Виктор Михайлович Безотосный

Эпоха 1812 года и казачество: Страницы русской военной истории

Источники. Исследования. Историография

Посвящается всем коллегам по Историческому музею, а из всего коллектива хочу персонально выделить Александра Александровича Смирнова, дуайена исследовательского корпуса войн наполеоновской эпохи, поскольку именно он всегда олицетворяет, как бессменный глава, совесть и мудрость возрожденного им Кружка ревнителей памяти Отечественной войны 1812 года.

© Безотосный В. М., текст, иллюстрации, 2020

© ООО «ИКС-ХИСТОРИ», издание, 2020

© ООО «Издательство «Кучково поле», 2020

Предисловие

Идея создания этой книги на основе публикаций разных лет родилась у меня недавно, когда на глаза случайно попались несколько моих журнальных статей. Написаны они были давно и практически забыты даже мной, но это судьба большинства опусов, появившихся в периодической прессе. Необходимо заметить, что такая же участь постигает и значительную часть докладов, прочитанных на научных конференциях, статей в научных сборниках, рецензий, особенно внутренних, диссертационных отзывов и полемических заметок, прозвучавших в ответ на критику. В данном случае борьба мнений – это интереснейшая и важнейшая часть историографического процесса. Все вышесказанное также относится и к опубликованным в периодике источникам. Малые тиражи и узкая направленность научных изданий (многие из которых уже прекратили свое существование) явно не способствует тому, чтобы до читающей публики были донесены основные положения и мысли в них содержащиеся. Хотя мне грех жаловаться, когда есть несколько монографий и была проделана работа над энциклопедиями эпохи 1812 года.

Именно желание вспомнить этапы пройденного мной пути и представить в совокупности источники, исследовательский процесс и историографическую составляющую предопределили состав этой книги.

В ней нашли отражение работы разного времени, связанные с легендарной эпохой 1812 года и историей казачества. Некоторые увидели свет в популярных журналах и даны без научного аппарата, многие, наоборот, публиковались в специальных научных изданиях с обилием ссылок, другие еще даже не были изданы или написаны для внутреннего пользования.

В первый раздел (Источники) вошли материалы об организации русской контрразведки в 1812 г. и план военных действий 1812 г., составленный подполковником П. А. Чуйкевичем в качестве рекомендаций командованию перед началом военных действий (эти документы легли в основу при написании мною монографии «Разведка и планы сторон в 1812 году». М., 2005), а также переписка русских генералов (эти источники использованы в работе «Российский генералитет эпохи 1812 года». М., 2018). В самый большой пласт материалов (Исследования) включены мои статьи, связанные с историей казачества, а также отражающие эпоху 1812 года начиная от эпизодов разведывательной деятельности, персональных историй (Наполеон, Александр I, М. Б. Барклай де Толли, М. И. Платов), разбора характера войны, планов военных действий, организации русской армии, отдельных операций русского командования, действий союзников в заграничных походах 1813–1814 гг. и кончая национальным происхождением различных контингентов российского генералитета. В последнем разделе (Историография) публикуются специальные отдельные статьи, посвященные историографическим проблемам, написанные мною диссертационные отзывы и рецензии на книги ведущих историков, а также почти забытая полемика с господином С. В. Корягиным, бывшим одно время моим персональным критиком.

Безусловно, был произведен отбор статей и документов, в состав этой книги вошли, с моей точки зрения, только самые интересные и на сегодняшний момент не потерявшие актуальности. Главное, что объединяет все материалы, – желание идти от документа к исследованию, а затем к анализу состояния современной исторической науки. Это было и будет всегда интересно. В этом секретное обаяние и притягательность нашей военной истории.

Виктор Безотосный

Источники

Документы русской военной контрразведки в 1812 г.[1]

Разведка в 1812 г. ― это новая, еще неизвестная страница русской военной истории. Несмотря на то что литература о 1812 годе необозрима, деятельность разведки в этот решающий для России период ускользала от внимания специалистов.

Русская военная разведка очень активно начала действовать в Европе с 1810 г., с момента, когда правительственные круги в России ясно осознали близкую вероятность вооруженного конфликта с империей Наполеона. Благодаря усилиям русских разведчиков, военное руководство страны в 1810–1812 гг. имело возможность реально оценить силы своего будущего противника и проанализировать его замыслы.

Вся разведывательная информация перед войной стекалась в Военное министерство, но по мере приближения начала военных действий стало очевидно, что необходимо непосредственно в армии создать службу контрразведки, так как Военное министерство, находившееся в Петербурге, не сможет в военное время быстро и оперативно использовать получаемую информацию.

С 1810 по 1812 г. по инициативе тогдашнего военного министра России генерала от инфантерии М. Б. Барклая де Толли проводилось реформирование вооруженных сил. Разработкой реформ занималась созданная при министерстве Комиссия по составлению воинских уставов и уложения. Итогом ее деятельности явились важнейшие законодательные акты, один из которых ― «Учреждение для управления Большой действующей армии».

На базе трех секретных и неопубликованных дополнений «Учреждения…», подписанных императором Александром I 27 января 1812 г., была впервые на законных основаниях построена организационная структура русской военной контрразведки («Образование вышшей воинской полиции», «Инструкция директору вышшей воинской полиции», «Инструкция Начальнику Главного штаба по управлению вышшей воинской полиции»). В 1812–1815 гг. она действовала под названием «вышшей воинской полиции». В выявленном комплексе документов этой организации термин «вышшая воинская полиция» встречается с некоторыми разночтениями: «вышшая», «высшая», «вышняя», воинская (военная) полиция. Название так до конца и не устоялось, и его написание зависело от писарского произвола.

В трех секретных дополнениях к «Учреждению…» отразились тогдашние представления законодателей о ведении разведки в военных условиях. В них был аккумулирован как русский, так и европейский многовековой опыт разведывательной работы. В указанных документах регламентировалось организационное построение военной контрразведки, ее иерархическая структура, очерчивался круг обязанностей сотрудников и агентов, разрабатывались правила, способы и методы работы с агентурой, сбора и передачи сведений.

15 марта 1812 г. эти три секретных документа были отправлены главнокомандующим армиями. Были назначены и директора высшей полиции в каждую армию. Так, в 3-ю Обсервационную армию получил назначение действительный статский советник И. С. Бароцци, хорошо зарекомендовавший себя на разведывательной работе во время Русско-турецкой войны 1806–1812 гг. Но, прибыв на новое место, он объявил, что имеет от командования Молдавской армии особое поручение к царю. Был отправлен в Петербург и больше в 3-й армии не появлялся[2].

На должность директора высшей полиции 2-й Западной армии был назначен французский эмигрант подполковник маркиз М.-Л. де Лезер, один из самых активных сотрудников русской разведки на западной границе перед войной. Но прибыл он во 2-ю армию после начала военных действий и занимал свой пост весьма недолго. Несмотря на то что с 1800 г. де Лезер служил в русской армии, участвовал в 17-ти боях с французами, успел получить за это три ордена, после неудачных действий русских войск под Смоленском он, как и многие иностранцы, был заподозрен «в сношениях с неприятелем» и выслан в Пермь[3].

Фактически и во 2-й и в 3-й армиях контрразведка так и не получила своего организационного оформления. Лишь в 1-й армии высшая полиция, как и предписывалось секретными дополнениями к «Учреждению…», весь период боевых действий имела штат чиновников, канцелярию и директора. Ей же перед войной была подчинена и местная полиция от австрийской границы до Балтики[4]. На пост директора в марте 1812 г. был назначен Я. И. де Санглен, а с 17 апреля он же стал директором высшей полиции при военном министре, то есть руководителем всей военной контрразведки в России[5]. Таким образом, высшая полиция 1-й армии, единственная укомплектованная сотрудниками и имевшая начальника, положенного по штату, подменила собой органы 2-й и 3-й армий, существовавшие только на бумаге. Именно поэтому во время войны подчиненные де Санглена посылались для получения разведывательных сведений в районы боевых действий 2-й и 3-й армий, а также отдельных корпусов.

Первоначально регламентированная секретным законодательством деятельность контрразведки во время войны претерпела значительные изменения, и не все параграфы, предусмотренные правилами, подписанными царем, были реализованы во время военных событий 1812 г. Поскольку де Санглен находился в 1-й Западной армии как сотрудник Военного министерства, то он стал подчиняться не начальнику Главного штаба, как указывалось в инструкции, а Барклаю, узаконившему доставку всех поступающих сведений лично ему[6]. Как видно из документов контрразведки, в первый период войны у де Санглена появляются и два ранее не санкционированных секретными дополнениями помощника ― П. Ф. Розен и К. Ф. Ланг. Кроме того, надо сказать, что составители[7] первых правил для контрразведки не проводили твердых границ между агентами, лазутчиками (нескольких родов), шпионами, «разнощиками писем» и зафиксировали многообразие лиц, которые должны сотрудничать с контрразведкой. На практике границы такой классификации были весьма подвижны и не соблюдались.

В начале осени в связи с оставлением поста военного министра Барклаем сотрудники министерства, находившиеся при нем, покинули театр военных действий. Де Санглен вместе с канцелярией также 2 сентября отправился в Петербург. Директором высшей полиции в армии стал способный контрразведчик П. Ф. Розен. В декабре 1812 г. в армии была введена должность генерал-полицмейстера, на которого возлагались чисто полицейские функции. Это назначение не затронуло контрразведку. «Высшая полиция, ― говорилось в предписании М. И. Кутузова, ― остается на прежнем своем положении под непосредственным управлением оной надворного советника барона Розена»[8].

Также необходимо учитывать, что документы получили окончательное оформление лишь в начале 1812 г. Но поскольку в это время даже в высших эшелонах власти не было ясности, где будут происходить будущие военные действия ― на заграничной или собственной территории, а в рядах генералитета продолжалась борьба за выбор наступательного или оборонительного плана, то эти колебания нашли отражение и в тексте трех основных публикуемых документов.

Можно указать и на другой аспект функционирования высшей полиции. Помимо сбора сведений и борьбы с агентурой противника, на нее возлагались и задачи политической полиции: надзор за деятельностью чиновников, местной администрации, а также борьба со злоупотреблением властью и казнокрадством (последнее было особенно распространено среди интендантства и купечества, являвшегося основным поставщиком различной продукции и услуг для армии). Так что в какой-то степени высшая полиция, несмотря на то что в ее деятельности на первый план выступали задачи чисто военные, являлась предшественником III Отделения.

Отдельного фонда высшей полиции не сохранилось, хотя таковой и существовал. Документальный комплекс из 143 дел за первую половину 1812 г. в 1816 г. был передан в архив Главного штаба[9]. Сохранилась отдельная опись с алфавитным указателем встречающихся там фамилий[10]. В дальнейшем фонды всех разведывательных организаций попали в разряд секретных дел, хранившихся в особом кабинете канцелярии Военного министерства вместе с документами, оставшимися после смерти императора Александра I в его кабинете, и «бумагами, отбитыми у неприятеля». С 1856 г. начался разбор секретных дел, который был закончен в 1871 г. Часть малоценных материалов была уничтожена в 1868 г. Из оставшихся 1982 дел к уничтожению было предназначено 303.

Неизвестно, какими критериями, санкционируя ликвидацию документов, руководствовались чиновники. Для хранения в Военном министерстве было оставлено 1497 дел, а 182 ― были переданы в другие ведомства[11].

Публикуемые материалы составляют лишь мизерную часть этих секретных дел и относятся к началу организационного оформления русской контрразведки перед войной 1812 г. Комплекс документов хранится в фонде Военно-ученого архива (ВУА) РГВИА в «Бумагах, оставшихся после смерти кн. Багратиона» (ед. хр. 517). Оригиналов трех секретных дополнений к «Учреждению…» найти не удалось, но их копии сохранились в нескольких фондах. В то же время только в «Бумагах… Багратиона» все копии содержат и препроводительные документы. И именно здесь были найдены в единственном экземпляре «Присяга для агентов» и «Инструкция Начальнику Главного штаба…».

Документы представлены в той последовательности, в какой сохранились в архиве.

Документы русской военной контрразведки в 1812 г

Документ № 1

Секретно. Господину генералу от инфантерии князю Багратиону от военного министра

В дополнение к учреждению управления большой действующей армии, препровождаю при сем для исполнения Высочайше утвержденный две секретные инструкции.

1-я Начальнику Главного штаба по управлению вышшей воинской полиции.

2-я Директору вышшей воинской полиции с образованием оной.

Военный министр Барклай де Толли[12] (подпись)

№ 317 С[анкт]-Петербург, марта 15 дня 1812 г.

Документ № 2

1-я армия

По части воинской вышшей полиции

С препровождением дополнения к инструкции Директору вышшей полиции

«11» апреля 1812 г.

№ 1

Секретно.

Господину Главнокомандующему 2-й армией

Генералу от инфантерии князю Багратиону

Я имел честь препроводить к Вашему Сиятельству список с высочайше утвержденной инструкции Директору вышшей полиции при армии. Ныне сделав вследствие того некоторый дополнения, к упомянутой инструкции, при вверенной мне армии, я препровождаю при сем к вам Милостивый Государь мой копии с оного, предполагая, что может быть и Вашему Сиятельству угодно будет для взаимного содействия к достижению цели вышшей воинской полиции учинить подобные распоряжения в высочайше вам вверенной армии, в разсуждении чего и буду ожидать уведомления Вашего Сиятельства.

Военный министр Барклай де Толли[13]

(подпись)

Документ № 3

Копия

Секретно. Господину директору вышшей воинской полиции при 1-й Западной армии[14]

Препровождая при сем для руководства вашего копию об высочайше утвержденной инструкции директору вышшей полиции при армии, в дополнение присовокуплю, что распоряжения ваши должны устремляны быть к достижению троякой цели сей полиции, состоящей: 1) в надзоре за полициею тех мест внутри государства, где армия расположена; 2) за тем, что происходит в самой армии и 3) в собирании сведений о неприятельской армии и занимаемой ею земли.

Сверх зависящаго от вас употребления агентов[15] 4) для достижения первой из означенных целей вы можете требовать нужных по вашей части сведений от начальников местной полиции.

Как о последней части подробно объяснено в прилагаемой инструкции, то в разсуждении двух первых в дополнение только последней нужным нахожу присоединить следующее:

1) цель надзора за местною полициею есть с одной стороны открытие и пресечение могущих быть злоупотреблений оной, а с другой возможность дать ей скорейшее пособие в нужных случаях.

2) надзоре за тем, что происходит в армии, имеет целию отвращение всякого недостатка в продовольствии, содержании войск и во всем для оных потребном, в поддержании в них надлежащего духа и наконец, чтобы всякой с должным рвением выполнял верноподданнический долг свой.

3) точныя сведения о движениях, расположении, духе и прочае неприятельских войск и земли оными занимаемой, нужны для открытия их слабой и сильной стороны и для принятия потому потребных мер.

4) для надзора за местною полициею директор вышшей полиции при армии требует от начальников первой сведений о бродягах, подозрительных людях, числе разного рода жителей и т. п.

5) для собирания точнейших сведений по каждой из трех вышеозначенных частей, директор вышшей полиции отправляет благонадежных и сведущих агентов[16] в пограничныя губернии, в армию и за границу.

Замечание[17]. Само собою разумеется, что люди сии должны быть различных званий, смотря по возлогаемым на них поручениям; равномерно судя по способностям их, одному можно иногда сделать поручения и по разным частям.

6) агентов по удостоверении в том, что они имеют надлежащий сведения и свойства не иначе должно допускать к исправлению поручений, как приведя на перед к присяге по прилагаемой у сего форме.

7) каждый агент снабжается перед отправлением его инструкциею от директора высшей полиции[18].

8) вообще обязанность агентов состоит в поспешном и верном доставлении всех сведений по данным им поручениям, при исполнении коих должны они строжайше наблюдать скрытность и скромность. За деяное же упущение своего долга, подвергаются жесточайшему взысканию. Агенты должны обращать особенное внимание на могущие быть злоупотребления чиновников, столь пагубный в настоящих обстоятельствах. 9) директор вышшей полиции по получении известий от агентов предоставляет их с замечаниями своими начальнику Главного штаба и ожидает разрешения Его.

Сделав таким образом вам известными, сколько можно было предварительно, обязанности ваши, я твердо уверен, что вы по усердию ко благу отечества, будете прилагать все силы к тому, чтобы желаемой успех был последствием всех сих распоряжений.

Подлинное подписал военный министр Барклай де Толли

№ 7 Главная квартира в Вильне «11» апреля 1812 г.

военный советник де Санглен[19]

(подпись)

Документ № 4

Присяга для агентов[20]

Я обещаюсь и клянусь пред Всемогущим Богом и Святым Его Евангелием, что все поручения и повеления, которые я получу от своего начальства, буду исполнять верно и честно по лучшему разумению моему и совести, что за всеми явными и тайными врагами государства, кои учинятся виновными в речах или поступках, или окажутся подозрительными, будут тщательно наблюдать, объявлять об оных и доносить, как и где бы я ни нашел их; равномерно не буду внимать внушениям личной ненависти, не буду никого обвинять или клеветать по вражде, или по другому какому-либо противозаконному поводу, и все что на меня возложится, или что я узнаю, буду хранить в тайне и не открою или не обнаружу ничего ни пред кем, уже бы это был ближайший мой родственник, благодетель или друг. Все сие выполнить обязуюсь и клянусь столь истинно, как желал я. Да поможет мне Господь Бог, в сей равно и будущей жизни. Если же окажусь преступником против сей клятвы да подвергнусь без суда и добровольно строжайшему наказанию, яко клятвопреступник. Во уверение чего и подписуюсь[21].

Документ № 5

Секретно

На подлинном написано собственною Его Величества рукою тако: Быть по сему. С[анкт-]Петербург, генваря 27го дня 1812 г.

Инструкция директору вышшей воинской полиции

Директор вышшей воинской полиции состоя в совершенном и непосредственном ведении Начальника Главного Штаба, обязан доставлять сведения о неприятельской армии положительно, скоро и безпристанно.

Он ответствует за доброе движение всей системы вышшей полиции.

Он ответствует за выбор и надежность всех употребляемых агентов.

Он ответствует за тайну всех действий вышшей полиции.

Он один находится в главной квартире.

Все переписки и сведения получаются им следующим образом:

На известныя места вне Главной Квартиры высылает он доверенных чиновников для принятия писем под условленными адресами к нему следующих.

Чиновники сии отсылают оные к нему с надежными людьми.

К его обязанностям относятся следующие предметы:

I. О средствах узнавать истинных лазутчиков.

§ 1

Ложные лазутчики узнаются обыкновенно тем, что приносят новости неважные и никогда не доставляют других, кои могут или должны вероятно знать.

§ 2

Ложные лазутчики могут быть отправлены к неприятелю в армию следующим образом:

Они должны быть схвачены и посажены под стражу, яко бы люди подозреваемые в шпионстве от неприятеля. Через несколько времени и после некоторой огласки их оправдания, могут они быть отпущены в неприятельскую армию.

§ 3

Лазутчики сего рода должны быть употребляемы с большою платою за важный известия, и нужною осторожностию, дабы не вышли действительно двусторонними[22].

§ 4

В числе сих лазутчиков могут быть употребляемы ложные дезертиры, кои передаваясь к неприятелю и вступая в его службу, уходят обратно и приносят известия[23].

II. Об употреблении двусторонних лазутчиков в свою пользу. § 5

Как скоро лазутчик подозревается двойным, должно немедленно довести до его сведения важные ложные известия, и в то же время описав его приметы, сообщить всей цепи корреспондентов с предписанием наблюдать за ним и давать ему ложныя известия.

§ 6 Когда он таким образом сделается безполезен неприятелю, должно схватить и посадить его под стражу[24].

III. О способах удостоверения в верности лазутчиков и агентов.

§ 7

Сверх разного рода лазутчиков, обязаны начальники округов вышшей полиции набирать из слуг, продавцов и ремесленников партии шпионов, определяемых к наблюдению за поведением лазутчиков, впадших в подозрение. Они обязаны следовать за сими последними даже в неприятельский стан, есть ли сие нужно.

§ 8

Для лучшего удостоверения в верности агентов, из неутральных или неприятельских чиновников набираемых, нужно привлекать их на свидание в местах безопасных, посылать к ним надежных офицеров с письмами от начальника Главного штаба, которые тотчас должны быть сожигаемы. Посланный обязан достать от них лестью и обещаниями такой письменный ответ, который бы, будучи ясным доказательством измены со стороны агента, служил залогом его верности.

§ 9

Свидания сии могут быть особенно полезны для поверки донесений лазутчиков и надежности их связей.

§ 10

Вообще весьма полезно иметь от лазутчиков письменные доказательства о их услугах.

§ 11

Никогда не должно дозволять лазутчикам приближаться к Главной Квартире, ни же к важнейшим пунктам соединения армии, дабы не могли они видеть ея движений и зделаться двусторонними шпионами, или чтобы не могли быть замечены и после узнаны неприятельскими лазутчиками.

§ 12

Все шпионы и разнощики писем должны знать одних начальников округов и окружных постоянных агентов вышшей полиции, кои уже присылают свои письма к директору вышшей полиции.

§ 13

Начальникам округов вышшей полиции и окружным постоянным агентам оной, строго запрещается иметь при себе слуг или лакеев, кои могут замечать людей, к ним приходящих, и изменив открывать их.

Примечание. Директор вышшей полиции во всех прочих его обязанностях, поступает по предписанию начальника Главного штаба.

Верно Военный министр Барклай де Толли[25]

(подпись)

Документ № 6

На подлинном написано

Секретно

собственною Его Императорского

Величества рукою тако: Быть по сему

С[анкт-]Петербург, генваря 27го дня 1812 г.

Образование вышшей воинской полиции при армии

Отделение первое.

Состав управления вышшей воинской полиции при армии

§ 1 Вышшая полиция армии состоит в непосредственном ведомстве начальника Главного штаба.

§ 2 При нем находится директор оной.

§ 3 Вся окружность армиею занимаемая, разделяется на три части, то есть: по обоим флангам и центру неприятельской армии.

§ 4 Каждая часть сей окружности составляет округ вышшей полиции[26].

§ 5

Каждый из сих округов вверяется самому надежному и испытанному чиновнику вышшей полиции.

§ 6

Начальники сих округов разсылают на все важнейшие точки, неприятельской операционной линии, постоянных агентов, и объемлют оными оба крыла и зад неприятельских операций и продовольствия.

§ 7

К сим корреспондентам принадлежат:

1-е. Партии испытанных и расторопных лазутчиков.

2-е. Жители неутральных и неприятельских областей, разных степеней, состояний и полов, кои могут быть употреблены вышшею полициею.

3-е. Партии низших лазутчиков из крестьян, кои употребляются на доставление местных сведений.

4-е. Разнощики тайных переписок трех округов и агентов вышшей полиции.

Отделение второе.

Об обязанностях окружных начальников вышшей полиции

§ 8

Обязанность окружных управлений вышшей полиции состоит в следующем:

2-е. Поверка сведений, ими доставляемых, сличением различных известий из одного места.

3-е. Строгое наблюдение, дабы агенты не могли знать либо встретить друг друга.

4-е. Охранение в величайшей осторожности и тайне сношений своих с директором вышшей полиции, строгим исполнением предписанных от него способов переписки.

Примечание 1. Окружные начальники вышшей воинской полиции не могут не токмо иметь между собой сношений, но даже и не должны знать один о другом.

Примечание 2. Агенты окружных управлений никогда не могут иметь доступа в главную квартиру иначе, как по собственному требованию Главнокомандующего, и не должны знать о местопребывании окружных управлений.

Отделение третие.

Об агентах

§ 9

Агенты суть трех родов:

1-е в земле союзной

2-е в земле неутральной

3-е в земле неприятельской

§ 10

Агенты в земле союзной могут быть чиновники гражданские и военные той земли, или от армии посланные.

§ 11

Агенты в земле неутральной могут быть неутральные подданные, имеющие знакомства и связи, и по оным, или за деньги снабжаемые аттестатами паспортами и маршрутами, для переездов нужными. Они могут быть равным образом бургомистры, инспекторы таможень и проч.[27]

§ 12

Агенты в земле неприятельской, могут быть лазутчики, в оную отправляемые, и постоянно там остающиеся, или монахи, продавцы, публичные девки[28], лекари и писцы, или мелкие чиновники, в неприятельской службе находящиеся.

Отделение четвертое.

О лазутчиках

§ 13

Начальник Главного штаба обязан снабдить окружные управления вышшей полиции нужным числом лазутчиков двух родов:

1-е. Лазутчики на постоянном жалованье[29]. Они принадлежат непосредственно к окружным управлениям, разсылаются в нужных случаях, под разными видами и в различных одеяниях. Они должны быть люди расторопные, хитрые и опытные. Их обязанность есть приносить сведения, за коими они отправляются и набирать лазутчиков второго рода и разнощиков переписки.

2-е. Лазутчики второго рода должны быть предпочтительно обывателями неутральных и неприятельских земель разных состояний, и в числе оных дезертиры. Они приносят сведения по требованию, и по большей части местныя.

Они получают особенную плату за каждое известие, по мере его важности.

Они обязаны делать связи и набирать себе помощников, в месте их послания.

Отделение пятое.

О разнощиках тайных переписок

§ 14

Разнощики тайных переписок должны необходимо быть жители тех самых земель, в коих вышшая воинская полиция действует, дабы имея знакомство и родственников, могли они иметь достаточные предлоги к частым отлучкам и переходам[30].

Отделение шестое.

Способы действия вышшей воинской полиции

§ 15

Способы действия вышшей воинской полиции состоят:

1-е в суммах, на оную употребляемых

2-е в распоряжении ея действий.

§ 16

Сумма, на вышшую полицию нужная[31], вверится при самом начале кампании, Начальником Главного штаба.

§ 17

Он не ответствует за употребление ни сей суммы[32], ни той, которая по требованием его отпускаема ему будет; но ответствует за то, чтобы вышшая полиция была учреждена на самом лучшем устройстве и чтобы Главнокомандующий имел всегда все нужныя от оной истинныя сведения.

§ 18

Устройство и распоряжение действий вышшей полиции во всей их подробности учреждается инструкциями начальнику Главного штаба и директору вышшей полиции при армии.

Верно Военный министр Барклай де Толли[33]

(подпись)

Документ № 7

На подлинном подписано собственною

Секретно

Его Величества рукою: Быть по сему

С[анкт-]Петербург, генваря 27го дня 1812 г.

Инструкция начальнику Главного штаба по управлению вышшей воинской полиции

Добрая система вышшей полиции равно необходима как в наступательной, так и в оборонительной войне. В первой для верного расположения предприятий к операциям нужных; во второй к благовремянному познанию всех предприятий неприятеля и положения земель, в тылу армии находящихся.

Система вышшей полиции тогда полезна и хороша, когда она так сокрыта, что неприятель думает, что ее нет и что противная ему армия не может получать никаких благоустроенных известий. По сему начальник Главного штаба обязан наблюдать, чтобы все действия его по вышшей полиции были непроницаемы и чтобы все получаемые о неприятельской армии известия оставались в величайшей тайне, даже и после удачных предприятий, на оных основанных.

В самой армии должно распускать слухи, что Главнокомандующий, оградив себя от неприятельского шпионства, сам иметь оное почитает ненужным.

Сведения, чрез вышшую полицию доставляемый, тогда хороши, когда они быстры, полезны и справедливы.

К устройству вышшей полиции на сем основании, нужны следующие распоряжения.

I. О жалованье и плате лазутчикам

§ 1

В жалованье и плате лазутчикам, должно быть принято правилом, не давать им ни слишком мало, ни слишком много; ибо в первом случае могут они сделаться двусторонними или неприятельскими шпионами; а во втором, обогатясь слишком скоро, отстать неожиданно в самое нужное время.

§ 2 Нужно платить им достаточно, но держать их в ожидании большаго.

§ 3

За важные известия должно платить щедро[34].

§ 4

Тем из агентов и лазутчиков, кои находясь в иностранной службе или в таком положении, которое препятствует принимать деньги, или жалованье, доставляют известия по какому либо духу партий, по личной преданности или дружбе, должно давать подарки, и доставлять выгоды под разными предлогами[35], дабы не могли они подумать, что почитают их шпионами, служащими из корысти.

§ 5

Раздавая подобныя подарки вперед бургомистрам, чиновникам иностранных полиций и владельцам лучших домов в городах, в коих могли быть главныя квартиры, или жительство неприятельских генералов, можно подкупить их на будущее время.

II. О способах переписки и сообщений

§ 6

В числе множества известных способов переписки, предпочесть должно следующие:

1-е. Письмо может быть спрятано в восковой свече, выточенной из нутри трости, зашить в платье.

2-е. Оно может быть разрезано на полосы.

3-е. Им может быть заряжено охотничье ружье. В последнем случае, при доставлении можно ружье разрядить; при неудаче же, из него можно выстрелить.

§ 7

Есть ли на реке, в одном каком либо месте, оба берега заняты постами действующей армии, известия же должны получаться с верьху реки по ея течению: тогда можно протянуть с одного берега на другой невод, в котором бы останавливались бутылки, или крепко закрытые ящики с письмами.

Заметить должно, что в бутылки и ящички сии должна быть положена такая тяжесть, которая бы держала их под водою.

§ 8

С одного берега на другой могут быть протянуты в плотинах или кустарниках веревки, удерживаемые под водою привешенными к ним тяжестями. Веревки сии могут быть на блоках и служить к пересылке писем в ящиках и бутылках с одного берега на другой.

Были примеры, в коих употреблялся сей способ под льдом замерших рек.

§ 9

Во всех сих случаях, есть ли бы один из сих способов сообщения, мог быть открыт неприятелем, должно выставлять условные знаки и подавать сигналы, чтобы лазутчики или агент не приближался более к месту сообщения.

§ 10

С лазутчиками, которые не довольно смелы, можно условливаться о приносе письменных известий в кору выгнившего дерева, или под какой либо камень.

Посланный за сими письмами, может брать их и приносить ответы не зная вообще лазутчика.

§ 11

Каждый округ вышшей полиции должен иметь разные ключи цыфирей, из главной квартиры получаемых. Один ключ должен быть употребляем для переписки с директором вышшей полиции, составлен из двух тысяч знаков, и внезапно, как можно чаще переменяем, особливо при каждом подозрении о его открытии перехваткою переписки, или изменою, и при перемене главного агента.

Частные ключи должны быть сколь можно разнообразны и сложны.

§ 12

Важнейшая шифрованныя известия, должны быть посылаемы в двух, и даже в трех экземплярах, двумя или тремя разными путями, дабы в случае остановки, или побега, или перехвачения одного и двух разнощиков, известие могло дойти в Главную Квартиру.

§ 13

Вместо цыфири, для большей поспешности, можно употреблять самые надежные симпатические чернила; но не иначе как те, кои доставлены будут из Главной Квартиры[36].

§ 14

В случаях сообщений словесных, особливо при посылке лазутчиков к таким лицам, коим они не знакомы, можно каждому из них дать предварительно пароль, по которому, при самом приближении лазутчика, могли бы узнать они, что действительно принадлежит он к вышшей полиции действующей армии; что они могут отвечать на пароль его известным отзывом, должны верить словам его, и могут сами все безопасно сообщить ему. Известные масонские знаки, и взаимные на них ответы, могут удобно в сих случаях быть употребляемы.

§ 15

Лучшим знаком доверенности к посылаемому за известием лазутчику могут служить вырезанные карточки. Известное число их под номерами отдается тому, с кем учреждается сношение. К нему посылается лазутчик с половиною одной из заномеренных карточек[37]. Он складывает ее с своею половиною, одинакого номера и сим удостоверяется, что посланный надежен.

Сей способ удобен особливо в тех случаях, когда агент вышшей полиции находится в неприятельской армии, и не может отважиться давать письменных известий.

Примечание. В прочем изложенными в сей статье способами, не отвергается употребление и других, кои могут быть изобретены, и найдутся удобнее и вернее.

§ 16

Важнейшим пунктом соединения тайных сношений могут служить монастыри, и поэтому должно стараться приобретать их начальников, ибо в сем случае монахи могут иметь разные способы доставлять письма и даже приносить известия, часто из повиновения своему начальнику, а иногда и за деньги.

III. Дополнительные правила и замечания

§ 17 Правила и замечания сии заключают в себе: а) о частных образованиях вышшей воинской полиции; в) о принужденном шпионстве; с) о вооруженном шпионстве; д) о неприятельских шпионах; е) о пленных; ж) о ложных неприятельских беглецах з) об устройстве вышшей полиции при ретираде[38].

1-е. О частных образованиях вышшей воинской полиции.

§ 18

При каждом отдельном корпусе, и при передовом войске, обязан начальник Главного штаба устроить вышшую полицию на точных основаниях общей токмо в нужной соразмерности с числом корпуса же в гораздо меньшем виде[39].

§ 19

Каждый начальник передовых отрядов должен употреблять крестьян, занимаемых деревень, на разведывание сколь можно ближайшее к неприятелю, и посылать в одно место многих, но токмо в разное время.

2-е. О принужденном шпионстве.

§ 20

В случае совершенной невозможности иметь известие о неприятеле в важных и решительных обстоятельствах, должно иметь прибежище к принужденному шпионству. Оно состоит в склонении обещанием наград, и даже угрозами местных жителей к проходу через места неприятелем занимаемый.

3-е. О вооруженном шпионстве.

§ 21

Вооруженное шпионство производится следующим образом[40]:

Командующий передовыми войсками отряжает разные партии козаков, соразмерно в силе с неприятельскими постами. Команды сии поручает он самым отважным офицерам, и дает каждому расторопнаго лазутчика, который бы знал местное положение. Команды сии, помощию лесов, либо темноты, могут прорываться до назначенных им мест, и между тем, как офицер, командующий партиею, замечает местоположение, силы неприятеля и распорядок их, лазутчик узнает все обстоятельства и подробности.

§ 22 Ежели неприятель ретируется, то сим способом можно видеть, в каком порядке и направлении идет он, можно напасть на обозы и транспорты его и сжечь их.

4-е. О неприятельских шпионах.

§ 23

Неприятельские шпионы должны непременно быть наказываемы смертию публично пред войском и со всевозможною огласкою[41].

§ 24 Помилование их допускается в том токмо случае, когда будучи пойманы, дадут они сами важные известия, кои в последствии утвердятся произшествиями[42].

§ 25 До сей поверки сообщенных ими сведений, должны они быть содержимы под самою крепкою стражею.

5-е. О пленных.

§ 26

Начальник Главного штаба, или, по поручению его, директор вышшей полиции обязан наблюдать, что бы пленные нововзятые, содержимы были под стражею раздельно.

§ 27

Он должен допрашивать их сам и каждого порознь[43], збивать в речах, и из разных их показаний выводить заключения о составе и силе неприятельских корпусов, дабы потом схватив из котораго либо из них пленнаго, и узнав, к какому корпусу принадлежит он, можно было судить как силен действующий корпус.

Примечание. По захвачении болшаго множества пленных, не все они допрашиваются, но из них выбираются некоторые для допроса по назначению Начальника Главного Штаба, или по его поручению, директор вышшей полиции.

6-е. О ложных неприятельских беглецах.

§ 28

От неприятеля могут передаваться беглецы, имеющие повеление сообщать ложные известия[44]. Их должно допрашивать порознь и под угрозою смерти принуждать сказывать истинну, задерживая под стражею до поверки оной, и обещая награды за показания справедливый.

§ 29

Беглецов обыкновенных должно, принимая совсем иначе, сажать под стражу вместе с неприятельскими пленными, дабы сказываясь взятыми в плен прежде их могли они выведывать от первых разныя известия.

7-е. Об устройстве полиции при ретираде.

§ 30

При отступлении армии должно:

1-е. Чтобы окружные агенты по предписанию начальника того округа, коему принадлежат они, взяли новую линию.

2-е. Чтобы, отступая, оставляли они в земле, неприятелем занимаемой, надежную и непрерывную цепь своих агентов и лазутчиков, устроя с ними весь порядок надежнейших сношений[45].

§ 31

В городах и селениях обязаны они удостовериться сколь можно в преданности бургомистров и владельцев таких домов, которые могут быть заняты неприятельскими штабами и генералами, дабы подслушивая их разговоры могли они извешать об оных чрез оставленных для сего лазутчиков.

§ 32 Лазутчиками сего рода наилучше быть могут факторы[46], евреи[47] и слуги[48].

Верно

Военный министр Барклай де Толли[49]

(подпись)

Материалы П. А. Чуйкевича[50]

Имя Петра Андреевича Чуйкевича (1783–1831) ― сотрудника русской военной разведки, военного писателя, переводчика, было хорошо известно в начале XIX в., но уже к концу прошлого столетия стерлось из памяти потомков.

Петр Андреевич Чуйкевич родился в Полтавской губернии в семье небогатого украинского шляхтича, представителя некогда знатного старшинского рода. За отцом его числилось 127 душ крепостных крестьян в Полтавском уезде. Очень рано он оставил родительский дом и поступил учиться в 1-й кадетский корпус, откуда в декабре 1797 г. был выпущен прапорщиком в Кронштадский гарнизонный полк. По тем временам он получил неплохое образование. В его формулярном списке значилось, что он мог читать по-русски, по-немецки и по-французски и знал часть математических наук. Вскоре, в 1804 г., его как образованного офицера перевели в Свиту Его Императорского Величества по квартирмейстерской части, орган, заменявший тогда Генеральный штаб. Молодой офицер с отличием участвовал в боевых действиях против французов в кампании 1807 г. и в войне с турками 1806–1812 гг. ― его грудь стали украшать боевые ордена: Св. Анны 2-й степени, Св. Владимира 4-й степени с бантом и прусский «За достоинство». Но 21 марта 1809 г. он первый раз выходит в отставку[51].

Его нахождение вне рядов армии длилось недолго. К этому времени П. А. Чуйкевич уже становится известным как военный писатель. В 1806 г. в Петербурге вышла переведенная им с французского книга «Познание человека», а потом по свежим следам он пишет сочинения на тему военных кампаний, в которых сам принимал участие («Подвиги казаков в Пруссии». СПб., 1807; «Стратегические рассуждения о первых действиях россиян за Дунаем». СПб., 1810). В среде современных ему военных литераторов он первым выступил как последователь идей французского военного теоретика А. Г. Жомини, труды которого только-только стали входить в моду накануне 1812 г.

На работы Чуйкевича обратил внимание недавно назначенный на пост военного министра М. Б. Барклай де Толли. Он искал молодых грамотных офицеров, способных к аналитическому мышлению, а стиль прочитанных книг пришелся ему по вкусу. Поэтому новый министр лично предложил отставному офицеру начать вновь служить в возглавляемом им военном ведомстве. В 1810 г. после столь лестного предложения капитан Чуйкевич снова надел форму и стал трудиться в секретной экспедиции Военного министерства[52]. Это был специально созданный Барклаем в 1810 г. орган, занимавшийся руководством разведывательной деятельностью против самого грозного вероятного противника ― французской империи Наполеона. Среди сохранившихся в архивах документов военного ведомства можно найти очень много бумаг за подписью и с пометками Чуйкевича. Он составлял списки лиц, подозреваемых в шпионаже, направлял агентуру за границу, получал и обрабатывал разведывательные минные со всех концов Европы, писал аналитические записки, делал предложения об «учреждении шпионств» в различных пунктах, рассылал маршруты для передвижения русским воинским частям на западной границе. Его деятельностью, видимо, были довольны, так как уже 15 сентября 1811 г. он в 28 лет получил чин подполковника. И именно ему в начале января 1812 г. поручили составить «дислокационную карту» наполеоновских сил в Германии[53]. По этой карте военный министр и император на основе поступавшей развединформации следили за передвижениями французских корпусов к русским границам.

Весной 1812 г. Чуйкевич отправился вместе с Барклаем, назначенным также главнокомандующим 1-й Западной армии, в Вильно. В начале июня 1812 г. он был командирован в Пруссию с военно-дипломатической миссией и использовал этот предлог для сбора разведданных о сосредоточенных вблизи границы и готовых к нападению войсках Наполеона[54].

Когда начались военные действия, Чуйкевич не стал отсиживаться в Главной квартире. Он отпросился и принял участие в рейде первого партизанского отряда под командованием генерала Ф. Ф. Винцингероде[55]. Затем, с 6 июля, как опытный штабной работник, он был назначен обер-квартирмейстером в казачий корпус М. И. Платова, к которому присоединился на марше в Старом Быхове. Командуя казачьими полками, участвовал во многих арьергардных делах при отступлении до Москвы и за отличие 15 августа 1812 г. по представлениям Платова и Барклая де Толли получил чин полковника[56].

Награжденный за Бородинское сражение орденом Св. Владимира 3-й степени, Чуйкевич перед оставлением русскими войсками Москвы, серьезно заболел[57], видимо, сказалось каждодневное напряжение от постоянных стычек и боев, и он удалился из арьергарда. Чуть подлечившись, он сопровождал М. Б. Барклая де Толли в Петербург после его отъезда из армии. В Петербурге Чуйкевич был вынужден, как единственный оставшийся из военных чиновников, 10 января 1813 г. вступить в управление Особенной канцелярией[58] (так стала называться секретная экспедиция в 1812 г.). Более в боевых действиях с французами он не участвовал, так как находился в этой должности до конца 1815 г., а 29 ноября 1816 г. вышел в отставку с мундиром. Но нельзя сказать, что 1813–1811 гг. были спокойными и мирными в жизни Чуйкевича. В 1813 г. он был командирован на усмирение крестьянских бунтов под Новгородом, Вяткой, Вологдой, Арзамасом и Астраханью, где даже получил ранение дробью в ногу[59].

В это время не сидел сложа руки он и как военный писатель. Верный своей привычке писать о важнейших событиях, свидетелем которых он был, Чуйкевич в 1813–1814 гг. опубликовал три книги, посвященные кампании 1812 г. («Покушение Наполеона на Индию 1812 года». СПб., 1813; «Затеи Наполеона в продолжении похода 1812 года». СПб., 1814; «Рассуждения о войне 1812 года». СПб., 1813). Его по праву можно причислять к первым историографам Отечественной войны.

Долго оставаться в отставке Чуйкевич не смог. 21 октября 1820 г. он вновь поступил на службу и был причислен к канцелярии Главного штаба. В 1821 г. его командировали «по особенному поручению» (так в то время часто именовались разведывательные задания) на международный конгресс в г. Лайбах (современная Любляна), а 12 декабря 1823 г. он получил чин генерал-майора. Последняя должность, которую он занимал с 25 октября 1829 г. ― начальник штаба Отдельного Оренбургского корпуса.

Несмотря на служебную занятость, Чуйкевич не оставлял занятий по военной истории. К 1829 г. он успел собрать 44 исторических журналов отдельных воинских частей, в которых содержался огромный по объему материал по боевой подготовке, быту и воинским традициям. Это обширное собрание послужило в будущем толчком для составления «Хроники российской армии». Сам же Чуйкевич не успел уже заняться подобным трудом, так как 17 августа 1831 г. был исключен из списков умершим[60].

Публикуемая записка П. А. Чуйкевича «Патриотическия мысли или политическия и военныя разсуждения…» хранится в Российском военно-историческом архиве (Ф. 494. Д. 14. Л. 1–14). Она была написана им после приезда вместе с военным министром в г. Вильно. По сути дела, этот документ можно рассматривать как обобщающий итог анализа разведданных о наполеоновской армии, накопленных русской военной разведкой в течение длительного времени. Не случайно и то, что автором записки стал Чуйкевич. Незадолго до этого произошла смена руководства главного разведывательного ведомства России ― Особенной канцелярии. Директор этого органа в 1810–1812 гг. полковник А. В. Воейков 19 марта 1812 г. был переведен по инициативе Александра I на должность командира 3-й бригады 27-й пехотной дивизии, поскольку оказался замешанным в деле М. М. Сперанского.

Назначенный на вакантный пост 21 марта 1812 г. полковник А. А. Закревский, до этого находившийся в составе Молдавской армии, вряд ли за короткий срок мог вникнуть во все детали полученной с 1810 г. развединформации. Именно поэтому Чуйкевичу, как единственному офицеру, прослужившему в Особенной канцелярии Военного министерства с начала ее возникновения, было поручено написать аналитическую записку о предстоящей войне с конкретными рекомендациями командованию.

По жанру эта записка относится как разновидность официально-делопроизводственной документации к комплексу проектов военных действий. С 1810 г. до начала войны в адрес высшего русского руководства было подано большое количество планов предстоящей войны с непобедимым доселе Наполеоном. Письменные предложения поступали не только из среды русского генералитета, в этом процессе активно участвовали и иностранцы.

Правда, комплекс предвоенных планов, ставший предметом исследования военными историками, ограничивается несколькими фамилиями: М. Б. Барклая де Толли (план 1810 г.[61]), П. И. Багратиона[62], А. д’Алонвиля[63], К. Толя, П. М. Волконского[64]. С известными оговорками к ним можно причислить предложения Л. И. Вольцогена[65], К. Фуля[66], Л. Л. Беннигсена[67]. Исследователями упоминались проекты Е. Ф. Канкрина[68], А. Вюртембергского[69], Я. П. Гавердовского[70], Ш.-Ф. Дюмурье[71], М. Л. Магницкого, фон Лилиенштерна[72], Фонтона де Верайона[73], К. Ф. Кнезебека и Г.-Ф.-К. Штейна[74]. До настоящего времени практически неизвестными остаются планы генералов И. Б. Барклая де Толли[75], Г. М. Армфельдта, Ф. Ф. Довре[76], Ф. П. Уварова[77], Ф. В. Дризена[78], подполковника барона И. Б. А. Кроссара[79], графа Фолькленда[80], русских офицеров А. И. Полева[81], Жанбара[82], В. И. Крона[83], И. И. Дибича[84] и ряда неизвестных авторов[85]. Можно предположить, что список составителей планов не ограничивается указанными лицами. Их, вероятно, было больше. Анализ же содержания этих проектов, как свидетельство борьбы среди русского генералитета по вопросу о выборе пути и средств к достижению победы, может стать предметом самостоятельного исследования. В то же время большинство предложений служило лишь фоном и не оказало прямого влияния на выработку планов, так как по многим причинам они не могли отвечать требованиям реальной обстановки накануне войны. Подавляющая часть указанных авторов не знала многих важнейших деталей, необходимых для процесса серьезного планирования, так как не была ознакомлена с информацией о состоянии русских сил на границах и не имела доступа к разведывательной документации об армии Наполеона.

Чуйкевич же по занимаемой должности, как никто другой, великолепно знал все разведданные о военно-экономическом потенциале наполеоновской империи, занимался перед войной передислокацией русских воинских частей, был знаком и с большинством указанных нами проектов, которые, как правило, попадали в Особенную канцелярию и хранились в ее архиве. А самое главное, он был близок к военному министру, в чьи обязанности входила окончательная разработка военных планов. Вероятнее всего, молодой офицер неоднократно докладывал свои доводы М. Б. Барклаю де Толли. Но чтобы мнение разведки было учтено на завершающем этапе планирования, глава военного ведомства потребовал представить официальное письменное заключение, каковым и явилась рукопись Чуйкевича.

По своему характеру его записка была интересным эссе по прогнозированию войны, но вряд ли воспринималась современниками как план военных действий, хотя бы потому, что автор не являлся признанным авторитетом и не мог претендовать на это в силу своей молодости и небольшого чина. Ценность записки, на наш взгляд, состояла в убедительной аргументации необходимости отступления до момента равенства сил и ведения активной партизанской войны. Вероятно, любой грамотный штабной офицер, имея несколько лет доступ к секретной информации, пришел бы к аналогичным выводам, сделанными Чуйкевичем, так как сведения разведки не оставляли сомнений, что противнику удалось создать численное превосходство на всей протяженности границ с Россией. Да и сами его рассуждения во многом базировались на рекомендациях, высказанных в донесениях из-за границы наиболее компетентными русскими разведчиками: полковниками Ф. В. Тейлем фон Сераскеркеном и А. И. Чернышевым[86].

