащения. Я просто следовала зову сердца. Что, как оказалось, и стало наилучшим выбором.

Отзывы на книгу

«В своей книге «Книтландия» Клара Паркс поведет нас в путешествие от Таоса до Рейкьявика и дальше, связывая воедино истории уникальных персонажей, мест и пряжи. Паркс – настолько увлекательный гид по миру вязания, что к концу книги хочется схватить ее за спицы и умолять позволить присоединиться к ней в следующем путешествии».

– Энн Худ, автор книги «The Knitting Circle»

«Никто, кроме Клары Паркс, не способен написать подобную книгу – со знанием дела, живописными подробностями и личным взглядом – о самых любимых мероприятиях вязального мира. Зная предыдущие книги Клары, я ожидала от нее именно этого. Но в «Книтландии» таится восхитительный сюрприз: эмоциональный посыл. Это книга для всех, кто любит не только вязание, но и сообщество вязальщиков по всему миру».

– Кей Гардинер, masondixonknitting.com

«В быстро меняющемся мире социальных сетей почти невозможно найти сборник рассказов, подобных рассказам Клары, которые демонстрируют красочное богатство и любящую природу нашего вязального сообщества. В «Книтландии» ее ироничная натура и внимание к деталям позволили запечатлеть те моменты, из-за которых я горжусь, что вяжу».

– Стивен Вест, Westknits

* * *

Примечания

1

Берт Филипс (1868–1956) – американский художник, живший в Таосе, Нью-Мексико. Известен своими картинами, изображавшими коренных американцев.

2

Джексон Поллок (1912–1956) – американский художник, идеолог и лидер абстрактного экспрессионизма, оказавший значительное влияние на искусство второй половины XX века.

3

Замасливатели – многокомпонентные составы, включающие минеральное масло, эмульгаторы и антистатические вещества, а также добавки, придающие волокнам определенные технологические свойства.

4

Очесы – остатки, отходы при чесании, очесывании хлопка, шерсти, льна и т. п.

5

Джорджия Тотто О’Кифф (1887–1986) – знаменитая американская художница, одна из основателей американского модернизма. Вторую половину жизни прожила в Нью-Мексико.

6

Здесь, в Таосе (исп.).

7

Книга вышла в ЭКСМО в 2019 г.

8

Альтернативное название Нью-Йорка, известное во всем мире.

9

Цитата из классического американского фильма 1989 года «Поле мечты». Главный герой, идущий по своему кукурузному полю, слышит голос: «Построй его, и он придет». Он строит бейсбольное поле, и на нем появляются призраки давно умерших игроков в бейсбол. Фраза стала знаменитой и часто означает, что если создать нечто, то люди будут это использовать и платить за это – т. е. предложение создает спрос.

10

Ежегодное масштабное мероприятие на Восточном побережье США.

11

Сьюзи Хьюэр в апреле 2013 года приняла участие в Лондонском марафоне и связала шарф длиной 2,1 метра. В настоящее время этот рекорд побил Дэвид Бэбкок, который связал 4-метровый шарф во время марафонского забега.

12

Быстро, немедленно (исп.).

13

Каффе Фассет – знаменитый американский дизайнер, художник, известен красочными работами в стиле пэчворк, многоцветными вязаными изделиями.

14

Ragnheiður Eiríksdóttir.

15

3,5 доллара США.

16

Молоко (исл.).

17

Is That All There Is? – название песни американской джазовой певицы, автора песен и актрисы, номинантки на «Оскар» в 1955 году Пегги Ли (Pegg(Peggy Lee).

18

Стэн Лорел и Оливер Харди – британо-американские киноактеры, один из наиболее популярных комедийных дуэтов в истории кино.

19

«Вонючая ведьма» (англ.).

20

Флис – немытая шерсть овец. Коридейл – порода тонкорунных овец.

21

Interweave (сплетать, переплетать, ткать – (англ.)) – крупный медиа-холдинг в США, специализирующийся на рукоделии. В него входит 16 журналов, книжное издательство, 30 сайтов, 3 телешоу и т. д.

22

«Бригадун» (англ. Brigadoon) – бродвейский мюзикл. По сюжету двое американских туристов случайно попадают в загадочную деревню Бригадун, которая появляется в горах Шотландии раз в сто лет всего на один день. Символ краткосрочности идиллии.

23

Продавец шоколада (франц).

24

Кофе со сливками (франц.).

25

«Как же удержать их на ферме после того, как они увидели Париж?» (англ.) – слова песни, ставшей популярной после Первой мировой войны.

26

Sock – носок. Summit – 1) саммит, съезд, крупная конференция, 2) вершина (в т. ч. в переносном смысле) (англ.).

27

Детская песенка, в которой на стене может быть все что угодно, а отчет ведется от 100 в обратном порядке до 1. Часто ее поют в долгих поездках на машине, чтобы занять детей.

28

Национальная ассоциация рукоделия.

29

Отсылка к знаменитому мюзиклу «Вестсайдская история» о противостоянии двух уличных банд – «Ракет», потомков белых эмигрантов, и «Акул», пуэрториканцев.

30

Попробуй (англ.).

31

«Подробнее о пряже» (англ.).

32

The Real Housewives – американская медиафраншиза, состоящая из нескольких реалити-шоу из жизни богатых домохозяек из разных регионов США.

33

Public Broadcasting Service – американская некоммерческая общественная служба телевизионного вещания.

34

Накид (англ).

35

Города-близнецы – столичная агломерация, включающая Миннеаполис (крупнейший город штата Миннесота) и Сент-Пол (столицу штата).

36

Денвер, столицу штата Колорадо, называют «городом на высоте мили», потому что он находится на высоте одной мили (1,6 км) над уровнем моря, это один из самых высокогорных крупнейших городов США.

37

В оригинале Stash busting – термин, придуманный вязальщицами, означает «перебирать запасы пряжи и незаконченные проекты, чтобы избавиться от ненужного».

38

Клубок, моток (англ.).

39

Пол Теру (род. 1941) – американский писатель, лауреат многих литературных премий.

40

Airstream Trailer Company – компания, которая специализируется на производстве трейлеров и домов на колесах.

41

Arthur’s Seat (англ.) – гора в Эдинбурге высотой 251 метр, потухший вулкан.

42

Королевская миля – череда улиц в центре Эдинбурга, одна из главных достопримечательностей города.

43

«Вяжем и болтаем» и «Вязание для чайников» (англ.).

44

«Эта прекрасная жизнь» (англ.).

Content

Клара Паркс
Книтландия

В путь

В погоне за легендой в Таосе

От бейсбола до Бродвея

Бойкие клубочки и крутые тачки

Нагая лопи

Благородное руно и жареное тесто

Счастье в Лавленде

Стекло, трава и сила места

Гроза в Париже

Танцы с носками и очень большие планы

Эксклюзив и фо с собой

Прямой эфир из Кливленда

Осень на Гудзоне

Веселье в Миннетонке

В поисках сокровищ в «городе на высоте мили»

Кашемировые мечты и британские породы

Безумный роман с бакланами

Благодарности

Отзывы на книгу

Примечания