Сопоставляя текст 1-й части сочинения Чуйкевича и события войны, которую он прогнозировал, можно сделать вывод, что мысли автора фактически полностью совпали с основной концепцией ведения боевых действий, которой придерживалась русская армия в 1812 г. Но трудно определить или автору удалось выразить господствующие взгляды русского генералитета, или высшее руководство приняло его идеи к реализации. Например, М. И. Кутузов вряд ли был знаком с рукописью Чуйкевича. Но его речь, зафиксированная на Военном совете в Филях по существу повторяет, если не дословно, то смысл текста публикуемой записки: «…с потерянием Москвы не потеряна еще Россия и что первою обязанностью поставляет он сберечь армию, сблизиться к тем войскам, которые идут к ней на подкрепление, и самим уступлением Москвы приготовить неизбежную гибель неприятелю…»[87]

Если мысли, высказанные Чуйкевичем в 1-й части рукописи, были апробированы последующими событиями, то идеи 2-й части необходимо отнести к неосуществленным проектам и рассматривать как смелые и дерзкие предложения, на которые не решилось русское командование в экстремальной ситуации начала войны.

Политическая аргументация о возможности рейда вглубь территории противника и поднятия антинаполеоновского восстания в Германии была почерпнута Чуйкевичем из сочинения 1811 г. своего коллеги по Особенной канцелярии А. Л. Майера «Политические разсуждения относительно России и Франции, мер принимаемых для освобождения Европы от французского ига и восстановления общей безопасности и спокойствия»[88]. Автором, безусловно, учитывались и пожелания М. Б. Барклая де Толли и самого императора, в начале 1812 г. стоявших за осуществление диверсии в Германию и высадку союзного десанта на северогерманском побережье[89].

Но вся военно-теоретическая часть разработана автором в оригинальной манере и заслуживает внимания как памятник русской военной мысли. Предложения, заложенные во 2-й части сочинения, не были в полной мере выполнены в 1812 г. в виду изменения политической ситуации и из-за нехватки людских резервов. Все же его теоретические обоснования необходимости проведения партизанских походов получили подтверждения в боевой практике уже в 1812 г., когда русские летучие отряды, составленные в основном из казачьих полков, в конце лета и начале осени наводнили герцогство Варшавское, а в 1813 г. конные отряды союзников прорывались вглубь Германии, захватывали города и разрушали коммуникации наполеоновской армии.

* * *

До сих пор П. А. Чуйкевич не был оценен по достоинству в историографии и как военный историк. Его труды, анализирующие по горячим следам события 1812 года, заложили концепцию, основанную на учете морального фактора и социальной природы войны. Он был одним из первых авторов, кто применил сравнительный метод и провел параллели между войнами Наполеона в Испании и в России. Информированный и активный участник составления русского предвоенного плана, Чуйкевич в своих трудах выступил как первый историк, доказывавший, что в основу действий русских войск в силу вынужденной необходимости лег хорошо взвешенный оборонительный проект. Его веские свидетельства и аргументы обходили стороной историки, отрицавшие наличие плана и считавшие отступление к Москве стихийным, под влиянием обстоятельств. В силу этого публикуемое письмо 1814 г. П. А. Чуйкевича неизвестному[90] (хранится в Центральном Государственном историческом архиве. Ф. 1409. Оп. 1. Ед. хр. 845. Л. 1–2) будет также представлять большой интерес для историографии Отечественной войны 1812 года.

Патриотическия мысли или Политическия и военныя разсуждения о предстоящей войне между Россиею и Франциею и предложение средств воздвигнуть в Германии Инсурекцию[91] посредством вооруженной Експедиции

Сonsultons les Annales de l'Histoire et vous verrons des peuples fermes et magnanimes braver et vainere les pе́rils[92].

Експедитором[93] секретной канцелярии[94] Военного Министерства квартирмейстерской части подполковником Чуйкевичем.

г. Вильно,

2 апреля 1812 г.

Содержание

Часть 1-я

Политическия и военныя разсуждения о предстоящей войне между Россиею и Франциею.

§ 1. Важность предстоящей войны между Россиею и Франциею.

§ 2. Причины сей войны.

§ 3. Способы употребляемые Наполеоном для понуждения народов к поднятию оружия.

§ 4. Имеет ли Россия надежных союзников и на кого должна она наиболее полагаться?

§ 5. Силы собранныя Наполеоном для предстоящей войны с Россиею.

§ 6[95]. Род и причины употребляемой Наполеоном войны.

§ 7. Силы который противуставляет Наполеону Россия.

§ 8. Род войны который должно вести России против Наполеона.

Часть II-я

О произведении Инсурекции в Германии.

§ 9. Предложение средств воздвигнуть в Германии инсурекцию посредством вооруженной експедиции.

§ 10. Состав и снабжение предполагаемой експедиции.

§ 11. Ход и цель експедиции.

§ 12. Правила которыми должна руководствоваться експедиция в своих действиях.

§ 13. На чем основывается успех сей експедиции?

§ 14. Разсуждения относительно Австрии и Порты Отоманской[96] и мер который должно против их принять.

Часть I

Политическия и военныя разсуждения о предстоящей войне между Россиею и Франциею

§ 1. Важность предстоящей войны между Россиею и Франциею

Предстоящая война между Россиею и Франциею должна быть весьма важна в своих последствиях. Она не может равняться с тремя предшествующими войнами[97], ибо в прочия войны даже и последнюю[98], Россия действовала как вспомогательная другим держава; теперь должна она вести войну за целость своих владений и собственную свою независимость. Наполеон готовит России пределы, бывшие до Петра Великаго; но и России предстоит слава: уничтожить его властолюбие, возстановить свободу европейских народов и внести в летописи свою другую Полтавскую битву.

§ 2. Причины сей войны

С самого заключения Тильзитского мира[99], Наполеон непрестанно стеснял сношения России с другими народами, коих порабощал своему владычеству один за другим.

Владения близкаго по родству Императору Российскому Государя[100], учинились добычею алчнаго Наполеонова властолюбия.

Продолжающаяся война с турками и персианами[101] есть плод коварной его политики дабы обезсилить Россию и отклонять ея внимание на собственныя его дела.

Россия в состоянии в котором она находится, не может благоденствовать без внешней торговли. Непредвидимыя обстоятельства последней с французами воины, вовлекли Россию приступить к нынешней системе твердой земли[102], совершенно противной ея пользам и уничтожившей ея торговлю[103].

Император Российской чувствуя свое собственное и народа ему преданного достоинство, истощил все меры терпения к сохранению дружбы с Франциею.

Предстоящая война есть общее желание народа терпеливаго, храбраго, твердаго и преданнаго Вере, Государю и Отечеству, коему мир с Франциею соделался тягостнее самой войны.

§ 3. Способы употребляемые Наполеоном для понуждения народов к поднятию оружия

Единому ослеплению свойственно предполагать, что намерения Наполеона клонятся к благоденствию европейских народов и общей свободе морей для их промышленности. Так гласят Тюллерийские[104] манифесты, но дела и намерения Наполеона обнаруживают противное. Здесь алчное его честолюбие снимает завесу с хитрой его политики и выказывает наблюдателю виды, клонящиеся единственно к порабощению твердой земли[105] Европы под одни законы и одну волю.

Не столько страшен Наполеон в самой войне сколько посреди мира. Народам, вступающим с ним в союзы, перо его опаснее самого меча[106]. Едва заключит с народом мир, то уже и готовит ему в кабинете своем оковы, и до объявления войны, потрясает его основание мерами в коих он превосходен, разстраивает пружины государственнаго управления, поспевает в оном раздор, а в областях дух мятежа и неудовольствия. Приведя в подобное положение Державу, старается потом другими тайными мерами дать чувствовать народу тягость его положения, понуждает вооружаться, и сею адскою политикою, Наполеон имеет при самом начале войны важную выгоду; то есть: не быть в глазах ослепленных французов начинщиком войны, а для счастливаго в оной успеха самый важный ожидания (Политика и войны его с Австриею и Пруссиею убедительно сие доказывают).

§ 4. Имеет ли Россия надежных союзников и на кого должна она полагаться?

Свежие примеры доказывают, что ни одна коалиция против Наполеона не была успешна. Каждая представляла огромную массу сил, готовую все опровергнуть: но разность образа мыслей Государей ее составляющих; страсти министров ею руководствовавших; отдаление от цели первоначально предначертанной; несогласие Главнокомандующих войсками, и недоверчивость Государей поручить управлять ходом коалиции одному, были причинами, что умный и предприимчивый неприятель бил по частям народы ее составлявшие и торжествовал над ею.

Союзниками России могут быть Швеция и Англия. Против Швеции должны мы быть осторожны, разве правительство совершенно переуверено в искреннем расположении к нам наследняго принца[107]. Англия доставит нам конечно деньги, но ежели она подобно 1807 года будет медлить с своим флотом и десантом, то помощь ея ничтожна[108].

Итак Россия в готовящейся борьбе сей должна возлагать всю свою надежду на собственный свои силы и прибегнуть к средствам необыкновенным, кои обрящет в твердости своего Государя и преданности ему народа, который должно вооружить и настроить как в Гишпании[109] с помощью духовенства.

Можно быть увереным что россиане сделают все пожертвования при твердости правительства продолжать войну, переносить неудачи, но токмо не заключать мира, который даст Наполеону право вновь утеснять нас и порабощать другие народы.

§ 5. Силы собранныя Наполеоном для предстоящей войны с Россиею

По всем сведениям которыя Военное министерство имеет, можно утвердительно сказать, что никогда Наполеон не предпринимал столь чрезвычайных мер к вооружению и не собирал столь многочисленных сил, как для предстоящей войны с Россиею.

Они простираются до 450 т.[110], включая в сие число войска Рейнского союза: италианские, прусские, швейцарские, гишпанские и португальские. В сем грозном ополчении числится 42 т. конницы и до 500 орудий и в исходе сего уже месяца будет оно сосредоточено в Варшавском герцогстве и старой[111] Пруссии.

§ 6. Силы, которыя противуставляет Наполеону Россия

Россия в начале сей войны не может более поставить против Наполеона как 130 т. пехоты, 30 т. регулярной кавалерии, 15 т. казаков и 800 орудий. Всего: 200 т. человек.

Примечание. Великие меры должны быть предприняты для окончательного сформирования трех обсервационных[112] назначенных уже армий, который вероятно к концу только кампании могут быть готовы.

§ 7. Род и причины употребляемой Наполеоном войны

Наполеона прославляют быстротою в военных его действиях. Сим достоинством отличается он не потому чтоб оное было ему сродно подобно великому Суворову; но по нетерпеливости, беспокойству и опасению чтоб не тянулась война, которой медленности он страшится, ибо она одна может открыть глаза французам, что они проливают свою кровь в удовлетворение ненасытного его честолюбия, а не для собственной своей защиты, порабощенные им Европейские народы, чуждые всякой предприемлемой им войны доведет до отчаяния.

Имея сие опасение, всегдашние превосходство в силах перед неприятелем, опытных генералов, и войски приобвыкшия к маневрам, он ищет генеральных баталий, дабы одною или двумя решить участь целой войны.

Весьма часто нетерпеливость Наполеонова вовлекала его в важныя ошибки, которыми однакож или не хотели, или неумели пользоваться. Маневры его не есть чудо искусства, а поражения, нанесенныя другим и быстрыя завоевания должно более отнести к причинам описанным в § 3.

§ 8. Род войны, который должно вести против Наполеона

Оборонительная война есть мера необходимости для России. Главнейшее правило в войне такого роду состоит: предпринимать и делать совершенно противное тому чего неприятель желает[113].

Наполеон имея все способы к начатию и продолжению наступательной войны ищет генеральных баталий; нам должно избегать генеральных сражений до базиса наших продовольствий. Он часто предпринимает дела свои и движения на удачу и не желеет людей; нам должно щадить их для важных случаев, соображать свои действия с осторожностию и останавливаться на верном. (Сколь не сходственен с духом российского народа предполагаемый образ войны, основанный на осторожности; но вспомнить надобно, что мы не имеем позади себя других готовых ополчений, а совершенное разбитие 1-й и 2-й Западных армий может навлечь пагубные для всего отечества последствия. Потеря нескольких областей не должна нас устрашать, ибо целость государства состоит в целости его армий. Фабий[114] и Велингтон[115], Маренго, Ульм, Иена и Ауэрштет ― да будут российских сил служить примерами, доказательством и защитою против несмысленных толков.)

Обыкновенный образ нынешней войны Наполеону известен совершенно и стоил всем народам весьма дорого.

Надобно вести против Наполеона такую войну, к которой он еще не привык и успехи свои основывать на свойственной ему нетерпеливости от продолжающейся войны, которая вовлечет его в ошибки, коими должно без упущения времяни воспользоваться, и тогда оборонительную войну переменить в наступательную.

Уклонение от генеральных сражений; партизанская война летучими отрядами особенно в тылу операционной неприятельской линии, не допускания до фуражировки и решительность в продолжении войны: суть меры для Наполеона новыя, для французов утомительныя, и союзникам их нестерпимыя.

Быть может, что Россия в первую кампанию оставит Наполеону большое пространство земли; но дав одно Генеральное сражение с свежими и превосходными силами против его утомленных и уменьшающихся по мере вступления внутрь наших владений, можно будет вознаградить с избытком всю потерю, особенно когда преследование будет быстрое и неутомительное, на что мы имеем перед ним важное преимущество в числе и доброте нашей конницы[116].

Неудачи Наполеона посреди наших владений будут сигналом к всеобщему возмущению народов в Германии и ожидающих с нетерпением сей минуты к избавлению своему от рабства, которое им несносно.

Из всего вышесказанного выводятся следующия правила:

1-е. Уклоняться до удобного случая с главною силою от генерального сражения.

2-е. Не упускать случая коль скоро Наполеон отделит где либо часть своих войск, сосредоточить против них превосходнейшее число своих и истребить сию часть прежде нежели он подаст ей помощь.

3-е. Безпрестанно развлекать внимание неприятеля посылая сильныя партии иррегулярных[117] войск безпокоить его денно и нощно, в чем мы имеем неоспоримое и важное преимущество.

4-е. Иметь несколько отделенных летучих отрядов из легких войск по одной или по две тысячи человек, которые должны поручены быть в команду отважнейшим офицерам из регулярных войск[118]. Дело их есть прорывать безпрестанно неприятельскую операционную линию и действовать на флангах и в тылу неприятеля истреблением того, что будет им по силе и возможности. (Исключая строжайшего запрещения не разорять жителей не можно сим отрядам предписывать ни диспозиций, ни того что им должно делать. Все действия их зависят от обстоятельств, положения неприятеля и расторопности командующих. Мария Терезия[119] обязана сохранением своей короны усердию венгерцев, которые вели партизанскую войну и нанесли величайший вред ея неприятелям. Примеры Семилетней войны[120] и продолжающейся Гишпанской не менее того убеждают в пользу партизанских действий.)

Часть II

О произведении в Германии Инсурекции

§ 9. Предложение воздвигнуть в Германии инсурекцию посредством вооруженной експедиции

Ежели российския, шведския или английския войски предприймут произвесть сего года десант в Северной Германии или Померании[121] то для большаго успеха в общем деле, осмеливаюсь предложить средства произвесть в Германии особенно в Северной ея части Инсурекцию вооруженною рукою. ― С первого взгляду покажется дело сие невозможным, но для мужества и решительности удобоисполнительным (Пример последнего из Германцов Шиля[122] служит доказательством[123]).

§ 10. Состав и снабжение предполагаемой Експедиции

Для состава и снабжения експедиции имеющий быть посланною в сердце самой Германии, нужно:

1-е. Дабы приготовления к сей експедиции совершены были в тайне.

2-е. Назначить 6 или 8 донских полков и укомплектовав людьми и лошадьми, разделить на два или три отряда, которые поручить в команду лучшим и отважнейшим чиновникам войска Донскаго (Лучшими начальниками сих отрядов я полагаю Сысоева 3-го и Иловайских 12-го и 10-го[124]. На место сих полков полезно командировать к армиям с Кавказской линии и Оренбурга козачьи полки и послать на линию драгунския: ибо для партизанской войны и продолжительной кампании драгуны не способны и кроме убытку казне и трудности в продовольствии не принесут особенной пользы. Да позволено мне будет сказать: что для сей войны должно умножить число козачьих полков[125]).

3-е. Корпус сей должен быть расположен около Устилуга[126].

4-е. Дабы не подать подозрение отделением сего корпуса, должно разгласить, что он назначается для содержания кордону против австрийских границ.

5-е. Корпус сей поручить под начальство сведущаго и предприимчиваго генерала из регулярных войск, которому должно дать приличную инструкцию и полную власть для обуздания своевольства предоставленную Главнокомандующим[127] армиями (графы Воронцов и де Бальмен[128] имеют все качества нужныя для начальникам подобной експедиции).

6-е. Назначить командующему генералу одного помощника и некоторое число отважных штаб и обер-офицеров из всех родов регулярной службы и дипломатических чиновников на случай надобности управлять инсурекциями. Все они должны знать немецкий язык.

7-е. Снабдить Козаков по меньшей мере 1000 ружьями и достаточным числом патронов (В последнюю войну с французами[129] я часто имел случай видеть козачьих охотников[130], которые с ружьем действовали вместе как с нашими стрелками так и порознь).

8-е. Снабдить командующего генерала лучшими картами Польши и Германии, екстроординарною суммою[131] золотом и печатными прокламациями, написанными в духе каждого германского народа.

9-е. Во всем корпусе не должно иметь ни кому повозок, а только самое необходимое число вьюков[132].

10-е. Выдать всему корпусу жалование за полгода не в зачет и за год вперед сребром[133].

11-е. Все назначаемые в сей корпус чиновники не прежде должны прибыть в сборное место как за два дня до выступления корпуса в поход.

12-е. Ни один не должен знать о назначении другаго, и инструкции кому нужно будет иметь, командующий генерал раздаст каждому накануне.

§ 11. Ход и цель Експедиции

Експедиция должна выступить за границу не прежде как когда завяжутся военныя действия и на западной нашей границе не будет неприятельских войск.

Следование корпуса должно быть всегда двумя или тремя параллельными дорогами на полмарша и много что на марш одна от другой.

Направление корпус должен взять на Хелм и Люблин, переправляется через Вислу по удобности между Пулавами и Раховым; следует на Кельце, обходит Ченстохов и вступает в Шлезию[134].

Через Одер переправляться около Опельна и следовать между Бреславлем и Швейдницем к стороне Лигница, откуда свернуть на Запад в Саксонию к Герлицу.

Естьли в Дрездене не будет войск идти на сей город и взять Королевскую казну[135], а в Лейпциге наложить контрибуцию. (В Семилетнюю войну Тотлебен с партиями легких наших войск занял Берлин, что самое сделал в 1809 г. Генерал Аменде и с Дрезденом[136].)

Проходя Саксонию должно взять направление в Вестфалию между Магдебургом и Касселем на Брауншвейг и Гановер.

В сей части Северной Германии должно воздвигнуть революцию и составлять Инсурекцию. Можно утвердительно сказать, что Прусаки, Вестфальцы и Гановерцы стекаться будут во множестве под знамена инсурекции[137], начальниками которой назначать преимущественно самых германцов[138].

Переходя с места на место в северной части Германии, корпус должен обращать свое внимание к стороне, где произведен будет союзными войсками десант и направлять туда свои операции.

Ежели инсурекция не будет успешна, то стараться прорываться для соединения с десантом. В случае же невозможности, то другими путями следовать в Польшу к своим границам, стараясь наносить неприятелю всевозможный вред.

§ 12. Правило которыми должна руководствоваться експедиция в своих действиях

Непроницаемость должна быть главнейшим правилом намерений и действий командующего генерала.

Корпусным отрядам стараться удаляться от больших дорог и дефилей[139].

Переходя с места на место должно распростронять ложные слухи о направлении пути каждаго отряда, для сего можно даже сворачивать в сторону и делать небольшие обходы.

Не должно щадить денег для получения сведений о неприятеле и его намерениях. Ежели он силен, то взять другое, направление что бы его миновать и чтобы он не задерживал корпус; ежели же слаб, то истреблять его.

Ежели по близости следования отрядов находиться будут в местечках и открытых городах военные и провиантские запасы, таковые истреблять. То же самое делать и с транспортами, ежели по близости отрядов будут следовать.

Проходя Шлезию дипломатическая часть должно начинать действовать и раздавать прокламации, что самое делать и в Германии.

Ласки, угрозы и деньги попеременно должны быть употребляемы.

Проходя Земли[140] стараться отыскивать агентов, которые бы питали в народе дух возмущения противу французов и доставляли бы сведения.

В местечках и городах Варшавского Герцогства брать контрибуции и лошадей для перемены худоконным.

В Германии и Шлезии за все должно платить деньгами, не исключая необходимой пищи и фуража.

Во всех городах, где случится проходить или будут находиться по близости, все суммы, принадлежащие короне, должны быть взяты и поступают в екстраординарную сумму, которую распоряжает командующий Генерал, для пользы експедиции по своему благоусмотрению.

§ 13. На чем основывается успех сей експедиции?

Успехи сей експедиции основываются: на искусстве и предприимчивости командующего генерала; мужестве отрядных начальников; выборе регулярных офицеров и Дипломатических чиновников; легкости и способности посылаемого войска (Казакам не нужны большие дороги; мосты и подвижные магазейны[141]; леса, реки, и болота их не остановят, они пройдут везде и найдут себе все нужное[142]. Приобрести любовь их и доверенность, наказуя строго самовольство, можно употребить их с величайшею пользою против неприятеля); исторических примерах, и на всеобщем ожесточении Германии против Наполеона.

§ 14. Разсуждения относительно Австрии и Порты Оттоманской и мер, которыя против них должно принять

Австрия не может равнодушным оком смотреть на Россию, занимающую Молдавию и Валахию, и имеющую непосредственное влияние на Сербию.

Надежда приобрести две первых провинции располагала с давних лет безпокойною политикою Австрии против Порты и России, и с тех пор как Франция отняла у Австрии гавани на Адриатическом море, сия не имеет сообщений с морями, и Дунай с его устьями есть единое для торговли ея пособие и предмет сея исканий.

Наполеон обольщениями убеждает Австрию объявить нам войну и удостоверяет ее в приобретении Молдавии и Валахии.

Для России гораздо полезнее при теперешних обстоятельствах отдать Валахию и даже Молдавию туркам нежели австрийцам. Выговоря в мирном трактате выгоды для сербов, молдован и волохов, которые должны избирать природных себе господарей с утверждением Порты, мы можем иметь непосредственное влияние на сии земли, которые в удобнейшия времяна могут быть всегда нашими. Уступив сии земли Порте и открыв опасности, который Наполеон ей готовит, мы приобретем в турках союзников против австрийцев и французов[143].

Ежели правительство не имеет намерения уступить часть сих земель ни Австрии ни Порте, и первая решиться против Нас действовать[144], в таком случае ничего не должно щадить дабы возставить против австрийцов венгерцов (новейшия произшествия в Венгрии; утеснения учиненные сему храброму и воинственному народу спасавшему Австрию; всегдашняя недоверчивость к нему австрийскаго правительства; предубеждение его в пользу единоплеменников с ним россиян[145]; священныя ему добродетели незабвенной для него Великой Княгини Александры Павловны[146] и объявление независимости сего королевства; должны быть употреблены в прокламациях к сему народу[147]); другие же славянские племена, обитающие между Савою, Дриною и Черногорием противу турок и французов. Самый Алли Паша, добивающийся соделаться от Порты независимым, получа обещания, что мы признаем его за короля Епирскаго[148], чем он быть желает соделаться нам полезным с той стороны против турок и французов.

Письмо П. Чуйкевича из Санкт-Петербурга к неизвестному[149]

31 марта 1814 г.

Сиятельнейший Граф, милостивый Государь! Получено 23 апреля 1814 г.

Простите! Ваше Сиятельство, что командировки для усмерения мятежа в Арзамас и Астрахань воспрепятствовали мне до сего времени представить Вашему Сиятельству сочинение мое о войне 1812 года и присоединить нижайшую просьбу о поднесении с прилагаемым для Государя Императора экземпляром и письмо Его Величеству.

Вашему Сиятельству совершенно известен дух российскаго народа, приобвыкший более к наступательной, нежели оборонительной войне. После толиких побед, увенчавших наше оружие и оправдавших совершенно Государева выбор| плана войны 1812 года, много есть умов, основывающих по сие время противное мнение на примерах протекших веков. Изданием сего сочинения, я желал ослабить по возможности мнение против оборонительной войны, которую сверх того вели мы по необходимости, указать самим французам и другим враждебным народам умеренность нашего Государя, толико противуположную с властолюбием Наполеона и представить взгляду ужасную потерю врагов наших. Отзыв Вашего Сиятельства почту милостивым себе, благоволением которым имел я счастие воспользоваться при начале сей войны в городе Видзе.

С глубочайшим почтением неограниченною преданностью имею честь быть Вашаго Сиятельства всепокорнейший слуга

П. Чуйкевич.

Марта 31 дня 1814 г. С[анкт]-Петербург

Д. С. Дохтуров – императору Александру I[150]

Публикуемое ответное письмо Д. С. Дохтурова императору Александру I в 1810 г. раскрывает негативное отношение русских военачальников к производству за отличие в чин генерала от инфантерии П. И. Багратиона и М. Б. Барклая де Толли. Этот приказ от 20 марта 1809 г. вызвал откровенное возмущение среди высшего генералитета, усмотревшего прямое нарушение устоявшегося принципа производства в чины по старшинству. Конечно, недовольство, в первую очередь, вызвало резкое возвышение М. Б. Барклая де Толли. Корни антибарклаевских настроений в генеральской среде периода 1812 г. следует искать в 1809 г. Многие обойденные, в том числе Д. С. Дохтуров, подали по горячим следам прошение об отставке. Документ хранится в РГВИА. Ф. ВУА. Д. 417. Л. 10–11.

Ваше Императорское величество

Всемилостивейший Государь

Милостивый Рескрипт Вашего Императорского величества, я удостоился иметь счастие получить 18-го нынешнего месяца, который приемлю с живейшими чувствами моей благодарности, касательно прозьбы моей об увольнении меня от службы, которую изволите относить на причину производства моих младших. Простите всемилостивый государь откровение. Милость Вашего величества во мне оную возбуждают. Разстроенное мое здоровье и слабость в ногах от Полученных Ран, были первые причины желания моего оставить службу. Признаюсь, что производство моих сверстников было мне весьма чувствительно служа около десяти лет Генерал лейтенантом, имея в сем звании весьма важные команды против неприятеля, и видя себя обойденным младшими считал, что моя служба в вышнем чине вашему величеству не благоугодно, имев намериние оную оставить не надеялся ни мало заслужить благосклонность и обратить на себя Монаршее внимание. Милостивые строки вашего величества оживили и утешили огорченное мое сердце, я увидел, что благорасположение ваше ко мне продолжается, моя преданность лично к особе вашей не ограничена и была всегда непоколебима, не только как верноподданной, но и как человек ― облагодетельствованный великодушным своим Монархом.

Всемилостивейший Государь жизнь моя посвящена службе вашего Императорского величества и единственное мое счастие будет во всякое время всевозможным усердием заслужить внимание и продолжение милостей ваших, я буду просить всевышняго одарить меня теми способностями, которые моему истинному усердию могут быть соответственны.

Вашего Императорского Величества Всемилостивейшего Государя верноподданный Дмитрий Дохтуров г. Бялосток

Письма А. А. Закревского к А. Я. Булгакову[151]

Переписка современников эпохи 1812 г. всегда представляла большой интерес. Имена Арсения Андреевича Закревского (1786–1865) и Александра Яковлевича Булгакова хорошо известны по роли, которую они играли в жизни российского государства и общества в первой половине ХIХ столетия. Предложенное к публикации письмо относится к началу их знакомства. Впервые они увиделись в сентябре 1812 г. после оставления Москвы русскими войсками. А. Я. Булгаков состоял тогда чиновником для особых поручений у генерал-губернатора Москвы Ф. В. Ростопчина, а Закревский ― адъютантом у генерала от инфантерии М. Б. Барклая де Толли. Но близко они сошлись после того, как их начальники покинули армию. Закревский встретился с Булгаковым во Владимире, и 22 сентября они вместе ездили навестить раненого генерал-майора М. С. Воронцова в его имении в селе Андреевское. После отъезда Закревского в Петербург у них завязалась переписка, продолжавшаяся почти до конца их жизни. Дружеская переписка (в том числе и публикуемое письмо) дает возможность, помимо бытовых деталей эпохи, оценить мнения и сиюминутные настроения современников событий. Письмо хранится в Отделе рукописей Российской Государственной библиотеки в фонде Булгаковых (Ф. 41. Д. 20. Л. 7–8).

Петербурх 16-го декабря 1812-го года

Писмо ваше Почтенейший и любезный Александр Яковлевич от 14 ноября я получил только 10 декабря, и был очень обрадован, что меня помните. Позвольте поблагодарить за Кромина[152], он доволен и щастлив. Я радуюсь весьма, что граф[153] остался на службе и принялся порусски, следовательно и Москва будет Москвою. Об отъезде Государева писать нечива, вы все знаете, он приехал в Вильно 10-го числа и в тот же день надел на Старую Камболу[154] Георгия 1-го класса. Естли спросите за што ― то ответа от меня не дождетесь. Армии наши за границей но главная квартира и гвардия в Вильне.

Сделайте одолжение пришлите буде можно мне копию с писма г[рафа] Ф[едора] В[асильевича], которое писал он при отъезде из армии Кутузову[155] и естли есть прокламации по въезде в Москву, чем меня чувствительно обяжете.

Жаль что граф не может с Государем видится, ето необходимо бы нужно в нынешних обстоятельствах.

Приятель мой Поликарпов[156] будчи должен 3 т. рублей Андреяну Федоровичу Зернову и приближается уже к выплате срок не знает где он теперь находится, зделайте дружбу доставте прилагаемые при сем 3 т. рублей и половину тому Зернову и данный вексель ему Поликарповым на сию сумму возьмите и доставте ко мне, сим премного меня одолжите.

Графу Федору Васил[ьевичу] прошу засвидетельствовать мое всенижайшее почтение, не хочу его обременять своими писмами. Ему и без них есть что читать.

Николаю Иванову[157], Дохтору[158], Обрезкову[159] Попову[160] и Кромину прошу от меня кланятся. Прощайте любезнейший друг будте веселы и помните душевно вам преданнаго.

Ар[сений] Закревский

Г[осподин] Зернов прежде занятия неприятелем Москвы стоял в доме графа Михайла Васильевича Гудовича[161], чин он имел губернский секретарь. Писма ко мне адресуйте Сергеевской улице подле Арсенала в доме Шлиссера под № 29.

Пожалуста посторайтесь в точности выполнить мою прозбу а приложенное писмо вручите с денгами Зернову.

Генваря 24 дня

1810-го года

Помета о получении вверху: «5 февраля 1810»

К биографии генерал-майора А. А. Бельгарда[162]

Публикуемый документ (РГВИА. Ф. 103. Оп. 208 в. Св. 45. Д. 2. Л. 65–66) раскрывает любопытную подробность об одном из «забытых» военачальников 1812 года ― генерал-майоре Александре Александровиче Бельгарде (1770–1816). Из сведений, взятых из его раннего формулярного списка за январь 1802 г. (РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 4060. Л. 5–6), становится ясно, что он родился во Франции («французской нации из дворян») и разделил судьбу многих роялистов, бежавших от ужасов революции. 14 декабря 1793 г. из капитанов королевско-французской артиллерии был принят на российскую службу тем же чином во 2-й Бомбардирский батальон и уже в 1794 г. принял участие в боевых действиях русских войск против польских конфедератов. 23 марта 1799 г. был произведен в чин полковника. В 1808 г. находился на театре военных действий против шведов в Финляндии, а 18 марта 1808 г. произведен в генерал-майоры. С 1808 по 1810 г. являлся комендантом Свеаборгской крепости. В сентябре 1812 г. в составе Финляндского корпуса прибыл к Риге, где был назначен командиром отдельного отряда из двух полков. Сражался с французами под Ригой, Полоцком, Чашниками и Смольней, а затем участвовал в преследовании отступавшего противника до русской границы. За отличия в сражениях 1812 года ему был назначен пенсион ― 1800 руб. в год. В начале января 1813 г. он был уволен в отпуск для излечения болезни сначала в Кенигсберге, затем приехал в Санкт-Петербург, после в Ригу и в Выборг. По выздоровлении в 1814 г. был назначен командовать артиллерией корпуса герцога А. Вюртембергского, а по присоединении этого корпуса к Резервной армии ― артиллерией Резервной армии. Исключен из списков умершим 10 июня 1816 г.

Сообщаемая в документе информация дает возможность выдвинуть вполне реальную гипотезу, объясняющую, почему портрет А. А. Бельгарда отсутствует в Военной галерее Зимнего дворца, хотя для этого имелись все формальные основания. Видимо, уже после смерти генерала военные власти сочли не вполне удобным помещать изображение человека, бывшего даже на короткий период психически нездоровым.

Господину генералу от кавалерии и кавалеру графу Витгенштейну[163] генерал-лейтенанта графа Штейнгеля[164]

Рапорт

Генерал-майор Бельгард, потеряв ум, дошел в сем положении до жалостного человечеству состояния и я принужденным нашел отпустить его с бывшим при нем адъютантом Альбедилем в Кенигсберг для пристроения в заведенный там для таковых дом, ибо при войсках ему в сем виде находиться, или иметь над ним надзор никак невозможно: но надобно доложить Вашему Сиятельству, как особе имеющей особенную доверенность у государя императора, о неоставлении г. Бельгарда милостивым представительством вашим, ибо он служа столь похвально Его Императорскому Величеству оставляет теперь жену и детей в прежнем положении.

Генерал-лейтенант граф Штейнгель

Помета в верху листа: «получ. 14 генваря 813»

Помета на обороте листа: «от 18 генваря за № 21 представлено Его Сиятельству князю Кутузову Смоленскому».

Переписка русских генералов с императором Александром I[165]

Публикуемое прошение на высочайшее имя одного из известных военачальников Е. И. Властова (1769 ― 29.01.1837) проливает свет не только на подробности его биографии и раскрывает механизм принятия российского подданства в начале ХIХ столетия, но и показывает мироощущение иностранцев на русской службе.

Егор Иванович Властов (по-гречески ― Георгий Властос) был, как сказано в его формулярном списке[166], «уроженецем греческим из г. Константинополя». Его подобрали сиротой русские моряки в г. Константинополе во время Первой архипелагской экспедиции русского флота. Затем он воспитывался в греческой гимназии в Санкт-Петербурге ― корпусе чужестранных единоверцев, откуда 18 марта 1790 г. выпущен в военную службу подпоручиком. За годы службы воевал со шведами, с поляками, французами, вновь со шведами. Был ранен и получил досрочно за отличие в боях несколько чинов. С 1806 г. командовал (с 1807 г. ― шеф) 24-м егерским полком. В 1812 г. его полк вошел в состав 1-го Отдельного корпуса генерала П. X. Витгенштейна. Командуя бригадой, храбро сражался в первых боях с французами под Якубовом, Клястицами и Головчицей и за боевые подвиги 18 октября 1812 г. был произведен в чин генерал-майора. Затем назначен начальником авангарда корпуса, штурмовал Полоцк. В Березинской операции русские войска под его командой вынудили сложить оружие французскую дивизию генерала Л. Партуно. В 1813 г. возглавлял егерскую бригаду в битвах с наполеоновскими войсками при Дрездене и Лейпциге. В 1814 г. участвовал в блокаде г. Страсбурга и в сражениях при Бар-сюр-Обе, Фер-Шампенуазе. Отличился во время штурма укреплений Парижа, за что 1 июня 1815 г. был награжден чином генерал-лейтенанта со старшинством от 18 марта 1814 г. Исключен из списков умершим 27 марта 1837 г. Похоронен недалеко от собственной усадьбы Княжево в селе Юрьевском на Уводи Шуйского уезда Владимирской губернии при Георгиевской церкви, им построенной. За время службы имел награды ― российские ордена: Св. Георгия III кл., Св. Владимира 2-й ст., Св. Анны 1-й ст. с алмазами; прусский орден Красного Орла 2-й ст.; золотую шпагу «за храбрость» с алмазами, знак отличия «За XXX лет беспорочной службы».

Документ найден в фонде Инспекторского департамента Военного министерства (РГВИА. Ф. 395. Оп. 66. Д. 949. Л. 1–2). Публикуется в соответствии с пунктуацией оригинала.

Е. И. Властов – императору Александру I

Марта 13 дня, 1819 г. город Ярославль

Всемилостивейший Государь!

Будучи иностранцем, близко тридцати лет без прерывно продолжаю военную службу Твоему могущественному престолу. Честь, непоколебимая верность и пламенное усердие на пользу Империи сопутствовали мне неизменно в сей нити годов. Трем монархам России я жертвовал жизнью и оказывал услуги по мере моих сил и способностей. Родина моя ― Греция, стонет под игом неверных и я не имея ничего ― лишен даже и отечества! Августейший монарх! Приподая к освященным стопам Твоим прошу приобщить меня к числу твоих благоденствующих верноподданных, усугубя изливающиеся щедрости дарованием мне и потомству моему диплома и герба на дворянское Российской империи достоинство, и присовокупя к сей милости, взаимообрав сумму денег ста тысячи рублей на пятьдесят лет без платежа процентов[167] на мое водворение и обеспечение существование моего потомства, которое было бы в состоянии доставлять Твоему престолу и Отечеству образованных и полезных граждан. С мольбами ко Всевышнему о продолжении Твоей для щастия народов неоценимой жизни и с пламенным желанием пролить последнюю каплю крови на пользу Твою и России, просит

Всемилостивейший Государь! Вашего Императорского Величества Верноподданейший Егор Властов, генерал-лейтенант 6-й пехотной дивизии командир

Резолюция: «Было повелено дать диплом на дворянство по положению, в просимой же сумме отказать. 23 марта 1819 г.»

Исследования

Прими награду, атаман! Старинные казачьи награды «За многия и верныя службы»[168]

Система «избирательного» воинского награждения в России возникла в ХVII столетии как продолжение традиций Киевской Руси. Она просуществовала до начала ХIХ в., и столь долгий срок был обусловлен в первую очередь наличием в вооруженных силах государства нескольких казачьих войск, имевших свою ярко выраженную специфику.

История казачества, этого уникального и самобытного «войскового товарищества», насчитывает несколько веков. В ХV – ХVI вв. на Днепре, Дону, Волге, Тереке, Яике возникли самостоятельные казачьи общества, где царил особый дух вольницы, так привлекавший многих русских «беглых» людей. Общественная организация, уклад жизни, культура, фольклор, идеология и поведенческие стереотипы казаков всегда заметно отличались от порядков, заведенных иными жителями Российской империи.

Во все времена казачество являлось универсальным родом войск. Военные специалисты оценивали казачью конницу как лучшую в мире легкую кавалерию, и ее воинская слава окончательно утвердилась на полях сражений в эпоху наполеоновских войн. Умело сражались казаки и в пешем строю. Неоднократно участвовали они во взятии городов. Например, в 1790 г. А. В. Суворов специально сформировал две казачьих колонны, особенно отличившиеся при штурме Измаила. Случалось им держать и оборону городов: так в анналы военной истории вошло знаменитое «Азовское сидение» казаков в 1637–1638 гг. Уже в ХIХ в. прославили себя черноморские пластуны (кубанская пехота), подарившие нашей армии термин «ползать по-пластунски». Прибавим, что в стародавние времена казаки имели собственный флот и в совершенстве владели искусством судовождения. Главной особенностью жизни и быта казачества являлась военная организация с выборными атаманами, основные же решения принимались на общих собраниях станичных и войсковых кругах или радах.

Взаимоотношения казачества и российского самодержавия не всегда складывались гладко. Интересы казачьей вольницы часто не совпадали и шли вразрез с государственными приоритетами и политикой, проводимой Москвой. Нередко на этой почве возникали и серьезные конфликты. Но поскольку казачьи области выполняли очень важную роль пограничных форпостов, то центральное правительство примирялось с их существованием и пыталось эффективно использовать их в своих целях. Одновременно казаки крайне нуждались в постоянной поддержке со стороны северного православного соседа, от которого зависело снабжение продовольствием, оружием, боеприпасами, а также присылка денежного жалования, поэтому в своей борьбе со степняками, горцами и мусульманским миром они вынуждены были опираться на Московское государство. Полное подчинение державной воле почти независимых казачьих братств затянулось на несколько столетий. На этом тернистом пути русские монархи научились проявлять мудрое терпение, смогли привлечь на свою сторону «верных» атаманов и постепенно приручить «старшину» ― термин, обозначавший выделившуюся в обособленную социальную группу верхушку казачества. Собственно, для этих целей и использовались особые персональные награды, соответствовавшие духу и вкусам того времени.

Еще знаменитый «архистратиг казачьей рати» Ермак Тимофеевич за покорение Сибирского ханства получил в виде особого подарка два серебряных панциря с изображением двуглавого орла, кубок и шубу с царского плеча. Это было первое, известное лишь по письменным источникам пожалование. До нашего же времени дошло большое количество казачьих наградных вещей, относящихся к более позднему периоду ― ХVII ― началу ХIХ в. Это серебряные ковши, жалованное оружие, именные и коллективные медали, хранящиеся в Государственном историческом музее, Оружейной палате, Эрмитаже, донских музеях, у частных коллекционеров, а частично и за границей.

* * *

Сношения отдельных казачьих войск с Московским государством с ХVII в. поддерживались почти ежегодной отправкой специальных казачьих посольств, состоявшим из 100–150 человек. Они возглавлялись избранным для этой цели атаманом и назывались Зимовыми станицами, так как отправлялись обыкновенно зимой, а уезжали из русской столицы весной по полой воде. Отряжались такие станицы для получения жалования, хлебного довольствия и огнестрельных припасов для войск. Кроме того, для доставки в Москву пленных, трофеев, царских подарков и для экстренных сообщений несколько раз в год отправлялись Легкие станицы из 10–20 человек. Все прибывавшие станицы принимались с большим почетом и содержались за счет казны. Так, дьяк Посольского приказа Котощихин в своем «Сочинении» времен царя Алексея Михайловича следующим образом описывал приезд станиц с Дона: «А как они, Донские казаки, к Москве прибывают и им честь бывает такова, как нарочитым людям чужеземским». Всем станичникам «при приеме» и «на отпуске» дарились ценные подарки (одежда, ткани, меха), а также деньги и оружие, естественно, с учетом статуса каждого. Более дорогие пожалования вручались атаманам, есаулам и старшинам. Но для атаманов самой желанной наградой с первой половины ХVII столетия становятся серебряные позолоченные ковши с вырезанными на них надписями, содержащими, помимо царского титула, имя награжденного с перечислением его личных заслуг и «верных служб». Ковши изготовлялись московскими мастерами из серебряных ефимков (монет) или ковались из цельного слитка, часто по клеймам можно определить фамилии умельцев. Вес же их изделий разнился от 200 до 500 граммов.

Уже в ХVIII столетии получение ковшей становится не только прерогативой атаманов, но и распространяется на «знатную и разумную старшину с прочими добрых сердец казаками». Но так как старшинские звания в это время превратились в наследственные, а именно из этой среды производился отбор для престижных поездок в столицу, то в атаманских семьях и в семьях их сподвижников сосредотачивалось по нескольку ковшей. Так, у представителей знаменитой донской атаманской династии Фроловых (потомки атамана Фрола Минаева) хранилось более двадцати ковшей. Рекордсменами являлись и сменившие их в бессменном атаманстве (с 1732 по 1772 г.) отец и сын Данила и Степан Ефремовы. Только С. Д. Ефремов не менее одиннадцати раз получал жалованные ковши. Кстати, на аукционе «Сотбис» предполагается в ближайшее время выставить на продажу один из ефремовских ковшей. Даже владение одной этой раритетной наградой после смерти владельца очень скоро становится предметом гордости всего рода. Об этом свидетельствуют старшинские челобитные с просьбой восстановить утраченные ковши после страшного пожара 1744 г. в Черкасске, так как в то время там проживала военно-административная элита Войска Донского.

Как любое посольство, прибывавшие в Москву из станицы приезжали туда не с пустыми руками. Поскольку все казачьи Войска обитали на реках, то в столицу они привозили «презент» ― рыбу и икру. Прецедент был создан Яицким войском при царе Михаиле Федоровиче, когда казаки впервые прибыли кланяться Государю с просьбой принять их под высокую руку и вручили рыбный подарок. Потом так повелось, что казаки и других войск стали возить «презент» к царскому столу. Но лишь в Уральском (бывшем Яицком) войске этот обычай просуществовал до 1917 г. Перед рождеством все Войско организованно выходило на багренье (особый вид зимнего рыболовства). Улов первого дня считался «царским багреньем» и отправлялся на подводах в дар царствовавшему монарху. За привоз «презента» уральские атаманы и получали ковши. Причем самый поздний из известных ковшей был вручен атаману Зимовой станицы Уральского войска Стахею Дмитриевичу Мизинову 1 марта 1821 г. Впоследствии посланцы уральского казачества за рыбный подарок стали получать от царской семьи уже золотые часы, портсигары и другие ценные вещи.

Помимо ковшей казачья верхушка жаловалась и оружием. Известны несколько случаев награждения пищалями («завесными», «винтовыми», «оправными»), богато украшенными костью, перламутром и инкрустациями. Но все же основными пожалованиями в ХVIII столетии для старшины стали сабли. Они изготовлялись на восточный манер из стали или булата с богато орнаментированным эфесом и кожаными (изредка бархатными) ножнами с серебряными накладками и иногда с драгоценными камнями. На клинке, вдоль или поперек, делалась обстоятельная надпись от кого, когда, за что и кому пожалована награда, а нередко помещался царский герб, вензель и даже погрудное изображение монарха. Их стоимость и качество отделки варьировались в зависимости от положения и заслуг владельца.

Сабли жаловались как за отличия на поле брани, так и «за многия и верныя службы» в Москве и Петербурге. Но и в последнем случае воинская доблесть чаще всего принималась во внимание, поскольку Зимовые и Легкие станицы комплектовались из отличившихся в боевых действиях. Многие атаманы и старшины в течение своей службы сумели получить по нескольку сабель. Рекорды и здесь побил все тот же уже упоминавшийся атаман С. Д. Ефремов, которому с 1736 по 1766 г. было вручено семь жалованных сабель. Из других известных донских деятелей ХVIII в. такой награды удостаивались Ф. И. Краснощеков, М. С. Себряков, И. Ф. Платов, а также по нескольку представителей знатных старшинских родов Машлыкиных, Иловайских, Каршиных, Мартыновых, Харитоновых, Грековых, Луковкиных, Кутейниковых и других. Имел богато украшенную жалованную саблю и атаман Волгского казачьего Войска Макар Никитич Персидсков (Персидский), а впоследствии и его сыновья Федор, Андрей и Василий. Они, как и их отец, получили это престижное оружие. Наградные сабли представителей Терского и Уральского (бывшего Яицкого) войск сохранились лишь в нескольких экземплярах. Самое последнее по времени пожалование казачьей саблей было произведено в 1801 г. Этой чести удостоился атаман Зимовой станицы с Дона З. Е. Сычов. Дело в том, что уже при Павле I все казачьи звания и должности были приравнены к соответствующим чинам гусарских полков. Поэтому, получив статус офицеров, выходцы из казачьих регионов стали награждаться за успехи по службе и воинскую доблесть общепринятыми наградами для регулярной армии ― знаками отличия, орденами и георгиевским оружием. В ХIХ столетии продолжали жаловать именными саблями лишь представителей национальных меньшинств Российской империи.

В ХVIII в. для казачества существовали и другие, не менее почетные награды ― серебряные и золотые медали с изображением монарха. Они чеканились на Монетном дворе в Петербурге, причем золотые медали ― в единственном экземпляре как определенный вид персональных пожалований и носились на голубой (Андреевской) и оранжево-черной (Георгиевской) лентах. Эти награды имели в диаметре от 30 до 65 мм и вес от 20 до 50 граммов, а некоторые украшались бриллиантами. Золотых оригиналов сохранилось всего несколько экземпляров, большинство же дошли в копийных оттисках в меди, олове и бронзе.

В 1723 г. впервые казакам были выданы серебряные медали как массовая награда за участие в боевых действиях в войнах Петра I. На одной стороне помещался портрет императора, а на другой ― двуглавый орел со знаком в центре ордена Святого Апостола Андрея Первозванного. В царствование Анны Иоанновны известен случай награждения золотой медалью (причем дважды ― в 1735 и 1738 гг.) бригадира Ф. И. Краснощекова, легендарного военного предводителя донцов. Многие атаманы в это время получали также золотые коронационные медали, украшенные драгоценными камнями. За боевые отличия в Семилетнюю войну сразу девяти донским казачьим полковникам вручили золотые медали (с надписью: «Победителю над пруссаками»), как «особливые знаки для ношения на голубой ленте».

При Екатерине II золотые медали стали чеканиться с ушком и с написанием имени и фамилии награждаемых. Так, впервые именные медали получили четверо донских и один яицкий старшины за участие в походе на Петергоф 28 июня 1762 г. в день восшествия на престол императрицы и свержения с трона ее мужа Петра III. В победный век Екатерины было отчеканено около 100 именных медалей для казачьих военачальников и особенно много в первую очередь для участников двух последних Русско-турецких войн ХVIII в. Самое большое число награжденных пришлось на Войско Донское. Среди них оказались знаменитые казачьи предводители: А. И. и Д. И. Иловайские, В. П. Орлов, Ф. П. Денисов, И. Ф. Платов, отец легендарного «вихорь-атамана» 1812 г. М. И. Платова. Да и сам Матвей Иванович Платов в 1774 г. за сражение на р. Калалахе был удостоен такой же высокой чести. Это стало одним из первых его боевых отличий. Большинство награжденных донцов также принадлежали к элитным старшинским родам Грековых, Иловайских, Денисовых, Сулиных, Мартыновых, Поповых, Яновых, Поздеевых, Луковкиных, Туроверовых, Машлыкиных, Краснощековых, Кутейниковых и других. Сохранились свидетельства о награждениях в тот период золотыми именными медалями как старшин Уральского, Волгского, Терского войск, так и казачьей верхушки Оренбургского и Запорожских войск (в 1771 г. запорожцам раздали 1000 серебряных медалей «за оказанные в Войске заслуги»), а кроме того, Черноморского казачьего войска, образованного в конце ХVIII столетия после ликвидации Запорожской Сечи в 1775 г. Последние казачьи награждения именными золотыми медалями относятся к 1791 г. за участие в Мачинском сражении против турок. После этого медали с упоминанием казачьих фамилий уже не выпускались, хотя награждение золотыми медалями отдельных групп казачьих офицеров некоторое время продолжалось при Александре I и Николае I. Но они уже имели официальное наименование, например: «За храбрость и усердие» (1804 г.), «За храбрость, оказанную в сражении с персиянами» (1804 г.), «За отличия в сражении с кабардинцами» (1805 г.), «За усердие и мужество» (1810 г.), «За заслуги 1813 года».

Все бытовавшие старинные казачьи награды ― ковши, сабли, медали ― соответствовали тогдашнему общественному развитию казачьих общин, имели подписной характер и четко выраженную высокую материальную стоимость. С уравнением старшинских должностей с армейскими чинами и вхождением казачьей элиты в сословие российского дворянства эти награды стали отмирать и заменяться общепринятыми знаками отличия русского офицерства. Но для исследователей эти сохранившиеся до наших дней награды всегда будут являться важнейшими вещественными свидетельствами седой казачьей старины.

«Вихорь-атаман»[169]

От своих чистых сердец Совьем Платову венец.

Из казачьей песни эпохи 1812 года

Так пели на Дону после 1812 г. простые казаки о своем атамане генерале от кавалерии графе Матвее Ивановиче Платове. В ряду громких фамилий, завещанных нам, потомкам, от седой военной старины, особенно выделяется его имя. В народной памяти он оставил заметный след, что наиболее ярко проявилось в воинских песнях и устных преданиях донского казачества.

В «годину бед, в годину славы» ― в 1812 году ― Платов возглавлял казачьи полки русской армии и его фамилия прогремела как в России, так и в Европе. Но до известного каждому школьнику наполеоновского нашествия на Россию, Матвей Иванович прожил интересную и насыщенную боевыми эпизодами, опасностями и невзгодами часть жизни. О знаменитом донце было написано немало книг. Поток литературной продукции о нем начал изливаться еще при его жизни. Колоритная и самобытная фигура донского атамана очень скоро обросла легендами, несколько поколений историков тщательно причесывали и лакировали его образ, так что сегодня очень трудно отделять вымысел от исторической правды. В то же время сохранились и многие весьма противоречивые отзывы современников о Платове. На этом фоне не всегда понятна и остается не выясненной причина сверхпопулярности донского генерала в ту достославную эпоху. Чтобы хоть частично разобраться в этом ― начнем с биографии.

«В победный век Екатерины»: «Герой Очакова и покоренья Крыма»

8 августа 1753 г. в г. Черкасске в семье войскового старшины Ивана Федоровича Платова на свет появился старший сын Матвей. Воспитывался и рос он на Дону. Полученное им образование было весьма скромное, как написал впоследствии один из его биографов: «его школой было поле, университетом ― война». Тихий Дон вдохнул в него жадную до воинских подвигов душу, родители же научили с грехом пополам читать и писать. По тем временам этого вполне хватало, чтобы уже в тринадцать лет поступить на службу в войсковую канцелярию писарем, а в шестнадцать лет получить чин полкового есаула. Так же рано началась и его боевая жизнь. В бурный век Екатерины II молодежи предоставлялось много случаев и возможностей отличиться на поле брани. В 1769 г. началась Русско-турецкая война, и в следующем году Матвей Платов впервые попробовал запах пороха, приняв участия в военных действиях в Крыму. Командуя сотней, он особенно отличился при взятии Перекопской линии и Кинбурна, в девятнадцать лет получил под свое начало донской казачий полк. Очень скоро он смог доказать, что это назначение не было ошибочным. В 1774 г. на кубанской реке Калалах его небольшой отряд оказался окруженным превосходящими силами татар и выдержал семь атак до подхода подкрепления. В самые критические минуты боя молодой казачий командир, до этого отвергнувший все предложения о сдаче в плен, проявил необыкновенное самообладание, воинскую сметливость и показывал подчиненным личный пример своей неустрашимостью. Этот подвиг будущие биографы впоследствии назовут «яркой зарей блистательной славы Платова». Сам же молодой полковник был награжден именной золотой медалью в 30 червонцев для ношения на груди, а реляция об этом деле оказалась напечатанной в «Санкт-Петербургских ведомостях», тогда главной газете государства, его же фамилия открывала список отличившихся. Таким образом о существовании Платова впервые узнала вся Россия.

После окончания войны с турками Платова вместе с полком направили в Поволжье для успокоения края после восстания Е. Пугачева, а затем на Кавказскую линию для содержания кордонных постов и предотвращения набегов чеченцев и лезгин.

Особенно ярко воинские дарования молодой донец проявил во время второй Русско-турецкой войны 1787–1791 гг. За отличия при штурме Очакова и Измаила его наградили престижным орденом Святого Георгия (4-го и 3-го классов). Перед взятием Измаила в 1790 г., на военном совете у А. В. Суворова бригадир Платов, как самый младший в чине из присутствовавших там, первым (по традиции высказывались в порядке возрастания чинов) подал голос о штурме непреступной турецкой крепости. Во время приступа он командовал спешенной казачьей колонной из 10 тысяч человек. Рядом с ним в атаку шли два его родных брата, один из которых был убит, а другой тяжело ранен. Колонна Платова одной из первых под перекрестным артиллерийским огнем достигла и овладела вражескими бастионами. В представлении, подписанным знаменитым Суворовым к награде, говорилось: «Повсюду был он Платов присудствен и подавал пример храбрости».

После измаильского подвига императрица Екатерина Великая пожелала лично познакомиться с доблестным донцом и пригласила его на прием к себе во дворец, где произвела в генерал-майоры. В этом чине он принял участие в Персидском походе 1796 г. в качестве походного атамана казачьих полков и вновь подтвердил свои воинские таланты, отличившись при покорении Дербента, за что был награжден саблей, украшенной алмазами, с надписью «За храбрость».

В ссылке и казематах Петропавловки

Карьера Платова складывалась вполне удачно. С юных лет в разное время он пользовался расположением многих видных военачальников и титулованных сановников ― князя В. М. Долгорукова-Крымского, князя Г. А. Потемкина, братьев графов Зубовых. Не в последнюю очередь благодаря их высокому покровительству, он успешно продвигался по служебной лестнице. Но по мере того как упрочивалось его положение в армии и обществе, увеличивалось и число завистников и конкурентов. После восшествия на престол императора Павла I, Платову в полной мере пришлось испытать на себе царскую немилость.

Героя «времен Очакова и покоренья Крыма» сначала отставили от службы, а затем арестовали и отправили в ссылку в Кострому. Дважды Платов за короткий срок успел посидеть в темных и душных казематах Петропавловской крепости. Но скорый на гнев император в конце своего царствования все-таки простил донского генерала и снял с него опалу. Мало того, назначил безвинно пострадавшего Платова походным атаманом казачьих полков, направленных в 1801 г. на завоевание Индии. Эта экспедиция была прервана лишь внезапной смертью Павла I.

«Была бы булава, будет и голова»

Восшедший на престол император Александр I назначил его донским войсковым атаманом и пожаловал чином генерал-лейтенанта. Новый атаман до 1806 г. активно занимался на Дону исправлением недостатков административного управления и одновременно озаботился перенесением войсковой столицы. В 1805 г. состоялась торжественная закладка ныне существующего Новочеркасска. От мирных забот его отвлекла вспыхнувшая новая война с Наполеоном. В 1807 г. Платов возглавил казачьи полки в русской армии, действовавшей в Пруссии, где, по словам императора Александра I, «донцы превзошли древнюю славу предков своих». Мужество и полководческий дар Матвея Ивановича также оказались отмеченными по достоинству. В награду за умелое руководство он получил несколько орденов, среди которых был и орден Святого Георгия 2-го класса, очень чтимый в среде русского офицерства. Имя Платова и подвиги его казаков было у всех на устах. После заключения Тильзитского мира сам Наполеон захотел увидеть воочию ставшего знаменитостью атамана. По приказанию Александра I он был представлен французскому императору и очаровал его своей ловкой и искусной стрельбой из лука в цель. В разговоре Наполеон живо интересовался казачьей тактикой, и, хотя получил уклончивые ответы, подарил на память Платову украшенную бриллиантами роскошную табакерку с собственным портретом. Вынужденный принять этот столь щедрый подарок, после краткого замечания царя о неуместности отказа, Матвей Иванович, чтобы не оставаться в долгу, передал в руки Наполеону понравившийся ему свой прекрасно отделанный лук, оружие, которым с детства в совершенстве тогда владел каждый донской казак.

С этого эпизода начался рост международной славы и популярности сына донских степей. В том же году у него завязались дружеские отношения с королевской четой Пруссии, они часто стали обмениваться подарками и состояли в постоянной переписке. На полях сражений 1807 г. Платов подружился и с британским представителем в русской армии сэром Робертом Томасом Вильсоном, благожелательные и лестные отзывы которого о казаках и их атамане постоянно публиковались на страницах английской прессы. Но вот к французам и их императору донской вождь так и не смог преодолеть предубеждений. Не верил он и в искренность русско-французского союза. Наполеон для него оставался прежде всего врагом и иноземцем ― «злодей, шельма, Наполеонов король». Мало того, он не стремился скрывать своего отрицательного отношения, несколько раз у него возникали инциденты с французским посланником в Петербурге А. де Коленкуром.

Подписание Тильзитского мира 1807 г. и последующая дружба с Францией вызывали негативную реакцию во многих слоях русского общества. Этот внешнеполитический курс даже породил оппозицию в консервативных рядах высшего общества. По мнению современников, возглавляла недовольных, как не странно, мать царя ― вдовствовавшая императрица Мария Федоровна. Платов как раз был с большим почетом принимаем при ее дворе и часто подолгу гостил в ее резиденции и сиживал за семейным столом. По одной из легенд, в 1809 г. перед отъездом на театр военных действий с турками императрица-мать устроила донскому атаману прощальный обед. По окончании приема Платов встал и в знак благодарности за лестное к его особе внимание несколько раз поклонился. На нем была жалованная сабля за Персидский поход 1796 г., и он случайно задел ей и разбил вдребезги одну из дорогих фарфоровых ваз, стоявших с цветами на полу. Сконфуженный, донской военачальник хотел отскочить, но зацепился за ковер и едва было не упал, если бы сама императрица не поддержала его. Платовская неловкость была подчеркнута снисходительными улыбками окружавших придворных, но и тут Матвей Иванович быстро нашелся, бойко и смело взял и поцеловал руку императрицы со словами: «И в падении моем я возвеличен Вашим Величеством». Затем обернувшись к собравшимся и взмахнув рукой, весело и просто сказал: «Вот пословица та и на деле сбылась: говорят, что если казак чего не возьмет, так разобьет. Первого я не знаю, а последнее и со мною случилось». Так, в ситуации, где любой другой навеки погубил бы свою репутацию, атаман, благодаря своей находчивости, умело обратил неприятное дело в шутку и не только сгладил шероховатости, но и выиграл в общем мнении.

На вершине воинского Олимпа

Положение Платова в высших военных и придворных сферах Российской империи еще более упрочилось после его участия в кампании против турок 1809 г., где он в очередной раз продемонстрировал свое умение руководить крупными соединениями. Причем ему пришлось там командовать уже не только казачьими полками, но и армейскими частями. За доблесть в боях против турок император произвел его в генералы от кавалерии, или как тогда говорили ― в полные генералы.

О Платове к 1812 г. сложилось устойчивое общественное мнение как об удачливом и храбром предводителе казачества, который к тому же являлся простым и очень скромным человеком. Немаловажную роль в создании такой положительной репутации сыграли его постоянные личные контакты и дружеские связи со многими представителями петербургской верхушки. Но чтобы не потеряться среди блеска и лоска высшего света, необходимо было иметь платовскую гибкость и изворотливый ум, казачью наблюдательность и сметку.

Как истинный сын своего времени М. И. Платов откровенно придерживался патриархально-консервативных умонастроений, что было весьма типично для выходца из среды высшего донского слоя, сформировавшегося в победных войнах екатерининского правления. Его мысли и взгляды во многом определялись военно-административным статусом и местом в иерархической структуре Российской империи. Перед ним стояли две главные, не всегда легко согласуемые задачи ― не только верно и не щадя «живота своего» служить государю-императору, но и блюсти интересы Дона, оберегать в первую очередь особые автономные установления Войска от всяких посягательств со стороны центральных властей. Последнее находило полную поддержку у донской элиты.

По своему культурному развитию, мировоззрению, образу жизни атаман был очень близок и понятен казачьим массам, вследствие чего и имел популярность среди донцов. Иногда в некоторых исторических сочинениях Платова изображали как хитрого льстеца перед сильными мира сего, в других ― как высокообразованного генерала, умевшего прельщать своей начитанностью даже ученых мужей. Конечно ни тем, ни другим Платов не был. Как выходец из казачьей среды, он отлично знал быт, нравы и духовные качества своих подчиненных. Бесспорно, атаман обладал хитростью, но имел и более важное для всех казаков качество ― смелость, а главное, умел показать ее. Словом, как написал один из его биографов, ― «это был “тактичный” человек».

По должности, воинскому званию и авторитету в 1812 году Платов, несомненно, являлся главным лидером казачьего генералитета, формировал и определял взгляды этого несколько обособленного сообщества на события и реакцию на конкретных лиц, а также разбирал и регулировал взаимоотношения внутри круга донских военачальников. В генеральской среде конкуренция и повышенное честолюбие всегда были развиты намного сильнее, чем в гражданском обществе (что характерно для любой армии мира). В этом отношении атмосфера воинской жизни казачьего генералитета не представляла никакого исключения. Да и сам атаман в данном случае не являлся «белой вороной». Он в первую очередь очень зорко следил за поведением своих конкурентов и недругов, особенно за представителями кланов Денисовых и Орловых и их родственниками. Даже далекий от донских дел генерал Л. Л. Беннигсен еще в 1807 г. заметил, что Платов «не с лутчей стороны к Денисовой фамилии расположен». Неприязнь к ним небезосновательно возникла у атамана еще во времена его опалы при Павле I.

Тогда пост войскового атамана занимал его конкурент ― генерал от кавалерии Василий Петрович Орлов. Сын последнего ― граф В. В. Орлов-Денисов ― командовал в 1812 г. лейб-гвардии Казачьим полком и, таким образом, находился вне пределов атаманской компетенции. Зато родной брат соперника ― генерал-майор А. П. Орлов, благодаря стараниям атамана, жил в отставке за пределами Дона.

Исходя из традиций ХVIII в., Платов в своих делах старался опираться на лиц, связанных с ним кровно-родственными узами. Так, в 1812 г., помимо двух сыновей и пасынка, к ним можно было причислить генерал-лейтенанта А. Д. Мартынова (брата второй жены), генерал-майоров Т. Д. Грекова (женат на дочери Марии), Д. Е. Грекова (отца Т. Д. Грекова), Д. Е. Кутейникова (племянница замужем за сыном атамана), полковника К. И. Харитонова (женат на дочери Анне). Кроме них, нужно отметить ряд старых сослуживцев, пользовавшихся доверием у Платова: генерал-майоров А. А. Карпова, И. К. Краснова, С. Ф. Балабина. Последний долгое время командовал Атаманским полком, фактически являвшимся личной гвардией донского атамана.

Сам Платов по служебному стажу считался одним из старейших генералов российской армии. Этот факт оказался самым неудобным для многих высших военачальников в 1812 г. В первую очередь для его непосредственного начальника, сравнительно «молодого по чину» военного министра и главнокомандующего 1-й Западной армии М. Б. Барклая де Толли. Он в 1809 г. за отличие в войне против шведов раньше атамана получил звание полного генерала. Тогда это производство, минуя принцип старшинства, вызвало массовое недовольство среди генералитета. Платов также почитал себя обойденным и являлся одним из явных недоброжелателей военного министра. Высокий чин атамана стал одной из причин его временной размолвки с П. И. Багратионом в 1812 г., а затем и прямого конфликта с М. И. Голенищевым-Кутузовым. Сам же Платов часто высказывал недовольство слишком малым количеством вверенных ему полков, так как это не соответствовало его высокому воинскому званию и атаманскому достоинству. Кроме того, у предводителя казачьих полков имелась заветная мечта (им не скрываемая) ― получить графский титул. Из донских генералов в 1812 г. его носил лишь В. В. Орлов-Денисов, унаследовавший таковой после смерти деда. Именно этого не хватало Платову в дополнение к имевшимся регалиям и отличиям (чин полного генерала, атаманская булава, орден Св. Георгия 2-го класса). Его ярко выраженное стремление к получению титула активно использовали в 1812 г. все главнокомандующие армиями (П. И. Багратион, М. Б. Барклай де Толли, М. И. Голенищев-Кутузов), так как это оказался единственный и самый эффективный инструмент воздействия на деятельность атамана.

«В годину бед, в годину славы»

Отечественная война 1812 года принесла Платову славу лихого казачьего предводителя и нарекла «вихорь-атаманом». Но все его великие «деяния» в последующей литературе оказались окутаны легендами и просто вымыслами, а то и прямыми умолчаниями. В ореол беспримерной воинской славы донского вождя плохо вписывались многие факты его взаимоотношений с другими видными военачальниками, также оказавшимися озаренными «вечной памятью двенадцатого года». Поэтому попробуем посмотреть на хорошо известные события 1812 г. с этой точки зрения.

При отступлении русских армий в первые месяцы войны под тяжестью огромного численного превосходства войск Наполеона на долю Платова и его полков первой выпала честь вступить в боевые столкновения с противником и одержать первые блистательные победы при Кареличах, Мире и Романове. Казачий корпус атамана отличился и в боях под Смоленском. В этот период в рядах русской армии возникло недовольство тактикой отступления, проводимой главнокомандующим М. Б. Барклаем де Толли. Груз старых личных обид и предубежденность против иностранцев привели и Платова в ряды военной оппозиции. Причем он не ограничился кулуарной критикой, а при встрече с Барклаем публично сделал весьма резкое заявление: «Видите, на мне одна шинель. Я не надену русский мундир, он для меня позорен». Эта демонстрация чувств мало способствовала взаимопониманию между двумя высшими военачальниками и, вероятно, стала не последней причиной при отстранении атамана от престижного в глазах генералитета командования арьергардом русской армии.

Правда, накануне Бородинского сражения прибыл новый главнокомандующий ― М. И. Кутузов. Но это назначение вряд ли обрадовало Платова. С кампании 1809 г. против турок у атамана с ним не заладились взаимоотношения. Этот факт замалчивался большинством историков. Обычно рисовалась идиллическая картина 1812 года: Платов ― верный сподвижник светлейшего князя Кутузова. Хотя реальное положение дел было совсем иное.

В Бородинском сражении Платову в подчинении из двадцати пяти казачьих полков фактически оставили лишь пять. Его уменьшившийся отряд совместно с 1-м кавалерийским корпусом генерала Ф. П. Уварова в самый драматический момент битвы совершил рейд против левого фланга противника. Причем о результатах этой диверсии историки спорят до сих пор, поскольку Платов и Уваров оказались в числе немногих генералов, не получивших никакой награды в этот день в силу крайне низкой оценки их деятельности главнокомандующим. «Казаки, ― писал он в донесении царю, ― в сей день, так сказать, не действовали». Тень, брошенная М. И. Кутузовым на поведение атамана 26 августа, доставляла затем большие трудности нескольким поколениям биографов, предпочитавшим не замечать или обходить стороной этот неудобный факт. На самом деле, в этом Бородинском эпизоде много противоречий. Именно сам Платов выступил инициатором кавалерийского рейда в тыл противника после проведенной после его приказа разведки местности. Но для выполнения предложенной операции было выделено ничтожно мало сил ― у генералов Платова и Уварова имелось примерно 4,5 тысячи сабель. При отсутствии единого командования и четко поставленного приказа, нельзя было рассчитывать на какие-то сверх эффективные действия. Русская кавалерия в этот день сделала то, что смогла ― в один из самых ключевых моментов сражения она оттянула своими действиями на себя до 15 тысяч солдат армии Наполеона и тем самым отсрочила на 1 час французскую атаку на батарею Раевского. Русское же командование получило передышку для перегруппировки сил. Можно указать и на другой факт, противоречащий тезису о «бездеятельности» казаков. В этот день казаки захватили до 500 пленных. Всего же общая численность французов-пленных в этот день едва ли достигала одной тысячи человек.

Все это заставляет поставить под сомнение версию Кутузова и искать иные объяснения. Тем более что ряд осведомленных современников прямо указывали на давние неудовольствия главнокомандующего и мстительное отношение к Платову. Об этом свидетельствуют и последующие события. Кутузов назначил атамана сразу после Бородино командовать арьергардом и через два дня отстранил с обидной формулировкой «за быстрое отступление». На военный совет в Филях полного генерала М. И. Платова забыли позвать, хотя там присутствовали лица, имевшие чины полковников и генерал-майоров. Уместно вспомнить, что, например, А. В. Суворов под Измаилом в 1790 г. не забыл пригласить на аналогичный совет молодого казачьего бригадира Платова вместе с генерал-майором М. И. Кутузовым. После оставления русскими войсками Москвы, донской атаман был лишен командования казачьими полками, и ему приказали собирать лошадей для кавалерии. Такое поручение для старейшего боевого генерала было явно унизительным.

В период нахождения русской армии под Тарутино, в различных кругах стали усиленно циркулировать слухи о пассивности казаков и о том, что их атаману якобы делались от имени Наполеона предложения о переходе в стан французов. Это явно свидетельствовало, что тучи над Платовым сгущались. Нетрудно было предугадать и следующий шаг Кутузова ― удаление его из армии. Но казачий предводитель оказался не таким уж простодушным генералом-пьяницей, как его изображали в некоторых мемуарах. Даже «неудовольствия» кутузовского штаба он сумел обратить в свою пользу. Помог ему в этом его старый друг по кампании 1807 г. генерал Р. Вильсон, прибывший в Главную квартиру как британский представитель в русской армии. Кутузов не любил англичанина, но вынужден был с ним считаться.

«Брат Вильсон» (платовское выражение), прибыв в армию, застал своего боевого товарища «безо всякой команды и удаленным от тех, кои почитают его равно как отца, так и начальника», а также пребывавшего «чуть ли на пороге смерти от огорчения и обиды». Английский генерал стоял «на одних квартирах» с Платовым, часто у него обедал. Атаман подарил ему скакуна, снабжал вином и провизией с Дона. Новые акции недоброжелателей против Платова неизбежно имели бы уже международный оттенок. В этом случае нетрудно было предугадать негативную реакцию Александра I. Опытный царедворец и мудрый дипломат, Кутузов это отлично понимал. Казачий предводитель оказался под английской защитой и стал недосягаем для новых уколов.

Почувствовал это соотношение сил и сам Платов. Не случайно в этот момент странная эпидемия подкосила казачьих начальников ― все полковые командиры вдруг сказались больными. Эта акция явно смахивала на демонстративную забастовку. Превосходно зная правила закулисных игр, на запрос Главнокомандующего о причинах этого массового заболевания, атаман не столько старался отвести от себя возможные обвинения, сколько давал понять, на каких условиях он готов пойти на мировую, а именно ― возвращение начальствования над казаками. Вот его ответ: «Ваша светлость! Примите истинное мое перед вами оправдание: первое то, что не командую ими, второе, что я по одним слухам знаю, кто в какой части находится. Полки казачьи ко мне не относятся рапортами и никто не дает знать, куда какой полк определен и под чьим командованием я не сведом». Кутузов без труда уяснил скрытый смысл и понял необходимость компромисса.

Посредником между конфликтующими сторонами выступил все тот же Вильсон, о чем недвусмысленно свидетельствовал его дневник. Об этом же он писал в письме к императору: «Князь Кутузов согласился дать генералу Платову соответствующую команду. Мера сия восстановит атаманово здоровье, которое действительно снедалось уязвленным чувством, и я уверен, сие будет иметь для службы Вашего Величества блистательные и полезные следствия». Уже 23 сентября Кутузов гласно заявил в приказе по армии о намерении создать отдельный казачий корпус (10–12 ополченческих донских полков, прибывающих к армии) для действий «на коммуникации неприятельские» и это новое кавалерийское соединение «доверить генералу Платову».

Итак, донской военачальник продемонстрировал незаурядные качества, и показал себя искушенным знатоком и мастером в ведении штабных закулисных игр. Он сумел правильно выбрать ориентиры в сложной ситуации, чтобы изменить ее в свою пользу. В конечном итоге затянувшийся конфликт между двумя высшими генералами был погашен. Впереди атамана и все Войско Донское ожидала на дорогах, тянувшихся к Западу, грядущая воинская слава одних из главных победителей грозного наполеоновского нашествия.

Корпус М. И. Платова оказался сразу же задействованным после обнаружения движения наполеоновской армии к Малоярославцу, а потом принял активное участие в безостановочном преследовании французов до русских границ, где казачьи полки сыграли решающую роль в истреблении иноземного нашествия. Всего за 1812 год казаками Платова было взято в плен около 70 тысяч пленных, захвачено свыше 500 орудий, отбито большое количество трофеев, колоссальный французский обоз (10–15 тысяч повозок) большей частью также попал в руки к ним. Казалось бы, результаты говорили сами за себя. Но Платов за всю кампанию 1812 года удостоился даже не награды, а скорее единственной почести ― его вместе с потомством Александр I возвел в графское достоинство Российской империи. Причем он был пожалован не за боевые отличия, а за сформирование по его приказу донского ополчения в 1812 г. Косвенной наградой для него стала лишь Высочайшая грамота «вернолюбезному» Войску Донскому за казачьи подвиги 1812 года.

«Удивление Европы» – Становление легенды и слава на грядущие века

Правда, в заграничных походах русской армии 18131814 гг. «вихорь-атаман» получил несколько орденов. В этот период, по словам генерала А. П. Ермолова, казаки сделались «удивлением всей Европы». Но лично для Платова пиком признания его заслуг стала поездка в составе свиты Александра I в Англию, где восхищенные британцы осыпали атамана почестями и повышенным вниманием в ущерб другим русским генералам. Город Лондон торжественно поднес ему почетную саблю, богато отделанную бриллиантами, принц-регент подарил свой портрет, часы и табакерку. В честь сухопутного донца назвали один из кораблей английского флота «Граф Платов», а старейший в Европе Оксфордский университет полуграмотному казачьему вождю вручил диплом со званием доктора права. Его собственный портрет (и картина боевого коня атамана, по кличке Леонид) был помещен в галерею Королевского дворца рядом с изображениями знаменитых европейских полководцев наполеоновской эпохи фельдмаршалов А. У. Веллингтона и Г. А. Блюхера.

С 1812 по 1814 г. происходила интенсивная трансформация платовской легенды от бездеятельного «пьяницы» в дни генеральных баталий и почти саботажника до любимого народом непобедимого «вихорь-атамана». Собственно, уже в конце кампании 1812 г. на фоне ошибок некоторых военачальников свое дело выполнили впечатляющие цифры казачьих трофеев и отменно составленные реляции об успехах.

В 1813–1814 гг. многочисленные публикации в русской журналистике создали из Платова уже почти официальный образ одного из самых популярных героев наполеоновских войн. А широкое международное признание и особенно триумфальный прием в Лондоне завершили этот процесс. Старые прегрешения были преданы забвению. Современники их быстро забыли.

Правда, весьма туманные намеки слышались в поздних исторических анекдотах (тогда ― краткие рассказы об истинных случаях). В них выводился образ прямодушного и немного наивного старого воина екатерининской эпохи, не гнушавшегося после кровопролитных сражений споить цымлянским пруссака Блюхера («Люблю Блюхера, славный, приятный человек, одно в нем плохо: не выдерживает»), не церемонившегося на балах даже со знатными иностранцами (отталкиваясь от фамилий, давал им хлесткие прозвища и характеристики), любившего носить белый галстук («Вспотеешь, так можно вымыть»), именовавшего герцогов дюками («дюк поважнее; герцог ни к черту не годится пред дюком»), сознательно до конца дней своих допускавшего ошибку при написании польской столицы («Что тут толковать, она Аршава, а не Варшава; бунтовщики прозвали ее Варшавой»). В то же время знаменитый донской оригинал мог из Лондона в Новочеркасск привести в качестве компаньонки не знавшую ни слова по-русски молодую англичанку («Я скажу тебе, братец, это совсем не для хфизики, а больше для морали. Она добрейшая душа и девка благонравная, а к тому же такая белая и дородная, что ни дать ни взять ярославская баба»). А при знакомстве с Н. М. Карамзиным, «подливая в чашку свою значительную долю рому», проявить ярко выраженную благосклонность к литераторам («Очень рад познакомиться; я всегда любил сочинителей, потому что они все пьяницы»).

В благожелательном тоне «анекдотических» повествований в основном вырисовывался весьма симпатичный и колоритный облик именно «вихорь-атамана», до гроба верного слуги царя и Отечества, честно и до конца выполнившего свой воинский долг, в то же время почти необразованного, но сметливого и находчивого выходца из самых казачьих низов. Этот заслуженно титулованный простак легко и непринужденно общался с сильными мира сего, не зная языков, свободно заводил дружбу с иностранцами, а затем со многими из них состоял в переписке. Созданный по отзывам современников почти былинный типаж бесспорно импонировал читателям. С учетом национальных особенностей российского характера ограниченность в кругозоре и житейские грешки «героя» скорее воспринимались как достоинства, нежели недостатки. Так, платовская легенда (из простого казака в генералы, да аж в графы) получила новый литературно-бытовой импульс и обособилась от научных изысканий (в какой-то степени этот феномен в ХХ в. повторил кинообраз В. И. Чапаева, оторвавшись от реального прототипа). Но, существуя даже в таком обличии на страницах печатных изданий, фигура донского атамана продолжала работать на дальнейшее возвеличивание его прижизненной славы и всего казачества в целом.

Общепризнанный факт, что ни до, ни после Платова, ни один донской казак на Родине и за границей не удостаивался такого количества наград, званий, титулов и отличий. Войсковой атаман, генерал от кавалерии, кавалер ордена Святого Георгия 2-го класса, всех высших российских и многих иностранных орденов, граф Матвей Иванович Платов и до сего дня считается самым знаменитым донцом, и громкой общеевропейской славе он во многом обязан предводительству казачьими полками в 1812 г.

Приложения

Исторические анекдоты про М. И. Платова и А. П. Ермолова, собранные Д. В. Давыдовым

«Генерал Алексей Петрович Ермолов в царствование императора Павла I был сослан в Кострому и долго жил со знаменитым впоследствии Матвеем Ивановичем Платовым, имевшим уже восемь человек детей. Платов, уже украшенный знаками Св. Анны 1-й степени, Владимира 2-й степени, Св. Георгия 3-го класса, был сослан по следующей причине: государь, прогневавшись однажды на генерал-майоров: Трегубова, князя Алексея Ивановича Горчакова и Платова, приказал посадить их на главную дворцовую гауптвахту, где они оставались в течение трех месяцев. Платов видел во время своего ареста следующий сон, который произвел на него сильное впечатление: “Закинув будто бы невод в Неву, он вытащил тяжелый груз; осмотрев его, он нашел свою саблю, которая от действия сырости покрылась большой ржавчиною”. Вскоре после того пришел к нему генерал-адъютант Ратьков (этот самый Ратьков, будучи бедным штаб-офицером, прибыл в Петербург, где узнал случайно один из первых о кончине императрицы; тотчас поскакал с известием о том в Гатчину, но встретив уже на половине дороги императора Павла, поспешил поздравить его с восшествием на престол. Анненская лента, звание генерал-адъютанта и тысяча душ крестьян были наградами его усердия). Ратьков принес, по высочайшему повелению, Платову его саблю, которую Платов вынул из ножен, обтер об мундир свой и воскликнул: “Она еще не заржавела, теперь она меня оправдает…” Ратьков, видя в этом намерение бунтовать казаков против правительства, воспользовался первым встретившимся случаем, чтобы донести о том государю, который приказал сослать Платова в Кострому. Между тем Платов, выхлопотавший себе отпуск, отправился через Москву на Дон, но посланный по высочайшему повелению курьер, нагнав его за Москвой, повез в Кострому».

«Однажды Платов, гуляя вместе с Ермоловым в этом городе, предложил ему после освобождения своего жениться на одной из своих дочерей; он, в случае согласия, обещал назначить его командиром Атаманского полка. Платов изумлявший всех своими практическими сведениями в астрономии, указывал Ермолову на различные звезды небосклона говорил: “Вот эта звезда находится под поворотом Волги к югу; эта ― над Кавказом, куда бы мы с тобой бежали, если бы у меня не было столько детей; вот над этим местом, откуда я еще мальчишкою гонял свиней на ярмарку”».

«Вскоре Платов был прощен и вызван в Петербург. Так как он был доставлен в Петербург весьма поздно вечером, то его, по приказанию Лопухина, свезли на ночь в крепость, где он был посажен рядом с врагом своим графом Денисовым. Так как государь должен был принимать его на другой день, то он, за неимением собственного мундира, надел мундир Денисова, с которого спороли две звезды. Государь был весьма милостив к Платову, получившему приказание следовать чрез Оренбург в Индию».

«Однажды Платов сказал в 1812 г. Ермолову, называвшему Вольцогена wohl-gezogen (c нем. яз. ― хорошо воспитанный): “Пришли ты мне этого скверного немца-педанта; я берусь отправить его в авангардную цепь, откуда он, конечно, не вернется живым”».

«Князь Багратион, имевший всегда большое влияние на Платова, любившего предаваться пьянству, приучил его в 1812 году к некоторому воздержанию от горчишной водки ― надеждой на скорое получение графского достоинства. Платов часто осведомлялся у Ермолова, не привезен ли был в числе бумаг указ о возведении его в графское достоинство. Ермолову долгое время удавалось обманывать Платова, но атаман, потеряв, наконец, потеряв всякую надежду быть графом, стал ужасно пить; он был поэтому выслан из армии в Москву; Кутузов же отправившись в армию, вызвал его опять туда и в октябре того же года доставил ему графский титул».

Из дневника генерала Д. М. Волконского (запись от 3 сентября 1812 г.)

«Горестно всего слышать, что свои мародеры и казаки вокруг армии грабят и убивают людей ― у Платова отнята вся команда, и даже подозревают и войско их в сношениях с неприятелем».

Из письма Ф. В. Ростопчина к Александру I от 21 сентября 1812 г. после разговора с «болтуном и немного пьянюгой» М. И. Платовым

«…я убедился, что это человек опасный, и не следует раздражать его при нынешних обстоятельствах. По неудовольствию Кутузов преследует его, а тот носится с вредными замыслами, говорит, что Бонапарт делал ему и казакам предложения, что при дурном обороте дел он знает как ему поступить».

Из воспоминаний князя С. Г. Волконского о его пребывании в отряде М. И. Платова под Смоленском во время преследования наполеоновских войск

«Тут я при нем пробыл целую ночь и был свидетелем того, что грустно мне передать о нем. Не отнимая заслуг его в эту войну, но многое он упустил невоздержанностью своей. Став на биваке, он приказал себе подать горчишной и, выпив порядочную чупарочку, огруз и заснул. Отрезвившись немного, он велел себе подать другую, опять отрезвившись, велел подать третью, но уже такого размера, что свалился как сноп, и до утра проспал и поэтому пропустил время к распоряжению, дав время французам беспрепятственно продолжать свое отступление и, вступив в Смоленск, захватил только отсталых, между тем, занятие Смоленска по реляциям поставлено как значительный его подвиг».

Из «Характеристики полководцев 1812 года» генерала А. П. Ермолова

«Генерал от кавалерии Платов войск Донских, атаман, при начале кампании находясь при второй армии князя Багратиона, служил с отличием. Войска его во многих случаях имели блистательные успехи, в затруднительных обстоятельствах облегчали отступление армии. Соединяясь с первой армией, в которой малое число утомленной кавалерии с трудом удерживало стремление преследующего неприятеля, атаман был встречен с восхищением.

Во время пребывания армии в Смоленске неприятель на некоторое время остановил свои действия. Армия после продолжительного отступления не смогла верить своему отдохновению, и причины оного были отнесены на счет бдительности Платова, начальствовавшего тогда передовыми войсками. Услуги его почтены были чрезвычайными. Багратион умел держать Платова в повиновении, умел возбудить его честолюбие и показал ему в виду возможность приобрести титул графа ― и Платов делал все то, что мог. Барклай де Толли с ледовитостью своею охладил Платова. Не слыша обещаний сделать его графом, Платов перестал служить, войска его предались распутствам и грабежам, рассеялись сонмищами, шайками разбойников и опустошили земли от Смоленска до Москвы. Казаки приносили менее пользы, нежели вреда. Прибыл к армии Кутузов. (Он) не имел твердости заставить Платова исполнять свою должность, не смел решительно взыскивать за упущения, мстил за прежние ему неудовольствия и мстил низким и тайным образом. Платов сказался больным, отклонил лучших чиновников Войска Донского и казаки вообще ничего не делали. Кутузов усмотрел необходимость обратить Платова к деятельности.

При отступлении неприятеля от Москвы Платов получил особый отряд. В состав его заступили прибывшие с Дона свежие полки, и он появился ужасным неприятелю. С сего времени научилась знаменитость казаков и тот шум о славе их, который разнесся по всей Европе.

Хитрый Платов ловким образом воспользовался бегством и слабостью неприятеля. Все успехи он приобрел малыми пожертвованиями: действуя отдельно, без участия прочих войск, не имея беспокойных свидетелей. Окружавшие его чиновники щедро награждены были за разглашения, с пользою его согласующиеся. Ничто не останавливало бегства неприятеля, преодоление препятствий приобреталось гибелью тысяч несчастных, и Платов по следам их, как вихрь, пронесся к границам. Кампанию 1812 г. Платов окончил с блеском и славою: дано достоинство графа, даны разные почести. Войска Донского уважены заслуги, и казаки сделались удивлением Европы. Рассуждая беспристрастно, надобно удивиться, как малыми напряжениями, как слабыми усилиями приобретена сия слава, и легко весьма постигнуть, как не трудно было принести большие степени пользы».

Из письма императрицы Елизаветы Алексеевны М. И. Платову от 23 мая 1814 г. по случаю окончания военных действий

«…знаменитое Войско Донское, имея в вас опытного и неустрашимого вождя, было одним из тех сильных орудий, кои надолго утвердили покой и благоденствие Европы, а славу России навсегда Моля Всемогущего, да сохранит в вас на многия лета истинного и полезного сына ея, а Государю не меньше преданного слугу как и достойного начальника верному и по заслугам отличному Войску Донскому».

Из письма М. Б. Барклай де Толли М. И. Платову от 24 июня 1814 г. по случаю окончания военных действий

«…не было не единого случая, где бы Герои Донские не блеснули и подвигами военными и подвигами патриотическими, не было битвы, где бы они не восторжествовали, не было трудов, которых бы они не преодолели, не было нужд, которых бы они не перенесли…. прошу искреннее излияние чувствований моих принять, как залог особенного к заслугам Донских воинов уважения всей армии <…> Пусть признательность сия будет так же несумненным доказательством и отличного моего к вам почтения».

Из грамоты «вернолюбезному» Войску Донскому императора Александра I от 13 апреля 1813 г.

«Мужественная и неутомимая бдительность войскового атамана графа Платова, також и сподвизавшихся с ним всех войска сего храбрых Генералов, Офицеров и всех вообще Донских Урядников и Казаков, много способствовали к преодолению великих сил неприятельских и к одержанию над ними полных и знаменитых побед».

Казачья песня «Платов во время битвы»

Про Платова-казака

Прошла слава хороша:

За его храбры дела

Будем помнить навсегда.

От своих чистых сердец

Совьем Платову венец.

Головушку обовьем,

Громко песню запоем,

Громко песню запоем,

Мы в армеюшке живем:

Никакой нужды не знаем,

Французика поджидаем.

Как не пыль в поле пылит,

Лес, дубравушка шумит,

То по горке, по горе

Платов скачет на коне.

Он поближе подскакал,

Речь хорошую сказал:

«Враг сидит уж в западне

В нашей матушке Москве».

Дуван и «Вихорь-атаман»[170]

В кампанию 1812 года казачьи формирования Российской императорской армии сыграли огромную роль. Их действия очень высоко оценивали подавляющее число авторов, писавших на эту тему. Успехи казачьих полков, численность которых не превышала 30 тысяч человек в 1812 г., действительно, можно назвать блистательными, и они производили впечатления на любого исследователя. На счет казаков оказались записанными 30 французских знамен и штандартов, 500–548 артиллерийских орудий, от 50 до 70 тысяч пленных. Это не считая многочисленных трофеев, представленных русскому командованию, Но, кроме того, в руки казаков попала огромная добыча, не включенная в официальные рапорты. В первую очередь это различные ценности, вывезенные наполеоновскими войсками из оставленной русскими Москвы, а также другое имущество, не имевшее военного значения. Строго говоря, все казачьи части не входили тогда в состав регулярных войск (считались иррегулярными) и на них не распространялась вся строгость воинских армейских уставов, а высшее начальство закрывало глаза на многие их действия, иногда весьма неприглядные.

Российская историческая наука, как дореволюционная, так и советская, старалась не замечать многие «неудобные моменты» в 1812 г. Например, в самых разнообразных источниках оказались зафиксированными многочисленные факты грабежа и мародерства не только французских, но и русских воинов. Такого рода «грехи» современники, не без основания, часто приписывали в первую очередь казакам.

Попробуем рассмотреть данное негативное явление в боевой практике 1812 г. Для этого обратимся к предыстории этого малоисследованного вопроса. В стародавние времена, когда походы «за зипунами» и «ясырем» (военной добычей) являлись одним из важнейших и главных источников существования воинственных жителей Тихого Дона, у казаков вся военная добыча называлась особым общим термином «дуван». Причем все добытое в бою у противника (имущество и пленные) считалось коллективной собственностью всех участников похода. Захваченное добро складывалось в общий котел и передавалось на хранение в походную войсковую казну. Лишь по окончании похода казаки собирались вместе «дуван дуванить» ― производить дележ доставшихся трофеев. Доля каждого зависела от отличия и степени личного участия в боях, а также в расчет бралось пребывание на выборной войсковой должности во время похода. Пай погибших получали родственники. Часть добычи жертвовалась в православные монастыри и церкви (в частности, на помин души усопших), туда же отдавались для переплавки на колокола разбитые трофейные пушки «супостатов» (на память о победах донцов). Существовало и нерушимое жесткое правило: «Без атамана дуван не дуванят». Вероятно, именно он предлагал на общий суд участников похода принципы и правила дележа и выделял особо отличившихся на поле брани. Естественно, пай самого предводителя был в несколько раз больше доли рядовых казаков. Повышенное вознаграждение также ожидало походного есаула, как помощника атамана, и других выборных донских начальников.

Эти уходящие глубокими корнями в седую донскую старину почти былинные правила просуществовали в воинской практике иррегулярных соединений Российской империи довольно долго. Официально их отменили лишь во времена жесткого правления Николая I, но сам «дуванный» дух среди казачества вряд ли можно было искоренить в одночасье даже на основании выхода самого строгого запретительного регламента. Это вполне объяснимо, так как вольные казачьи общины, сформировавшиеся и постоянно находившиеся в ожесточенных схватках со своими степными соседями, переняли от них многие «варварские» и «азиатские» обычаи ведения военных действий. А как известно, период «варварства» проходят в своем развитии любые человеческие сообщества и народы, не исключая даже тех, которые сегодня являются образцами цивилизованности.

К 1812 г. стародавние «дуванные» традиции казачества, вероятнее всего, уже значительно видоизменились из-за возросшей численности и усложнения войсковой структуры (десяток, сотня, полк, бригада, отдельный корпус). Например, каждый десяток в сотне вел уже свое хозяйство и возил продовольствие и имущество в отдельных от остальных сумах (отсюда у казаков возник новый термин «односум», то есть сослуживец). Видимо, уже тогда вся военная добыча, при сохранении незыблемости устоявшегося принципа коллективизма, собиралась воедино на уровне десятка или сотни, а затем какая-то часть выделялась в вышестоящие войсковые инстанции для распределения среди непосредственных казачьих начальников. Все подробности и пропорции дележа захваченной добычи выяснить трудно за неимением надежных источников, но бесспорных доказательств того, что такая система функционировала во время войн, достаточно. Поскольку этот процесс не афишировался и происходил скрытно от любопытных российских глаз (во многом противореча имевшимся юридическим постановлениям империи) и регламентировался укоренившимися в массовом сознании неписанными нормами казачьего обычного права, то остались лишь глухие упоминания и косвенные свидетельства о стойкой живучести законов «дувана» на театрах военных действий.

Не только в ХVIII в., но и в начале ХIХ столетия высшие лица в российской бюрократической иерархии не порицали и не считали зазорной практику захвата военной добычи казаками, мирились или просто закрывали глаза на эту проблему. Иногда же использовали в своих целях, играя на корыстных интересах казачества. Так, в 1801 г. император Павел I, посылая своих донских подданных в экспедицию на завоевание английского Индостана, недвусмысленно обещал атаману В. П. Орлову в награду Войску Донскому за предстоящие лишения и подвиги «все богатство Индии». Генерал от инфантерии князь П. И. Багратион в 1809 г., руководя русскими частями в Молдавии на театре военных действий против турок, в своем приказе по армии, обращаясь к российским воинским чинам разных рангов, подтверждал, во избежание каких-либо конфликтов, устоявшееся и апробированное на практике правило: «Более половины (добычи) никогда от войск казачьих не требовать и не брать».

Сохранились на этот счет многие свидетельства современников, правда они, исходя из общепринятых тогда общеевропейских представлений, квалифицировали действия казаков, как грабеж. Весьма примечательны в этом отношении мемуары графа А. Ф. Ланжерона, в которых он вспоминал поведение в Молдавии казачьих полков и их командиров в 1809 г.: «…ради грабежа наши легкие войска уменьшались почти наполовину. Каждый начальник посылал от своего полка целые отряды на Дон с награбленным добром». Можно также привести нестандартную характеристику, составленную до начала кампании 1812 г. французским разведчиком капитаном де Лонгрю на казачьего генерал-майора П. М. Грекова: «Человек очень храбрый, очень предприимчивый, руководит обыкновенно опасными экспедициями авангарда… Грабитель». Такая «громкая» слава о казачьих командирах в то время очень быстро докатилась и до берегов Сены. Не случайно, даже Наполеон спросил в 1810 г. у пребывавшего в Париже царского флигель-адъютанта полковника А. И. Чернышева: «Много ли грабили в Турции наши генералы?» Получив, вполне естественно, отрицательный ответ от русского офицера, французский император примирительно заявил, что он все-таки не отваживался бы отвечать «за начальников нашего авангарда и за наших полковников-казаков».

Среди многочисленных воспоминаний об эпохе 1812 года также можно найти упоминания о казачьих грабежах и даже о причастности к ним высших казачьих начальников, включая легендарного донского атамана М. И. Платова. Так, генерал А. П. Ермолов, характеризуя ситуацию после оставления русскими армиями Смоленска, писал: «Платов перестал служить, войска его предались распутствам и грабежам, рассеялись сонмищами, шайками разбойников и опустошили землю от Смоленска до Москвы. Казаки приносили менее пользы, нежели вреда». Другой, не менее осведомленный очевидец, адъютант главнокомандующего М. И. Кутузова А. И. Михайловский-Данилевский, даже попытался уточнить некоторые детали: «…меня уверяли достоверные люди, что Платов посылал на свой счет грабить деревни и села, и отправлял на Дон несколько обозов с похищенными таким образом вещами». Слухи о распространении мародерства в армии достигли Петербурга и обеспокоенный Александр I прислал листы с особой формой присяги (клятву не покидать воинские ряды, не обижать обывателей, не грабить), а кроме того, предложил М. И. Кутузову принять целый комплекс строгих мер и объявить войскам по этому поводу императорский приказ.

Среди редких работ, в которых эти вопросы так или иначе рассматривались, мы смогли отыскать всего одно упоминание о случае расстрела в 1812 г. казака за грабеж. Видимо, даже воинской полиции не удавалось поймать с поличным лихих степных наездников, или же начальство смотрело сквозь пальцы на эти факты.

В 1812 г. казаки официально получали, находясь в походе, жалованье и фуражное довольствие, но на практике деньги нередко присваивались полковыми командирами. Кроме того, при отсутствии централизованного снабжения, казаки зачастую были предоставлены сами себе и, заботясь о пропитании, недостаток в продуктах и фураже восполняли прямыми поборами с населения, что проявлялось и в крайних формах. Среди казаков бытовал и негласный обычай, согласно которому в военных условиях было допустимо любое поведение. Да и командование полагало, что на войне казак сам себя всегда прокормит, поэтому и нет нужды заботиться о его пропитании. Особенности иррегулярных войск хорошо представлял себе и главнокомандующий М. И. Кутузов. Так, в связи с окончанием кампании 1812 г. и переносом военных действий за русскую границу, он писал атаману М. И. Платову: «По вступлению в край Прусский прошу Ваше сиятельство предписать, под опасением строжайшего взыскания, всем в команде вашей находящихся казакам, отнюдь не грабить, и вообще никаких не причинять обид, ибо в противном случае сие не только сообразно будет с видами моими, но и совершенно противно воле государя императора». Надо сказать, что ссылка на возможное Высочайшее неудовольствие привела к желаемым результатам. В заграничных походах случаи мародерства среди казаков стали крайне редкими. Но, во избежание лишних соблазнов, иррегулярные войска не ставились на постой в дома иностранных обывателей, даже в городах они ночевали под открытым небом на биваках, что и запечатлели многие европейские художники, рисовавшие казаков в тот период.

В практике 1812 г. было очень трудно определить случаи мародерства, особенно на заключительном этапе кампании, когда в основном в руки казаков попал колоссальный обоз наполеоновской армии (10–15 тысяч повозок) с награбленным в Москве имуществом. Стало практически невозможно отличать отбитые у противника вещи от награбленных. К чести иррегулярных начальников надо отметить, что они не допускали ни малейшего отягощения захваченным имуществом даже вьючных лошадей и строго за этим следили (иногда отдавали и приказ сжечь взятую добычу). Казаки оставляли у себя лишь деньги и часы (они особенно ценились), все остальное очень быстро старались продать маркитантам или местным жителям. В период непродолжительных остановок или сразу после боя у мест стоянки войск стихийно возникали импровизированные рынки, где казаки играли (в качестве продавцов) не последнюю роль. В частности, мемуаристы упоминают о возникновении особенно больших торгов под Тарутино, в освобожденной от французов Москве, в лагере корпуса генерала Ф. Ф. Винцингероде. Любопытные воспоминания о такой торговле оставил А. Х. Бенкендорф: «…мой лагерь походил на воровской притон… Золото и серебро в этом лагере обращалось в таком изобилии, что казаки, которые могли только в подушки седел прятать свое богатство, платили тройную и более стоимость при размене их на ассигнации».

Он также писал о том, что «вся добыча, взятая в Москве, досталась казакам». Наглядный пример казачьей психологии, ориентированной на добычу, привел в своих записках князь С. Г. Волконский. В его отряд после труднейшего перехода пришла весть о том, что в нескольких часах пути находится французский обоз с казной Наполеона. «Захватить бы его, ― вспоминал он, ― было славное дело, но полагал, что по усталости лошадей и людей двинуться туда было бы им не по силам. Собрал отряд и объявил им, что там будет хорошая пожива. Слово “казна” имело магическое действие на моих казаков. “Ведите нас туда, ― в одно слово от всех”. Но отряд прибыл к месту с опозданием ― обоз уже далеко ушел. Все его подчиненные переживали неудачу, сам же С. Г. Волконский оказался рад такому обороту, ибо “с кошельком полным худ был казак в бою”».

В источниках встречаются прямые свидетельства того, что при разделе добычи в 1812 г. действовали «дуванные» правила. Так, полк М. Г. Власова отбил у противника в 1812 г. золота на два с половиной миллиона рублей и все современники высказывали уверенность, что полковой командир получил значительный капитал и стал весьма состоятельным человеком. В дневнике и письмах за 1812 г. британского представителя в русской армии генерала Р. Вильсона несколько раз появлялись упоминания как об общих суммах на полк, так и о денежных паях, достававшихся каждому воину. Например, в одном из писем от 4 октября 1812 г. есть следующая запись: «Казаки теперь будут иметь много случаев приобрести большую добычу. В одном полку досталось более, нежели по 100 ф. ст. (фунтов стерлингов) на человека; но один из татарских полков приобрел большое доверие, представив в распоряжение атамана знатное количества серебра и золота, награбленного неприятелем в церквах и переплавленного». Осталось правда абсолютно неясным, как в переплавленном металле татары (мусульмане или буддисты?) определили его церковную принадлежность. Р. Вильсон сделал запись со слов Платова, это была как бы его официальная версия. Мы же можем предположить, что этот дар и являлся атаманским паем в добыче.

В источниках немало упоминаний о захвате казачьими полками церковного имущества (например, полками генералов Д. Е. Кутейникова, В. В. Орлова-Денисова и др.). Из всей добычи именно церковная утварь привлекала в первую очередь взоры казачьих военачальников. Очень интересный эпизод о таком увлечении генерал-майора И. Д. Иловайского (командовал отрядом, освободившим Москву) рассказывал в своих записках С. Г. Волконский: «Иван Дмитриевич Иловайский с попечительным вниманием рассматривал отбиваемые обозы у французов, которые без исключения препровождались к нему на личный осмотр… Все вносилось на личное его обозрение, и как церковная утварь и образа в ризах были главною добычею, увозимой французами, то на них более обращал внимание Иловайский и делил все это на два отдела: что побогаче, в один, что победнее, в другой. Эта сортировка Бенкендорфу и мне показалась странным действием, и Александр Христофорович спросил его: “Зачем этот дележ? Ведь все это следует отдать духовному начальству как вещи, ограбленные из церквей московских и следующие обратно в оные”. Но на это Иловайский отвечал: “Нельзя, батюшка, я дал обет, что все, что побогаче, если бог сподобит меня к занятию от вражеских рук Москвы, все ценное, доставшиеся моим казакам, отправлять в храм божий на Дон, а данный завет надо свято исполнить, чтоб не разгневать бога”. Попало ли все это в церкви на Дон или в кладовые Иловайского, мне неизвестно, но что верно, что ни убеждения Бенкендорфа, ни мои увещевания не отклонили Иловайского в принятом им распорядительном решении».

Даже если мемуарист исказил кое-какие детали, или что-либо преувеличил, очевидно главное: для донских генералов, в силу разных причин, именно отбитые церковные ценности являлись самой приоритетной добычей. И с материальных позиций, и с точки зрения давних и устоявшихся традиций жертвования казаками, возвращавшихся после удачных походов, в пользу Православной церкви. Примечательно, что до недавнего времени организовывались несколько экспедиций для поисков «кладов» Наполеона (в том числе золото и серебро московских церквей), якобы при отступлении из России тайно зарытых или сброшенных в водоемы. Поиски предпринимались в разных местах на пути от Москвы до Березины, все безрезультатно. Могу только предположить, что все ценности попали к казакам. А у них не было привычки и особой охоты докладывать по инстанциям о таких находках. Русские военачальники, из-за особых отношений с казачьими командирами, в силу их автономного положения, не горели желанием требовать от них отчета. Сегодня, из-за отсутствия под рукой достоверных источников, не имеет смысла подробно разбираться в том, куда, кому и в каком количестве попало, захваченное у французов церковное серебро (и не обратил ли кто это имущество в свою пользу?). Но по воле судьбы этот вопрос оказался тесно связанным с награждением казачьих начальников за их боевые действия во второй период кампании 1812 г.

Потрясающие результаты преследования наполеоновской армии при ее отступлении из российских пределов в самом конце 1812 г. как бы говорили сами за себя. Вполне очевидной казалась бы и роль иррегулярных войск, захвативших большую часть трофеев и пленных в этот решающий период. Донским военачальникам только и оставалось, что дожидаться потока наград и отличий за достигнутые успехи. Но в русских высших военных сферах продолжали испытывать сомнения в действенности этой конницы. Безусловно, здесь проявлялись элементы зависти и пренебрежения со стороны армейского командного состава, но самый заметный отпечаток на господствующее отношение накладывало негативное мнение о казаках, сложившееся после Бородинского сражения. По мнению Кутузова, казаки «так сказать, не действовали». Но особо большие претензии у главнокомандующего имелись к казачьему предводителю М. И. Платову. Он оказался одним из немногих генералов, не получивших никакой награды за Бородино, а после на месяц был отрешен от командования казаками. Лишь благодаря приезду в армию своего старого боевого друга английского генерала Р. Вильсона, Кутузов был вынужден помириться с донским атаманом и вверить под его начало отдельный казачий корпус.

Моментально изменить уже полученную репутацию Платову было трудно из-за плохих личных взаимоотношений с Кутузовым. Сам атаман понимал, что у главнокомандующего и его ближайшего окружения он все еще продолжал оставаться «не на хорошем счету». Примечательно, например, что он, дабы лишний раз «не дразнить гусей», так и не отослал наградное представление на свой корпус за бородинский рейд. Но чуть позднее хитроумный Платов попытался коренным образом изменить ситуацию. Он решил перенести вопрос о результативности и действенности своих войск из чисто военной плоскости (где определяющим фактором являлись генеральские взаимоотношения) в практическую сферу общественной жизни, а именно: на поприще религиозной филантропии и христианского благочестия.

С этой целью был предпринят хорошо рассчитанный и эффектный ход, имевший важные последствия. По его приказу из отбитых у противника в конце 1812 г. драгоценностей отобрали церковную утварь (священные сосуды, оклады с образов, священнические ризы и т. д.). Собранные ценности потянули на сорок пудов серебра.

18 декабря 1812 г. этот важнейший груз в семи мешках и девяти слитках был отправлен в главную квартиру русской армии. В сопроводительном письме Платов убедительно просил главнокомандующего употребить присланное серебро на отделку Казанского собора в Петербурге (хотя французами они были изъяты из московских церквей) с надписью: «От усердного приношения Войска Донского». Эта идея (а первоначально она как раз исходила от светлейшего князя Смоленского, ловкий атаман же решил ее активно эксплуатировать), как потом показала завязавшаяся оживленная переписка двух военачальников, нашла со стороны Кутузова полнейшую поддержку и искреннее понимание. «Ваше мужество, ― писал главный российский военный вождь Платову, ― дает мне способ исполнить мою клятву: пускай победа украсит Святыню, и Святыня возвеличит победу!» Он же посоветовал обратить серебро на изображение не двенадцати апостолов, как первоначально предлагал донской атаман, а четырех Евангелистов, на что тотчас было получено согласие. Этот удачный ход не только примирил двух генералов (за выполнение клятвы главнокомандующий оказался в благодарном долгу у Платова). «Подвиг благочестия казаков», как потом стали именовать в дореволюционной историографии акт пожертвования донцов, очень быстро создал чрезвычайно благоприятное общественное мнение о действиях иррегулярных войск и отодвинул на второй план былые прегрешения (о них стало не принято вспоминать). Когда же в высших государственных и военных сферах уже никто не мог сказать, что казаки бездействовали (при наглядной демонстрации успехов), можно было требовать наград. Как только Платов почувствовал ответный резонанс от предпринятой выигрышной акции, он не замедлил 19 февраля 1813 г. представить главнокомандующему подробнейший рапорт о действиях своих войск от Малоярославца до Данцига. Не забывая собственных заслуг, атаман в лучших традициях жанра реляций описал в самом выгодном свете поступки зятя Кутузова полковника князя Н. Д. Кудашева, а также близкого к светлейшему полковника П. С. Кайсарова, специально приставленному к казачьему корпусу на период преследования противника. Все формальности и тонкости военной наградной науки были четко соблюдены и учтены.

Именно на основании этого представления большинство казачьих начальников, упомянутых в тексте рапорта, получили ордена, но не за отдельные дела и бои, а в целом ― «за изгнание неприятеля из пределов России». Правда, Платов, с блеском проявив качества тонкого и расчетливого политика, дополнительного для себя вознаграждения за преследование французов так и не получил. Косвенной наградой для него стала лишь Высочайшая грамота «вернолюбезному» Войску Донскому за казачьи отличия в 1812 г.

Эпоха двух императоров: великий полководец и великий дипломат[171]

Ход мировой истории в первой четверти ХIХ в. во многом определяли события, происходившие на европейском континенте. Этот важный временной отрезок в четверть столетия принято именовать по-разному: эпоха наполеоновских войн или наполеоновская эпоха; эпоха коалиций; эпоха Отечественной войны 1812 г.; эпоха конгрессов. Без всякого сомнения, это был, в силу значимости событий и брожения общественных идей, переломный момент в истории человечества, поскольку именно в этот период глобальных конфликтов великих европейских государств определялась судьба будущего мироустройства. Она решалась как на полях сражений, так и в ходе закулисных дипломатических переговоров.

Чрезмерная милитаризация пронизала все сферы жизни общества и государства и России, и Франции. На авансцене политической истории появился ряд ярких образцов для подражания в духе романтизма, царил настоящий культ «героев», в сознании современников и потомков эта эпопея борьбы европейских гигантов прочно ассоциировалась с именами людей, возглавлявших и определявших главные направления значимых событий. В центре исторической драмы начала ХIХ столетия, несомненно, оказались два человека, имена которых олицетворяли эту бурную эпоху ― французский император и великий полководец Наполеон Бонапарт и российский монарх Александр I, получивший после окончания казавшихся бесконечными кровавых войн, титул Благословенный. Именно эти два исторических персонажа оказались столпами европейской и мировой политики начала ХIХ столетия.

И Наполеон, и Александр I стояли во главе великих держав, диктовавших и определявших ритм эпохальных событий. От личной воли и действий этих двух властелинов во многом зависели судьбы народов мира, хотя они оба, как никто, умели подчинять свои личные амбиции политической целесообразности и государственным интересам. Каждый из них в свое время играл роль «Агамемнона Европы» ― «царя царей». В 1805–1807 гг., казалось бы, непримиримые соперники и конкуренты в европейской политической жизни, стремившиеся доказать свое имперское превосходство на международной арене силой оружия; с 1807 по 1811 г. ― союзники и «братья» (по принятому тогда среди монархов обращению друг к другу), едва не породнившиеся между собой; а впоследствии ― заклятые враги, поочередно совершавшие «визиты» в столицы государств противника во главе своих вооруженных подданных.

Современники и потомки, при всей полярности мнений, очень высоко оценивали масштабы их личностей. Справедливости ради следует отметить ― планка оценок Наполеона в общественном сознании всегда была выше: «величайший полководец в мировой истории», «административный и государственный гений». В отношении же Александра I ― больше споров. Акцент обычно делался на загадочности и противоречивости его фигуры, а для характеристики приводилось звучавшее актуально во все времена высказывание П. А. Вяземского: «Сфинкс, не разгаданный до гроба, о нем и ныне спорят вновь». Но в историческом контексте своей эпохи это были антиподы. Каждый из императоров являл два противоположных начала, что во многом было обусловлено как разницей в происхождении и воспитании, так и разным способом прихода к власти. И Наполеона, и Александра I необходимо рассматривать как закономерный результат определенных социальных обстоятельств. Можно, конечно, найти и ряд схожих моментов, объединявших обоих.

Во времена их юности в воздухе витал дух перемен. Как личности, оба сформировались под воздействием идей просветительства, повлиявших на их мировоззрение, но позже под давлением жизненных обстоятельств взгляды обоих изменились. Если рассматривать образ мыслей молодого Наполеона, то, бесспорно, он начинал как крайний радикал. Затем проделал путь весьма характерный для послереволюционной Франции. Из ярого и убежденного якобинца он превратился в императора всех французов, озабоченного лишь сохранением и упрочением своей неограниченной власти, поскольку она не была освящена старыми феодальными традициями и враждебно воспринималась его противниками. Александр I, получивший в юности в процессе воспитания хороший теоретический заряд передовых и даже республиканских идей, без всякого сомнения, в юности числился либералом, но к концу жизни, после столкновения с реальной действительностью, его либерализм пошел на спад. Большинство его биографов считали, что в последний период своего царствования он скатился в лагерь реакции.

Как отмечали современники, оба императора, каждый на свой лад, обладали магнетической силой воздействия на окружающих: Наполеон, помимо умения мгновенно подчинять себе любого, самого отчаянного и храброго генерала, только своим появлением во время сражения мог зажечь и поднять в бой солдатские массы. Даже знаменитый противник французского императора английский полководец А. У. Веллингтон заметил, что «его присутствие на поле брани создавало перевес в 40 000 человек». Александр I также обладал редким даром (унаследованным от Екатерины II) обольщения людей из своего окружения («сущий прельститель»), особенно женщин. По мнению историка М. А. Корфа, он «в высшей степени умел покорять себе умы и проникать в души других». Без всякого сомнения, оба имели незаурядные актерские способности, причем русский царь в этом искусстве, видимо, на голову превосходил своего партнера по политике: чего только стоило его знаменитое умение пускать слезу в нужный момент. Недаром Наполеон, реально отдавая себе отчет, что игру на политической сцене с ним вел высочайший мастер, назвал как-то Александра I «северным Тальма». В целом оба умело использовали крайне необходимый для любого венценосного властителя арсенал средств (врожденных или благоприобретенных) и имели многие достоинства и недостатки, присущих большинству высших государственных деятелей.

Помимо общих и сближающих моментов, существовали разительные отличия даже во внешне казалось бы схожих обстоятельствах. Например, оба почти одновременно получили в свои руки верховную власть фактически в результате государственных заговоров. Но во Франции и в России причины и ход событий резко отличались друг от друга. По иному оказались распределенными и роли, выпавшие на долю генерала Наполеона Бонапарта и наследника российского престола великого князя Александра Павловича, а также степень их участия в происходившем.

Наполеон, дитя и наследник Великой французской революции, был обязан ей всем: как временными невзгодами, так и феноменально удачной карьерой. Он пришел к власти на волне общественной усталости от революционных ужасов и потрясений, разочарования в провозглашенных идеалах, а также благодаря жажде порядка и спокойствия в самых разных общественных слоях. Молодой генерал эффективно использовал сложившуюся благоприятную ситуацию и, действуя решительно, взял в 1799 году власть в свои руки в результате хорошо продуманного и бескровно совершенного государственного переворота. В России же в 1801 году события развивались по другому сценарию. Александр I взошел на престол и надел императорскую корону в результате недовольства русского офицерского корпуса и бюрократии деспотическим правлением императора Павла I, скорого как на гнев, так и на прощение. Роль наследника в этом классически осуществленном дворцовом перевороте была пассивной, он лишь дал свою согласие кучке заговорщиков на действия по отречению своего отца от престола. Но произошедшая трагедия ― убийство Павла I ― затем повлекло, по мнению многих современников, постоянные терзания совести у русского «коронованного Гамлета» (А. И. Герцен) до конца его правления.

Если Александра I постоянно тяготил груз моральной ответственности, то Наполеон вряд ли задумывался о нравственной природе власти. Он очень быстро, поочередно объявляя плебисциты, прошел путь от первого консула до императора и считал, что его власть легитимна, поскольку базируется на результатах волеизъявления французской нации. Но феодальная Европа в лице своих монархов не спешила принимать в свои ряды новоиспеченного императора. Большинство из них было вынуждено признать императорский титул Наполеона только лишь благодаря силе оружия и блистательным военным победам французской армии.

Российский император оставался «республиканцем лишь на словах и самодержцем на деле». Наполеон же, «рожденный хаосом революции, упорядочил этот хаос». Он, в отличие от Александра I, унаследовавшего устоявшуюся веками властную структуру, сам создал свою империю. Базируясь на идеологии просветительства и уничтожая остатки феодализма, Наполеон сконструировал во Франции эффективную государственную систему управления и облек в четкие правовые нормы буржуазные отношения. Знаменитый Гражданский кодекс Наполеона стал не только вечным памятником юридической мысли, но и до сих пор действующим сводом законов во многих странах мира. В этом смысле российский император, формально имевший неограниченную (самодержавную) власть, являлся заложником феодальных традиций и не мог действовать без оглядки на российское дворянство, реально понимая свою зависимость от этого сословия. Именно в силу этих обстоятельств он часто вынужден был уступать консервативному большинству, представители которого занимали доминирующие позиции в среде высшей бюрократии.

Наполеон Бонапарт пробивался в жизни самостоятельно. Даже будучи молодым офицером, которого девушки за его малый рост дразнили «котом в сапогах», выходец с острова Корсика точно знал, чего он хотел; он стремился всегда быть первым и различными способами утверждал свое превосходство. Постоянное самоутверждение стало его жизненным кредо. Благодаря успешной военной карьере и полученной славе он достиг высшей ступени власти и намеревался идти все дальше и дальше. Такой устремленности и целевой заданности не было у российского монарха. За плечами молодого Александра I оказалась лишь пройденная им в юности школа изощренного придворного лавирования между салоном своей бабки ― властолюбивой Екатерины II и гатчинской казармой отца ― вечно подозрительного Павла I. С юных лет он очень хорошо научился ладить с находившимися в неприязненных отношениях бабушкой и отцом. По мнению В. О. Ключевского, ему долго пришлось жить «на два ума, держать две парадные физиономии». В немалой степени именно по этой причине в его характере рано появились и получили дальнейшее развитие такие черты, как многоликость ― умение в самых неожиданных обстоятельствах находить нужную манеру поведения и надевать на лицо соответствующую случаю «маску», гибкость в ведении дел, что часто проявлялось в возвышении людей не просто лично ему неприятных, но, с его точки зрения, абсолютно недостойных уважения ― и целый набор других качеств, крайне важных для выживания в атмосфере постоянных интриг российского Императорского Двора. Поэтому в Александре I либеральные правила очень просто сочетались с такими наследственными пороками всех Романовых (полученными от Петра III и Павла I), как парадомания и солдафонство, а благородные мечты об освобождении крестьян, конституционные проекты о «разумном самодержавии», планы широких преобразований спокойно уживались с крепостным укладом и устроенными по личному императорскому желанию военными поселениями. По словам того же В. О. Ключевского, царь всегда колебался «между конституционными идеалами и абсолютистскими привычками».

Несхожие в жизни и в политике, каждый из них имел свою область применения уникальных способностей, где держал пальму первенства. Нет нужды убеждать кого-либо в том, что в свое время на полях сражений Наполеону не было равных. Он вошел в историю в первую очередь как один из величайших мировых полководцев. Бесспорно, он обладал самыми разносторонними качествами вождя и являл собой военачальника невероятных способностей. Его таланты проявились в полной мере в тот исторический период, когда военное искусство находилось на перепутье. И, без всякого сомнения, наполеоновские кампании оказали колоссальное воздействие на дальнейшее развитие военной теории и военного искусства. Они до сих пор изумляют изучающих их специалистов. В отличие от Наполеона, таланты Александра I как государственного деятеля не получили всеобщего признания. Лишь в последнее время исследователи начинают отдавать должное тому, что совершил этот один из самых образованных и умных российских императоров. Суммируя все его личные качества, необходимо заметить, что он был прирожденным дипломатом и обладал неординарным внешнеполитическим мышлением. Правда, с юношеских лет Александр I мечтал о полководческой славе, любил заниматься армией, но ценил лишь внешнюю (парадную) сторону военного дела. И очень скоро у него наступило отрезвление. В 1805 г. он первый из русских монархов после Петра I отправился на театр военных действий и стал свидетелем поражения русских войск при Аустерлице, а заодно и военного триумфа Наполеона. И очень скоро у него наступило отрезвление. Испив в полной мере горечь военных неудач, он сам для себя скоро сделал вывод, что первым полководцем в Европе на полях сражений всегда будет его удачливый противник. Поэтому он выбрал для противоборства с французским полководцем другую сферу деятельности и с этого момента все силы направил в область высокой политики. Как дипломат он демонстрировал широкое видение перспектив международной политики, способов управления ею, показал себя тонким мастером политического расчета, в чем ему отдавали должное многие современники. «Это ― истинный византиец, ― высказывался о нем Наполеон, ― тонкий, притворный, хитрый».

Европа в начале ХIХ столетия представляла собой военный лагерь, а постоянным возмутителем спокойствия была наполеоновская Франция. Для французского полководца, носившего императорскую мантию, первейшей целью всегда оставалась власть, а война стала самым надежным и не раз испытанным средством упрочения и расширения границ своего властного влияния. Как-то сам Наполеон обронил пророческую фразу: «Моя власть закончится в тот день, когда меня перестанут бояться». Неслучайно многие современники называли французского императора военным деспотом Европы. По существу, он пытался на практике осуществить модель континентальной интеграции силой штыков.

Поскольку война с ростом могущества агрессивно-бесцеремонной Французской империи превратилась во всеобщее явление, Россия, а следовательно, и Александр I не могли долго оставаться в стороне от бушевавшего по всей Европе военного пожара. Но что можно было тогда противопоставить наполеоновским диктаторским замашкам и громким победам прекрасно отлаженной военной машины Франции? Для противодействия наполеоновской экспансии феодальная Европа по старинке пыталась использовать только военные средства и последовательно создавала одну коалицию за другой. Стержнем этих коалиций как самая мощная сухопутная держава в Европе чаще всего выступала Россия, а Англия, оплачивавшая часть военных расходов союзников, брала на себя функции основного банкира. Но в стане союзников традиционно возникали противоречия, трения и недовольства друг другом. Эти моменты (политическая ревность между союзниками; реальные противоречия и разные политические подходы при оценки конкретных ситуаций) со временем превратились в ахиллесову пяту коалиций. Наполеон же в борьбе с коалициями европейских государств всегда учитывал этот фактор и успешно использовал свою неоднократно апробированную и результативную стратегию. Добиваясь военных побед, он последовательно выводил из состава союзников одного противника за другим и, таким образом, ему удалось успешно развалить несколько коалиций.

После в целом неудачных для русской армии трех военных кампаний 1805–1807 гг., когда почти вся континентальная Европа находилась под французским контролем, Александр I неожиданно пошел на смелый и неординарный шаг. Во время знаменитой личной тильзитской встречи с Наполеоном в 1807 г. он не просто подписал мир с Францией, но и заключил военно-политический союз. Курс на сближение с Францией вызвал отрицательную реакцию в русском обществе, но тогда мало кто понимал истинные причины и видел настоящую подоплеку событий. Многие современники осуждали российского императора, взвешивая на чаше весов только полученные Наполеоном выгоды. Но Александр I неплохо просчитал возможные варианты дальнейшего развития событий: главное заключалось в том, что Россия получила пятилетнюю передышку для подготовки нового и неизбежного военного столкновения с Францией.

Сам Александр I всегда (даже будучи союзником) рассматривал Наполеона как своего личного врага, а также и как врага всего российского государства. Русский царь стал одним из первых европейских монархов, кто понял необходимость использования политических средств для борьбы с послереволюционной Францией. Он стал брать на вооружение те методы, благодаря которым французы добивались победы. Осознавая значимость и необходимость учета общественного мнения, Александр I видел в пропаганде в первую очередь не только важнейший элемент политики, но очень острое оружие и грозное средство борьбы со своим противником. В 1812 г. российская пресса и публицистика с благословения императора (на русском и иностранных языках) стала активно использовать в противовес наполеоновской пропаганде, помимо либеральной фразеологии, антифранцузскую освободительную риторику. Умело подпитывался униженный и поруганный патриотизм европейских народов, а также стимулировался разными способами набиравший силы и мощно расцветавший в этот период национализм. В 1813 г. острие пропагандистских усилий оказалось направленным на Германию, а в 1814 г. ― на Францию, территория которых стала ареной военных действий. Национально-патриотический подъем немецкого народа того периода во многом объяснялся успехами русской публицистики. В 1814 г. Александр I выдвинул очень важный и затем широко растиражированный среди французского населения тезис о том, что союзники ведут борьбу не против Франции и ее народа, а лично против Наполеона и его завоевательных амбиций. В целом в «войне перьев» и в борьбе за общественное мнение Европы перевес оказался на стороне Александра I. В немалой степени благодаря этому обстоятельству он и добился окончательного политического поражения своего венценосного соперника.

Победил российский император и в развернувшейся перед 1812 г. предвоенной «битве умов». Начиная с 1810 г. две гигантских империи, реально осознав неизбежность войны, стали активно готовиться к ней. Наполеон, по обыкновению, сосредоточил мощные людские и материальные ресурсы и надеялся на быстротечную кампанию. Французский полководец планировал, умножив «массу на скорость» (его выражение), добиться быстрой победы в генеральном сражении в приграничных губерниях. После того как Россия будет поставлена на колени, он надеялся подписать с ней «на барабане» выгодный для Французской империи мир. Эта стратегическая концепция оказалась в корне порочной и ошибочной. Первоначальный просчет повлек за собой другие промахи и в конечном итоге привели великого полководца к грандиозной катастрофе русского похода.

Александр I еще в предвоенный период успел провести по французским образцам частичные реформы системы государственного управления и, главное, подготовить армию для решающей военной схватки. Кроме того, вместе с военным министром М. Б. Барклаем де Толли российский император, благодаря блестяще действовавшей военной разведке, смог разработать трехлетний стратегический план войны с Наполеоном. Первый период (1812 г.) ― затягивание войны по времени и вглубь русской территории, а затем (18131814 гг.) перенос боевых действий в Западную Европу, в надежде на восстание в Германии против наполеоновского ига. В основу русского стратегического замысла были положены идеи, совершенно противоположные наполеоновским планам, оказавшиеся гибельными для него. Последующие события, развивавшиеся по стратегическому сценарию, задуманному в Петербурге Александром I, лишь доказали правоту предвидения русского императора.

Александра I многие историки любят выставлять как мягкого, податливого и безвольного человека, на которого оказывали влияние самые различные силы и личности, особенно иностранцы: то либералы и гуманисты, то консерваторы и реакционеры, то англоманы, то франкофилы, то мистики. Не перечислить всех тех поименно, кто в исторической литературе завладевал его волей, навязывал какие-либо идеи и принимал за него решения. Реальный пример ― кто только не числился, по мнению историков, автором «настоящего» плана военных действий в 1812 г. В зависимости от ситуации и исторических реалий его рисуют то либералом, то консерватором, то мистиком, то холодным прагматиком. Возникает даже вопрос ― как такой безвольный и слабый император, да еще легко поддающийся посторонним влияниям, смог достичь столь поразительных результатов и стать победителем Наполеона, одного из величайших полководцев в истории? Безусловно, исторической личности иногда благоприятствовало везение, ну, предположим, один раз, второй, но не все же время слепая удача приходила на выручку и играла на руку нашему герою. Везение же не бесконечно. А история это не игра в рулетку, там по результатам в итоге всегда выигрывает заведение. Судьба не могла каждый раз подавать ему помощь, да еще в такой титанической и долговременной борьбе с безусловно талантливым противником. Наверно, что-то зависело и от Александра I и от его способностей и опыта, а не от случайных порывов. Внимательно изучая факты, лишний раз убеждаешься, что российский монарх умел упорно добиваться поставленных целей. На самом деле император был сознательным и активным борцом, умело пользовавшийся в разное время, в зависимости от складывавшейся ситуации, различными театральными масками, в том числе и маской смирения и безвольности. Скрытность и умение артистически играть выбранную роль всегда вводили в заблуждение современников. Когда было крайне необходимо, он проявлял твердость, отлично и бескомпромиссно умел доводить дело до конца. Об этом наглядно свидетельствуют хотя бы кампания 1812 г. и последующие события. Всегда слушал всех, а поступал так, как ему было нужно. Неслучайно один из лучших биографов Александра I великий князь Николай Михайлович дал ему следующую характеристику: «Умом Александр мог всегда похвастаться, и умом тонким и чутким. Кроме того, он имел дар особого чутья познавать скоро людей, играть на их слабостях и всегда подчинять своим требованиям».

Часто в исторической литературе утверждалось, что, в отличие от допустившего глобальные просчеты в русской кампании Наполеона, российский монарх в 1812 г. играл пассивную роль и лишь издали наблюдал за судьбоносными для всей Европы событиями. Вряд ли можно согласиться с таким мнением. Да, Александр I, безусловно, переживал неприятный лично для него факт отъезда из армии в начале войны. В целесообразности такого шага его убедили приближенные, хотя это был очередной и очень болезненный удар по самолюбию императора. Но 1812 г. русский царь, несмотря ни на что, являлся верховным руководителем государства, и от его воли зависели все важнейшие стратегические и военно-политические решения. Например, он занял очень твердую и непоколебимую позицию: не вступать ни в какие переговоры о мире с Наполеоном, пока на русской территории будет оставаться хоть один вражеский солдат. Об этом решении он заявлял неоднократно и до начала войны, и во время ее, что зафиксировали многие современники. Именно Александр I стал инициатором создания ополчения, он же назначил на пост главнокомандующего, что бы об этом не писали, М. И. Голенищева-Кутузова, хотя и имел свое в целом негативное суждение о его личных качествах. Им же был составлен план ведения боевых действий на второй период войны 1812 г., по которому и действовали все русские войска при изгнании неприятеля из российских пределов. Вообще, Отечественная война и последующий ход военных событий в Европе полностью опровергают бытовавшие мнения о слабовольности, нерешительности, уступчивости и подверженности чужому влиянию Александра I. В экстремальной ситуации небывалого вражеского нашествия на его страну русский император проявил твердость и бескомпромиссность в отстаивании четко намеченных целей и в доведении дела до конечного результата.

Особо выдающуюся роль сыграл Александр I и во время заграничных походов русской армии в 1813–1814 гг. Несмотря на раздававшиеся в русском стане по окончанию кампании 1812 г. предложения не вести активных действий за границей и о необходимости заключения мира с Наполеоном, русский царь настоял на продолжении наступательных операций в Европе. Он же стал вдохновителем, идеологом, организатором и фактически военно-политическим лидером новой антинаполеоновской коалиции. В периоды временных неудач он предпринимал титанические усилия, чтобы не допустить развала и сохранить в рядах образовавшегося альянса всех союзников. Но Александр I не только улаживал трения, он разработал единую военную и внешнеполитическую стратегию союзников и предлагал верные тактические решения. В 1813 г. в критические моменты, как, например, во время Лейпцигской битвы, он решительно вмешался в события: несмотря на возражения австрийцев, он силой своего авторитета настоял на необходимости решительных действий (по выражению А. И. Михайловского-Данилевского «вырвал победу из рук Наполеона»); в 1814 г., вопреки мнению и противодействию тех же австрийцев, стал инициатором движения сил союзников на Париж, что и привело к окончательному падению Наполеона и отречению его от трона. Большинство современников отмечали также крайнее великодушие и лояльность, проявленные российским монархом, в отличие от других союзников, по отношению к побежденной Франции.

1814 г. стал «звездным часом» международной политики России, высшей точкой славы Александра I, после чего для него открывалось новое дипломатическое поприще. Для Наполеона же окончательная развязка в судьбе еще не наступила. В следующем году он попытался еще раз вернуться на европейскую политическую сцену. Знаменитые «сто дней» добавили ему несколько минут прижизненной славы и популярности после смерти. Но последовавшая затем ссылка на остров Святой Елены означала не только общественное забвение и медленное увядание опального императора. Для такой деятельной натуры как Наполеон, привыкшего долгое время быть в эпицентре событий, она знаменовала политическую смерть. Хотя его фигура до момента кончины воспринималась ничего не забывшими противниками как главный символ зла («изверг» и «враг человечества»), политически он перестал быть опасен. Значимым осталось только имя ― Наполеон. Оно знаменовало революционную и послереволюционную эпоху, времена кардинальных перемен и громких побед. Самому же носителю имени в вынужденном бездействии в качестве государственного узника всех европейских монархов оставалось лишь одно ― писать мемуары, на основе которых впоследствии родилась «наполеоновская легенда».

Для Александра I ― прямого антипода великого полководца, ― после ухода со сцены его главного противника, настало время бурной международной деятельности, когда его моральный авторитет безмерно возрос и в «концерте» победителей ему по праву принадлежала первая скрипка. Озабоченный судьбой послевоенной Европы русский император продемонстрировал нетрадиционное мышление и новаторские подходы в международной политике. Будучи одним из главных творцов Венской системы, зафиксировавшей передел границ и новую расстановку сил в Европе, он лично разработал и предложил схему мирного существования и коллективной безопасности, предусматривавшую сохранение сложившегося баланса сил, незыблемость формы правлений и установленных границ. Она базировалась на широком круге идей, прежде всего, на нравственных заветах христианской религии, что многим давало повод называть Александра I «идеалистом-политиком» и «императором-романтиком». Принципы были изложены в Акте о Священном союзе 1815 г., составленном в стиле Евангелия. За расплывчатыми и религиозно-мистическими постулатами Акта, первоначальная редакция которого была написана рукой российского монарха, прочитывалось новая трактовка «европейской идеи».

В свое время Наполеон также пытался объединить под своим скипетром все народы континента на конфедеративной основе в единое целое. Но реализовать свой замысел он пытался путем военного насилия и введением на всей европейской территории своего знаменитого Гражданского кодекса, что, по его мнению, позволило бы объединить народы и «образовать единственную и единую нацию…». В противовес наполеоновской идее принудительного объединения Европы под эгидой французской культурной, правовой и экономической гегемонии Александр I предложил добровольный союз монархов ради мира, коллективной безопасности и стабильности. Помимо Акта (предусматривавшего «неразрывное братство» монархов), который подписали почти все европейские государи (кроме Англии и Ватикана), четырьмя главными европейскими державами в дополнение к нему был составлен Парижский договор 1815 г. Он оформил так называемый Четвертной союз (Россия, Англия, Австрия Пруссия), который фактически решал основные европейские проблемы. Предусматривался и механизм функционирования Священного союза. Он основывался на постоянных взаимных контактах, для чего по мере надобности созывались международные конгрессы. Дипломатия, таким образом, приобрела редко употреблявшийся статус и получила новое измерение: помимо традиционно двусторонней стала еще и конференционной. Созывавшиеся тогда конгрессы по существу стали предтечами современного европарламента ― клубом или собранием всех монархов. В условиях феодальной Европы было невозможно выдумать или предложить ничего иного. Но как прецедент это имело для будущей Европы важное значение. Можно особо отметить и еще одно конфиденциальное предложение, сделанное Александром I английскому правительству в 1816 г. ― об одновременном пропорциональном разоружении европейских государств. Поразительный почин для самой огромной и могущественной державы! Но Англия предложения не поддержала, и смелая инициатива осталась невостребованной. Мир вернулся к реализации этой преждевременно сформулированной идеи значительно позднее.

Историки самых разных направлений и взглядов в свое время, находясь под влиянием различных моральных и идеологических критериев, много писали о реакционной сущности и охранительной направленности деятельности Священного союза («заговор монархов против народов»), о борьбе с революционным движением, в которой Россия («жандарм Европы») играла не последнюю роль. Иные наполняли свои характеристики исключительно отрицательным смыслом, часто подменяя и сужая рамки термина «Венская система» до понятия «Священный союз». Некоторые авторы делали акцент на том, что внешняя политика Александра I этого периода не отвечала национальным интересам и на международной арене связывала России руки соблюдением принципов Священного союза (невозможность кардинально решить Восточный вопрос), а занятость европейскими делами отвлекала царя от решения внутренних проблем. Кроме того, заметный рост влияния и престижа России вызывал ответное противодействие крупных западных держав. Многие ученые были не совсем правы, когда, указывая на мотивы, которыми руководствовался российский император, характеризовали их как иллюзорные или идиллические мечтания, явно при этом преувеличивая внешнеполитический альтруизм Александра I. Без всякого сомнения, любой исследователь не сможет не заметить в действиях российского императора в последнее десятилетие царствования элементы мистицизма, его веры в мессианское начало. В то же время историки стали замечать сугубый практицизм царственного мистика, ведь созданная во многом благодаря его усилиям Венская система не давала сбоев на протяжении полувека и оказалась на редкость стабильной, так как, несмотря на имевшиеся противоречия между великими державами, была нацелена на мир, а не войну, а европейский консенсус достигался коллективными усилиями для достижения рациональных решений через переговорный процесс и компромиссы.

Безусловно, в начале ХIХ столетия идеи европейской интеграции мирным путем явно опережали время, поскольку не стимулировались экономической заинтересованностью государств и народов в таком объединении. Побудительной причиной являлась лишь откровенная боязнь европейских монархов повторения кровавых событий наполеоновских войн и любых революций. Но даже первая, может быть, не совсем удачная попытка, привела к тому, что Европа в первой половине ХIХ в. не знала крупных войн. Конечно, сразу возникает вопрос о цене прогресса, на который до сих пор человечество не дало однозначного ответа: что лучше ― стабильное и мирное развитие или эпохи бурных перемен? Постепенность и эволюция или потрясения и быстрые революционные изменения? Сколько людей ― столько и мнений. Развитие не всегда идет прямыми путями, и нельзя однозначно выдать верный рецепт. Но все же поиск решения этой спорной проблемы будет продолжаться всегда. Окончательно выработать правильный ответ поможет исторический опыт. В этом отношении эпоха двух великих императоров, двух исторических героев-антиподов дает большую пищу для размышлений. Оба впервые на практике пытались реализовать одну глобальную идею. Но подходили к ее осуществлению по-разному и предлагали абсолютно противоположные способы ― военный и дипломатический. Оба, каждый по-своему, в итоге потерпели неудачу.

Революционный генерал Наполеон Бонапарт, несший на штыках своих солдат самые передовые идеи, смог создать мощную и, по сути, буржуазную империю. Но его преобразования и политика в Европе (наполеоновская интеграция) проводились и навязывались силой оружия, что вызвало ответную негативную реакцию со стороны других государств. Став императором, он превратился в «поработителя» народов, что предопределило его падение.

Исторический парадокс заключался в том, что российский император Александр I, правящий страной, где господствовали унизительные для человеческого достоинства крепостнические отношения, возглавив борьбу против Наполеона, оказался в роли героя-заступника и стал приветствоваться народами Европы как «освободитель». Он же являлся одним из отцов и создателей новой политической модели для Европы ― «Венской системы», просуществовавшей около 40 лет, в течение которых континент не знал длительных войн и таких кардинальных изменений государственных границ, как в наполеоновскую эпоху. Несмотря на то что вынашиваемая русским императором «идея Европы» как союза монархов также не выдержала испытание временем, уже в ХХ столетии элементы былой наднациональной концепции европейского «общежития» (решение спорных вопросов совещательным путем на европейских конгрессах в виде политических соглашений, сохранение статус-кво, совместные решения и действия европейских государств и т. д.) получили дальнейшее развитие и сегодня взяты на вооружение современными политическими деятелями.

Подытоживая жизненный путь двух исторических персонажей, представлявших одно поколение великих политиков рубежа ХVIII – ХIХ столетий, необходимо признать их выдающуюся роль, прежде всего, в национальной истории своих государств. И Франция, и Россия в пору их правления достигли пика своей военной славы. Вряд ли еще когда-нибудь французские полки будут маршировать в Кремле, а русские казаки разбивать бивуаки на Елисейских полях. В историческом же сознании потомков эти события, связанные с их именами, оставили заметный след. Велика роль обоих и в становлении государственных институтов и структур управления ― во Франции и в России они в модифицированном виде дожили до наших дней. Именно при Наполеоне и Александре I определились магистральные пути и главные тенденции развития французского и русского народов. Во Франции в это время прочно утвердились буржуазные отношения, чему не смогла помешать даже реставрация Бурбонов. В России же робкие конституционные мечты и первые преобразования Александра I заложили основы для постепенного движения русского общества в сторону отмены крепостного права и буржуазных реформ. Велико наследие двух императоров, и для мировой истории ― каждый предложил свой способ решения сложнейших международных проблем.

Об этой эпохе, о ее главных деятелях ― Наполеоне и Александре I, о военных, политических, экономических, социальных, морально-нравственных аспектах написано к сегодняшнему дню более 500 тысяч трудов. Наверное, ни один исторический период не привлекал такого огромного внимания ученых умов. Что же нового можно сказать о великих императорах, большая часть жизни которых находилась под пристальными взорами современников, и чьи образы до сих пор не дают покоя уже нескольким поколениям историков? Но, несмотря на кажущуюся изученность, сам по себе феномен этой эпохи остается неисчерпаемым. Продолжают вводиться в научный оборот ранее не известные источники, появляются новые и оригинальные точки зрения, постоянно изменяется видение мировой истории. Государственная деятельность Наполеона и Александра I, их поведение и как союзников, и как противников в военном противостоянии разнонаправленных сил, все это бесценный исторический опыт, изучение и осмысление которого будет продолжено.

Наполеон и Россия[172]

Наполеон, без всякого сомнения, самая яркая фигура в военной истории ХIХ столетия. Родившись на Корсике, он в юности дружил с другим уроженцем этого острова, К. О. Поццо ди Борго, правда, позже их пути кардинально разошлись, они стали непримиримыми врагами, но роковым образом судьбы обоих оказались тесно связаны с Россией.

Бытует мнение, что в 1789 г. молодой французский лейтенант Буонапарте подал прошение о приеме его на русскую службу, но получил отказ ― из-за претензий просителя на майорский чин[173]. Якобы сам Ф. В. Ростопчин держал в руках этот документ, а многие публицисты и по сию пору гадают, какой путь могла выбрать история, если б русские генералы удовлетворили тогда амбиции честолюбивого корсиканца. Все это больше похоже на легенду, да и история не терпит сослагательного наклонения.

В действительности Наполеон Бонапарт столкнулся с «русской проблемой», как только пришел к власти 18 брюмера. Пока он сражался в Египте, русские войска А. В. Суворова в 1799 г. освободили от французского присутствия завоеванную им в 1796 г. Италию. Да и сама Франция де-юре в тот момент находилась в состоянии войны с Российской империей. Правда, когда переменчивый российский монарх Павел I из-за коварства союзников приказал вывести русские войска из Европы, Бонапарт тут же решил воспользоваться этим благоприятным моментом. Он вступил в переписку с российским императором, а всех русских военнопленных приказал обмундировать за счет французской казны и отправить на родину. Этот шаг разочарованный в союзниках Павел I оценил по достоинству. Сближение позиций сторон началось в 1800 г.

И в этом процессе Наполеон, надо сказать, очень быстро достиг определенных успехов, играя в первую очередь на оскорбленных чувствах русского монарха, резко изменившего прежнее отношение к Великобритании и Австрии. Русские не только вступили в переговоры, но даже предложили французам совместный поход в Индию через свою территорию[174]. Это был воистину «наполеоновский» план. Уже к концу 1800 г. политика Павла I приняла отчетливое антибританское направление. Восток же всегда манил Наполеона. Не вызывает сомнения тот факт, что исходя из французских интересов, военное предприятие в Азию с целью завоевания Индостана могло стать стратегически важным шагом, способным привести к полному краху Великобритании и кардинально изменить геополитический расклад сил в мире. Трудно даже просчитать все последствия такой экспедиции для мировой политики, будь она завершена успешно.

Суть предложенного плана такова: 70-тысячный экспедиционный корпус (половина французов, половина русских, из них 10 тысяч казаков[175]) под командованием тогда еще генерала А. Массена (на его кандидатуре настаивал Павел I) должен был за 120–130 дней (май ― сентябрь 1801 г.) из Астрахани добраться через Кавказ и Иран до берегов Инда. Проект явно не просто трудно выполнимый, а утопический.

Помимо этого, совместного проекта, Павел I в конце своего правления предпринял конкретные шаги для реализации собственной программы русского проникновения в Индию через Среднюю Азию, куда он направил донские казачьи полки под командованием атамана В. П. Орлова[176]. Зимой, в тяжелых климатических условиях Волжской и почти безлюдной приуральской степи, казаки шли к Оренбургу. А оттуда им предстояло достичь Индии ― главной жемчужины в короне британской империи. Однако, преодолев с большими трудностями и лишениями почти 700 верст, казаки 25 марта 1801 г. получили из Петербурга одно из первых повелений (от 12 марта 1801 г.) взошедшего на престол молодого императора Александра I ― возвращаться на Дон[177]. В столице недовольные «безумным» правлением Павла I гвардейские офицеры совершили дворцовый переворот.

Это был и прямой удар по планам Бонапарта. Ведь с Александром I, сыном убитого Павла I, следовало все начинать почти с начала. А отношения с новым императором складывались непросто. Александр I пока только присматривался к политическим шагам Первого консула, но уже тогда в деятельности этого человека явственно вырисовывалась опасная перспектива и прямая угроза для Европы и России. Так, в частном письме к Ф. Лагарпу от 7 июля 1803 г. молодой русский монарх достаточно критически оценивал такой акт Наполеона, как провозглашение себя пожизненным консулом. Было очевидно, что Александр уже расстался с иллюзиями по отношению к нему, померк и окружавший Наполеона ореол республиканца. Вот цитаты из этого письма: «пелена спала с его глаз», Бонапарту выпала возможность работать «для счастья и славы родины и быть верным конституции, которой он сам присягал» (сложить с себя власть через десять лет), а «вместо этого он предпочел подражать европейским дворам, во всем насилуя конституцию своей страны», что делает его одним «из самых знаменитых тиранов, которого производила история»[178]. Ясно, разочарованию способствовали и либеральные воззрения молодого Александра I, в которые будущий французский император («тиран») никак не вписывался. В этих обстоятельствах российский император неизбежно стал проводником активной антифранцузской политики, которая в большей степени отражала интересы русского дворянства и государства в целом. При этом стоит отметить, что в России в начале ХIХ в., несмотря ни на что, Франция всей дворянской аристократической культурой по-прежнему в поведенческом отношении оставалась Меккой и являлась законодательницей моды.

Определенным катализатором дальнейшего развития событий стал арест в Бадене (территория тестя российского императора), а затем скороспелый суд и расстрел в Венсенском парке 21 марта 1804 г. герцога Энгиенского, младшего отпрыска династии Бурбонов. Русское общественное мнение буквально взорвалось от негодования. Чем бы ни были продиктованы действия Наполеона (в частности, роялистскими заговорами), они воспринимались в Петербурге самыми разными кругами как акт вопиющего произвола. Русский двор демонстративно надел семидневный траур. Стороны обменялись резкими нотами, причем Наполеон позволил себе оскорбительный для Александра I намек на его причастность к смерти императора Павла I. Хотя разрыв официальных дипломатических отношений последовал чуть позже, бороться с возрастающим влиянием Франции только с помощью средств дипломатии уже оказалось безнадежным делом. Бесспорно другое ― на отношения между Россией и Францией в этот период наложились личные чувства первых лиц государства. Потребовались победные кампании Наполеона 1805–1807 гг. чтобы заключить не только мир, но и военно-политический союз в 1807 г. Два императора после личной встречи на плоту в Тильзите стали союзниками. Но Александр I рассматривал этот союз как временный компромисс и возможность подготовиться к неизбежному военному столкновению. Россия тогда занимала в Европе особое место, так как бесспорно являлась великой европейской державой, обладая огромной территорией, значительными людскими и материальными ресурсами. Она не только приближалась по значимости к Франции и Англии, а ее мощь была сопоставима с этими европейскими лидерами. От ее позиции и поведения зависело тогда очень многое, а географически она находилась не в центре Европы и могла выбирать союзников. Россия оставалась единственной крупной континентальной державой, с мнением которой Наполеон вынужден был считаться.

У России и Франции в тот период были обозначены слишком разные приоритетные (можно сказать, и противоположные) задачи и в то же время отсутствовали общие интересы, а в двусторонние отношения, таким образом, оказалось втянуто большое количество внешнеполитических проблем. Срок годности франко-русского союза в Тильзите стремительно истекал. О будущей войне Наполеона против России многие проницательные европейские аналитики заговорили сразу после женитьбы Наполеона (как важнейшего международного политического акта) на австриячке Марии-Луизе и переориентации внешнеполитического курса Франции с России на Австрию.[179] Каждая из двух самых больших европейских империй проводила принципиально разную долгосрочную политику, их цели и стоящие перед ними задачи становились диаметрально противоположными, поэтому на встречных парах они фатально приближались к военному столкновению[180].

Для Наполеона важнейшим фактором всей его внешнеполитической конструкции являлась экономическая блокада своего главного противника ― Англии: все государства, которые тайно или явно поддерживали торговые связи с туманным Альбионом, автоматически становились и врагами Французской империи. В таком случае любой отступник должен быть наказан. Собственно, вся континентальная Европа в это время поддерживала блокаду Британии, в первую очередь угрозой применения силы. Выход России из этой системы означал не просто нарушение взятых ею обязательств и прорыв блокады, но и грозил важными политическими последствиями. Россия, одна из ведущих европейских держав, с 1807 г. считалась главным партнером Франции в борьбе с Англией. Ее отказ от союзного курса на практике означал крах антибританской политики Наполеона, так как давал очень нежелательный пример другим странам Европы. Логика существования континентальной блокады не могла допустить ни одного исключения, поскольку в таком случае пропадал смысл ее проведения. 6 марта 1812 г. Наполеон в речи перед Государственным советом об организации национальной обороны прямо заявил, имея в виду Александра I: «Всякий, кто протягивает руку Англии и прорывает континентальную блокаду, объявляет себя врагом императора…»[181] Вернуть же Россию на рельсы антибританской политики можно было только военным путем[182].

Готовясь к войне с Россией, Наполеон сконцентрировал все ресурсы Европы и собрал колоссальные силы вторжения ― более 600 тысяч человек. Он резко активизировал ведение разведки, собирал и специально знакомился со всей возможной литературой о России. Собственно, на основе разведданных и собственных знаний он разрабатывал свои планы. Его оценки сложившейся ситуации исходили и из ошибочных представлений о характере Александра I, который оказался более крепким орешком, чем он предполагал. Собственно, провал военной кампании 1812 г. исходил из допущенных самим Наполеоном стратегических просчетов в отношении России и российского императора, занявшего четкую и недвусмысленную позицию ― воевать на своей территории до победного конца и не вступать ни в какие переговоры с вторгнувшимся агрессором.

Но катастрофа Великой армии все же была налицо. По окончании боевых действий на русской территории главнокомандующий М. И. Кутузов имел полные основания написать: «Неприятель с бедными остатками бежал за границу нашу»[183]. Маршал А. Бертье, начальник штаба Великой армии докладывая в начале 1813 г. Наполеону о результатах русской кампании и о катастрофических потерях, также объективно вынужден был сделать вывод: «Армии более не существует»[184]. Более полумиллиона солдат из стран Европы нашли свою гибель или попади в плен в России. Это был тот удар, от которого Французская империя уже не смогла полностью оправиться.

Если в прошлых войнах Наполеону удавалось выбивать одного за другим участников коалиций (в этом заключалась одна из важных причин его побед), то нетрудно заметить, что в 1813 г. происходил обратный процесс. Сателлиты Наполеона стали перебегать в стан коалиции, что, безусловно, создавало сложность в координации действий союзников, как на полях сражений, так и в политическом плане. Александр I сыграл выдающуюся роль во время заграничных походов 18131814 гг., став организатором и фактическим лидером новой антинаполеоновской коалиции. В периоды неудач весной и летом 1813 г. он предпринимал усилия, чтобы не допустить развала образовавшегося альянса. Но Александр I не только улаживал трения, гасил возникавшее недоверие союзников друг к другу, но и разработал единую стратегию коалиции, не раз предлагая верные решения. Российский император выступил решительным противником зимнего бездействия 1813–1814 гг. союзных войск, а на военных советах в 1814 г. всегда требовал перехода в наступление, заявлял, что русские войска одни продолжат военные действия, а затем настоял на движении союзников на Париж, что и привело к окончательному падению Наполеона. 1814 г. стал высшей точкой международной славы Александра I, и он по праву заслужил, возможно, слишком напыщенные наименования «освободителя народов» и «Агамемнона царей новой Илиады»[185]. Российский император для борьбы с Наполеоном смог объединить усилия всей Европы и затем выступил инициатором и организатором нового миропорядка.

В свое время Наполеон также пытался объединить народы. Но реализовать свой замысел он пытался путем насилия и введением на всей европейской территории Гражданского кодекса, что, по его мнению, позволило бы «образовать единственную и единую нацию…»[186]. В противовес этому Александр I предложил добровольный союз монархов. Механизм функционирования Священного союза основывался на взаимных контактах, для чего по мере надобности созывались международные конгрессы, которые по существу являлись предтечами современного Европарламента и ООН, и они заложили основы современного международного права. В условиях феодальной Европы было невозможно предложить ничего иного. Но как прецедент это имело важное значение. Мир вернулся к реализации этой преждевременно сформулированной идеи значительно позднее.

Безусловно, в начале ХIХ в. идея мирной европейской интеграции опережали, время, поскольку не стимулировалась экономической заинтересованностью в таком объединении. Но даже первая, в целом не совсем удачная попытка, привела к тому, что Европа в первой половины ХIХ в. не знала крупных войн. Наполеон попытался навязать интеграцию силой и превратился в «поработителя» народов, что предопределило его падение. Исторический парадокс заключался в том, что Александр I, правящий страной, где господствовало унизительное для человеческого достоинства крепостничество, возглавил борьбу против Наполеона и стал народами приветствоваться как «освободитель». Хотя вынашиваемая им «идея Европы» также не выдержала испытание временем, но уже в ХХ столетии элементы его концепции получили дальнейшее развитие и сегодня взяты на вооружение современными политиками.

Россия в судьбе другого знаменитого корсиканца и друга юности Бонапарта Шарля Андре Поццо ди Борго играла совсем иную роль. Разойдясь с Наполеоном и став его заклятым врагом Поццо ди Борго в 1796 г. долго скитался по европейским странам, а в 1805 г. был принят на русскую службу и здесь его стали именовать Карлом Осиповичем. В России он сделал блистательную карьеру на военно-дипломатической стезе во время последних наполеоновских кампаний 1812–1815 гг. В 1814 г. был пожалован в генерал-адъютанты и дослужился до чина генерала от инфантерии. С 1814 до 1834 г. был послом России во Франции и в этом качестве участвовал в битве при Ватерлоо, являясь единственным русским генералом в войсках герцога А. Веллингтона. В 1818 г. он был пожалован графским достоинством и в течение службы получил все высшие награды Российской империи и многих других европейских государств.

Россия в эпоху наполеоновских войн: выбор союзников и противников

Большинство исследователей сегодня признают, что главными игроками на европейской арене тогда выступали наполеоновская Франция и «владычица морей» и «мастерская мира» ― Великобритания. Непрерывное соперничество между этими державами началось с 60-х гг. ХVII в., а противоречия между ними диктовали и определяли основное содержание наполеоновских войн как двух главных оппонентов в споре за преобладание на континенте. В Европе можно было выделить еще три крупных государства, способных тогда влиять на расстановку сил: Россию, Австрию и Пруссию. Остальные, в силу своей периферийности или малых размеров, не являлись полностью самостоятельными игроками, в той или иной степени не могли проводить независимую политику без оглядки на сильных соседей и находились в орбите воздействия пяти самых мощных стран. Из трех последних выделенных государств Россия стояла на особом месте, так как бесспорно являлась великой европейской державой, обладая огромной территорией, значительными людскими и материальными ресурсами. Она не только приближалась по значимости к Франции и Англии, но ее мощь была сопоставима с ними. В раздробленной на мелкие государственные образования Центральной Европе роль периферийных полюсов притяжения всегда играли Австрия и Пруссия. Вокруг них традиционно группировались мелкие владения, хотя всегда были сильны и конкурентные австро-прусские противоречия, что облегчало Наполеону проведение его политики в этом регионе. Но, в отличие от Австрии и Пруссии, находившихся всегда в зоне возможных прямых ударов со стороны Франции, Россия, как и Англия, была менее уязвима, что давало ей большую самостоятельность и свободу маневрирования. От ее позиции и поведения зависело тогда очень многое, а географически она находилась не в центре Европы и могла выбирать союзников. Россия оставалась единственной крупной континентальной державой, с мнением которой Наполеон вынужден был считаться.

Собственно, Российская империя в тот период могла предпочесть три модели реагирования на происходившую в Европе борьбу: во-первых, поддержать Францию, т. е. вступить с ней в союз против Англии; во-вторых, оставаться нейтральной, в данном случае можно было выбрать разные способы поведения ― от самоизоляции до политики «свободных рук»; в-третьих, вместе с Англией выступить против Франции и попытаться втянуть в антинаполеоновский союз как можно больше европейских стран.

Забегая вперед, укажем, что во внешней политике России в 1800–1815 гг. были опробованы все три указанные модели поведения. Но второй вариант стал со временем существовать как теоретический, так как полностью исключался для такой крупной державы как Россия. Она не могла подобно средневековому Китаю затвориться в скорлупу самоизоляции или закрыть глаза на происходящее, тем самым позволив другим странам принимать вместо себя принципиальные решения. Результат такого поведения нетрудно было предсказать любому политику. Отказ от защиты своих государственных интересов означал потерю немалого влияния в Европе и статуса великой державы. Также важно признать, что к этому времени антиреволюционный идеологический бульон, который некоторый период варили многие европейские государства, уже выкипел. Разыгрывалась другая антифранцузская карта ― борьба с агрессивным курсом Наполеона, представлявшим реальную угрозу многим европейским странам.

Хотя Александр I в самом начале своего царствования хотел бы оставаться нейтральным, реализовать подобный вариант просто не сумел. Тогдашний друг царя А. Чарторыйский следующим образом резюмировал главные принципы внешней политики России в начале царствования Александра I: «Быть со всеми державами в хороших отношениях и не вмешиваться в европейские дела, чтобы не увлечься и не зайти дальше, чем следовало, словом, тщательно избегать недоразумений, не роняя в то же время своего достоинства». Однако, по его мнению, «с течением времени пассивную систему мирной политики …становилось все труднее и труднее поддерживать. Страна …не могла довольствоваться незначительной и второстепенной ролью, хотя эта роль и обеспечивала надолго беспрерывное внутреннее благополучие». «Новая политика России продолжалась до тех пор, пока инстинктивно отношения ее к первому консулу не стали все более и более охлаждаться, и дипломатические сношения приняли тон, ясно говоривший, что о взаимных уступках уже не может быть речи»[187].

Существование такого крупнейшего государства как Россия уже было немыслимо вдали от общеевропейских интересов и от них уже невозможно было абстрагироваться. А поскольку война превратилась во всеобщее явление, она уже не могла оставаться в стороне от бушевавшего пожара. Диапазон возможных приоритетов (с кем и против кого «дружить») был невелик. Оставался лишь выбор в пользу Франции или Англии. Собственно, вектор внешней политики России так и развивался: от войны с Францией к союзу с ней, затем от союза к войне. Отметим, что к этому времени войны за частные уступки стали уходить в прошлое. Им на смену стали применяться «абсолютные» войны на полный слом противника. Именно таков был исход наполеоновских войн. Такая участь могла ожидать и Россию, если бы она не смогла одержать решающую победу в этой борьбе.

Доминирующий взгляд в нашей отечественной историографии считает англо-русскую борьбу с постреволюционной Францией вполне естественной политикой, вытекавшей из угрозы завоевания европейского господства Н. Бонапартом. Другая точка зрения ― идея закономерной и жизненной необходимости союза Франции и России из-за отсутствия непримиримых противоречий ― была обоснована во времена расцвета русско-французского союза конца ХIХ в. историками А. Вандалем и А. Трачевским[188]. В какой-то степени подобных позиций придерживался и их современник С. С. Татищев[189]. В советской историографии приверженцем этого взгляда выступил А. З. Манфред, талантливо интерпретировавший идею наличия общности интересов и объективной заинтересованности сторон при отсутствии территориальных споров между ними[190]. Справедливости ради отметим, что до последнего времени даже среди советских исследователей, несмотря на большой авторитет Манфреда, это концептуальное положение не получило поддержки среди серьезных ученых[191]. Из современных авторов подобную точку зрения с некоторыми оговорками высказывал О. В. Соколов[192].

Сегодня назрела необходимость пристальней взглянуть на проблему объективности геополитического и стратегического союза России и Франции. Если даже считать за аксиому геополитический фактор, как данный нам раз и навсегда беспристрастный критерий, возникают вопросы: почему русские войска сражались с французскими в 1799, 1805–1807, 18121815 гг.? Почему в указанные временные отрезки этот фактор «не работал»? По каким причинам робкие ростки политического союза Франции и России так быстро гибли, не выдерживая в этот период даже краткие испытания временем?

Начнем с того, что Франция и Россия были крупными централизованными европейскими государствами, но с разными экономическими, социальными, идеологическими и религиозными устоями. Самое главное ― Россия была тогда крепостническим государством!.. Основу ее экономики составляло крепостническое сельское хозяйство. Товарооборот во внешней торговле почти полностью ориентировался на Англию. Экономический фактор был, бесспорно, очень важен, но не менее важными являлись социальные и идеологические аспекты.

Главной социальной базой и цементировавшим стержнем самодержавия являлось дворянство, оно же тогда было единственной общественной силой, единственным сословием, имеющим в империи политическое значение. Только идеалисты могли считать, что царь повелевал Россией в одиночку. Не опираясь на господствующий класс (другой опоры у самодержавия не было, отсюда проистекало и проведение внутренней и внешней политики с ориентацией на интересы этого слоя), император не был в состоянии править страной[193]. Русское дворянство быстро лишало его этой возможности, если политический вектор изменялся не в пользу этого сословия, а «государь» пренебрегал их интересами и даже настроениями. Об этом свидетельствует опыт ХVIII столетия, когда дворцовые перевороты в Петербурге были «до смешного легки», а монархи теряли не только корону, но и жизнь.

Что же могла предложить Франция на рубеже двух веков русскому императору, России и в первую очередь российскому дворянству, благополучие которого напрямую зависело от крепостной деревни и внешней торговли? Идеи о свободе, равенстве и братстве (очень актуально для крепостников!), отрицание религии, лозунг «Смерть королям!» (читай, и дворянам тоже) и в придачу французскую гегемонию в Европе! И что же, после этого дворянство, поставлявшее империи управленческие кадры, полностью осознав прогрессивные интересы французских буржуа, должно было убедить свое правительство, что Франция ― это единственный и естественный союзник России? Не могло все сословие поголовно поглупеть настолько, что у него напрочь атрофировалось социальное чутье.

Напротив, дворянство тогда очень хорошо осознавало, что революционная «зараза» представляет вполне реальную угрозу их положению. Ведь еще не прошло и 30 лет со времени Пугачевского бунта, а испытанный тогда ужас сохранялся в воспоминаниях нескольких поколений господствовавшего класса. Даже дошедшая до нашего времени переписка представителей дворянства в 1812 г. наполнена свидетельствами откровенного страха перед Наполеоном, который мог пообещать вольность крепостным. Призрак второй пугачевщины присутствовал в умах дворян того времени. О том, что русские дворяне боялись Наполеона «как носителя идеи свободы и прежде всего крестьянской свободы», в свое время писал историк А. В. Предтеченский, а это, по его мнению, в свою очередь, способствовало тесному единению дворян, как класса, вокруг трона[194]. Дворянству тогда было что терять. Поэтому Россия крепостническая очень четко определяла Францию, даже сохранявшую к тому времени лишь тень революционных традиций, как своего главного идеологического противника[195].

Идеи революции всегда опасней ее штыков (при условии массового потребительского спроса на эти идеи). Сегодня историки сколько угодно могут рассуждать, что Франция при Наполеоне переродилась, усилиями своего императора старалась адаптироваться под «старый режим». Проблема состояла в том, что русские дворяне продолжали пребывать в убеждении, что наследник революции «безродный» Наполеон Бонапарт мало чем отличался от французских безбожников-санкюлотов[196]. Для них он по-прежнему оставался «новым Пугачевым».

Да, русское дворянство было неоднородным, различалось по знатности, богатству, общественному положению. Существовал верноподданный чиновно-сановный Петербург, «столица недовольных» ― Москва, где проживали фрондирующие опальные отставники и крупные помещики центральных губерний (очаг дворянского вольномыслия и цитадель сословной оппозиции), присутствовала родовая аристократия, негласно претендовавшая на властные полномочия в государстве, крупное столбовое поместное дворянство и бедные беспоместные чиновники и офицеры, получившие за службу право приобщиться к благородному сословию. При этом стоит отметить, что в начале ХIХ в. Франция по-прежнему в поведенческом отношении оставалась Меккой всей дворянской аристократической культуры и являлась законодательницей мод.

Н. И. Казаков и В. Я. Гросул привели интересную подборку мнений и отзывов (в основном отрицательных) представителей русского общества о французском императоре и проводимом им внешнеполитическим курсе[197]. В целом же правительственная политика по отношению к Франции пользовалась поддержкой и не вызывала общественного недовольства. А таковое периодически возникало, причем с откровенно антифранцузской направленностью: Тильзитский мир 1807 г., Русско-шведская война 1808–1809 гг., кампания 1809 г. против Австрии.

Александр I должен был, по мнению некоторых сторонников геополитической теории, вступить в союз с Наполеоном ради национальных интересов своей империи. Обычно для доказательства приводят пример первой крупной попытки франко-русского сближения в самом конце правления императора Павла I. Пример, правда, самый неудачный, ибо он опровергает выдвинутый тезис и доказывает совершенно обратное. Даже американский профессор Х. Регсдейл в свое время сделал вывод, противоречивший традиционным версиям. Он доказывал, что союз 1801 г. «не более чем миф», его фактически не существовало, «и если остальная Европа боялась его, то ни французы, ни русские не питали в этом отношении никаких иллюзий. Союз не состоялся не вследствие убийства Павла. Дело было в непримиримых политических разногласиях»[198]. Император заплатил жизнью за забвение истины, выраженной словами графа Н. П. Румянцева, что русский деспотизм «ограничен дворянскими салонами»[199]. Причем подавляющее число русских дворян ликовало, узнав о смерти Павла.

Александр I прекрасно понимал расклад внутриполитических сил и очень хорошо знал, какое сословие надо особо выделять на фоне социального пейзажа России, на кого необходимо ориентироваться в своей политике, чтобы сохранить не только власть, но и жизнь. Внешнеполитические устремления государства тогда полностью определялись интересами дворянства, которое уже четко определилось, что с Францией Бонапарта ему не по пути. В этом и заключалось идеологическое обоснование курса Александра I и мотивов государственного эгоизма, определяемого, помимо прочего, экономической, финансовой и политической пользой страны.

Дворянство в то время являлось единственной социальной и общественной силой, способной определить, сформулировать и выразить свои политические интересы, т. е. говорить от имени всей империи. В данном случае уместно привести суждение о значении этого сословия в России известного историка Н. М. Карамзина: «Дворянство есть душа и благородный образ всего народа»[200]. Остальные социальные группы оставались безмолвными, даже духовенство и купечество, не говоря уже о крестьянстве или о других малочисленных сословиях. Поэтому можно с уверенностью говорить, что проводимая политика имела вполне внятную и логичную мотивировку, а не диктовалась эгоистической «личной неприязнью» Александра. Любая государственная политика ― вещь прагматичная, она всегда направлена на соблюдение определенных интересов. В данном случае российский император очень отчетливо определял цель государственной деятельности и выдерживал свой курс, исходя из идеологических, социальных и экономических приоритетов русского дворянства.

Этого требовал от российского императора и сухой анализ расклада политических сил в Европе, даже с точки зрения основ геополитики. Географический компонент действительно дает основания предполагать, что Франция и Россия при определенных условиях являлись естественными союзниками. Они не имели до 1807 г. общих границ и никаких точек соприкосновения, но между ними располагались, помимо Пруссии, земли многочисленных немецких государств. Это была огромная территория, где как раз прямо сталкивались тогда французские и российские интересы. В конце ХIХ в. после образования мощной Германской империи геополитический фактор сработал очень четко. Франция и Россия, несмотря на различия в государственном и политическом устройстве, вступили в союз против Германии. Император Александр III, наверно, самый твердый самодержец из династии Романовых, вынужден был на официальных встречах с французским президентом стоя слушать французский гимн «Марсельезу». Можно только догадываться, что творилось в тот момент в душе этого убежденного и последовательного противника революций, но все его идеологические предубеждения перевешивала государственная необходимость.

В начале ХIХ в. германской угрозы в Европе еще не существовало. Следовательно, не имелось и прямой необходимости в союзе между Францией и Россией против Германии. Даже поборник русско-французского союза А. Вандаль, отдавая должное политическому фактору в отношениях между двумя империями, писал в предисловии к своему труду: «Несмотря на то, что природа расположила оба государства так, как бы предназначала их для союза, политика нагромоздила между ними противоречивые интересы»[201]. Британские острова территориально находились в стороне от континента, и у России не было даже малейшей надобности объединяться с кем-либо, а тем более с Францией, против Англии. Наоборот, все пять великих европейских держав в первую очередь боролись в то время за преобладание и влияние в немецких землях. И самой реальной тогда была угроза французской гегемонии в Германии, а это ― центр континента, поэтому речь шла о будущем всей Европы. Например, Д. Ливен полагал, что для контроля Европы «требовалось покорить ее каролингское ядро ― иными словами, Францию, Италию, Германию и Нидерланды. В этом Наполеон преуспел. Но после этого будущий европейский император столкнулся с двумя грозными периферийными центрами силы в лице России и Великобритании. И та, и другая, естественно, рассматривали каролингское ядро Европы, как угрозу для своей безопасности, и стремились победить его. Поэтому Наполеону, в роли наследника Карла Великого, было затруднительно добиться прочного мира»[202].

Если проанализировать динамику и состав всех коалиций, то можно без труда заметить, что, помимо бессменного «банкира» союзников ― Англии, их участниками (правда, с периодическим выбыванием) являлись Австрия, Пруссия, Россия, по выражению Э. Э. Крейе, «альянс фланговых государств против центра»[203]. Главная проблема заключалась в обилии мелких немецких государственных образований, которые потенциально легко могли стать жертвой Франции. Эта постоянно возраставшая угроза в глазах государственных деятелей обоснованно персонифицировалась с именем Наполеона, которого некоторые историки пытаются изображать в образе чуть ли не голубя мира. А вот как характеризовал ситуацию и политику Наполеона один из известнейших тогда отечественных литераторов П. А. Вяземский: «Гнетущее давление наполеоновского режима чувствовалось во всех уголках Европы. Кто не жил в эту эпоху, тот знать не может догадаться, как душно было жить в это время. Судьба каждого государства, почти каждого лица, более или менее, так или иначе, не сегодня, так завтра зависела от прихотей тюильрийского кабинета или боевых распоряжений наполеоновской Главной квартиры. Все жили как под страхом землетрясения или извержения огнедышащей горы. Никто не мог ни действовать, ни дышать свободно»[204].

Именно поэтому в рассматриваемый период и возникли антинаполеоновские коалиции, несмотря на колебания европейских правителей, порождаемые боязнью перед мощью французской военной машины. Это являлось осознанным выбором государств, видевших реальную опасность для своих интересов и своего суверенитета со стороны Франции. Разыгравшийся аппетит агрессивного полководца заставлял монархов опасаться за свои троны, а государства «запуганной» Европы искать пути к объединению сил против Наполеона, как «врага всемирного спокойствия». Очень метко написал об этом В. В. Дегоев: «Словно играя с судьбой и испытывая пределы своего могущества, Наполеон не разрушал, а собирал антифранцузскую коалицию»[205].

Как раз с точки зрения основ геополитики англо-русский союз имел тогда гораздо больше шансов на реализацию, несмотря на существовавшие разные подходы сторон при решении конкретных задач европейской политики. Такой союз был вполне закономерен, так как оба государства имели сходные интересы в отношении Центральной Европы, им оставалось только договориться между собой, что в конечном итоге они и сделали.

Поначалу Александр I даже, вероятнее всего, симпатизировал Н. Бонапарту. Но чем больше он присматривался к политическим шагам первого консула, тем явственнее в деятельности этого человека вырисовывалась прямая угроза для Европы и России. Об этом свидетельствовала его частная переписка с Ф. Лагарпом 1803 г., где он достаточно критически оценивал провозглашение Наполеона пожизненным консулом и назвал его «Тираном»[206]. В такой ситуации российский император стал проводником активной антифранцузской политики. Его можно назвать и идеологом последовательной русской стратегии в Европе. Во всяком случае, в проведении долговременной последовательной политики в европейских делах России того времени ему не откажешь.

Другое дело, Александр был не безгрешным государственным деятелем, поэтому нужно сказать об его явных ошибках. Благо, что тогда положение России допускало определенный лимит промахов своего молодого императора. В частности, его главной ошибкой в 1805 г. стала переоценка боеспособности русских войск и вера в мощь австрийской империи. Его представление об армии базировалось на гатчинском военном воспитании, полученном от Павла I, а также на победном опыте войн Екатерины Великой. Он испытывал «странное почтение» к Пруссии, что также объяснялось военным воспитанием Александра I в гатчинском духе и всем периодом правления его отца, когда российская армия строилась на прусский манер, и господствовали прусские военные порядки[207]. Прусская армия в глазах Александра I оставалась до 1806 г. образцом для подражания.

Некоторое прозрение для него наступило лишь после катастрофических поражений пруссаков от войск Наполеона при Йене и Ауэрштадте в 1806 г. В результате ― русские полки вынуждены были защищать остатки прусского королевства. Таким образом, было продолжено противоборство с империей Наполеона, закончившееся в 1807 г. после поражения русских при Фридланде. Наступила эра Тильзита ― подписание мирного договора и кратковременного военно-политического союза России и Франции.

При анализе Тильзитских договоренностей возникает ряд вопросов. Один из них ― почему русские пошли на заключение союза? Ведь Россия в 1807 г. отнюдь не стояла на коленях. В тех условиях Александр I вполне мог ограничиться лишь простым мирным договором (как первоначально говорилось в инструкциях русским дипломатам)[208]. Для Наполеона это была вполне приемлемая программа-минимум. Стоит сказать, что в 1807 г. французские войска были истощены не меньше (а может быть, и больше), чем русские, и он в любом случае вынужден был бы согласиться пойти на мировую с российским императором.

Но Россия в 1807 г. воевала не одна, а в союзе с Пруссией, а почти вся прусская территория оказалась захваченной французами. Собственно, главный дипломатический торг тогда велся вокруг этого фактически уже не существовавшего королевства. Война, по мнению С. Соловьева: «Велась… из-за Пруссии, чтоб не дать этому государству исчезнуть с карты Европы и не сблизить русские границы с границами Наполеоновой империи»[209]. Александр I в результате переговоров смог настоять на том, чтобы Пруссия, хотя ее территория сократилась почти вдвое, сохранилась на географической карте Европы. Можно полностью и безоговорочно согласиться с мнением компетентного специалиста по взаимоотношениям России с немецкими государствами С. Н. Искюлем: «Позиция Александра I накануне и во время переговоров во многом определялась стремлением сохранить Пруссию как государственную единицу», и это сохранение, «хотя и в урезанном виде, безусловно, следует считать успехом российской внешней политики»[210]. Итак, для Наполеона и для Александра Тильзит стоил сохранения Пруссии как государства. В тексте статьи IV Тильзитского договора прямо и недвусмысленно указывалось, что Наполеон «из уважения к Его Величеству Императору Всероссийскому и во изъявление искреннего своего желания соединить обе нации узами доверенности и непоколебимой дружбы» согласился возвратить прусскому королю, хотя и в изрядно урезанном виде, его владения[211].

Обычно Тильзитские договоренности сторонники франко-русского сближения ставят как пример объективной неизбежности такого союза. Но, как ни парадоксально, союз 1807 г. был заключен вопреки аксиомам геополитики и вызван был совсем иными причинами. Начнем с того, что после создания герцогства Варшавского (бастион Франции против России) Наполеон получил прямой выход к русским границам. А это, в соответствии с азами геополитики, противоречило постулату о естественном характере союза, поскольку такое соприкосновение таило потенциальную угрозу и резко увеличивало вероятность прямого военного столкновения в будущем. В германском регионе, в геополитическом плане, самом интересном для России, в 1807 г. она фактически потеряла свое влияние. Наполеон в Германии мог безнаказанно делать все, что хотел. Сохранить хотя бы остатки былого русского влияния (и чтобы не пострадали многочисленные родственники царя) было возможно только в рамках военно-политического союза с Наполеоном. Прагматизм русской политики по отношению к Германии в данном случае очевиден. Например, современный исследователь Д. Ливен полагает, что «Россия в 1807–1814 гг. была в значительной степени вынуждена выбирать между союзом с Великобританией и союзом с Францией. Реального нейтралитета России не допустили бы даже англичане, не говоря о Наполеоне». В другом месте своей статьи он высказался, что «Александр всегда полагал, что любой мир с Наполеоном окажется лишь перемирием»[212].

Но, с точки зрения основ геополитики, подобный прагматизм также не сулил ничего хорошего франко-русскому союзу, а только создавал почву для будущего разрыва союзных отношений. Для России Тильзит стал временным компромиссом, договор был продиктован вынужденной необходимостью, но как минимум создавал возможность для изменения русских границ в Финляндии и на Балканах, и тем самым можно было обеспечить стратегические фланги будущего театра военных действий в грядущем столкновении с наполеоновской империей.

Другой вопрос: существовало ли осознание общности своих геополитических и стратегических интересов двумя высокими договаривавшимися сторонами в Тильзите и после него? Попробуем даже несколько упростить задачу, сформулировав вопрос по-иному: насколько заключенный союз отвечал и соответствовал долговременным интересам каждого государства? Собственно, в дипломатии, политике и экономике этот критерий и определяет прочность любых соглашений. Заключенный договор действует до тех пор, пока устраивает партнеров, если же выгода односторонняя, или другая сторона вынуждена была заключить соглашение под давлением каких-либо обстоятельств, то всегда существует угроза досрочного расторжения достигнутых договоренностей.

Был ли выгоден союз в Тильзите Франции? Бесспорно ― да. Наполеон был крайне заинтересован в упрочении альянса, так как он давал ему возможность решать основную внешнеполитическую задачу ― эффективно бороться с главным противником и попутно решать другие локальные проблемы в Европе, имея со стороны России защищенные тылы. Сразу же возникает другой очень важный вопрос: отвечал ли союз в Тильзите долгосрочным российским интересам? Неужели буржуазно-аристократическая Англия для России, как и для Франции, была тогда главным врагом? Возможно, если геополитики действительно правы, было бы лучше русскому царю «зажмуриться» и вступить в настоящий альянс с Наполеоном против Англии? Но отвечал бы этот по-настоящему заключенный (а не вынужденный, как в Тильзите) союз российским интересам? Даже учитывая все англо-российские противоречия и британские «грехи» перед Россией, ответ на последний вопрос будет отрицательным.

Давайте опять же представим себе гипотетический результат такого франко-российского «брака»: в борьбе с туманным Альбионом Наполеон при помощи (или нейтралитете) русских оказался бы победителем. Даже не важно ― экономическими средствами или военным путем французы поставили бы Британию на колени. Что получали бы русские в итоге? Они оказались бы без союзников, один на один с могущественной империей, политически и экономически безраздельно доминирующей в Европе. Нетрудно предугадать, куда после Англии была бы направлена победная поступь наполеоновских орлов ― против единственной оставшейся крупной державы в Европе, то есть против России. Такова объективность реалий и стратегических последствий подобного решения. Вряд ли Александр I не просчитывал такую ситуацию.

В 1807 г. Россия вынуждена была вступить в войну с Великобританией. Но эта война была объявлена Россией лишь на бумаге. Хотя раздражение предшествующей политикой Англии и ее «эгоизмом», безусловно, в 1807 г. имело место в русских правящих кругах. Но военные действия оказались закамуфлированными рядом мероприятий по прекращению прямой торговли, по задержанию английских судов и аресту имущества британцев в России, по увольнению с флота английских подданных и тому подобных мер. Фактически война носила формальный характер, во всяком случае, многие ее называли «странной» или «бездымной»[213]. Да и как можно иначе квалифицировать военные действия ввиду практически их полного отсутствия. Официально эта война продолжалась пять лет, но для обеих сторон она оказалась почти бескровной. Обе страны стремились без лишней надобности не обострять конфликт и не провоцировать эскалацию лишь номинально объявленной войны.

Смею предположить, что Александр I в 1807–1812 гг. всегда реалистично полагал, что главным врагом для него была не Англия, а Франция. У России и Франции в тот период были обозначены слишком разные приоритетные задачи и в то же время отсутствовали общие интересы. Российский монарх в этот период считал, что Россия будет успешнее противодействовать гегемонистским планам Наполеона, находясь с Францией в союзе, нежели в прямой конфронтации, а заодно сможет решить свои стратегические задачи. В свое время известный историк А. Е. Пресняков резонно считал, что «новый союз только прикроет блестящим покровом прежнее соперничество и подготовку сил к новой решительной борьбе»[214]. Англичане же все это время оставались потенциальными русскими союзниками, так же как и русские для англичан.

Александром I учитывались самые различные конкретные факторы в оценках политической конъюнктуры и текущих процессов при принятии решений, в том числе и не в пользу существовавшего русско-французского союза. Можно сказать, что, несмотря на наличие Тильзитского договора, русский стратегический курс продолжал в 1807–1812 гг. как и прежде оставаться неизменным и был нацелен на будущую борьбу с Наполеоном.

Очень быстро наступил закат эры Тильзита. Именно самостоятельная политика Александра и амбициозность Наполеона предопределили военный поход в Россию в 1812 г., что в конечном итоге привело к полному поражению наполеоновской империи. Уже с 1812 г., учитывая общие интересы и цели, русские и англичане «оказались в одном окопе», стали вместе воевать с наполеоновской империей (хотя и в разных концах континента) и сумели довести совместную борьбу до ее окончательной победы в 1814 г.

Эпизод из истории русской разведки в 1812 г.[215]

Накануне 1812 г. Наполеон, намереваясь вторгнуться в Россию, наряду со многими подготовительными мероприятиями большое значение придавал организации шпионажа на русской территории. Активность секретных служб Франции накануне войны не осталась без внимания со стороны русского Военного министерства. Глава военного ведомства России генерал М. Б. Барклай де Толли хорошо понимал важность как сбора разведданных, так и противодействия утечке информации о стране и ее вооруженных силах, считая эти компоненты одними из основных средств для достижения победы над будущим противником. По его инициативе в 1810 г. была создана русская военная контрразведка. К этой службе были причислены военные коменданты ряда западных городов, командиры воинских частей, расквартированных на границе; там же была создана сеть специальных резидентов, подобранных из опытных русских офицеров, в функции которых входило обезвреживание французской агентуры[216].

Один из самых интересных эпизодов деятельности русской контрразведки связан с делом Савана. Отставной российской службы ротмистр Давыд Саван вместе с семьей проживал с 1810 г. в герцогстве Варшавском. Имея скудные средства к существованию и испытывая финансовые затруднения, он попытался получить место учителя. Однако, начав хлопоты в поисках вакансии, он столкнулся с большими трудностями. Они, видимо, были искусственно созданы военной разведкой герцогства, т. к. учитывая его прошлую службу в русской армии, он являлся подходящей кандидатурой для агентурной работы в России. Начальник Генерального штаба и руководитель разведслужбы генерал С. Фишер через своих подопечных предложил Савану помощь в подыскании незанятого места, но за это попросил его прежде выполнить поручение весьма деликатного свойства на русской территории. Просьба Фишера заключалась в добывании информации о состоянии русской армии и инженерного строительства в Прибалтике, особенно в районе Риги, т. е. речь шла о выполнении специального шпионского задания в России.

Находясь практически в безвыходном положении, Саван вынужден был принять предложение о сотрудничестве с наполеоновскими тайными службами. Снабженный специальной инструкцией и деньгами, он в начале 1811 г. перешел русскую границу, но, прибыв в г. Вильно, тут же добровольно явился к русскому военному командованию и, не желая наносить вред России, в армии которой он служил, рассказал о полученном в Варшаве задании[217].

В создавшейся ситуации руководство русской разведки решило использовать человека, доказавшего свою преданность России. В обратный путь Саван отправился уже как русский контрразведчик. В Варшаву он доставил интересовавшие генерала Фишера сведения, которые были специально подготовлены в русском штабе[218].

Информация, получаемая из России тайными агентами, была очень противоречивой, обрывочной и неполной. Даже французский генералитет сетовал на низкое качество сведений и зачастую выражал сомнение в их достоверности[219]. На общем фоне разведдонесений, весьма приблизительно и неточно рисующих состояние русской армии, дезинформация Савана выглядела убедительно, поэтому сообщения нового агента были приняты благосклонно и им поверили. Это подтверждается тем, что за доставленные известия Саван в качестве награды получил ежемесячную пенсию в 30 червонцев от правительства герцогства[220], финансы которого находились в далеко не блестящем состоянии.

Во время нахождения в Варшаве Савану удалось получить ряд ценных сведений политического и военного характера. По заранее обговоренным условиям связи с русским военным командованием собранную информацию он отправлял в Прибалтику в письмах, адресованных на имя своего брата. Его корреспонденция была зашифрована и попадала на стол руководителей русской разведки[221].

В начале 1812 г. наполеоновские тайные службы активизировали свою работу в России и прибегли к массовой засылке шпионов на пограничную русскую территорию. Саван же, как агент, однажды успешно выполнивший задание, был переведен из разведки герцогства Варшавского в ведомство более высокого ранга, разведывательную организацию барона Л.-П. Биньона, французского резидента в Варшаве и шефа наполеоновской секретной службы «передового базирования». Имея ощутимый недостаток в квалифицированной агентуре, Биньон перед началом военных действий командировал Савана в Вильно на 5 месяцев[222].

Это, бесспорно, был успех русской контрразведки. В расположение Главной квартиры 1-й Западной армии противником был направлен резидент, который стал работать под контролем русских контрразведчиков. Тем самым французская секретная служба заранее лишалась возможных козырей в предстоящей кампании.

Подробности повторного пребывания Савана в Вильно, обстоятельства, при которых он вел сложную игру с тайными службами Наполеона, можно почерпнуть из материалов, хранящихся в российских архивах. Его послужной список разведчика с марта 1812 г. до открытия военных действий обогатился рядом успешных операций по выявлению отдельных французских лазутчиков в районе Вильно.

При его непосредственном содействии был арестован поручик М. Дронжевский, посланный путешествовать по Белоруссии наполеоновским генералом А. Рожнецким на три месяца, и взят под наблюдение ряд лиц, с которыми тот вступал и контакт[223]. В связях с противником была изобличена группа прибалтийских банкиров во главе с Менцельманом, снабжавшая по договоренности с варшавскими банками наполеоновскую агентуру в России денежными средствами[224]. По сообщению Савана начались поиски французского инженера Пенетро и его секретаря Голена, разъезжавших для сбора сведений о русской армии по западным пограничным районам под предлогом закупки мачтового леса[225].

За время пребывания в столице Литвы Савана три раза из Варшавы навестил некто Юргашко, агент для связи между ним и Биньоном. Каждый раз через него французские штабы получали специально составленную в Вильно информацию о состоянии русских войск. Причем на третий приезд Юргашко был арестован. После допроса он дал согласие сотрудничать с русской разведкой и вновь был отправлен к Биньону с ложными сведениями[226].

С помощью Савана были выявлены пути проникновения французских эмиссаров в Россию и взят под негласное наблюдение на территории герцогства Варшавского некто Беллефруа, номинально исполнявший должность супрефекта г. Тикочина, а на самом деле являвшегося его непосредственным руководителем по разведывательной работе и одним из самых опытных и активных резидентов наполеоновской секретной службы на западной границе[227].

Таким образом, деятельность Савана во многом способствовала выявлению и нейтрализации вражеской агентуры в районе расположения главных сил 1-й Западной армии.

Важную роль сыграл Саван и в мае 1812 г., во время пребывания личного посланца Наполеона Бонапарта к Александру I генерала графа Л. Нарбонна. Основная задача его миссии была отнюдь не дипломатическая, а чисто военно-разведывательного характера, о чем свидетельствуют ряд мемуаристов-современников[228]. Об этом же прямо говорилось в инструкции, врученной Нарбонну для поездки: «Цель вашей военной миссии ― сбор разведывательных данных»[229]. Не случайно, что французский император не счел даже нужным информировать своего посланника о переговорах с Россией за последние годы[230], но в то же время к нему для разведывательных целей были прикомандированы в качестве адъютантов офицеры Т. Себастьяни, Ф. Роган-Шабо и курьер Ф. Тара, говорившие по-польски[231].

Вполне понятно, что за Нарбонном и его свитой с момента их появления на русской территории было установлено тщательное наблюдение[232]. Русская контрразведка контролировала каждый шаг французского генерала и его приближенных, и ей удалось заполучить в свои руки копию инструкции Нарбонну, с которой были ознакомлены русские политические и военные руководители[233].

Командованию 1-й Западной армии накануне открытия военных действий было крайне важно дезинформировать противника и не допустить утечки истинных сведений. С этой целью по приказу М. Б. Барклая де Толли в «игру» был введен Саван. По сценарию, составленному руководством русской контрразведки, он должен был играть роль резидента, потерявшего связь с центром.

При первой тайной встрече с Нарбонном Саван предъявил инструкции, составленные и подписанные Биньоном, что удостоверяло его принадлежность к французской разведке. При двух последующих встречах он, по личному настоянию посланца Наполеона, передал подготовленную в штабе Барклая информацию о расположении и состоянии русских войск[234].

Не имея сообщений о сосредоточении сил русской армии накануне кампании, французские штабы испытывали информационный голод. Сведения, отправленные с Нарбонном, были наиболее полными, к тому же одними из немногих, которые удалось добыть тайным французским службам до перехода границы Великой армией, поскольку другие каналы поступления агентурных сообщений к этому времени были перекрыты русской контрразведкой.

В результате французская разведка представила Наполеону обстановку в ложном свете. Причем, по-видимому, данные, переданные от лица Савана, давали возможность сделать при их анализе только один вывод: что войска под командованием М. Б. Барклая де Толли не собираются переправляться через р. Немая, но в то же время русский генералитет намерен активно противодействовать переходу Великой армии через границу и будет стремиться дать генеральное сражение в пределах пограничной полосы.

На основе этой информации, исходя из ложных посылок, во французских штабах строились предположения о вероятных действиях русских войск и разрабатывались собственные планы разгрома армии Барклая в приграничных районах[235]. Растянутое расположение шести корпусов 1-й Западной армии придавало большие надежды французским генералам в несколько летних недель решить исход военной кампании 1812 года и поставить Россию на колени.

Вполне понятно поэтому удивление и досада Наполеона в начале войны, когда он узнал об оставлении русскими войсками г. Вильно. Неожиданным для него оказалось и то, что Барклай де Толли не стремился защищать Литву и начал отступление к Двине[236]. Таким образом, первоначальные превосходно задуманные замыслы французского императора остались так и не осуществленными. Война начиналась не по его заранее составленному сценарию.

В немалой степени виновником срыва наполеоновских планов разгрома русской 1-й Западной армии в пограничном сражении была русская разведка. Задуманная и осуществленная ею операция по дезинформации противника принесла свои плоды. Войскам Барклая де Толли удалось избежать прямого первого удара превосходящих почти в три раза военных сил противника.

Дальнейшая же судьба Савана сложилась следующим образом. В начале войны, по личному распоряжению Барклая де Толли, ему, в числе других русских разведчиков, оказавшихся в это время в армии, было приказано следовать за Главной квартирой[237]. Возможно, что у русского командования и были свои собственные планы его использования, но, успех проведенных операций по ложному информированию наполеоновских служб не оставил у последних никакого сомнения о принадлежности Савана к русской военной разведке. Его дальнейшая работа в армии противника была уже небезопасна. Учитывая эти обстоятельства, 3 июля 1812 г. Барклай приказал отправить отставного ротмистра Давыда Савана в Казань, подальше от театра военных действий. Ему было выделено ежегодное содержание в 1000 рублей ассигнациями, а его сын Людвиг был принят в Казанский университет[238].

Приложение

Коллеги по цеху[239]

Смирнов Александр Александрович, заведующий Музеем декабристов (Москва)

В первом номере за 1995 г. Военно-исторический журнал (ВИЖ) поместил статью А. Н. Ицкова об известном военном деятеле XIX в. А. И. Чернышеве («Разведчик, партизан, военный министр России»). В 1996 г. под именем того же автора эта статья с небольшими изменениями была повторена в рамках первого тома «Очерков истории российской внешней разведки» («Военные агенты» Барклая).

Выход в свет трудов по интересной и малоисследованной проблематике можно было бы только приветствовать. Но, ознакомившись с обеими статьями А. Н. Ицкова, невольно не можешь отделаться от впечатления дежавю. Ибо то, что было неизвестно г. Ицкову и редколлегиям изданий, где он печатался (в ВИЖ статья была помещена под рубрикой «Неизвестное из жизни спецслужб»), хорошо знакомо специалистам по истории России первой половины XIX столетия.

Если проанализировать содержание упомянутых статей и сравнить с уже опубликованной работой кандидата исторических наук В. М. Безотосного по истории русской разведки в 1812 году («Родина». 1992. № 6–7. С. 23–25), то без труда можно заметить разительные совпадения. Полностью повторены фактические данные об организации российской разведки, биографические подробности о разведчиках и эпизоды их деятельности, числовые подсчеты, обобщающие выводы. Одинаковы и ссылки на архивные источники. В целом совпадает до 60 процентов текстов. Правда, отсылок на использованные труды предшественников у г. Ицкова нет.

Проиллюстрируем сказанное несколькими текстологическими параллелями:

Здесь приведены лишь несколько примеров, хотя этот ряд текстологических сопоставлений можно продолжить. В результате будут все те же поразительные совпадения.

Ученые часто разрабатывают схожие или одинаковые темы. При этом у каждого, так или иначе, в подходах, в анализе материалов, в выводах проявляются индивидуальные особенности. Но такого удивительного единомыслия в фактах, цифрах, сюжетах и даже в оборотах фраз мне давно не встречалось в научных работах. К тому же все пересказанное Ицковым было уже напечатано задолго до него, о чем вряд ли Ицков не знал, если, конечно, он серьезно занимается историей разведки. При этом Ицков стремится показать, что он хорошо знаком с архивными материалами. Так, в его статьях обильно процитированы со ссылками на архив выдержки из характеристик, данных А. И. Чернышевым наполеоновским маршалам. Можно подумать, что автор и не подозревал о публикации этих характеристик дважды до 1917 г., а совсем недавно ― в журнале «Родина» (1992. № 6–7) вслед за работой В. М. Безотосного.

Соблазнительно было бы воспользоваться готовым переводом, но Ицков, как может показаться, не искал легких путей, а обратился к подлинному тексту на французском языке. Опыт показывает ― сколько переводчиков, столько и вариантов перевода. Но перевод Ицкова не внес в русский текст каких-либо нюансов, разве что механически, без отточий, соединив фрагменты характеристик. В остальном его вариант слово в слово совпадает с переводом А. М. Вальковича, так же как и ссылки на Военно-исторический архив: РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 3599. Л. 1–5. (Правда, в ВИЖ ошибочно указан Ф. 46.)

Знакомство со ссылками Ицкова у любого специалиста, несомненно, вызовет недоуменные вопросы, так как он вначале дважды сослался на фонд Военно-ученого архива (ВУА), а третий раз ― на фонд 846. Причем первые две ссылки совпадают с научным аппаратом статьи В. М. Безотосного, а третья ― с публикацией А. М. Вальковича. Объяснение здесь может быть только одно: В. М. Безотосный использовал буквенное обозначение известного всем исследователям фонда ВУА, а А. М. Валькович ― цифровое обозначение того же фонда. Ведь фонд ВУА и есть фонд 846.

К сожалению, оправдались худшие предположения: на запрос из архива официально сообщили, что «Ицков А. Н. в читальном зале РГВИА как исследователь не зарегистрирован и с фондами архива не работал». Пожалуй, проще было бы сослаться на работу В. М. Безотосного и перевод А. М. Вальковича. Да и что же в этом зазорного. Ведь еще при защите диссертации В. М. Безотосным в 1987 г. его оппоненты доктора исторических наук В. Г. Сироткин и И. И. Ростунов признали, что соискатель являлся единственным глубоким исследователем и знатоком истории российской разведки начала XIX в. Однако Ицков предпочел иной путь…

Организация русской армии (1810–1812 гг.)[240]

Для характеристики боевой мощи любой армии необходимо оценить целый комплекс материальных и духовных факторов, которыми располагает государство, интересам политики которого служит армия. Важнейшими из всей совокупности средств, влиявших на боеспособность армии являются: уровень развития экономики страны и характер общественных отношений. Пригодность армии как боевого организма характеризуется следующими компонентами: вооружение и его возможности, боевая подготовка войск, уровень развития национального военного искусства, организационная структура армии и система полевого и центрального управления.

Большинство авторов, сравнивая силы Франции и России в 1812 г., обращают в первую очередь внимание на численное превосходство наполеоновской армии перед русской. Численность армии играет большую роль при ведении боевых действий, но одна лишь численность живых сил не отражает силу и мощь армии. Увеличение количества людского состава само по себе не является самоцелью. В истории военного искусства можно найти множество примеров, когда огромные армии терпели поражения от войск в несколько раз меньших по численности. Недостаток в людях компенсировался не только лучшим вооружением, но и отличным обучением, более правильной военной организацией и смелым решением тактических и стратегических задач войны. Немало прецедентов в этом плане мы можем найти и в русской военной истории: Невская, Куликовская битвы, Русско-турецкие войны второй половины XVIII в. Недаром один из суворовских принципов гласил: «…бьют не числом, а умением».

После неудачных кампаний 1805–1807 гг. много было сделано в области улучшения организации русской армии: введена дивизионная система, увеличены права высших воинских начальников. Эти шаги знаменовали собой отход от линейной тактики и ломку старых устоявшихся положений. Но необходимо заметить, что, несмотря на положительные сдвиги, армейская организация не отвечала полностью современным требованиям ни в области тактики ведения боевых действий, ни в стратегическом отношении. Представители передовых военных кругов России ставили на повестку дня давно назревший вопрос о реорганизации русской армии.

Собственно, реформы в армии проходили в 1810–1812 гг. и были связаны напрямую с пребыванием на посту военного министра России М. Б. Барклая де Толли. Необходимо отметить, что деятельность Барклая де Толли по улучшению состава и организации русской армии велась в двух направлениях. Во-первых, развивались лучшие традиции русской армии ХVIII в., особенно суворовские принципы ведения войны. Во-вторых, исходя из опыта предшествующих неудачных войн с Францией, бралась за образец военная организация Наполеона, но не слепо копировалась, а в нее вносили национальные элементы военного искусства.

Для успешной деятельности по реорганизации русской армии было необходимо дальнейшее развитие русской военной мысли, распространение новых идей военного искусства, глубокий анализ боевого опыта русских войск. Не случаен тот факт, что именно в 1810 г. начинает выходить «Военный журнал», на страницах которого обсуждаются актуальные вопросы теории и практики военного искусства. Между Военным министерством и журналом были установлены тесные связи. С 1811 г. «Военный журнал» стал выходить как орган гвардейского штаба (прекратил свое существование в 1812 г.).

Разработка теоретических и практических вопросов деятельно велась и в самом Военном министерстве. Об этом свидетельствуют обнаруженные автором данной работы в Российском государственном военно-историческом архиве интересные документы, не использованные ранее историками. Эти документы послужили подготовительными материалами для реформ в русской армии перед 1812 г. Кроме того, по ним можно судить о состоянии военно-теоретической мысли в то время. В частности, в 1810 г. переводится на русский язык «Наставление в день сражения Наполеона I»[241]. Этот перевод наряду с «Наставлением гг. офицерам Нарвского пехотного полка в день сражения» (составленного командиром Нарвского полка М. С. Воронцовым) послужил основой к изданию «Наставления гг. пехотным офицерам в день сражения», где была высказана мысль о применении тактики колонн и рассыпного строя, рассматривался вопрос о построении в глубокие боевые порядки, обращалось большое внимание на самостоятельность и инициативность поведения офицеров в бою[242].

Значительный интерес представляло сочинение неизвестного автора «Замечания по французской военной тактике», где анализировался опыт войн Франции с ее недавними противниками и давался разбор состояния, организации и действий французской армиив бою по родам оружия. «В продолжении последних 19 лет[243], ― писал этот автор, ― вся военная тактика в войсках французских приняла вид во всех частях отменный против прежнего». Но большинство государств «не усматривали важных от этого последствий и, желая доказать преимущество старинных правил при всяком почти военном действии, держались оных; но многие опыты прошедших кампаний, к несчастию, были доказательством противному». Но автор не предлагал слепо копировать французские «перемены», он считал, что, изыскивая «способы могущие удобнее нанести вред неприятелю», лучше всего «стараться дабы характер приучать к правилам найденным по опыту выгодными, нежели приноравливать оные к наклонностям характера»[244], т. е. предлагал переосмыслить французскую систему военных действий на основе боевого опыта русской армии.

Важное значение имели для будущей организации русской армии «Записка о составе и употреблении легких войск», в которой разбирались вопросы состава егерских полков[245], и «Мнение о неудобстве в тяжелой пехоте употреблять третью шеренгу против неприятеля», где предлагалось третью шеренгу использовать как стрелковую цепь или в виде резерва, а пехотный полк на основе опыта А. В. Суворова в 1783 г. составлять из одного батальона егерей и двух пехотных батальонов[246].

Если рассмотреть организацию русской пехотной дивизии в 1812 г., то можно заметить, что соотношение пехотных полков к егерским было как два к одному (см. табл. 1 и 2). То есть предложение Суворова было взято за основу (соотношение пехоты к егерям) и видоизменено в соответствии с боевой практикой начала XIX в.

Названные выше документы составляли небольшую часть материалов, которые послужили основой для организационных преобразований и изменения тактики русской армии[247]. Барклай де Толли в деле реорганизации полевой структуры армии, прежде всего, обратил внимание на изменение в соотношении различных видов пехоты. Сам он, долго командовавший егерским полком, понимал, что боевая практика требовала усиления легкой пехоты. В 1810 г. в докладе Александру I он предлагает перевести 14 мушкетерских полков в егерские[248]. Всего же за два года было создано 22 новых егерских полка. Соотношение пехотных и егерских полков было установлено как два к одному, что обеспечивало возможность ведения огня и удара; сама пехота стала более гибкой и маневренной за счет расчленения боевого порядка.

В конце 1810 г. все полки пехоты, кроме гвардии, получили трехбатальонный состав и все батальоны ― четырехротный состав, также были значительно увеличены штаты полков. Низшей тактической единицей стал батальон. На два полка в рассматриваемый период была увеличена гвардия (лейб-гвардии Литовский и Финляндский полки), а гвардейская пехота всегда рассматривалась как основной ударный резерв армии в генеральном сражении. Снизился удельный вес гренадер, но в 1812 г. гренадерские роты (двух резервных батальонов) сводились в гренадерские батальоны трехротного состава, последние в сводно-гренадерские дивизии (всего было две дивизии), и в бою они действовали как резерв армии.

Незначительные изменения были сделаны в составе регулярной кавалерии (см. таблицу № 3), малая численность которой возмещалась за счет иррегулярных казачьих и национальных полков, как правило, пятисотенного состава. Этот вид легкой кавалерии был непригоден для больших сражений, но казаки отлично действовали в кавалерийских столкновениях (Мир, Молево болото и др.) и в арьергардных сражениях, с успехом несли сторожевую и разведывательную службу. Действия казачьих отрядов в период отступления французов из России трудно переоценить. Многочисленная и повсюду появляющаяся казачья конница была главным виновником, наряду с действиями партизан, невероятных потерь Наполеона осенью и зимой 1812 г.

К началу военных действий было сформировано 27 полевых (по числу пехотных дивизий), 10 резервных, 5 запасных артиллерийских бригад. Резервные и запасные бригады использовались в качестве артиллерийского резерва и состав их был неодинаков. Всего русская артиллерия имела в своем составе 51 батарейную, 56 легких, 26 конных рот (см. таблицу № 4). Такой состав позволял успешно поддерживать действия пехоты и маневрировать артиллерией на поле боя, что вполне отвечало требованиям тактики колонн и рассыпного строя. Также надо отметить, что в Бородинском сражении французы имели очень незначительное количество тяжелой артиллерии, тогда как у русских двенадцатифунтовые орудия составляли около трети пушек, чем и можно объяснить большие потери Великой армии в этом сражении.

Возглавив Военное министерство в 1810 г., Барклай де Толли пересмотрел и организацию высших звеньев русской армии. Боевая практика войны требовала более глубокого расчленения армейских соединений. До 1810 г. в состав дивизий входили все рода войск, а соотношение различных видов пехоты, кавалерии и артиллерии в рамках такого соединения носило произвольный характер. Такая организация соединений создавала трудности в управлении и мешала эффективному использованию родов войск в бою.

В 1810 г. Барклай де Толли предложил отделить кавалерию от пехоты и создать кавалерийские бригады, затем организованные в дивизии. Но прежде чем добиться осуществления своего предложения, он вынужден был вступить в полемику по этому вопросу с инспектором кавалерии великим князем Константином[249]. Несмотря на сопротивление брата царя и наследника престола, к августу 1811 г. были сформированы: гвардейская дивизия, две кирасирских, семь кавалерийских дивизий и четыре отдельных бригады (всего ― 30 бригад)[250].

К 1810 г. в состав пехотной дивизии входило: 2–4 кавалерийских полка, 4–5 гренадерских или мушкетерских, 1–2 (чаще один полк) егерских и артиллерийская бригада. Численный состав 25 дивизий колебался от 11 до 34 тысяч человек, а в среднем в дивизии насчитывалось 15–20 тысяч человек[251]. При Барклае все дивизии[252] получили сравнительно одинаковое устройство ― четыре пехотных и два егерских полка, а к ним придавалась полевая артиллерийская бригада (см. таблицу № 2).

Опыт войны с Францией диктовал необходимость и целесообразность перехода и к постоянным однородным тактическим соединениям выше дивизий. До 1810 г. корпуса имели временный характер. В 1810 г. на западной границе было сформировано 6 корпусов, имевших по 2–3 дивизии, но к августу 1811 г. было уже 7 корпусов, в основном двухдивизионного состава, они носили еще название: корпус правого и левого фланга, средний и обсервационный корпус[253].

В 1812 г. было сформировано 10 корпусов, которые получили уже номерное наименование (см. таблицу № 2). Из них решено было первоначально создать две армии, а 3-ю ― обсервационную ― составить из запасных и резервных частей. Также из резервных формирований решено было создать 1-ю и 2-ю резервные армии. Но так как из резервных войск перед войной успели создать только действующий корпус генерала Ф. В. Сакена и два резервных корпуса (П. И. Меллера-Закомельского и Ф. Ф. Эртеля), решено было для создания 3-й армии, кроме войск Ф. В. Сакена, перевести из 2-й армии 9-й и 10-й корпуса, незадолго прибывшие туда из Дунайской армии. А 2-ю Западную армию должна была усилить еще формирующаяся 27-я пехотная дивизия.

Благодаря нововведениям Барклая, русская армия представляла собой перед 1812 г. хорошо организованный стройный организм, делящийся на однородные составные элементы.

Проведенные реформы в организации русских войск, сделали армию более удобной в управлении и способной выполнять любые задачи, диктуемые новым способом ведения войны.

Большой интерес для оценок реформ Барклая и состояния русской армии представляет сравнение организации и состава русской армии с французской организацией вооруженных сил. Если взять данные русской разведки о состоянии французской пехоты в 1810–1811 гг.: то соотношение линейных полков к легким пехотным в армии Наполеона составляло три – четыре к одному, такое же соотношение было и в Великой армии в 1812 г. В русской армии соотношение пехотных и егерских полков было два к одному. Это свидетельствует, во-первых, о том, что реформы Барклая не были слепо скопированы с французской организации; во-вторых, Барклай развивал и вносил в практику на основе национального военного искусства передовые идеи тактики колонн и рассыпного строя.

Сравним теперь структуру русской и французской военной организации. Если структуру русских пехотных соединений и частей ― от батальона до корпуса ― можно изобразить схематически (см. таблицу № 2) и одноименные элементы русской военной организаций были, примерно, равны по боевой силе, составу и поэтому в бою могли без ущерба взаимозаменяться, то французская армия имела самую разнообразную структуру. Французские батальоны имели в своем составе от двух до семи рот, полки составлялись из двух до пяти батальонов, состав дивизий также варьировался ― 3–7 полков, 2–5 дивизий составляли корпус. Во французские соединения включались подразделения союзных Наполеону государств, имевшие отличную от французской организационную структуру (национальные формирования: Легион Вислы, тиральеры реки По и т. д.). Структура пехоты Наполеона была неоднородна и неодинакова. Такая разнокалиберность элементов французской военной организации приводила к усложнению управления и маневрирования войск в бою. Русская армия в этом отношении имела гораздо лучшую организацию от батальона до корпуса, которая больше отвечала тогдашним требованием ведения войны и, надо заметить, во многой благодаря деятельности Барклая де Толли. В наполеоновской армии лучше, чем в русской была организована кавалерия. Она также превосходила русскую по составу и численности. Кроме четырех резервных корпусов Мюрата (каждый из корпусов по численности превосходил русский в 2–3 раза), каждому пехотному корпусу придавалась дивизия или две легких бригады (в русской армии ― один полк, как правило, и то не всегда). Но французская кавалерия имела преимущество над русской только в начале войны, т. к. из-за падежа конского состава, непривычного к условиям европейской части России и плохого корма, а, главным образом, из-за крупных потерь в Бородинском сражении положение не только выровнялось, но с прибытием 26 конных полков донского ополчения соотношение сил изменилось в пользу русской кавалерии.

Создание резервов и боевая подготовка армии

Увеличение численности, пополнение убыли войск и подготовка обученного резерва ― всегда было важнейшей и серьезной проблемой в русской армии. Потери в пяти войнах в начале XIX в., в которых участвовала русская армия до 1812 г., были весьма значительны. С 1801 по 1812 г. примерно 1 млн человек попали в рекруты и стали солдатами. В то же время необходимость реорганизации армии, создания новых частей и формирований и устранения недокомплекта в старых войсках (составлял примерно 20 %) заставили правительство значительно увеличить нормы рекрутских наборов. Но рекрутская система феодальной России не могла эффективно обеспечивать пополнение войск. Военное министерство в предвоенные годы было поставлено в трудные условия. Большая убыль людского состава привела к тому, что в основном войска состояли из недавно прибывших пополнений. Перед вступившим в должность военного министра Барклаем возникло множество проблем, связанных с усилением армии. 18 августа 1810 г. он писал: «Вместо сильных и мужественных войск полки наши составлены большей частью из солдат неопытных и к тягостям войны неприобвыкших. Продолжительная нынешняя война (Русско-турецкая. ― Примеч. В. Б.) затмевает в них наследственные геройские добродетели, дух национальный от бремени усильной и беспощадной войны, как и силы физики, начинает ослабевать»[254].

Но у Военного министерства не было выбора, оно вынуждено было встать на путь форсирования рекрутских наборов. По 80-му, 81-му и 82-му набору было взято в рекруты, примерно, 285 тысяч человек, а с началом войны был проведен 83-й набор, который дал 167 686 человек. Часть рекрут сразу же поступила в войска, чтобы ликвидировать недокомплект, другая часть попадала в учрежденные в 1808 г. запасные рекрутские депо. К 1811 г. было образовано уже 30 армейских и 4 артиллерийских депо (они получили название: депо 1-й линии). В 1811 г. специально для обучения рекрут было разработано наставление, в соответствии с которым рекруты должны были обучаться сначала солдатской выправке, потом ружейным приемам и маршировке, а оставшуюся половину времени (из расчета 9-ти месяцев) повторять пройденное и учиться стрелять в цель. Барклай де Толли попытался удвоить систему подготовки рекрут на базе запасных батальонов и эскадронов полков, однако эти запасные подразделения в 1811 и в 1812 гг. были направлены на создание новых частей: проектируемых одной обсервационной и двух резервных армий.

В 1811 г. было решено создать на базе гарнизонных батальонов 10 запасных рекрутских депо 2-й линии, а лучшие гарнизонные войска вместе с подготовленными уже рекрутами направлялись на формирование новых частей.

К началу войны, кроме резервов, поступивших в действующие армии, были сформированы 1-й и 2-й резервные корпуса (по две дивизии пехоты и одной дивизии кавалерии, в каждом), из остальных резервных войск были созданы 10 пехотных дивизий (с № 38 по № 48), 4 кавалерийских дивизии (№ 13–16) и 7 запасных артиллерийских бригад. Сформировать большие резервы Военному министерству не удалось из-за острой нехватки людских ресурсов. Подготовка резервов не успевала удовлетворять потребности войск. Но необходимо признать, что Военное министерство сделало все от него зависящее в этих тяжелых условиях, во всяком случае, недокомплект в войсках был ликвидирован, а резервы, хотя и поступали в войска с запозданием и не всегда во время, способствовали успеху русской армии не только в 1812 г., но и особенно в заграничных походах 1813–1814 гг. Следует учесть, что к концу 1812 г. личный состав русской армии практически обновился. Потери русских полков за всю кампанию 1812 г. часто превышали их численность перед началом военных действий[255]. Александр I писал австрийскому императору Францу I в 1813 г.: «300 тыс. человек пали жертвой во искупление беспримерного нашествия»[256]. Известно, что первоначальная численность в 1812 г. всех четырех русских армий была ниже этой цифры. Именно поэтому деятельность Военного министерства по подготовке резервов можно признать более чем удовлетворительной, и, именно поэтому, Барклай де Толли имел все основания писать: «Находя себя в необходимости готовиться к войне, успели мы в продолжение 1810 и 1811 гг. усилить почти вдвое армию»[257].

Не только устаревшая система комплектования и продолжительные войны были причиной постоянной нехватки людей в русской армии. Военная служба в России была крайне тяжелой и продолжительной. Скудный солдатский рацион и постоянная муштра вели к большой смертности, болезням и частым побегам рядовых из войск. Даже в мирное время за год численность русской армии уменьшалась примерно на 30–40 тысяч человек. Такое положение не могло не беспокоить Барклая де Толли. Еще по своей многолетней строевой службе в войсках, он знал о тяжелом положении русского солдата. В его отношении к солдатским массам служебная строгость начальника сочеталась с отеческой заботой о подчиненных. Властью военного министра он попытался облегчить судьбу русского рядового.

9 июня 1810 г. он приказывает 10-ти начальникам высших войсковых соединений провести осмотр в своих частях: «во всех родах ученья, цельности стрельбе, исправности оружия и одежды, обратить особое внимание на содержание солдата». В своем циркуляре Барклай изложил свою точку зрения на бедственное положение рядовых в армии: «По моему мнению нет другой причины к умножению больных, и даже смертности, как неумеренность в наказании, изнурение в учениях сил человеческих, и непопечение о сытной пище». Военный министр в этом приказе показал себя сторонником отмены телесных наказаний и человеческого отношения к солдатам. В нем говорилось: «…известно закоренелое в войсках наших обыкновение: всю науку, дисциплину и воинский порядок основывать на телесном и жестоком наказании, были даже примеры, что офицеры обращались с солдатами бесчеловечно, не полагая в них ни чувства, ни рассудка… и поныне еще часто за малые ошибки весьма строго наказывают; временно учат весьма долго и даже по два раза в день, что допустить можно только в наказание ленивых и непонятных; в пищу солдатам кроме хлеба ничего не доставляют; а на лицах их не токмо не видно здоровья и живости, но по цвету и худобе можно назвать целые роты или батальоны больными и страждущими». Барклай считал такое обращение с солдатами недопустимым. В его приказе давалась оценка качествам русского рядового: «Российский солдат имеет все отличнейшие воинские добродетели: храбр, усерден, послушен, предан и неприхотлив». Поэтому министр считал, что «есть много способов, не употребляя жестокости, довести его до познания службы и содержать в дисциплине». Он потребовал от дивизионных командиров стараться беречь людей и следить «за обращением офицеров с нижними чинами», а полковые командиры должны были представлять выписку о числе больных, на основании которой он будет судить «о способностях к усердию полковых начальников»[258].

Барклай де Толли неоднократно сам выезжал в войска с инспекционными смотрами и всегда требовал, чтобы офицеры «более пеклись о подчиненных своих и занимались бы ими», т. к. «сие есть первейшее средство к приобретению доверенности и приверженности солдата»[259]. В «Наставлении гг. пехотным офицерам в день сражения», выпущенному по приказанию М. Б. Барклая де Толли незадолго до войны, выдвигалось требование, «чтоб с солдата взыскивали только за настоящую службу», а офицер, прощая незначительные проступки, «может легко заслужить почтеннейшее для военного человека название друга солдат. Чем больше офицер в спокойное время был справедлив и ласков, тем больше на войне подчиненные будут стараться оправдать сии поступки и в глазах его один перед другим отличаться»[260].

Эти все приказы и инструкции основывались на лучших суворовских традициях отношения офицера к солдатам. Это было особенно важно в 1812 году, когда война приняла народный характер. Своим взглядам Барклай не изменил до конца жизни. В 1815 г., после окончания заграничных походов, он выпустил инструкцию № 202, в которой высказал пожелание, чтобы и «в нижних чинах возбуждено было чувство чести»[261].

Барклай и его адъютанты часто инспектировали солдатские госпитали. Военный министр во время таких смотров обращал внимание на одежду, помещения, питание больных, строго наказывал плохих врачей и чиновников, ответственных за снабжение госпиталей. Особенно большое внимание министр уделял состоянию и обучению в рекрутских депо. Он постоянно посылал туда своих адъютантов с проверками. От офицеров требовалось, «чтобы рекруты вверенных им рот были доведены до надлежащих им познаний», хорошо одеты, обуты и накормлены. За воровство рекрутского довольствия или если «рекруты худо выучены, стрелять в цель не умеют, в одеянии неопрятны и лазарет в беспорядке», наказания нерадивых не заставляли ждать[262]. При обучении рекрутов и солдат полевой армии Барклай де Толли сконцентрировал основное внимание на огневой подготовке и обучении войск маневренным действиям.

Среди русского генералитета того времени многие слишком упрощенно понимали суворовский принцип «пуля ― дура, штык ― молодец». В русской армии сложилась порочная практика, которая состояла в пренебрежении правильной и меткой стрельбой, основной упор во время боя делался на штыковую атаку. Подобное «штыколюбство» приводило к ненужным потерям во время боя.

Борьба между «штыколюбами» и «огнепоклонниками» продолжалась в русской армии включительно до Первой мировой войны. Но вряд ли было бы правильным относить М. Б. Барклая де Толли к лагерю последних. Анализ источников показывает, что он в этом споре занимал промежуточную позицию. Хотя, судя по изменениям в организации пехоты, удельный вес гренадерских подразделений был сокращен и составил 1/4 от целого. Барклай обратил внимание на качественный подбор людей в гренадерские роты и полки; он их рассматривал как надежный резерв, на который «в день сражения вся армия могла с уверенностью полагаться»[263].

М. Б. Барклай де Толли, зная, что русскому солдату нет равных в рукопашном бою, сосредоточил свои усилия на слабых местах боевой подготовки. В 1810 г. сначала гвардейские полки начали учиться правильной стрельбе, а потом лучших стрелков по приказу Барклая начали отправлять в качестве инструкторов в дивизии, расположенные в западных губерниях[264]. 6 сентября 1810 г. Барклай издал инструкцию, в которой говорилось, «что при исправности оружия, искусное оного употребление определяет достоинство и дух воинства», а все начальники должны обратить на этот предмет при подготовке войск наибольшее внимание. «Главное в военных экзерцициях занятие солдата должно быть в цельной стрельбе; искусство сие не может иначе приобретаться, как беспринужденным поощрением в нем к тому охоты»[265]. Военный министр считал, что офицеры сами должны хорошо уметь стрелять, чтобы «с лучшим успехом учить солдат». Стрелковые учения он рекомендовал проводить небольшими группами по 10 человек, чтобы солдаты не почувствовали «усыпление и скуку»[266].

10 сентября 1810 г. Барклай издал приказ по Военному ведомству за № 53, где, выражаясь современным языком, содержались методические советы по проведению стрелковых занятий[267]. О пристальном внимании к стрелковой подготовке свидетельствует и специальный раздел устава 1812 г. «О[б] обучении стрелять в цель»[268]. Военный министр придавал большое значение созданию при обучении обстановки близкой к боевой. В июне 1811 г. он приказал проводить учения с примкнутыми штыками и в полной амуниции, «ибо людям должно приготовляться стрелять метко в том самом положении, в каком будут находиться во время сражения…»[269]. Как видно из приказа, Барклай не забывал старое суворовское правило: «трудно в учении ― легко в бою».

Барклай де Толли большое внимание уделяет и обучению конной артиллерии, маневренному роду войск, действия которой во время боя более всего отвечали положениям новой тактики. В сентябре 1811 г. он приказал обучать конную артиллерию с кавалерией, чтобы она «не отставала от кавалерийских движений», а также разработал новые правила для обучения всей артиллерии. Особое внимание министр обратил на действия артиллерийской прислуги по замене поврежденных частей орудия во время сражения[270].

Правильная постановка воспитания и боевой подготовки русских войск, безусловно, положительно сказалась во время войны. Большинство солдат в русской армии составляли необстрелянные новобранцы, для которых особенно важна была подготовка и обучение. Пример полков 27-й пехотной дивизии генерала Д. П. Неверовского в боях под городом Красным свидетельствует о высокой боевой выучке армии в предвоенный период. 75 % личного состава дивизии составляли недавние рекруты, но полки дивизии в течение дня организованно сдерживали натиск 15 тысяч кавалерии Мюрата и отбили до 40 атак конницы противника.

Реформа центрального и полевого высшего военного управления

В 1810–1811 гг. были произведены большие изменения в области центрального и полевого управления.

Первоначально Барклай де Толли в своей преобразовательской деятельности попытался опереться на специальный комитет С. С. Апраксина, учрежденный еще при его предшественнике. Но в мае 1811 г. неудовлетворенный медлительностью и неоперативностью работы комитета, министр распустил его и создал «Комиссию для составления военных уставов и уложений». Непосредственное руководство деятельностью комиссии взял на себя сам министр, а возглавил ее М. Л. Магницкий, близкий друг М. М. Сперанского. Кроме того, в ее состав входили П. М. Волконский, Э. Ф. Сен-При, И. Г. Гогель, К. И. Оперман, Е. Ф. Канкрин, А. И. Кутайсов, П. И. Меллер-Закомельский, полковник Перский и личный секретарь военного министра генерал-майор А. В. Воейков.

Результатом работы комиссии явилась разработка важных положений: таких как «Учреждение военного министерства» и «Учреждение для управления большой действующей армии». Оба документа были утверждены Александром I 27 января 1812 г.[271]

«Учреждение военного министерства» было выработано в соответствии с новым положением о министерствах 1811 г., т. е. реорганизация всего центрального военного управления была предпринята в рамках общего преобразования министерств. По «Общему учреждению министерств» 1811 г. при каждом министре устанавливались общие присутствия департаментов и совет министра (совещательный орган). Военное министерство в 1812 г., помимо семи созданных департаментов и совета министров имело в своем составе два дежурства, общую канцелярию и четыре «особых установления». Каждый департамент был подразделен на несколько отделений, а последние, в свою очередь, делились на столы; был определен порядок делопроизводства и разграничен крут вопросов для каждого департамента. Военная коллегия была ликвидирована. Это означало, что вся исполнительная власть сосредотачивалась в руках министра. Если сравнить устройство военного министерства в первое десятилетие XIX в., то без труда можно заметить, что система центрального военного управления в 1812 г. приобрела строго централизованную структуру: все нити управления стали идти непосредственно к министру. Военное министерство стало высшим административным, хозяйственным и инспекторским управлением.

Однако в состав министерства не вошла квартирмейстерская часть (получила отдельное управление в 1810 г., во главе ее стоял генерал П. М. Волконский), она подчинялась Барклаю де Толли лишь номинально; управление военно-сиротскими учреждениями также было отделено от министерства; не были подчинены министру и специальные рода оружия (в ведение артиллерийского и инженерного департаментов), вошла только хозяйственная часть главных управлений артиллерии и инженерного корпуса. В целом новая структура центрального военного управления отвечала боевой практике войск; артиллерийская организация получала относительную самостоятельность, особенно в случае ведения военных действий. Александр I согласился на создание буржуазного по своему типу Военного ведомства (да и то, как видно из его устройства, с некоторымиограничениями) лишь накануне нашествия наполеоновской армии, но он рассматривал эту меру как временную. Утверждая штаты новой организации министерства, он предложил руководствоваться ими только «впредь до указу». После окончания военных действий круг деятельности Военного министерства был резко ограничен. К Главному штабу, образованному в 1816 г., отошли все вопросы, «относящиеся до строевой части», к нему в ведение перешли инспекторский и аудиторский департаменты, военно-ученый комитет, военно-топографическое депо и типография. Военное министерство стало заниматься только хозяйственно-экономическими вопросами, а военный министр был подчинен начальнику Главного штаба.

Одновременно с «Учреждением военного министерства» вышло в свет и «Учреждение для управления большой действующей армии», по которому была образована стройная и централизованная система полевого военного управления.

Главнокомандующий во время военных действий получал неограниченную власть, высшее управление действующей армии было сосредоточено в четырех отделах: Главном штабе и Главных управлениях (артиллерийском, инженерном и интендантском. Были определены права и ответственность военачальников различных степеней за вверенные им части и тыловые службы. Отечественные историки считают, что накануне войны русская армия получила очень совершенную организацию полевого управления войсками и «Учреждение для управления большой действующей армии» оправдало себя на практике войн 1812–1815 гг. Можно так же добавить, что основные положения «Учреждения» 1812 г. сохраняли свою силу до 1917 г., что доказывает, что в области организации и управления русской армией именно с 1812 г. начинал утверждаться новый способ ведения войн.

Но нельзя умолчать и о недостатках новой организации. Авторы «Учреждения», в том числе и М. Б. Барклай де Толли, не могли, конечно, предусмотреть масштабы предстоявшей войны. Основываясь на опыте войн начала века, расчет был сделан на военную кампанию, где две-три армии будут вести боевые действия, каждая на своем стратегическом направлении, поэтому не было предусмотрено единого управления всеми боевыми силами на театре военных действий. Правда, Барклай де Толли еще перед началом военных действий советовал Александру I: «Главное начальство над всеми тремя армиями поручить для общей пользы одному полководцу, которому должно иметь свою квартиру на середине между армиями в Вильне». Но это предложение было реализовано только 8 августа 1812 г., когда М. И. Кутузов был назначен главнокомандующим всеми армиями на основе положения «Учреждения». К непосредственной координации действий всех боевых сил приступили фактически уже после оставления Москвы. Вряд ли было удачным положение о подчинении специальных служб по линии: дивизия ― корпус ― армия, минуя строевых начальников, т. к. командиры не отвечали за все стороны боевой жизни своих соединений. Это положение было устранено лишь в 1846 г.[272]

Некоторые положения «Учреждения» вредно сказались на боевой практике войск в 1812 г. Так, по первому параграфу «Учреждения» главнокомандующий наделялся неограниченной властью. Но в случае прибытия к армии императора, высшая военная власть переходила к нему, если царь не отдавал специально указания, что он не вступает в командование армией[273]. Прибыв в Вильно, Александр I не издал подобного указа, что поставило главнокомандующего 1-й Западной армии в довольно трудное положение. Но Барклай де Толли как человек пунктуальный и дисциплинированный, сам принимавший участие в разработке «Учреждения», строил свои отношения с императором на основании первого параграфа нового устава, строго придерживаясь буквы закона. «Меня удивляло, ― писал адмирал А. С. Шишков, находящийся тогда при Александре I, ― что государь говорил о Барклае, как о главном распорядителе войск; а Барклай отзывался, что он только исполнитель его повелений»[274].

Как военный министр Барклай де Толли отдавал приказы от имени царя другим главнокомандующим, что в некоторой степени ставило его несколько выше П. И. Багратиона и А. П. Тормасова. Но в своей армии он не мог чувствовать себя полноправным хозяином и считал, что его армией командует Александр I, а он его первый помощник. При открытии военных действий Барклай де Толли издал приказ войскам, где речь шла о русском царе как о начальствующем над армией[275]. Не случайно, что в знаменитом письме к Александру I о необходимости его отъезда из армии авторы этого послания (А. С. Шишков, А. А. Аракчеев, А. Д. Балашев) первую причину видели в том, что «Государь император, находясь при войсках, не предводительствует ими, но предоставляет начальство над оными военному министру, который хотя и называется главнокомандующим, но, в присутствии его величества, не берет на себя в полной силе быть таковым с полной ответственностью»[276]. Таким образом Барклай де Толли не был полноправным главнокомандующим I армии вплоть до отъезда 7 июля 1812 г. Александра I[277].

Приведенные материалы позволяют прийти к следующим выводам. В 1810–1812 гг. была проведена значительная реорганизация русской армии и основных ее институтов. Несмотря на трудные условия, Военному министерству во главе с М. Б. Барклаем де Толли, который являлся инициатором многих начинаний, удалось провести в жизнь целый ряд реформ, позволивших значительно укрепить боеспособность армии, увеличить ее намного в количественном и качественном отношении. Русская армия вступила в войну имея стройную полевую организацию войск (во многих отношениях превосходя французскую организацию), четкую систему высшего центрального, а особенно полевого управления. В стране были заранее сформированы значительные воинские резервы, которые использовались для укомплектования войск на всем протяжении военных действий. Большое значение на исход военных действий оказали по-новому поставленные вопросы боевой подготовки, обучения и воспитания русского солдата. Проводимые реформы в русской армии носили буржуазный характер, т. к. наиболее соответствовали новому способу ведения войны, позволили создать вооруженные силы, способные нанести поражение сильнейшей европейской армии под командованием одного из талантливейших полководцев того времени. Причины побед в 1812 г. лежат как в героизме русских солдат, так и в высокой боеспособности, четкой организации и стройной системе управления ― во всем том, что позволило русским военачальникам, и особенно М. И. Кутузову, полностью раскрыть свои военные дарования.

Таблица 1. Изменение в соотношении различных видов пехоты

Штаты полков были установлены: 2160 человек в гренадерских и пехотных полках, в егерском ― 1584 человека.

Таблица 2. Организация русской пехоты

Таблица 3. Организация кавалерийского корпуса

1 Были исключения 6-полкового состава. Так 23-я дивизия состояла из 3 пехотных и 1 егерского полка, а 19-я дивизия из 5 пехотных и 2 егерских полков, 1-я и 2-я гренадерские дивизии имели в составе 6 гренадерских полков, а гвардейская дивизия – 6 гвардейских полков.

2 Вместо второй пехотной дивизии в 5-м (гвардейском) и 8-м корпусе были соответственно 1 и 2-я кирасирские дивизии и сводногренадерские дивизии, корпус барона Ф. В. Остен-Сакена имел также в своем составе одну пехотную и одну кавалерийскую дивизию, т. к. был сформирован из запасных и резервных частей и вошел в состав 3-й Обсервационной армии.

3 Запасные батальоны использовались для подготовки рекрут, при полку не находились, в 1812 г. пошли на формирование новых частей. Гренадерские роты двух батальонов выделялись из состава полка и из них формировались сводногренадерские батальоны и дивизии.

4 Корпуса были сформированы на основе одной дивизии, т. е. были однодивизионного состава. 1-я и 2-я кирасирские дивизии составили 8 кирасирских, Кавалергардский и лейб-гвардии Конный полки, т. е. по 5 полков в дивизии, гвардейская дивизия состояла из 5 полков и I сотни (черноморской).

Таблица 4. Состав полевой артиллерийской бригады

5 Запасные эскадроны не находились в полках, использовались для подготовки рекрут, а потом вошли в состав вновь сформированных частей.

А была ли война Отечественной?[278]

Заданный вопрос отнюдь не праздный. В последнее время находится слишком много любителей от истории, которые хотят поставить под сомнение устоявшийся в литературе термин. И необходимо признать, что в их распоряжении есть определенный набор фактов и аргументов в пользу такого мнения. И это обстоятельство заставляет еще раз проанализировать события 1812 г. в этой плоскости.

Еще во время войны в 1812 г. литератор Н. И. Греч стал издавать журнал «Сын Отечества», а название он дал, использовав строки из письма брата (артиллерийского офицера), убитого в Бородинском сражении. Журнал стал очень популярным и в обществе и в армии и имел огромное воздействие на читательскую аудиторию. Вообще в 1812 г. слово «отечество», если просмотреть и официальные правительственные документы или переписку современников, встречалось очень часто. Особенно это характерно для императорских манифестов, составленных адмиралом А. С. Шишковым, как пример, укажем на воззвание к дворянству, «во все времена бывшему спасителем Отечества». Поэтому не успел развеяться пороховой дым сражений, еще до знаменитых наполеоновских «сто дней», когда участник этой войны, поэт Ф. Н. Глинка уверенно и гордо назвал ее «Отечественной» (его книга «Подвиги графа М. А. Милорадовича в Отечественную войну 1812 года» вышла в Москве в 1814 г.), а в 1816 г. появилась его статья в журнале «Сын Отечества» ― «Рассуждения о необходимости иметь историю Отечественной войны 1812 года». Так это определение навсегда вошло в историографию, и его, хотя и не сразу, подхватили другие авторы. На их взгляд, как современников событий, так и историков, новый термин полностью соответствовал характеру, целям и задачам войны со стороны России.

Какой набор аргументов и обоснований у нынешних противников этого названия? Во-первых не все население огромной Российской империи было единодушно по отношению к неприятелю. Действительно, например, территория Литвы использовалась для формирования польским дворянством из местных уроженцев воинских контингентов для Великой армии, а прибалтийские губернии оказались достаточно индифферентными, и хотя создали Лифляндское ополчение и ряд других подразделений, в целом не проявляли особого рвения. Подобное равнодушие проявляли и некоторые народы национальных окраин империи. О народном характере войны можно говорить только в захваченных противником великорусских губерниях (Смоленская, Московская, часть Калужской губерний).

Не все так просто было и с ополчением ― оно не являлось всеобщим и состояло в основном из крепостных крестьян. От себя добавлю, что действительно формированием ополчения занималось местное дворянство, оно же поставляло туда и офицерские кадры. Этим можно объяснить, что создавалось оно не во всех губерниях. Там, где не было дворянства или оно не считалось благонадежным, его не создавали ― кто бы командовал им. И, допустим, захоти крепостной добровольно вступить в ряды защитников Отечества, то помещик мог ему не разрешить. Вообще крестьяне туда попадали по выбору помещика, его управляющего или по выбору общины ― естественно, не самые лучшие люди деревни, а те, которыми не жалко было пожертвовать, тем более что нормативные требования для попадания в ополчение были занижены по росту, возрасту и состоянию здоровья. Туда попали в первую очередь те, кто ранее не подходил по физическим параметрам для рекрутских наборов.

Достаточно сложно дело обстояло и с пожертвованиями. Хорошо известно, что в России благотворительные взносы купечества по воле местного начальства часто имели добровольно-принудительный характер. Это даже не полный перечень всего набора аргументов, а в первую очередь перечисление фактов, которые могут предъявить сомневающиеся в истинности названия «Отечественная война».

Необходимо заметить, что сомнения о характере войны возникает в первую очередь у тех, кто, так или иначе, явно сочувствуют Великой армии и даже сожалеет, что Наполеон потерпел поражение в России. Не будем брать в расчет мнения некоторых лиц, утверждающих даже, манипулируя фактами, что Россия проиграла в 1812 г.

При желании набор аргументов можно значительно расширить.

Для того чтобы ответить на поднятый вопрос, в первую очередь необходимо дать определение России в тот момент. Это была феодальная империя с крепостническим укладом, да крепостническая Россия, увы, другой России тогда не существовало. И в 1812 г. перед ней стояла вполне реальная угроза потери своего суверенитета. По мнению наших прогрессистов, такая держава должна была проиграть, сложить оружие, ну а тогда бы, глядишь, французы нас научили бы жить по-европейски, без всякой там азиатчины. Правда, это область альтернативной истории, сплошные фантазии.

Теперь коснемся социального облика страны. Тогда официально не существовало классов (это поздняя придумка господина Маркса), все население делилось на сословия: дворянство, духовенство, купечество, крестьянство (крепостное и черносошное), мещанство, казачество и большое количество мелких социальных групп, которые также назывались сословиями, но о существовании их современный гражданин даже не слыхивал. Но одно важно понять, что единственное сословие, которое внятно могло выразить и сформулировать свой общественный интерес, являлось тогда дворянство. Именно оно могло говорить от имени всей империи. В данном случае уместно привести здесь суждение о значении этого сословия в России современника событий, известного историка Н. М. Карамзина: «Дворянство есть душа и благородный образ всего народа»[279]. Остальные социальные группы оставались безмолвными, даже духовенство и купечество, не говоря уже о крестьянстве (способном лишь на локальные бунты) или о других малочисленных сословиях. Особо выделим ситуацию с крепостными (более половины крестьян в России). Историки-марксисты в советский период любили рассматривать любые крестьянские волнения (как против французов, так и русских властей) как проявление классовой борьбы в 1812 г. Но ученым очень хорошо известно, что все крестьянские движения и бунты всегда носили в силу социальной ограниченности этого сословия локальный и временный характер.

К тому же это благородное сословие уже имело к этому времени уездные и губернские дворянские собрания, т. е. было организовано. И если говорить об обществе, то это было дворянское общество. Все остальные сословия по отношению к дворянству занимали подотчетное или зависимое положение и не имели никаких особых органов, к которым бы прислушивалось правительство. Дворянство, напротив, составляло фундамент самодержавия, поставляло основные кадры для армии и на гражданскую службу, а дворяне-землевладельцы составляли основную силу крепостнической экономики.

И сейчас очень странно слышать из уст иных авторов, что, мол, дворяне тогда в целом очень хорошо относились к Наполеону и Франции. Давайте внимательно посмотрим, что могла предложить Франция на рубеже двух веков феодальной России и в первую очередь российскому дворянству, благополучие которого во многом напрямую зависело от крепостной деревни и внешней торговли? Идеи о свободе, равенстве и братстве (очень актуально для крепостников!), отрицание религии, лозунг «Смерть королям!» (читай, и дворянам тоже) и в придачу французскую гегемонию в Европе! Да еще континентальную блокаду, которая была прямой наводкой по российской экономике и во многом по помещичьим хозяйствам. И, что же, после этого дворянство, полностью осознав прогрессивные интересы французских буржуа, должно было убедить свое правительство, что Франция ― это единственный и естественный союзник России? Возможно, дворяне-«митрофанушки» еще не успели выветриться и встречались на русских просторах, коль о них писал Д. И. Фонвизин во второй половине ХVIII в., но их было не так уж и много, да и не могло все сословие поголовно поглупеть настолько, что у него напрочь атрофировалось социальное чутье.

Напротив, дворянство тогда очень хорошо осознавало, что революционная «зараза» представляет вполне реальную угрозу социальным устоям государства и их положению. Ведь еще не прошло и 30 лет со времени Пугачевского бунта, а испытанный тогда ужас сохранялся в воспоминаниях нескольких поколений господствовавшего класса. Даже дошедшая до нас частная переписка представителей дворянства в 1812 г. наполнена свидетельствами откровенного страха перед Наполеоном, который мог пообещать вольность крепостным[280]. Призрак второй пугачевщины неотступно присутствовал в умах дворян ― сравнительно небольшого по численности благородного сословия в многомиллионной крестьянской стране. Русскому дворянству тогда было что терять. Поэтому Россия крепостническая (другой России тогда не было) очень четко определяла Францию, даже сохранявшую к тому времени лишь тень революционных традиций, как своего главного идеологического противника.

Да, русское дворянство было неоднородным, различалось по знатности, богатству, общественному положению. Существовал верноподданный чиновно-сановный Петербург, «столица недовольных» Москва, где проживали фрондирующие опальные отставники и крупные помещики центральных губерний (очаг дворянского вольномыслия и цитадель сословной оппозиции), присутствовала родовая аристократия, негласно претендовавшая на властные полномочия в государстве, крупное столбовое поместное дворянство и бедные беспоместные чиновники и офицеры, получившие за службу право приобщиться к благородному сословию. Имелись внутри дворянства и общественные группировки, или как их тогда называли «партии», ориентированные и защищавшие разные модели развития страны:

«английская»[281], «русская»[282], с некоторыми оговорками ― «немецкая»[283]. Но вот о существовании «французской партии» в источниках можно найти только искаженные отголоски[284]. Правда, в переписке 1812 г. у некоторых русских патриотов в шовинистическом угаре в качестве давнишнего пугала фигурировали «иллюминаты» и «мартинисты» (чаще всего под них подходили масоны), правда, больше как некие фантомы и агенты Наполеона. Хотя на самом деле масоны изучали туманные доктрины европейских мистиков и клеймили революцию и французского императора как врага «всемирного спокойствия». Но эти термины («иллюминаты» и «мартинисты») больше использовались как жупелы, а также козырь для бездоказательных обвинений в пронаполеоновской ориентации и в стремлении заключить мир с Францией в адрес некоторых высокопоставленных лиц в окружении Александра I[285]. При этом стоит отметить, что в начале ХIХ в., не смотря ни на что, Франция по-прежнему в поведенческом отношении оставалась Меккой всей дворянской аристократической культуры и являлась законодательницей моды.

В целом же правительственная политика по отношению к Франции, в частности войны с Наполеоном в 18051807 гг., полностью поддерживалась дворянством[286]. А если возникало недовольство, то как раз по отношению к русско-французскому союзному договору в Тильзите в 1807 г. В нашей историографии несколько выделяется только позиция О. В. Соколова, когда он удивляется и сетует на неудачный выбор русских послов при Бонапарте в 1801–1805 гг., а также на их деятельность. Даже процитировал выдержку из письма посла С. А. Колычева царю: «Я никогда не свыкнусь с людьми, которые правят здесь, и никогда не буду им доверять»[287]. Что ж тут парадоксального? Под этими словами посла подписались бы тогда большинство русских дипломатов, сановников, генералов да и простых дворян. Это было господствующее умонастроение всего сословия. Иных, принимавших постреволюционную Францию и позитивно настроенных к ней правительственных чиновников в России не было, да и быть не могло в силу идеологической несовместимости. Поэтому не стоит удивляться холодному приему, которое оказывало русское общество (т. е. дворянство) практически всем посланникам Наполеона в Петербурге в 18011805 и 1807–1812 гг. Не смог избежать прохладного отношения к своей особе в бытность послом даже представитель французской аристократии А. О. Л. де Коленкур. В глазах русских дворян он оставался изменником своего короля и слугой «узурпатора» и «мещанина на троне» (к тому же он запятнал себя арестом герцога Энгиенского). На французские дипломатические приемы приходили в основном лишь чиновники, которым это вменялось по службе, дворянское общество же их игнорировало, а в среде гвардейской молодежи считались хорошим тоном всякого рода антифранцузские выходки. В то же время в России проживало большое количество французских роялистов-дворян. Они, можно сказать, попали в знакомую с детства атмосферу, в общество, в котором господствовали легитимистские настроения и образ мысли. Вот их-то охотно принимали в светских салонах; они являлись там желанными гостями и чувствовали себя своими людьми[288]. А очень многие из «мучеников революции» находились на государственной и придворной службе, в том числе в рядах армии, и никаких препятствий им не чинилось[289].

Рассмотрим вопрос и с русской публицистикой и журналистикой. Тема патриотизма и борьбы с внешним врагом стала в 1812 г. основной на страницах журналов, газет и непериодических изданий: «Русский вестник», «Сын Отечества» и др., всего около 20, военно-агитационная литература, а также до 150 публицистических произведений[290]. Благодаря публицистам получила распространение по аналогии с Испанией идеологема о «народной войне». Как раз в этот период резко обострился и интерес к собственной истории.

На кого была рассчитана эта печатная продукция? И кто выступал издателями? Несмотря на различные направления изданий (официальное, консервативное, либеральное и др.), всех их объединяло то, что они издавались дворянами и были рассчитаны, прежде всего, на чтение дворянскими кругами в армии и в обществе. Исключение составляли лишь «ростопчинские афишки» для народа. Собственно, русская публицистика и сформировала общественное дворянское мнение о войне 1812 г. Еще раз подчеркнем, что все другие сословия в России оставались безгласными, и к их мнению мало кто прислушивался, да оно и почти никак не выражалось.

Говоря об Российской империи, не возможно не коснуться многонационального и религиозного ее состава. Это очень важные аспекты темы. Историческое ядро страны составляли славяне: русские, украинцы и белорусы, исповедовавшие православие. Для них российский император являлся не только монархом, но и помазанником божьим на земле. Остальные ― «инородцы» и «иноверцы» составляли значительную часть населения и их отношения с самодержавием были более сложными. Самым проблемным являлся вопрос, связанный с польскими католиками, хотя они и не являлись большинством в недавно присоединенных к России территорий Литвы, Западной Белоруссии и Западной Украины. Главным раздражающим элементом для русской администрации считалась польская чиншевая шляхта, представители которой почему-то не горели особым желанием становиться русскими подданными и в большом количестве поступали на военную службу не в Россию, а в герцогство Варшавское. Можно отметить наличие и польско-католического ареала влияния, но его притягательность ограничивалась географическими рамками бывшей Речи Посполитой. Кроме того, в высших слоях имперского общества господствовало стойкое предубеждение к полякам, если не сказать больше. Приведем по этому поводу характерное высказывание известного тогда публициста Н. И. Греча. Перечисляя представителей наций, активно боровшихся с Наполеоном, он сделал лишь два исключения, упомянув турок и поляков: «первые не христиане, последние и того хуже»[291]. Справедливости ради, отметим, что в этот период поляки служили во французских, австрийских, прусских и русских частях. Помимо национально-религиозного аспекта, отметим и культурный ― польский литературный язык сложился еще в ХVI в., тогда как русский литературный язык возник лишь после 1812 г. Насколько это сказывалось на умонастроениях поляков, трудно сказать, но, возможно, ущемляло их национальную гордость. Во всяком случае, значительная часть поляков, подданных русского царя, в 1812 г. оказалась в рядах Великой армии, а вслед за ними поддержали и вступили в Великую армию часть литовцев и белорусов.

Немецко-говорящее дворянство Эстляндии и Лифляндии, воспитанное на средневековых традициях рыцарства верности своему сюзерену, полностью поддерживало российский правительственный курс. Офицеры-остзейцы составляли значительный процент в вооруженных силах России в 1812 г., кроме того, наблюдался приток волонтеров в армию немецких юношей именно в этот период. Потомки украинской казачьей старшины уже оказались втянутыми в процесс инкорпорации в российское благородное сословие и верой и правдой служили в российской армии, а многие из них прославили свои имена как раз в 1812 г. Феодальная верхушка других многочисленных народов (татары, башкиры, калмыки, крымские татары, тептяри и мишари) занимали офицерские должности в иррегулярных формированиях и также отличились на полях сражений. Особых национальных эксцессов на российских территориях не наблюдалось в 1812 г., и даже недавно присоединенная Финляндия достаточно спокойно провела весь 1812 г.

Напоследок рассмотрим масштабы войны в 1812 г. В России тогда насчитывалось приблизительно 41–45 млн населения, в Французской империи ― 42 млн человек[292]. Но, по сути, иностранное нашествие в 1812 г. являлось борьбой России с общеевропейской коалицией стран. Наполеоновская Великая армия по размерам и материальным издержкам превосходила все, что видела и знала Европа ранее ― от 610 до 680 тысяч человек (по разным подсчетам). Поневоле, Россия вынуждена была противопоставить этому иностранному вторжению максимум своих возможностей и мобилизовать все ресурсы и в итоге выиграла эту борьбу ценой неимоверного напряжения всех сил. Хотя авторы в данном вопросе расходятся в цифрах, назовем усредненные данные русских сухопутных сил перед войной и во время войны: 500–800 тысяч человек (вместе с иррегулярными войсками), а численность собранного ополчения в период войны составляла от 211,2 до 237,5 тысячи человек (не считая Украины, Дона и народов Поволжья)[293].

С этими данными необходимо сравнить сведения о рекрутских наборах. В начале ХIХ в., по исчислениям лучшего в середине ХIХ в. специалиста по статистике Д. П. Журавского, за тринадцать лет (за период 1802–1815 гг.) в рекруты попало 2 158 594 человека, что составляло примерно третью часть всего мужского населения от 15 до 35 лет[294]. По данным, приводимыми составителями «Столетие Военного министерства», в царствование Александра I (18 наборов) рекрутами стали 1 933 608 человека[295]. А. А. Керсновский полагал, что за десять лет «было поставлено не менее 800 000 рекрут, не считая 300 000 ополчения Двенадцатого года», а все находившиеся на военной службе составляли «4 процента 40-миллионного населения страны»[296]. В любом случае все названные исследователями цифры огромны. Как бы ни было, эти люди должны были находиться в войсках или выбыли за этот период из строя: погибли в боевых действиях, дезертировали, умерли от болезней или воинских тягот. Были мобилизованы все силы чисто феодальными средствами, но сами по себе цифры впечатляют.

Вопрос о потерях России практически никто не исследовал, и называются самые разные цифры. Так сам Александр I в письме к австрийскому императору летом 1813 г., упоминая об огромных лишениях, понесенных Россией в 1812 г., писал без всякой конкретизации: «провидение пожелало, чтобы 300 тысяч человек пали жертвой во искупление беспримерного нашествия»[297]. Да и российский император эту цифру, по-видимому, назвал приблизительно, на глазок. Военное министерство, насколько нам известно, никогда не подсчитывало потери в период наполеоновских войн, а собирало в лучшем случае лишь данные о недокомплекте войск. Да и подавляющая часть авторов, не имея возможности найти достоверные источники, часто, даже по отдельным сражениям, вообще предпочитала не писать об обобщающих потерях. На наш взгляд, людские потери России в 1812–1814 гг. можно оценить в приблизительном диапазоне до 1 млн человек, но никак не больше. Но и это надо признать слишком огромной цифрой, хотя это все предположительные данные.

Но как могли оценивать все происходившее мыслящие и грамотные современники событий, на глазах которых протекали эти процессы, а эпицентром событий эпохи стал именно 1812 год? Конечно, степень участия различных слоев населения и территорий в войне была различная. Даже известия о начале военных действий или о Бородинском сражении в отдаленные районы империи приходили с запозданием в несколько месяцев. Но война, так или иначе, коснулась практически всех жителей страны, особенно центральных губерний, и все они оказались причастными к отражению неприятеля и вовлеченными в водоворот стремительно развивавшихся событий.

В целом ситуация выглядела следующим образом. Выразителем государственных и общественных интересов являлось дворянство, а ему было, что защищать и терять в противоборстве с Наполеоном. В силу этого благородное сословие России стало главной силой в стране (и в армии и в государственном аппарате) в войне 1812 г. Патриотизм, охвативший Россию, был характерен в первую очередь для дворянской молодежи, он оказался заразительным и для других слоев российского населения. Стоит также отметить, что в этот период Россия приютила значительное число европейских антибонапартистов. По словам известного в прошлом публициста Н. И. Греча: «Дело против Наполеона было не русское, а общеевропейское, общее, человеческое, следовательно, все благородные люди становились в нем земляками и братьями»[298]. Но для всех иностранцев в армии война не являлась Отечественной, они смотрели на нее как на интернациональное явление. Другое дело русские дворяне ― 1812 год для них стал годом тяжелейших испытаний, как и для всего народа. По окончанию военных действий на русской территории уже в 1813 г., находясь в Силезии, Ф. Н. Глинка набросал начало своей знаменитой статьи «О необходимости иметь историю Отечественной войны…». Затем это именование прочно закрепилось людьми, писавшими на эту тему, и вошло в сознание современников и участников. Да, это были дворяне (в том числе и крепостники-помещики), но подвиг русских людей в 1812 г., в том числе и дворян, не становится от этого менее значимым. Они сотворили историю нашего Отечества и наименовали ее, как чувствовали. Да и имеем ли мы право сегодня исправлять или изменять историю, придираясь к названию? Как писал сам Ф. Н. Глинка, обращаясь к современникам и адресуясь к будущим историкам войны: «Когда же смерть отнимет вас у Отечества, когда все современное вам поколение превратится в глыбы земли, когда уже некому будет ни краснеть, не заступиться за вас… ― тогда новые, ни лестью, ни порицанием не ослепленные люди, развернув таинственный свиток… узнают то, чего не ведали мы, и тогда только каждому из вас назначится приличное и никогда уже неизменное место в бытописаниях времен»[299]. Место, как и название, должно оставаться «неизменным». Именно современники и участники событий назвали войну ― Отечественной. Таковой она и останется, несмотря на скептиков.

Спор о существовании русского плана первоначальных действий в 1812 г.: Анализ прямых и косвенных источников[300]

«Был ли у нас план военных действий в 1812 году?» ― так, в свое время, была озаглавлена публикация мнения одного из первых историков Отечественной войны 1812 г. Д. П. Бутурлина[301]. Причем сам он ответил на поставленный им вопрос отрицательно в противовес уже существовавшей и четко сформулированной точке зрения других историков и участников войны. Собственно, уже в ранней отечественной историографии оказались заложенные полярные мнения по этому поводу (полного отрицания и безоговорочного утверждения), а споры в исследовательской среде на эту тему ведутся до сих пор[302]. Чтобы попытаться ответить, хотя бы частично, на поставленный давным-давно вопрос, следует привлечь новые документальные свидетельства. Именно поэтому в задачу данной статьи входит сравнительный анализ российских официальных источников того времени и переписки современников, содержащих информацию о реализации русских планов.

В первую очередь рассмотрим такой редко привлекаемый историками материал, как «Известия о военных действиях»[303]. Они возникли по аналогии со знаменитыми бюллетенями Великой армии Наполеона и, безусловно, в противовес им (в конце 1812 г. многие современники стали называть их «русскими бюллетенями»), так как первоначально прямо преследовали цель информирования русского общества о военных событиях в нужном для правительственных кругов русле и создания определенного общественного мнения. Печатались они как в виде отдельных листовок, так и в качестве приложения («Прибавления») по вторникам и пятницам к Санкт-Петербургским ведомостям с 21 июня 1812 г. (первый № 50). Разница в датах между отправкой первоначального текста в Петербург и днем его выхода в печать первоначально составляла 4–6 дней, затем увеличилась до 20 суток. Частично они были ориентированы и на заграничную аудиторию, поскольку с 5 июля 1812 г. параллельно с русским текстом стал появляться и перевод на французский язык («Прибавление» № 54: «Nouvelles officielles de l’armée»).

Не совсем ясен, даже сегодня, механизм их создания. Но можно сделать по этому поводу ряд предположений. Первоначально тексты писались в армейских штабах, а затем направлялись в Петербург, где уже окончательно дорабатывались и корректировались с учетом политической конъюнктуры. Во всяком случае, в расчет брались внешне– и внутриполитические факторы, а также пропагандистские и контрпропагандистские задачи.

Особенности этого рода источника ― сухость стиля, минимум информации, патриотическая заданность, оптимистический тон, откровенная тенденциозность и определенная сглаженность в освещении хода военных действий (помимо соображений секретности) на первый взгляд делают «Известия» малоинтересными для историков. Достоверность многих сообщаемых ими фактов (так же как и французскими бюллетенями) исследователь обязан ставить под сомнение. Но уверенно можно утверждать, что к окончательному выходу в свет этих текстов имели отношение высшие русские сановники (в роли кураторов и выпускающих цензоров) и их читал сам император. И с этой точки зрения эти исторические первоисточники военно-политической информации как раз очень любопытны и заслуживают внимания, как отражение не просто официального, а сиюминутного взгляда на происходившие события (вынужденную быструю реакцию, хоть зачастую по многим причинам и выхолощенную) высших лиц государства, а так же как и о чем они хотели или же, наоборот, не желали оповещать русское и европейское общество (стремились утаить истинное положение дел, пресечь проникновение ненужных сведений) и таким образом направлять «народное мнение».

Необходимо также рассматривать «Известия» и как важную составную часть пропагандистской машины, созданной и инициированной усилиями Александра I, и как разновидность военной публицистики 1812 г., у истоков создания которой оказались многие лучшие представители дворянской молодежи (предоставившие правительству «перо свое»). Тут можно отметить тезис, высказанный еще в 1967 г. самым известным специалистом данной темы А. Г. Тартаковским, что «издание военно-агитационной литературы, тесно увязанное с политико-стратегическими планами, было сугубо конспиративным и для постороннего взгляда малоприметным»[304]. В данном контексте подчеркнем плодотворную мысль о связи между планами и публицистикой в 1812 г. Во всяком случае, можно закономерно предположить, что в том или ином виде публицистика, как и в целом вся пропаганда, должна была «в годину бед, в годину славы» корреспондироваться и подчиняться определенным задачам, вытекавшим из логики стратегических целей планирования военных действий. Например, об этом прямо писали А. С. Кайсаров и Ф. Э. Рамбах, предложивших в 1812 г. завести при войсках военно-походную типографию для издания «ведомости» на двух языках: «В сей ведомости будут заключаться военные реляции, отличные подвиги русских воинов, повеления Его Императорского Величества, опровержения ложных известий неприятеля, распространение тех идей, которые угнетенным народам знать нужно»[305].

Для нашей темы важны первые официальные документы начала войны, то есть выраженные в печатном виде взгляды правящего слоя империи и объяснение принятой ими программы действий в той непростой ситуации для всех россиян. По мнению А. Г. Тартаковского, тогда «Известия» выходили «непосредственно из свиты Александра I и составлялись особо приближенными к нему лицами вроде А. Шишкова, К. Нессельроде и И. Анштетта, они же были авторами и царских манифестов о начале войны», редактировались же они самим императором и А. А. Аракчеевым[306]. Функционирование главных публичных фигур государства (в данном случае ― императора) всегда обеспечивала команда. Хотя круг авторов очерчен Тартаковским несколько неопределенно и предположительно (вряд ли сегодня кто-то сможет сделать это точнее), бесспорно, что они, как высшие чиновники, действовали в русле понимания ситуации самим Александром I и под его контролем. Можно привести по данному поводу лишь один характерный пример. Так в конце кампании 1812 г. от командования полевых войск был отстранен маркиз Ф. О. Паулуччи, а одна из основных причин, как потом ему объяснили, заключалась в том, что «он представлял по начальству странные и неудобные для опубликования «бюллетени»[307]. Можно только сделать предположение, что ключевую роль в информационной политики того времени мог играть и А. А. Аракчеев. О чем прямо свидетельствует запись в его автобиографических заметках: «Июня 17-го дня 1812 г. в городе Свенцянах призвал меня Государь к себе и просил, чтобы я опять вступил в управление военных дел, и с оного числа, вся французская война шла через мои руки, все тайные донесения и собственноручные повеления государя императора»[308]. Хотя на сегодняшний день трудно определить детально степень причастности того или иного чиновника в выходе в свет официальных материалов.

С этой точки зрения важен анализ первых «Известий» от 17 июня 1812 г., опубликованных 21 июня в «Прибавление к Санктпетербургским ведомостям» под № 50. В тексте правительственного официоза сначала сообщалось, что французы еще в феврале перешли Ельбу и Одер и направились к Висле. В противовес этому Александр I лишь «решился предпринять только меры предосторожности и наблюдения, в надежде достигнуть еще продолжения мира, почему и расположил войска Свои согласно с сим намерением, не желая с Своей стороны подать ни малейшего повода к нарушению тишины». Можно оставить без комментариев всем известное миролюбие российского монарха (при наличии заранее разработанных превентивных планов военных действий), тем более что далее было помещено более четко сформулированное объяснение: «Сие особливо принято было потому, что опыты прошедших браней и положение наших границ побуждают предпочесть оборонительную войну наступательной, по причине великих средств приготовленных неприятелем на берегах Вислы. ― В конце апреля французские силы уже были собраны. Не взирая однако ж на то, воинские действия открыты не прежде 12 июня: доказательство уважения неприятеля к принятым нами против него мерам». В этом объяснении содержится более реалистичная, близкая к истине (по фактам) и откровенная оценка ситуации, так как русская разведка перед войной предоставила командованию достоверные сведения о силах Наполеона и разработала соответствующие рекомендации, заставившие отказаться от превентивного удара по противнику[309]. Далее, после описания перехода наполеоновских войск через Неман, объяснялись причины отступления необходимостью соединения всех сил 1-й Западной армии («все корпусы, бывшие впереди, должны обратиться к занятию назначенных заблаговременно им мест»), а после описания, где и какие русские войска находились на момент 17 июня, следовал весьма откровенный текст: «Сие соображение требует того, чтобы избегать главного сражения, доколе Князь Багратион не сближится с первою армиею, и потому нужно было Вильну до времени оставить. Действия начались и продолжаются уже пять дней; но никоторый из разных корпусов наших не был еще атакован, а потому сия кампания показывает уже начало весьма различное от того, каким прочие войны Императора Наполеона означались»[310]. Дух и тональность всего сообщения свидетельствовали о том, что командование приняло на вооружение рекомендации разведки и четко придерживалось этой концепции (отступление против превосходящих сил, отказ от генерального сражения до момента равенства сил, затягивание войны по времени и в глубину территории и т. д.)[311]. Вся же содержащаяся в первом «Известии» информация недвусмысленно готовила общественное мнение к осознанию необходимости отступления русских войск и последующего ведения оборонительной войны, хотя бы до соединения двух Западных армий.

Последующие два «Известия» содержали лишь лаконичные сведения о присоединении отдельных корпусов к главным силам 1-й Западной армии, краткое описание отдельных стычек и предположения о направлении действий Наполеона[312]. Но уже в сообщении из армии, помеченным 23 июня, после неопределенной фразы («Армии продолжают соединяться») разбирались первые результаты замысла командования и принятой им стратегической концепции: «По всем обстоятельствам и догадкам видно, что принятый нами план кампании принудил французского императора переменить первые свои расположения, которые, не послужили ни к чему другому, как только к бесполезным переходам, поелику мы уклонились от места сражения, которое для него наиболее было выгодно. Таким образом, мы от части достигли нашего намерения, и надеемся впредь подобных же успехов»[313]. Интересно сравнить этот текст с другими документальными свидетельствами, относящимися к этому времени. Приведем несколько выдержек из писем императора к одному из его самых доверенных сановников в то время, адмиралу П. В. Чичагову. Письмо от 24 июня 1812 г.: «У нас все идет хорошо. Наполеон рассчитывал раздавить нас близ Вильно, но, согласно системе войны, на которой мы останавливались, было порешено не вступать в дело с превосходными силами, а вести затяжную войну. А потому мы отступаем шаг за шагом в то время как князь Багратион подвигается со своей армией к правому флангу неприятеля». Письмо от 30 июня 1812 г.: «…неприятелю до сих пор не удалось ни принудить нас к генеральному сражению, ни отрезать от нас ни одного отряда». Письмо от 6 июля 1812 г.: «…вот уже целый месяц как борьба началась, а Наполеону не удалось еще нанести нам ни единого удара, что случалось во все прежние его походы на четвертый и даже на третий день… Мы будем вести затяжную войну, ибо в виду превосходства сил и методы Наполеона вести краткую войну, это единственный шанс на успех, на который мы можем рассчитывать»[314]. Аналогичные высказывания сделал Александр I и в письме к П. И. Багратиону от 5 июля 1812 г.: «…не забывайте, что до сих пор везде мы имеем против себя превосходство сил неприятельских и для сего необходимо должно действовать с осмотрительностью и для одного дня не отнять у себя способов к продолжению деятельной кампании. Вся цель наша должна к тому клониться, чтобы выиграть время и вести войну сколь можно продолжительную. Один сей способ может дать нам возможность преодолеть столь сильного неприятеля, влекущего за собою воинство целой Европы»[315].

В исторической литературе введен в оборот целый ряд прямых и косвенных свидетельств о существовании предвоенного плана военных действий. Это общеизвестные факты, о которых упоминается почти в каждой серьезной работе, посвященной Отечественной войне 1812 года, и нет нужды лишний раз делать ссылки на авторов или источники. В то же время, если исходить из того, что процесс разработки планов оказался засекреченным, правительственной команде необходимо было хоть как-то подготовить общественные круги как внутри России (в данном случае ― дворянское общество), так и за границей, к запланированным неожиданным действиям и экстраординарным мерам, чтобы в какой-то степени сгладить ситуацию. Эту задачу и должны были выполнять «Известия из армии».

Справедливости ради укажем, что тональность ряда официальных документов, подписанных в этот период М. Б. Барклаем де Толли, была несколько отличной от мнения русского монарха, хотя, с нашей точки зрения, не противоречила выработанной стратегической линии, а только добавляла некоторые частности. Так, в приказе по 1-й Западной армии от 24 июня 1812 г. констатировалось: «С неожиданным и даже наглым впадением неприятеля в границы наши, надеялся он расположенные более, нежели на 800 верст силы наши, как недостаточные к обороне столь значительного пространства, разрезать колоннами своими на малые части, и истребив каждую порознь, свершить алчное намерение свое одним так сказать, приемом… Но как ни стремительно было подобное предприятие его против армий наших, однако здесь не имело оно желаемого успеха. Все отряды войск искусным и быстрым движением приняли направление свое к общему соединению. Уже нет нам никакого к тому препятствия. Вскоре соберетесь вы храбрые воины, вместе, и общими силами противустаните врагу, дерзнувшему нарушить спокойствие наше, и ежели бы он, утомленный тщетным стремлением на нас и бесчисленными нуждами в сем напряжении сил его, решился избегать битвы с нами, мы сами тогда устремимся на поражение его, мы сами с помощию правосудного Бога отомстим ему за себя, за всех, от насилий его потерпевших»[316].

Можно отметить в данном случае, что «Известия» были рассчитаны только на общественные круги. В приказах же и обращениях командования к армии неоднократно указывалось на скорое генеральное сражение. Безусловно, в то время нельзя было обществу делать широковещательные заявления о скором переходе в наступление, поскольку таковые обещания в случае их неисполнения (в силу складывавшейся оперативной обстановки) могли иметь пагубные последствия. С другой стороны, стратегическое видение ситуации, высказываемое Александром I в обобщенном виде, конечно, в деталях могло не соответствовать взглядам Барклая на конкретные военные обстоятельства. Он, как практик, должен был реализовать задуманное в ходе боевых действий, но неоднократно, еще в самом начале войны (под Вильной), надеялся, что при выгодно складывающейся для русских обстановке, его армия сможет нанести контрудар или даже дать сражение французам[317]. Бесспорно также, что главнокомандующий, как и любой другой военачальник, отлично понимал не только опасность отступления, но и предвидел его последствия, то есть негативное воздействие на моральное состояние и боевой дух вверенных ему войск. Это в какой-то степени может объяснить его официальные и неофициальные (высказанные в переписке) заявления и надежды на скорое сражение с противником. Возможно, и верен тезис, выдвинутый в свое время историком В. В. Пугачевым. Разбирая прямо противоположные обещания Барклая о своих намерениях, он дал разумное объяснение непоследовательности главнокомандующего 1-й Западной армии: «…из-за враждебности армии и общества Барклай делал вид, что готов перейти в наступление, что отступает лишь по частично тактическим причинам т. д.»; «Барклай лишь говорил о сражении, стараясь успокоить противников отступления, а на самом деле собирался отступать в течение длительного времени»[318].

Уже в следующем Прибавлении (сообщения от 25 и 27 июня, помещенные вместе), в связи с вступлением войск М. Б. Барклая де Толли в Дрисский лагерь, говорилось: «Все корпусы первой армии уже соединились, и завтрешний день вступают в лагерь, на Двине при Дриссе укрепленный. Трудности, с переходами сопряженные войска наши перенесли с обыкновенною им неутомимостью. Все усилия неприятеля отрезать который-нибудь из корпусов, первую армиию составляющих, равно как и покушения его обойти с правой стороны, были безуспешны. Теперь главные его силы направлены на наше левое крыло, чтобы расположиться между первою и второю армиями. Князь Багратион получил повеление атаковать неприятельские корпусы, против него находящиеся. Сообразно сему сделаны распоряжения и в первой армии»[319]. Но уже в приказе 1-й Западной армии от 3 июля 1812 г., после сообщения о победе казаков М. И. Платова под Миром, было сделано следующее красноречивое заявление: «Теперь ваша, храбрые воины, очередь, наказать дерзость врага устремившего на отечество наше. Время к тому уже наступило. Мы перешли Двину не для того, чтобы удалиться от него; но для того единственно, чтобы завлекши его сюда, положить предел бегству его. Чтобы Двина была гробом ему. ― Внемлите сей истине и намерение наше с благословением Божиим исполнится»[320].

Очень интересно, как в тылу воспринимали «Известия» представители разных общественных кругов и достигали ли они цели, поставленные правительством? Первоначально все жадно ждали эти сообщения. Об этом свидетельствуют письма из разных мест: «…мы с нетерпением ожидаем известий о военных происшествиях» (И. П. Оденталь ― А. Я. Булгакову 18 июня из Петербурга)[321]; «Получаемые оттуда (из армии. ― В.Б.) известия интересуют всех и каждого. Военные бюллетени переходят из рук в руки. Говорят многое, как водится в больших городах» (И. А. Пукалов ― А. А. Аракчееву 27 июня из Петербурга)[322]. Весьма любопытен и пассаж Ф. В. Ростопчина в письме от 4 июля из Москвы к А. Д. Балашову с оценкой озвученного для общества нашего плана военных действий: «Публика весьма покойна, потому что гр[аф] Н. И. Салтыков сообщает мне без замедления журнал военных действий, и я его тотчас приказываю печатать… Хотя сначала и необыкновенно некоторым показалось, что две столь многочисленные армии могут стоять в близском расстоянии без сражения, но узнав и настоящее дел положение Наполеона и уверясь, что со стороны нашей производится пагубный для него план, все успокоились и от скорого обнародования известий ждут их от меня, а другим слабо верят»[323].

Теперь попробуем нарисовать дальнейшую картину на театре военных действий с точки зрения информации (как пищи для размышлений), которую власти выдавали российским читателям Прибавлений к Санкт-Петербургским ведомостям. Если в уже процитированном нами оповещении от 27 июня говорилось, что главные силы Наполеона были «направлены на наше левое крыло», то после нейтрального сообщения от 29 июня[324], во 2-м Прибавлении № 54 от 2 июля было сделано противоположное заявление: «По всему кажется, что неприятель стремится в значущей силе к правому флангу I Западной армии. Главнокомандующий не оставит предпринять нужных мер для уничтожения всех его покушений. Князь Багратион со своей стороны продолжает движение, ему предписанное»[325]. Следующий выпуск Прибавлений только осторожно подтверждал это предположение ― сообщение от 4 июля: «Неприятель обратил великие силы на наше правое крыло; первая армия двинулась для сопротивления оным» (далее уведомлялось об успешном бое генерал-майора Я. П. Кульнева под Друей и отражении атаки войск маршала Н. Ш. Удино на Динабург)[326]. Но уже сведения об армии от 6 июля содержали прямо противоположную информацию: «После успехов, описанных в последних известиях, первая армия следует быстро левым флангом к Полоцку, соображая действия свои с движением неприятеля. Произшествия с тех пор не представляют никакой перемены со стороны военного положения обеих армий»[327].

Как мог мало-мальски знакомый с географией и военным делом читатель прокомментировать эти поступившие противоречивые известия? 1. Не поверить, что не произошло «никакой перемены со стороны военного положения обеих армий». Без труда читалось между строк, что армия Барклая совершила марш (то есть отступила к Полоцку). 2. Сомневаться ввиду в расхождении фактов в сообщениях (то «на левое крыло», то «на правый фланг» Наполеон бросает свои главные силы), в адекватной оценки командованием складывавшейся ситуации, в данном случае Барклаем. Тем более что в этом отношении мало могло порадовать читателя (а только подтверждало его худшие опасения) и следующее Прибавление к ведомостям от 16 июля, где содержались известия от 9 июля: «Первая армия прошед Полоцк идет форсированными маршами к Витебску. Корпус генерал-лейтенанта графа Витгенштейна, подкрепленный несколькими резервными батальонами, находится при Дриссе, как для наблюдения движения неприятеля, так и обеспечивания Псковской дороги. Соединение обеих армий есть главнейший предмет наших движений». Далее писалось о приближении частей Багратиона к Могилеву и победе Платова под Романово[328]. Читатель мог реально понять, что на театре военных действий складывалась не просто тревожная, а опасная по непредсказуемым последствиям обстановка ― противник находился на пути к Петербургу, а главные армии так еще и не соединились. Дальнейшие сообщения рассказывали о боях под Витебском и Дашковкой[329] и о действиях войск П. Х. Витгенштейна и А. П. Тормасова[330].

Можно лишь подчеркнуть, что несмотря на информационный голод, дозированность и противоречивость сообщений (содержали постоянные победные реляции об отдельных боях, а в то же время читателю можно было делать догадки об оставленной территории), помещенных в «Прибавлених» известий из армии для русского общества являлись тогда основным источником сведений о военных действиях. О степени информированности в тот период современников дает представление их переписка. Приведем несколько выдержек из писем за июль ― август 1812 года: «Вот уже 11 часов утра, а из армий нет никаких известий. В таком случае лучше не делать никаких догадок. Божусь Вам, что сам себе дал слово никак не толковать и даже не думать о сей медлительности» (И. П. Оденталь ― А. Я. Булгакову 19 июля из Петербурга)[331]; «Мы все тревожимся. Лишь чуть оживит нас приятное известие, как снова услышим что-либо устрашающие» (М. А. Волкова ― В. И. Ланской 29 июля из Москвы)[332]; «Живем в неизвестности. Ждем главного сражения, которое должно решить участь Москвы» (Н. М. Карамзин ― брату 29 июля из Москвы)[333]; «Что прикажете сказать Вам, любезный Александр Яковлевич? Мы сдесь ничего не знаем, ничего не понимаем. Тому и книги в руки, кто читать горазд» (И. П. Оденталь ― А. Я. Булгакову 2 августа из Петербурга)[334].

Весьма любопытно проанализировать за этот период приказы по 1-й Западной армии. Помимо бытовых и строевых мелочей в жизни этой армии, в текстах опять же мы можем найти и обращения главнокомандующего к своим подчиненным о грядущих (но не состоявшихся) сражениях. Так в приказе от 11 июля под Витебском, после получения радостного известия о заключении мира с турками, Барклай сделал это весьма недвусмысленно: «Войскам быть готовым к походу. Людей от полков отлученных собрать всех. Оружие пересмотреть и исправить. ― Сближается время сражений. Вскоре встретимся мы с неприятелем. Войску кипящему нетерпением сразиться, близок путь к славе. Быть готовым к бою»[335]. В следующий раз эта тема в приказах была поднята лишь накануне соединения двух армий под Смоленском. В приказе, подписанном Барклаем 20 июля 1812 г. от его имени, говорилось: «Солдаты! Я с признательностью вижу единодушное желание ваше ударить на врага нашего. Я сам с нетерпением стремлюсь к тому». Далее, описав бои под Витебском, он дал следующее объяснение причин отступления к Смоленску: «Мы готовы были после того дать решительный бой; но хитрый враг наш, избегая оного и обвыкши на части слабейшие, обратил главные силы к Смоленску, и нам надлежало защиту его а с ним и самого пути в столицу предпочесть всему. Теперь мы летим туда, и соединясь со 2-ю армиею и отрядом Платова, покажем врагу нашему сколь опасно вторгаться в землю вами охраняемую. Последуйте примеру подвизавшихся под Витебском и вы будете увенчены безсмертною славою; наблюдайте только порядок и послушание: победа ваша»[336].

Последнее обращение было больше похоже на оправдание отхода к Смоленску и попытку остановить нараставшую волну недовольства в войсках тактикой отступления. Причем позже в приказах по 1-й Западной армии обращения главнокомандующего о грядущем сражении или переходе в наступление уже отсутствуют. Таковые заявления в официальных печатных материалах также пропадают, последний текст такого рода был сделан косвенным образом в Прибавлении к Санкт-Петербургским ведомостям 6 августа с известиями из армии от 27 июля со ссылкой на П. Х. Витгенштейна, который сообщил в Петербург о получении «повеления от военного министра, извещающее о соединений обеих армий, и о предначертании действовать наступательно, в котором он также требует, чтобы и я с корпусом, мне вверенном, не упущая ни мало времени действовал им во фланг»[337]. Достаточно сказать, что в дальнейшем в Прибавлениях печатались в основном известия о военных действиях на флангах (иногда очень подробные), а о сражении под Смоленском и дальнейших боях на главном направлении читатель мог узнать лишь 30 августа в суммарном изложении известий из армии в недатированном сообщении, а также от 14 и 18 августа[338].

Стоит обратить внимание на то обстоятельство, что в начале боевых действий в официальных сообщениях откровенно допускались высказывания о необходимости и разумности ведения оборонительной войны. Весьма важный факт, доказывающий наличие плана войны и официальное признание его высшими властями. Возможно, это было связано напрямую с тем, что Александр I тогда находился в войсках и лично редактировал тексты, направляемые в Петербург для публикации. Но уже с июля (после отъезда императора из армии) стали преобладать сухие доклады военачальников с театра военных действий о боевых столкновениях без стратегических оценок складывавшейся обстановки. Генералы и сотрудники их штабов не хотели и не могли себе позволить рассуждать на стратегические темы хотя бы даже из-за отсутствия информации об истинном положении на других участках военных действий. Взять на себя ответственность за анализ всей ситуации мог только император или главнокомандующий всеми действующими армиями, а он, как известно, был назначен только в начале августа.

Другой, на наш взгляд, бесспорный факт. При наличии плана в ходе его реализации уже в начале войны (с июля) возникли непредвиденные сложности (практика всегда сложнее и богаче теории). Уже сразу после отъезда Александра I из армии в одном из первых писем к нему от 12 июля 1812 г. Барклай написал из Витебска: «Расположение армии и внешняя обстановка изменилась, и внушительность их отвечает настоящим обстоятельствам». Далее он прямо указывал на возможные проблемы в будущем: «1-я и 2-я армии сближаются. Они независимы одна от другой, но и не существует определенного плана, который мог бы служить для руководства их… Содействие 2-й армии должно быть энергично и отвечать общей цели, иначе ничто не может обеспечить единства операций. Впрочем, покорнейше прошу Ваше Величество быть уверенным, что я не упущу малейшего случая вредить противнику, но со всем тем с действиями моими против неприятельских сил будут неразрывными самые тщательные заботы о сохранении и спасении армии»[339]. В следующем письме от 18 июля, написанном в Поречье, Барклай объяснил императору причину форсированного движения его армии к Смоленску, следствием чего стало отклонение от операционной линии, первоначально намеченной им через Велиж[340]. Если разработанная стратегия оставалась неизменной (приоритет сохранения армии), то в тактическом отношении возникали проблемы, связанные с разным пониманием текущей ситуации императором и выдвинутым на роль главного исполнителя «монарших предначертаний» Барклаем де Толли. У него, как у профессионального военного, оказались собственные, отличные от Александра I, взгляды на решение практических задач войны, кроме того, он вынужден был учитывать непопулярность в войсках отступательной тактики и действовать в противовес быстро сложившейся против него генеральской оппозиции, имевшей опору в офицерском корпусе. Во всяком случае, военный министр в спорах со своими оппонентами неоднократно во время боев под Смоленском и позже объяснял и защищал свои действия ссылками на высочайшую волю. Например, П. И. Багратион последний раз упомянул этот довод в письме от 14 августа: «Барклай говорит, что Государь ему запретил давать решительные сражения и все убегает»[341]. Существовали и другие причины, подробный разбор которых увел бы нас в сторону от заявленной темы.

Уместно и любопытно в данном случае привести оценку ситуации с исполнением первоначального плана, сделанную по горячим следам самим Александром I. 5 сентября 1812 г. российский император отправил письмо П. В. Чичагову, армия которого уже была направлена на театр военных действий. В письме он счел необходимым дать критическое и пространное описание хода реализации плана с начала войны с разбивкой на 1-ю и 2-ю Западные армии. Русский монарх тогда следующим образом охарактеризовал действия каждой армии и их главнокомандующих: «Первая хорошо выполнила условленный план до берегов Двины. 6 корпусов, из которых она состоит, развернулись и сосредоточились под носом у противника, без того, чтобы ему хоть раз удалось окружить их, или перехватить хоть один гусарский патруль.

Что же касается второй, то князь Багратион, по получении известия о разрыве, вместо того, чтобы двинуться, согласно данному ему приказу, начал мешкать и потерял два или три дня, вследствие чего неприятель получил возможность предупредить его в Минске на несколько часов. Там князь Багратион сделал вторую ошибку, а именно для переправы через Березину у Борисова не форсировал Минска; неприятель мог прибыть туда только с авангардом в 6000 человек, а во второй армии было под ружьем 60 000. В место этого кн. Багратион сделал громадный обход, двинувшись через Несвиж и Слуцк на Бобруйск, что, помимо потери времени и обусловленного этим бесполезного движения, еще и удаляло обе армии одну от другой, вместо того чтобы сблизить их. Эта ошибка повлекла за собой другие. Первая армия ― вместо того, чтобы оставаться на Двине, как было условлено, вынуждена была двинуться, вследствие этого, влево, чтобы приблизиться ко второй армии и облегчить этим путем их соединение. Между тем, вместо того, чтобы переправиться через эту реку в Будилове или Бешенковичах, военный министр заставляет ее напрасно отступать до Витебска, а затем до Поречья, чтобы двинуться оттуда на Смоленск, тогда как это можно было бы сделать через Сенно гораздо скорее. В то же время вследствие первой ошибки неприятель предупредил 2-ю армию на переправе через Днепр у Могилева, и кн. Багратион, имевший лишь полунамерение напасть на Даву, дал там только славный для наших войск, но бесполезный бой, ибо ввел в дело только две дивизии своей армии, вместо того, чтобы сделать это со всеми своими силами, если он желал непременно овладеть этим пунктом; таким образом после этого боя ему пришлось переправляться через Днепр у Старого Быхова, что он мог бы вполне благополучно сделать и раньше, не давая боя при Могилеве. Неприятель совершил тут, в свою очередь, громадную ошибку, предоставив обеим армиям возможность соединиться в Смоленске, чему он мог, конечно, помешать, двинувшись из Орши и Могилева к Смоленску».

Читая строки цитируемого письма («вместо того, чтобы», «вследствие первой ошибки», «ошибка повлекла за собой другие» и т. д.), поневоле хочется охарактеризовать автора (даже не зная, что это сам царь Всея Руси), как схоласта и типичного кабинетного стратега, абсолютно далекого от практики. Далее Александр I, продемонстрировав свои лучшие качества, в том же духе очертил действия Барклая под Смоленском «нерешительные действия… которые повели к движению неприятеля на Москву и к полной утрате доверия к нему со стороны армии и всего народа, явившейся естественным последствием его ошибок». Коснулся он и темы назначения единого главнокомандующего: «У меня не было большого выбора; генерал Кутузов был единственным у меня под руками, и общественное мнение намечало его на этот пост. Славные дни 24, 25 и 26 августа, когда Наполеон был совершенно отбит и вынужден отступить, несмотря на все его усилия, оправдали до некоторой степени этот выбор».

Не будем в данном случае разбирать многие ошибки, неточности и заблуждения самого императора (все великие политики часто винят и с удовольствием критикуют других, но только не самих себя). Но поразителен вывод, который был сделан русским монархом, и он очень важен для нашей темы: «Несмотря на все только что перечисленные мною вам обстоятельства и нисколько не считая положение наших дел плохим, несмотря на то, что Наполеон находится в сердце России, я усматриваю именно в этом выгодные для нас шансы, могущие заставить его раскаяться в том способе действий, на который он отважился»[342]. Письмо писалось как раз в момент выработки нового плана действий на второй период войны (известный исследователям как Петербургский план). Автор письма еще не знал тогда о сдаче Москвы, но уже написал Чичагову, что направил к Кутузову, а затем к нему, полковника А. И. Чернышева с новым планом войны.

Здесь важно отметить другое обстоятельство. Предложенный Александром I в конце августа ― начале сентября план окончательного разгрома войск Наполеона в России (как бы его не критиковали советские историки) основывался, сохранял преемственность (по многим элементам) и логически вытекал из стратегической концепции борьбы с Французской империей, концепции «истощения» сил противника, разработанной и принятой к исполнению русским командованием еще перед началом войны.

Планирование войны с Наполеоном началось, по крайней мере, за два года перед кампанией 1812 г. и разработка планов представляла сложный противоречивый и во многом запутанный процесс, подверженный воздействию многообразных факторов, до конца не выясненных историками и по сей день. В военной истории всегда находится место элементам хаоса, случайностям, личностному произволу и труднообъяснимым парадоксам. Но даже если мы не имеем возможности сегодня детально воссоздать универсальную картину и технологию всего процесса, из вышеприведенного фактического материала можно заключить хотя бы по косвенным признакам только одно, что довоенный план существовал как адекватный ответ на угрозу извне, а русские войска по меньшей мере в начале войны сделали попытку его реализации. Можно спорить об авторстве, о побудительных мотивах, о деталях исполнения, о позиции императора и отдельных военачальников, выявлять причины удачных или роковых решений и действий, но необходимо признать факт наличия существования такого плана. Причем он являлся результатом конкуренции идей и взглядов различных группировок в генеральской среде, и эта борьба продолжилась в течение кампании 1812 года. Полностью его выполнить не удалось, но командование и позднее использовало в дальнейшей практике войны дух и важнейшие элементы стратегической концепции, заложенной в основу первоначального русского замысла.

Тайны Закрета или политический театр 1812 года

Превентивные и оборонительные планы Наполеона и Александра I

Говоря о начале кампании 1812 года, часто возникает вопрос о превентивном характере войны Наполеона против России[343]. Мол, французский император очень не хотел этой войны, но вынужден был первым перейти границу в силу существования реальной русской угрозы. Сохранилось достаточно много высказываний самого французского полководца на этот счет. Например, в мае 1812 г. Наполеон в письме к русскому послу во Франции князю А. Б. Куракину, помимо многих обвинений и угроз в адрес Александра I и России, поместил следующую фразу: «Мне нужен покой, я не хочу войны; благо моих народов требует моих забот, поэтому я жажду спокойствия»[344]. Ранее он также прямо говорил Куракину: «Я не хочу воевать с вами, но вы сами вызываете меня»[345]. Графиня С. Шуазель-Гуфье в своих воспоминаниях «процитировала» следующие слова Наполеона, сказанные якобы им в Вильно в начале кампании 1812 года: «Я с сожалением начал эту войну, благодаря которой прольется много крови; император Александр, не соблюдавший условий Тильзитского трактата, принудил меня начать войну»[346].

При желании таких его высказываний можно найти еще больше. Хотя подобная риторика очень напоминает неуклюжую хитрость волка из крыловской басни. Попробуем разобраться в этом моменте поподробнее.

Собственно, до начала войны русским командованием решался главный и принципиальный вопрос: где встретить противника ― на своей земле или в чужих пределах? Причем, действительно, существовал разработанный русский план 1811 г., по которому Россия и Пруссия при возможной поддержке поляков должны были начать военные действия. В частности, Александр I пытался договориться с поляками через посредничество А. Чарторыжского, обещая восстановление независимости и либеральную конституцию. Этот превентивный план изначально оказался несостоятелен ― патриотическое польское дворянство связывало свои надежды на возрождение былой Речи Посполитой только с именем Наполеона. Поскольку сначала не оправдались ожидания склонить поляков на свою сторону, а позже стало известно, что и пруссаки выступили на стороне Наполеона. От этих планов отказались.

Но русское командование до весны 1812 г. не исключало возможности перехода первыми границы, а для реализации этого плана проводились соответствующие мероприятия. В окружении же российского императора имелись лица, которые полагали, что начало концентрации французских войск к русским границам в начале 1812 г. можно было считать даже не разрывом отношений, а объявлением войны. Например, адмирал А. С. Шишков, подтверждая это суждение, считал, что движение войск Наполеона в феврале «показывало уже, не приготовление или начало намерений, но начало самих действий»[347]. Военный министр М. Б. Барклай де Толли уже 1 апреля 1812 г. докладывал из Вильно своему императору о полной готовности к форсированию р. Неман. Войска, полагал он, могут «тотчас двинуться»[348]. В ответ 7 апреля 1812 г. Александр I написал Барклаю: «Важные обстоятельства требуют зрелого рассмотрения того, что мы должны предпринять. Посылаю вам союзный договор Австрии с Наполеоном. Если наши войска сделают шаг за границу, то война неизбежна, и по этому договору австрийцы окажутся позади левого крыла наших войск… При приезде моем в Вильну окончательно определим дальнейшие действия»[349]. Таким образом, обстоятельства отказа от наступательных действий были отнюдь не техническими, а исключительно политическими. О том, что Барклай был готов перейти границу, свидетельствуют его приказы, отданные по армии для поднятия морального духа войск на случай открытия военных действий, а также задержка выплаты жалования (за границей выдавалось по Особому положению), а оно было выплачено лишь после 22 мая 1812 г., когда появилась ясность ― каким образом армия будет действовать[350]. Но в 1812 году Александр I не дал поймать себя в умело расставленные сети и не поддался соблазну первым нанести упреждающий удар.

Необходимо заметить, что разведки сторон очень внимательно следили за передвижениями войск своего будущего противника. Например сотрудник русской военной разведки П. Х. Граббе, видевший все своими глазами, упоминая о концентрации сил Наполеона («Все дороги Германии покрылись войсками со всех концов Европы к границам России направленными»), сделал заключение в своих воспоминаниях: «Не было нужды в тайне. Напротив, лучшим средством принудить Россию без борьбы покориться всем уничижительным условиям поработительного союза с Наполеоном, казалось показать ей это неслыханное ополчение против нее всей Европы»[351]. При тогдашнем несовершенстве средств связи при передачи разведданных, сведения поступали с некоторым опозданием, но тем не менее обе стороны приблизительно представляли себе общую ситуацию на тот или иной момент[352].

Александр I, учитывая данные разведки, отлично знал и понимал, что Наполеон, собрав огромную по численности Великую армию вблизи русских рубежей и израсходовав на это очень большие средства, рано или поздно вынужден будет пересечь границу. Это был вопрос времени и нервов двух императоров. Российский монарх осознанно предпочел пожертвовать возможными военными преимуществами (по плану 1811 г. предполагалось лишь занять часть Пруссии и герцогства Варшавского и, применяя тактику «выжженной земли» на территории противника, затем начать отступать к своим границам), в угоду политическим факторам. Но он выиграл и стратегически ― заставил «неприятеля» действовать по русскому сценарию, приняв продуманное решение отступать вглубь России и использовать ту же тактику «выжженной земли», но на собственной территории. Русская концепция войны стратегически перечеркнула все изначальные планы великого полководца. Фактически, еще не начав военных действий в 1812 году, Наполеон уже ментально проиграл кампанию. Да, он первоначально полагал, что русские первыми пересекут границы, и надеялся разгромить русских в пограничном сражении. Об этом свидетельствуют движения его войск и их расположение перед границами накануне войны[353]. Но французский император не дождался этого момента. У Александра I оказались крепкие нервы, он стойко выдержал паузу. Не вытерпел Наполеон и отдал приказ о начале вторжения.

Три русских армии к началу войны на западной границе имели в своих рядах 200–220 тысяч человек. У Наполеона только в первом эшелоне было сосредоточено 450 тысяч, а во втором ― более 150 тысяч бойцов. Какой военный специалист поверит, что такие силы были собраны французским полководцем для обороны? Такая мощнейшая (беспрецедентная по тем временам) группировка сил не могла быть собрана за несколько дней, ее создание требовало колоссальных организационных и финансовых издержек, и она явно предназначалась для ведения активных наступательных действий. Российские верхи отлично знали об этом, так как разведка работала неплохо. Поэтому вполне понятно, что Александр I в манифесте о рекрутском наборе 23 марта 1812 г. заявлял, готовясь к военным действиям: «Настоящее состояние дел в Европе требует решительных и твердых мер, неусыпного бодрствования и сильного ополчения, которое могло бы верным и надежным образом оградить Великую империю НАШУ от всех могущих против нее быть неприязненных покушений»[354].

В данном случае стоит акцентировать внимание на твердой позиции Александра I (также отраженной в переписке и во многих воспоминаниях современников), которая убеждала, что он не прекратит военные действия, даже если русским войскам придется отступать до Волги (как вариант в некоторых мемуарах ― до Камчатки). Бескомпромиссная позиция Александра I нашла отражение и в официальных документах начала войны. В именном указе Александра I от 13 июня 1812 г., данном председателю Государственного совета и Комитета министров графу Н. И. Салтыкову, содержалась следующая фраза: «Проведение благословит праведное Наше дело. Оборона отечества, сохранение независимости и чести народной принудило Нас препоясаться на брань. Я не положу оружия доколе ни единого неприятельского воина не останется в Царстве Моем»[355]. Тут в противовес можно вспомнить и фразу, оброненную Наполеоном, когда он уже покинул территорию России после провала кампании 1812 г. Ее (в нескольких вариациях) записали приближенные, и смысл сказанного заключался в словах: «От великого до смешного только один шаг»[356].

Так была ли для французского императора война превентивной? Конечно же, всегда можно по-разному ответить на этот вопрос, взяв за точки отсчета различные исходные моменты. Выскажем лишь личное мнение. Учитывая численное соотношение сил сторон, вряд ли русские войска в июне 1812 г. представляли угрозу Европе. Скорее, наоборот, Великая армия Наполеона нацелилась на Россию. К тому же никто силой не заставлял французского императора отдавать приказ о переходе границ. Логика принятия решения в данном случае оказалась проста ― все пружины колоссального военного маховика (Великой армии) были взведены и приведены в действие. В такой ситуации невозможно было запрограммированной на войну «машине» дать команду «отбой». Не наказывать Россию за отказ проводить профранцузскую политику, ― значит проявить не только непростительную слабость на глазах всей Европы, но и распрощаться с надеждой в будущем победить своего главного соперника – Англию. Да и как по-иному можно оправдать все поистине грандиозные предвоенные усилия по организации и концентрации огромных людских и материальных средств? А просто финансовые затраты? Наполеону необходимо было начинать войну в любом случае. И он ее начал первым! В этом контексте слово «первый» ― ключевое! Поэтому французский император перед началом кампании в 1812 года даже не удосужился подыскать и грамотно преподнести общественному мнению мало-мальский правдоподобный «casus belli». Явно неубедительно звучало объяснение причин войны и в воззвании Наполеона к войскам накануне перехода через Неман: «Россия поклялась на вечный союз с Францией и войну с Англией. Ныне нарушает она клятвы свои»; «Россия увлекается роком, да свершится судьба ее!»; «Мир, который мы заключим, будет прочен и положит конец пятидесятилетнему неуместному влиянию России на дела Европы»[357]. Это была слабая риторическая попытка самооправдания и апелляция к року и судьбе, специально для европейцев приправленная соусом под названием «исконная русская агрессивность». Но в 1812 году не существовало никакой «русской угрозы», наоборот ― была реальная «западная угроза» России, что и подтвердили дальнейшие события. С таковым фактом должен объективно согласиться любой, самый дотошный наблюдатель.

Это был с политической точки зрения первый вынужденный просчет французского императора в кампании 1812 года. Причем он заранее попытался нивелировать эту ситуацию. Еще в мае 1812 г. в Вильно к Александру I был направлен с военно-дипломатической миссией генерал-адъютант Наполеона Л. Нарбонн с заявлениями о миролюбии французского императора, о его нежелании воевать, а наоборот, поддерживать с Россией дружеские отношения. Конечно, это было лишь политической игрой. Российский император оказался не меньшим знатоком и любителем такого рода постановок. Он ответил подобным же театральным жестом уже после начала военных действий, послав с подобной миссией своего генерал-адъютанта А. Д. Балашова в расположение Великой армии, занявшей Вильно. Там французский император и принял русского генерала. В письме к Наполеону Александр I ни много ни мало предложил своему противнику вывести войска из России и тогда можно будет приступить к переговорам («достижение договоренности… будет возможно»)[358]. Конечно, предугадать ответную реакцию было не трудно.

Лицедейство на троне

Излишне говорить о специальной политической направленности этих военно-дипломатических миссий сторон. Сегодня, ретроспективно, можно лишь утверждать, что дипломатический «театр» Александра I оказался более успешным, поскольку сыгранный русский спектакль оказался убедительнее. Это был красивый демонстративный жест в адрес Европы, снимавший с российского императора ответственность за развязывание войны. Конечно же, сам Александр I в успех поездки Балашева не верил ни одну минуту. Отправляя своего генерал-адъютанта к Наполеону, прямо заявил ему об этом: «Хотя, впрочем, между нами сказать, я и не ожидаю от сей присылки прекращения войны, но пусть же будет известно Европе и послужит новым доказательством, что начинаем ее не мы». Наполеон, конечно же, отклонив русское предложение, ответил: «Даже Бог не может сделать, чтобы не было того, что произошло»[359]. С практической точки зрения обе миссии, правда, были использованы для сбора разведывательных сведений о своем противнике[360].

Александра I многие историки любят выставлять как мягкого, податливого и безвольного человека, на которого оказывали влияние самые различные силы и личности, особенно иностранцы: то либералы и гуманисты, то консерваторы и реакционеры, то англоманы, то франкофилы, то мистики. Не перечислить всех тех поименно, кто в исторической литературе завладевал его волей, навязывал какие-либо идеи и принимал за него решения. Реальный пример ― кто только не числился, по мнению историков, автором «настоящего» плана военных действий в 1812 г. В зависимости от ситуации и исторических реалий его рисуют то либералом, то консерватором, то мистиком, то холодным прагматиком. Возникает даже вопрос ― как такой безвольный и слабый император, да еще легко поддающийся посторонним влияниям, смог достичь столь поразительных результатов и стать победителем Наполеона, одного из величайших полководцев в истории? Безусловно, исторической личности иногда благоприятствовало везение, ну, предположим, один раз, второй, но не все же время слепая удача приходила на выручку и играла на руку нашему герою. Везение же не бесконечно. А история это не игра в рулетку, там, по результатам в итоге всегда выигрывает заведение. Судьба не могла каждый раз подавать ему помощь, да еще в такой титанической и долговременной борьбе с безусловно талантливым противником. Наверно, что-то зависело и от Александра I и от его способностей и опыта, а не от случайных порывов. Внимательно изучая факты, лишний раз убеждаешься, что российский монарх умел упорно добиваться поставленных целей. На самом деле император был сознательным и активным борцом, умело пользовавшийся в разное время, в зависимости от складывавшейся ситуации, различными театральными масками, в том числе и маской смирения и безвольности. Скрытность и умение артистически играть выбранную роль всегда вводили в заблуждение современников. Когда было крайне необходимо, он проявлял твердость, отлично и бескомпромиссно умел доводить дело до конца. Об этом наглядно свидетельствуют хотя бы кампания 1812 года и последующие события. Всегда слушал всех, а поступал так, как ему было нужно. Неслучайно, один из лучших биографов Александра I, великий князь Николай Михайлович дал ему следующую характеристику: «Умом Александр мог всегда похвастаться, и умом тонким и чутким. Кроме того, он имел дар особого чутья познавать скоро людей, играть на их слабостях и всегда подчинять своим требованиям»[361].

Шаблонное и наивное противопоставление «доброго» Александра I кому-либо и подчинение его каким-то злым или прогрессивным силам не выдерживает критики. Чаще всего он успешно использовал эти силы в своих целях, в то же время старался отвести от себя всякую ответственность перед современниками и потомством. Ярчайшие примеры на персональном уровне ― М. М. Сперанский, Н. П. Румянцев, А. С. Шишков, Ф. В. Ростопчин, М. Б. Барклай де Толли, М. И. Кутузов, А. А. Аракчеев (выставление на передний план перед обществом других лиц, а сам оставался в тени). Можно привести и множество других примеров. Ближайшие сотрудники были для него лишь орудиями для выполнения поставленных государством задач. Что-что, а очень даже прислушивался к общественному мнению и дорожил им, особенно в Европе. Ему ой как не безразлично было, что о нем думают и что говорят в общественных кругах. Ориентир в этом направлении у него работал очень четко.

Без всякого сомнения, российский император являлся на ряду с Наполеоном главным действующим лицом в эпоху войны 1812 года. Александр I на политической сцене Европы проявил себя как отменный лицедей, и в этом качестве он мог успешно поспорить с самим Наполеоном (таким же талантливым «актером на троне»). Российский император любил театрально обставлять многие события. Например, начало военных действий в 1812 году. Значительное число мемуаристов оставили воспоминания, как он, застигнутый врасплох на балу в Закрете неожиданным известием о переходе французами р. Неман, вел себя спокойно и с достоинством. В настоящее время в нашей историографии уже хорошо известно, что русская разведка заблаговременно узнала о точной дате начала войны и даже примерно указала возможные пункты форсирования Немана. Если об этом были осведомлены многие русские генералы (эти сведения фигурировали в предвоенной переписке), то уж Александр I, выполнявший тогда роль фактического главнокомандующего, не мог этого не знать. Но сам факт неожиданного и вероломного нападения необходимо было зафиксировать в общественном сознании. Можно смело предположить, что для этой цели как нельзя лучше подходил организованный по подписке генерал-адъютантами императора (безусловно, с его согласия и по его подсказке, а сам он пожертвовал 300 империалов) бал в имении генерала Л. Л. Беннигсена в Закрете близ Вильно. Там присутствовало 1400 гостей, а распорядителем являлся выходец из Швеции генерал Г. М. Армфельт[362]. Остальное зависело от примерного расчета за какой срок курьер с известием о французском вторжении доставит его в Главную квартиру и об этом будет доложено императору. Все произошло в соответствии сценарию Александра I. Мало того, руководитель русской контрразведки Я. И. де Санглен позднее утверждал, что известие о переправе через Неман было получено еще до начала бала, но когда об этом доложили императору, тот заявил: «Я этого ожидал, …но бал все-таки будет»[363].

Жизнь услужливо предоставляла правдоподобные декорации для подобного спектакля. Этот хорошо срежиссированный театральный акт (а их было много в жизни российского императора), затем отраженный в мемуарах, сыграл очень важную роль в дальнейших событиях. На эту театрализованную уловку Александра I даже попался хорошо информированный в русских делах Ж. де Местр. В июне 1812 г. он писал своему королю Виктору Эммануилу I: «Война началась к концу июня …а император (можете ли вы поверить сему, Ваше Величество?) еще ждал формального объявления войны по всем правилам старинных обычаев. Никто в этом отношении не хочет ни исправляться, ни научиться»[364]. А вот, как, например, описала в своих воспоминаниях бал в Закрете графиня С. Шуазель-Гуфье: «Кто бы подумал, при виде любезности и оживления, проявленных Александром, что он как раз во время бала получил весть, что французы перешли Неман и что их аванпосты находятся всего в десяти милях от Вильны!…шесть месяцев спустя Александр говорил мне, как он страдал от необходимости проявлять веселость, от которой он был так далек. Как он умел владеть собой!»[365]. Это лицедейство российского императора было рассчитано на усиление среди русского и европейского общественного мнения тезиса о том, что Россия стала жертвой, а Наполеон ― агрессором[366]. И в 1812 году и позже общественное мнение России и Европы оказалось на стороне Александра I. В плену его театрального таланта очутились и воззрения не только литераторов, но и будущих историков. Все-таки он являлся бесподобным политическим актером своего времени.

Руководство по плану или в зависимости от обстоятельств?

Для того чтобы определить был ли спектакль в Закрете частью сценария Александра I и действовали ли русские войска по плану или нет, рассмотрим такой редко привлекаемый историками материал, как «Известия о военных действиях». Они возникли по аналогии со знаменитыми бюллетенями Великой армии Наполеона и, безусловно, в противовес им (в конце 1812 г. многие современники стали называть их «русскими бюллетенями»), так как первоначально прямо преследовали цель информирования русского общества о военных событиях в нужном для правительственных кругов русле и создания определенного общественного мнения. Печатались они как в виде отдельных листовок, так и в качестве приложения («Прибавления») к Санкт-Петербургским ведомостям с 21 июня 1812 г. (первый № 50). Необходимо также рассматривать «Известия» и как важную составную часть пропагандистской машины, созданной и инициированной усилиями Александра I, и как разновидность военной публицистики 1812 г. С этой точки зрения важен анализ первых «Известий» от 17 июня 1812 г., опубликованных 21 июня в «Прибавление к Санктпетербургским ведомостям» под № 50. В тексте правительственного официоза сначала сообщалось, что французы еще в феврале перешли Эльбу и Одер и направились к Висле. В противовес этому Александр I лишь «решился предпринять только меры предосторожности и наблюдения, в надежде достигнуть еще продолжения мира, почему и расположил войска Свои согласно с сим намерением, не желая с Своей стороны подать ни малейшего повода к нарушению тишины». Можно оставить без комментариев всем известное миролюбие российского монарха (при наличии заранее разработанных превентивных планов военных действий), тем более что далее было помещено более четко сформулированное объяснение: «Сие особливо принято было потому, что опыты прошедших браней и положение наших границ побуждают предпочесть оборонительную войну наступательной, по причине великих средств приготовленных неприятелем на берегах Вислы. В конце Апреля Французские силы уже были собраны. Не взирая однако ж на то, воинские действия открыты не прежде 12 июня: доказательство уважения неприятеля к принятым нами против него мерам». В этом объяснении содержится более реалистичная, близкая к истине (по фактам) и откровенная оценка ситуации, так как русская разведка перед войной предоставила командованию достоверные сведения о силах Наполеона и разработала соответствующие рекомендации, заставившие отказаться от превентивного удара по противнику. Далее, после описания перехода наполеоновских войск через Неман, объяснялись причины отступления необходимостью соединения всех сил 1-й Западной армии («все корпусы, бывшие впереди, должны обратиться к занятию назначенных заблаговременно им мест»), а после описания, где и какие русские войска находились на момент 17 июня, следовал весьма откровенный текст: «Сие соображение требует того, чтобы избегать главного сражения, доколе Князь Багратион не сближится с первою армиею, и потому нужно было Вильну до времени оставить. Действия начались и продолжаются уже пять дней; но никоторый из разных корпусов наших не был еще атакован, а потому сия кампания показывает уже начало весьма различное от того, каким прочие войны Императора Наполеона означались»[367]. Дух и тональность всего сообщения свидетельствовали о том, что командование приняло на вооружение рекомендации разведки и четко придерживалось этой концепции (отступление против превосходящих сил, отказ от генерального сражения до момента равенства сил, затягивание войны по времени и в глубину территории и т. д.). Вся же содержащаяся в первом «Известии» информация недвусмысленно готовила общественное мнение к осознанию необходимости отступления русских войск и последующего ведения оборонительной войны, хотя бы до соединения двух Западных армий. В дальнейшем газета продолжила публиковать «Известия» с подобной информацией. Так разведка, пропаганда и лицедейство императора способствовали будущей победе русского оружия в 1812 году.

М. Б. Барклай де Толли и генеральская оппозиция в 1812 году[368]

…на вопрос ваш о происшествиях в армии, где вы справедливо заключаете, что не без интриг было сначало и до ныне, к несчастью и вреду нашему.

Из письма Н. М. Лонгинова С. Р. Воронцову 13 сентября 1812 г.[369]

В 1812 г. Александр I был уверен в неизбежности столкновений среди генералитета и в этом он не ошибся. Даже по опыту предшествующих войн, коих было немало в его царствование, редко какая кампания обходилась без личных стычек и мелочных обид на коллег среди военачальников. Ничего удивительного в этом не было ― в любые времена и во всех странах генеральская среда всегда отличалась повышенной профессиональной конкуренцией и столкновением честолюбий. Можно, не углубляясь далеко в историю российской императорской армии, вспомнить, что были нередкими случаи генеральских раздоров на примере войн, которые вела Россия в самом начале ХIХ столетия. Они носили не только личностный характер или давали многочисленные примеры генеральских обид и нареканий друг на друга, но и отражали борьбу мнений по поводу избрания наиболее правильного образа ведения военных действий.

Соперничество в недрах генералитета в 1812 году велось в нескольких плоскостях и в разных направлениях. Оно затрагивало многие аспекты, а в зависимости от ситуации и актуальности возникающих проблем видоизменялось и принимало самые разные формы. На клубок профессиональных, возрастных, социальных и национальных противоречий накладывал заметный отпечаток груз личных претензий и неудовольствий генералов друг другом. Обычные служебные столкновения в военной среде в мирное время в стрессовый период боевых действий чрезмерно накалялись и искали выход, что и приводило к формированию группировок недовольных генералов.

Предпосылки будущих генеральских столкновений обозначились еще перед войной, когда развернулась «битва мозгов» между двумя противоборствующими сторонами. В России, как и во Франции, в 1810–1812 гг. шла интенсивная подготовка к войне, и в тиши кабинетов разрабатывались стратегия и тактика будущих кампаний. Можно сказать, что военное руководство в России во главе с Александром I проявило тогда концептуальную проницательность и нашло обобщающую идею. Главное ― смогли выработать правильный стратегический курс, учитывая прошлые столкновения с Францией. В этот процесс оказалась втянутой лишь часть русского высшего генералитета и штабная молодежь. В их число входили: М. Б. Барклай де Толли, И. Б. Барклай де Толли, П. И. Багратион, Л. Л. Беннигсен, П. М. Волконский, К. Ф. Толь, К. Фуль, Е. Ф. Канкрин, Александр и Евгений Вюртембергские, Л. И. Вольцоген, Ф. Ф. Довре, Г. М. Армфельдт, Ф. П. Уваров, Ф. В. Дризен, И. И. Дибич, П. В. Чичагов, а также большое количество иностранцев. В адрес русского командования поступило до 40 планов достижения победы над доселе непобедимым Наполеоном[370]. Большинство составителей проектов, если не брать в расчет детали, исходили из необходимости отступления в первый период войны. Меньшинство (но среди них такие значимые фигуры, как П. И. Багратион, Александр Вюртембергский и Л. Л. Беннигсен) предлагало наступательные действия на чужой территории. Таким образом, уже перед войной выкристаллизовались два подхода к проблеме, и между этими двумя доминирующими точками зрения развернулась последующая борьба мнений. Да и сама процедура утверждения планов предполагала столкновение личностей составителей. Затрагивались нешуточные вопросы, а в итоге на кону стояла проблема существования России как независимого государства.

Комплекс предвоенных проектов послужил фоном, или в лучшем случае источником, из которого черпал мысли М. Б. Барклай де Толли ― на него император возложил основное бремя обязанностей по подготовке к войне. Несмотря на некоторые колебания в выборе пути и средств (из-под пера Барклая выходили и проекты превентивных наступательных действий), было принято твердое решение об отступлении в начале войны. Главная стратегическая идея ― необходимость отступления ― тогда витала в воздухе, кроме того, она подтверждалась данными разведки о численном превосходстве французских сил.

Барклай как военный министр, единственный из высших генералов имевший доступ к секретным материалам (ему подчинялась Особенная канцелярия, орган русской разведки, через его руки проходили все разведданные и информация о состоянии русских войск), разработал, а затем с полного согласия Александра I осуществил отход русских войск. Сам план разрабатывался втайне, круг посвященных был ограничен, подавляющее же число военачальников не знало о его существовании. Но очевидная на бумаге и разработанная теоретически концепция необходимости отступления вглубь страны при реализации неизбежно должна была встретить непонимание, а, скорее всего, даже неодобрение со стороны генералов-практиков, воспитанных на суворовских принципах наступательных войн 2-й половины ХVIII столетия.

Александр I вел собственную игру и, будучи фактическим главнокомандующим в первый месяц войны, не счел нужным сообщать даже высшим генералам свои далеко идущие намерения. Он предпочитал отдавать приказы и раскрывать лишь детали будущего плана. Но как искушенный политик, он прекрасно предвидел возможную негативную реакцию на отступление со стороны генералитета и общества. Подтверждение тому, что царь предугадал будущее, мы находим в его письме к Барклаю от 24 ноября 1812 г. «Принятый нами план кампании, ― писал император после свершившихся событий, ― по моему мнению, единственный, который мог еще иметь успех против такого врага как Наполеон… неизбежно должен был, однако, встретить много порицаний и несоответственной оценки в народе, который… должен был тревожиться военными операциями, имевшими целью привести неприятеля в глубь страны. Нужно было с самого начала ожидать осуждения, и я к этому подготовился…»[371] В первую очередь главным противником разработанного плана тогда выступал главнокомандующий 2-й Западной армии П. И. Багратион. Хорошо известно, что до войны он предлагал осуществить наступательные действия на территорию герцогства Варшавского. Да и в самом начале войны 14 июня этот военачальник выступал не только против соединения двух армий (о чем написал Барклаю), но и выступал с просьбой разрешить «с корпусом генерала Платова и армиею, мне вверенною, которой соберется под оружием до 40 тысяч, позволено было идти чрез Белосток, Остерленку в Варшаву, поражая и истребляя неприятеля…»[372]. Поэтому нечего удивляться его последующей негативной реакции на действия Барклая, осуществившего план отступления.

Но как же подготовился к неприятию плана генералитетом русский монарх? Вернее, что он сделал, чтобы избежать осуждения действий своей царственной персоны? Александра I вряд ли можно обвинить в отсутствии ума или незнании людей. Как тонкий психолог, он не любил подставлять себя под удары общественного мнения, всегда подстраховываясь и оставаясь в тени, предпочитал выставлять на общий суд мнимых инициаторов. Как опытный и поднаторевший в интригах политик, он предварительно выбрал на «заклание» генералитету ряд фигур. В начале кампании самым подходящим объектом для критики военных кругов стал К. Фуль в связи с его идеей Дрисского укрепленного лагеря. В литературе всерьез считается, что российские войска действовали в первый период войны в соответствии с планом этого генерала, поскольку в то время он пользовался полным доверием императора и считался чуть ли не «военно-духовным отцом государя». Но внук Екатерины II, прошедший школу придворного лавирования между бабкой и отцом, один из образованнейших людей своего времени, в решающий момент для своего престола, на наш взгляд, менее всего мог доверить составление операционного плана генералу-схоласту, не имевшего ни малейшего боевого командного опыта. Русский царь ― многоликий политик, искусный дипломат и интриган ― не решился бы вверить столь важное дело и, следовательно, раскрыть всю секретную информацию кабинетному теоретику, даже не владевшему русским языком.

Хор мнений историков и современников в характеристике этого генерала однозначно доносит до нас его одиозность. Здесь уместно привести свидетельство К. Клаузевица (состоявшего при Фуле в то время и давшему негативную характеристику всей его предшествуюшей деятельности в прусской армии) об его «изолированном» положении в среде русского генералитета: «Он не знал языка, не знал людей, не знал учреждений страны, ни организации войск, у него не было определенной должности, не было ни какого подобия авторитета, не было адъютанта, не было канцелярии; он не получал рапортов, донесений, не имел не малейшей связей ни с Барклаем, ни с кем-либо из других генералов… Все, что ему было известно о численности и расположении войск, он узнал лишь от императора: он не располагал ни единым полным расписанием, ни какими-либо документами, постояннно справляться с которыми необходимо при подготовительных мероприятиях к походу»[373]. План Фуля, который, как известно, так и не получил официального одобрения, относился к числу проектов, задуманных императором и рассчитанных на обман общественного мнения[374]. Фигура же Фуля была выбрана как самый подходящий и идеальный объект для критики военных и общественных кругов[375]. Эту ситуацию очень тонко подметил проницательный Ж. де Местр. По его мнению, это был «пруссак с головой, набитой древней тактикой и тщеславными преданиями; каменщика сего приняли здесь за архитектора»[376]. Налицо же имелся требуемый результат ― практически не нашлось генерала в Главной квартире, не бросившего камень в «фулев» огород. В составе генералитета имелся только один генерал-адъютант А. П. Ожаровский, которого можно было бы назвать сторонником или почитателем идейного багажа генерала Фуля[377]. План Фуля был явной попыткой переложить ответственность за предстоявшее отступление на плечи пруссака-схоласта. Из современных авторов высказанное мною мнение поддержал даже мой всегдашний оппонент О. В. Соколов, ознакомившись, вслед за мною, с сохранившимися архивным материалами этого генерала[378].

Возможно, у Александра I, помимо Фуля, имелись и другие кандидатуры, готовившиеся на заклание в жертву праведного гнева общества и генералитета. Например, начальник штаба 1-й Западной армии Ф. О. Паулуччи, которого штабные генералы буквально «съели» в течение нескольких дней, и он просто не успел стать «козлом отпущения». Таким образом, Александр I умело, как через громоотвод, отвел первые удары молний от истинных творцов отступательной стратегии, то есть от себя и от Барклая. Но только на небольшой промежуток времени[379].

Главный «виновник» всех бед и «русская» партия

Вскоре Александр I покинул войска. Перед отъездом в Полоцке русский монарх якобы заявил Барклаю де Толли: «Поручаю вам свою армию; не забудьте, что у меня второй нет; эта мысль не должна покидать вас»[380]. И, дав наказ Барклаю далее продолжать отход, оставил главнокомандующего 1-й армии один на один с генералитетом. Военный министр и он же по совместительству главнокомандующий 1-й Западной армии до этого старался не ввязываться в бушевавшие вокруг Александра I придворные баталии. В доказательство можно привести его письмо жене от 26 июня (8 июля) 1812 г.: «Я редко, вернее даже совсем не бываю в Главной квартире императора, она представляет собой настоящее гнездо паразитов, которые только интригуют, строят козни и склоняют нашего превосходного монарха к нерешительности и недоверчивости. Я заметил уже некоторые последствия нашего непоследовательного поведения»[381]. И вот против этого «гнезда» ему и предстояло бороться в первую очередь, а в атмосфере интриганства он стал очень быстро вторым объектом для критики, еще более сильной, чем в отношении Фуля. Именно дальнейшее претворение в жизнь отступательной стратегии в практике боевых действий после соединения двух армий (Барклая и Багратиона) послужило мощным толчком для возникновения в армейских рядах уже настоящей военной оппозиции.

Как блестяще доказал в своей монографии «Неразгаданный Барклай» А. Г. Тартаковский (едва ли не первый, кто так полно описал борьбу генеральских группировок в июле ― августе 1812 г.), взрыв антибарклаевских настроений пришелся на период боев под Смоленском[382]. Под этим городом единство действий двух армий требовало уже и единства власти. Если развенчание дрисской затеи Фуля проводилось в узком кругу придворной и штабной сферы под присмотром императора, то в акции против военного министра оказались втянутыми уже широкие слои офицерского корпуса. Причем этот процесс явно вышел за рамки простой критики, он уже не поддавался контролю со стороны российского монарха из-за его отдаленного пребывания и грозил принять стихийные черты. Первопричиной конфликта в армейских верхах стал профессиональный аспект, но, помимо него, следует указать и на комплекс застарелых проблем, наложившихся на создавшуюся ситуацию.

Фигура Барклая уже с момента его резкого карьерного подъема в 1809–1810 гг. вызывала большое раздражение среди высшего генералитета, особенно у представителей российской аристократии. Он воспринимался как выскочка, не имевший хорошей дворянской родословной[383]. Приведем здесь пространную выдержку из оценки положения Барклая в Петербурге, сделанную офицером К. Мартенсом: «Военный министр и его супруга были окружены почти исключительно лифляндцами и по большей части близкими родными… Тот кто знает Петербург и аристократический тон его высшего общества, легко поймет, что посещая г-жу Барклай, все надсмехались над нею. Военному министру справедливо ставили в упрек, что он не мог отказать своей супруге ни в чем и что самые несправедливые производства и награды делались по ее просьбе. В обществе называли генерала в насмешку тетка Барклай. Император Александр прекрасно знал это, но он был этим доволен, так как всегда придерживался правила соблюдать “Divide et impera” и любил быть окруженным людьми, которые принадлежали бы к аристократической оппозиции»[384].

Хотя Барклай в третьем поколении являлся русским подданным, в обществе он воспринимался как иноземец, прибалтийский немец (лифляндец), или, по выражению Багратиона, «чухонец». Это обстоятельство дало возможность противникам военного министра строить и вести ярую критику («в имени твоем звук чуждый невзлюбя…»), активно используя тезис о «засильи иностранцев». По свидетельству М. А. Фонвизина: «не довольно чисто говорил он и по-русски, а большая часть свиты его состояла из немцев: всего этого было слишком достаточно в то время, чтобы не только возбудить нелюбовь армии к достойному полководцу, но даже внушить обидное подозрение насчет чистоты его намерений»[385]. В этот период национальный аспект в генеральских спорах чисто внешне вышел на передний план. Но он был во многом обусловлен итоговым раскладом национальных сил в генералитете ― только 60 % генералов носили русские фамилии, правда, с единоверцами эта цифра увеличивалась до 66,5 %. Каждый же третий генерал (33 %) носил иностранную фамилию и исповедовал иную религию[386]. Отметим еще одну любопытную деталь: по суммарным сведениям, о русском офицерском корпусе 1812 г., обобщенными Д. Г. Целорунго, носители иностранных фамилий не превышали 9–11,1 %[387]. Национальная ситуация на армейском «олимпе» явно не соответствовала аналогичной раскладке в низах офицерского корпуса.

Тезис ― «нам без немцев нет спасенья» ― многими категорично отвергался и здесь сошлись интересы многих русских генералов, как титулованных, так и без титулов. Данное неформальное объединение не имело никакой структуры. Связующими звеньями являлись родственные и дружеские отношения. В это время в армии командные посты занимали многие потомки московского боярства и выходцы из столбового дворянства, могущие с кем угодно поспорить о древности корней своих родов, веками служивших русским царям. На тот момент можно выделить в армейской среде семейные кланы Тучковых, Бороздиных, Бахметевых, Ланских, Олсуфьевых, Давыдовых, Чичериных, Мусин-Пушкиных, Ушаковых, Марковых, Васильчиковых, Мезенцевых, Рылеевых, Репнинских, Рахмановых, Лихачевых, Мордвиновых, Шепелевых, Арсеньевых, Аргамаковых, Турчаниновых, Свечиных, Вельяминовых, Талызиных, Вистицких, Потемкиных, Каблуковых, Желтухиных, Кульневых, Княжниных, Кутузовых, Денисьевых, Ефимовичей, Гурьевых и др. В начале ХIХ в. русское поместное дворянство уже фактически стало классом родственников, что способствовало образованию питательной среды для образования «русской» партии.

Чрезмерное засилье иноземных элементов в генеральской среде неизбежно должно было вызвать внутреннюю реакцию, что и произошло. Патриотический подъем и недовольство иностранцами в высших эшелонах армии и в военном окружении императора уже на начальном этапе войны породило в офицерской среде неформальную группировку, которую можно назвать «русской» партией[388]. В целом она выражала интересы офицерской молодежи и генералов с русскими фамилиями. Эта группировка представляла мнение новой генерации российского дворянства, ориентированной на службу. Она не имела четко выраженной идеологии и руководствовалась национальными и узкопрофессиональными взглядами. Обилие иноземцев в штабах и на командных постах вызывало вполне понятные опасения с их стороны, как за судьбу державы, так и за свою карьеру. В драматических условиях отступления в среде командного состава родилось чувство, что за них уже все решили лица с нерусскими фамилиями. Мало того, ― их мнения не спросили, а принятые решения казались пагубными и грозили трагедией для армии и страны. Если в дворянских кругах и в высшем свете давно велась борьба с галломанией, с которой негласно до начала войны солидаризировались власти, то после отступления двух армий к Смоленску, на первый план вышло уже противостояние с «немцами», подразумевая, вообще, засилье иностранцев в верхних эшелонах армейского управления.

Возникшая военная оппозиция выдвинула на передний план П. И. Багратиона и использовала его имя как знамя, за которым шли видные военачальники: Н. Н. Раевский, А. П. Ермолов, М. И. Платов, братья Голицыны, П. А. Шувалов, И. В. Васильчиков, П. П. Коновницын и даже великий князь Константин. Судя по переписке Багратиона, группировка пыталась опираться на консервативные круги высшей бюрократии (А. А. Аракчеев, Ф. В. Ростопчин), а также, вероятно, на «тверской двор» сестры императора великой княгини Екатерины Павловны («тверской полубогини»), собиравший под своими сводами национально ориентированных сановников[389]. Скорее всего, военачальники старались выработать общее мнение и единую позицию, а также добивались, чтобы объединенные войска возглавил Багратион, как самый авторитетный генерал. Об этом он сам писал А. А. Аракчееву еще 28 июля 1812 г.: «Вся армия просила меня гласно, чтобы я всеми командовал, но я на сие им ничего не отвечал: ибо есть на то воля Государя моего…»[390] Понятно, что под «армией» Багратион имел в виду генералов, выражавших настроение войск. Но сам главнокомандующий 2-й Западной армии занимал несколько отстраненную и выжидательную позицию, понимая, что все зависит от «воли Государя».

Оппозиционные настроения затронули в основном генералитет и штабные структуры. Большую активность проявляла штабная молодежь ― адъютанты всех уровней и офицеры свиты Его Императорского Величества по квартирмейстерской части, где также было много носителей иностранных фамилий. Не случайно, что в начале войны в 1-й Западной армии сменилось три начальника штаба. Причем все три назначения состоялись против желания главнокомандующего. Последним же занявшим этот пост был А. П. Ермолов, популярный в офицерской среде генерал (его еще называли «кумиром прапорщиков») и, наверное, самый известный критик «немецкого» засилья[391]. Со временем он стал играть одну из ведущих ролей в генеральских интригах и усиленно старался разыгрывать «русскую» карту. Традиционное раздражение у армейского генералитета вызывала императорская Главная квартира и конъюнктурное поведение чинов царской свиты. «И вся главная квартира немцами наполнена так, что русскому невозможно жить и толку никакого нет…»,― жаловался Багратион А. А. Аракчееву в письме от 29 июля 1812 г.[392]

Сама по себе чрезвычайная, а по мнению многих, трагическая ситуация, сплачивала генералитет. В разгар смоленских событий генерал А. П. Ермолов в письме к Багратиону очень удачно выразил общее умонастроение: «Настоящие обстоятельства и состояние России, выходят из порядка обыкновенного, налагают на нас обязанностью и отношение необыкновенные… стремление всех должно быть к пользе общей, это одно может спасти погибающее Отечество наше!»[393] Справедливости ради отметим, что он неоднократно в письмах к Александру I ставил вопрос об едином главнокомандующем. «Государь! ―писал он 16 июля 1812 г., ―Необходим начальник обоих армий». 27 июля он фактически повторил написанное: «Государь! Нужно единоначалие!»[394] Безусловно, Ермолов ратовал за назначение на высший пост Багратиона. По поводу своего непосредственного начальника, Барклая, он высказывался негативно и писал императору 10 августа 1812 г.: «дарованиям главнокомандующего здешней армией мало есть удивляюшихся, еще менее имеющих к нему доверенность, войска ж и совсем не имеют»[395].

В подобной ситуации для многих было невозможно оставаться безучастным «к пользе общей». «Русская» партия боялась, что Барклаю, не испытывающему того святого трепета, тех национальных чувств к таким русским названиям, как Смоленск и Москва, ничего не стоит ради продолжения отступления отдать эти города. Русским генералам казалось постыдным отступать без боя, но еще хуже и позорней сдавать неприятелю одним за другим русские селения, не сделав ни одной попытки защитить их.

Данное неформальное объединение не имело никакой структуры. Связующими звеньями являлись родственные и дружеские отношения. Поскольку к этому времени российское дворянство фактически представляло из себя класс родственников, то это обстоятельство способствовало национально-корпоративной консолидации и выработке единого отношения к происходившим событиям, и, в частности, к главному тогдашнему символу «зла» в русской армии ― М. Б. Барклаю де Толли. Стоит лишь добавить, что «немецкая» партия в тот период так и не сложилась.

Князя П. И. Багратиона как лидера поддерживала часть старых генералов, имевших служебные претензии к Барклаю, но наиболее активно за него ратовала офицерская молодежь. Она расценивала отход войск вглубь страны как национальный позор. Кроме того, отступление без боев не давало возможности отличиться в сражениях, что являлось немаловажным фактором для любого офицера. Закулисным вдохновителем «русской» партии являлся главный помощник Барклая, его прямой подчиненный ― начальник штаба 1-й Западной армии ― молодой, очень честолюбивый, энергичный и популярный в офицерской среде генерал А. П. Ермолов, державший нити многих интриг в своих руках[396]. Именно он писал императору и Аракчееву[397]. Не только сам писал, но подбивал на это своего «благодетеля» Багратиона (так как он молод и ему «Не станут верить») и призывал того к решительным действиям: «Пишите обо всем Государю; естьли подобных мне не достигает голос Его престола, Ваш не может быть не услышан». Уверял его в популярности в войсках и в поддержке в армии: «Славнейшая, столькими делами приобретенная, репутация, надежда, возложенная на доверие и любовь к Вам войск, известность всей России, дают Вам право, которое никто другой не имеет, все сие должно заставить говорить и быть услышану»[398].

Идейный багаж и мысли противников Барклая очень быстро нашли понимание и поддержку в среде младшего командного состава. Дело в том, что после Тильзитского мира в армию в массовом порядке устремились юноши из благородного сословия. Общество отлично осознавало, что рано или поздно Россия будет воевать с Наполеоном, что стало вполне очевидным для многих особенно после 1810 г. Именно среди офицерского корпуса зрели все это время реваншистские настроения. Молодые дворяне, одетые в офицерские шинели, горели желанием помериться силами с французами и отомстить за поражения русских под Аустерлицем и Фридландом. В противовес этому им предлагали отступать, а это было унизительно для патриотически настроенной молодежи. Как оставлять без боя российские города и села? А ведь они мечтали о громких сражениях, о подвигах, о славе. А отцы-командиры с немецкими фамилиями педантично приказывали отходить вглубь родной страны. Что это было в их понимании? Да форменное предательство![399]

Поддерживала военную оппозицию Барклаю в первую очередь штабная молодежь, на которую легко воздействовал генералитет, да они просто перенимали и усваивали образ мыслей своих старших начальников, что невозможно было скрыть в штабах. Но, вероятнее всего, большинство офицеров, тянувших лямку в полках, прямо никаким образом не участвовало в этой борьбе, составляя своеобразный резерв скрытой оппозиционности Барклаю, поскольку, бесспорно, общие симпатии были на стороне Багратиона. Можно утверждать, что и общественное мнение дворянских кругов в тылу активно высказывалось против Барклая[400]. Достаточно привести за этот период выдержки из писем М. А. Волковой к В. И. Ланской, которые без сомнения являлись отголосками настроений в армии: «Барклай, который по службе моложе Платова, Багратиона и двенадцати генерал-лейтенантов, которые у него под командою, заведует всем войском и так себя ведет, что возбудил к себе всеобщую ненависть»; «Вести нерадостны, но можно надеяться, что, когда удалят подлых начальников, ход дел изменится… Не можешь вообразить, как все и везде презирают Барклая. Да простит ему Бог и даст сознать и раскаяться во всем зле, которое он сделал»[401].

В то же время нельзя утверждать, что «русская» партия смогла объединить все антибарклаевские элементы в армейской среде. Не только у военного министра, но и у главнокомандующего 2-й Западной армией имелись противники. Например, вряд ли можно причислить к возникшей оппозиции (по утверждению некоторых авторов) командира 3-го пехотного корпуса генерала Н. А. Тучкова (вероятно, и его двух младших братьев, имевших генеральские эполеты). Он, действительно, не жаловал Барклая, но в то же время находился в неприязненных отношениях и с Багратионом. Вот как в более поздний период (на перевязочном пункте после Бородинской битвы) описал их взаимоотношения М. С. Воронцов: «Эти два человека в молодости были друзьями по оружию, затем ― соперниками и, наконец, врагами; они сухо приветствовали друг друга накануне сражения, а затем увиделись вновь в этом месте, чтобы скоро опять встретиться в мире ином»[402].

В литературе также хорошо известен конфликт Барклая с великим князем Константином, в результате которого цесаревич дважды высылался из армии (вероятно, по заранее полученному согласию от императора)[403]. Но фигура брата царя, солдафонство которого было, по словам Ж. де Местра, «сущее бедствие для армии», неоднозначно воспринималась многими горячими сторонниками Багратиона, тем более что его не без основания подозревали к принадлежности к партии «мира»[404]. Другой факт: молодой генерал А. И. Кутайсов, не связанный никакими «партийными» пристрастиями, специально был делегирован к Барклаю группой генералов, чтобы переубедить того не отдавать Смоленск противнику[405]. Но в этой акции вряд ли можно заметить след «русской» партии.

Генеральский заговор или легитимная военная оппозиция?

В свое время А. Г. Тартаковский квалифицировал создавшуюся ситуацию как генеральский заговор против Барклая[406]. Да, безусловно, многие демарши военной оппозиции против главнокомандующего 1-й Западной армии проводились в тайне, хотя борьба с высшим начальством вообще не характерна для военной среды. Но, на наш взгляд, деятельность «русской» партии в целом не выходила за рамки существовавшего законодательства. Она во многом была продиктована несовершенством тогдашних военно-юридических норм.

Обычно, так или иначе, исследователи интерпретируют спор о старшинстве Барклая и Багратиона, приводя иногда самые неожиданные аргументы. Необходимо четко обозначить, что Багратион был старше Барклая в чине ― оба произведены одним приказом от 20 марта 1809 г., но в списке по старшинству он стоял впереди, следовательно, мог требовать подчинения себе младшего по чину в тех случаях, когда не имелось высочайшего приказа о назначении единого главнокомандующего. Он же добровольно подчинился младшему Барклаю. Во-первых, 1-я Западная армия по численности в два раза превосходила 2-ю армию; во-вторых, Барклай как главный разработчик плана отступления (а не только как военный министр) пользовался большим доверием императора, нежели Багратион[407].

Юридически это подчинение никак не было зафиксировано. На это была лишь добрая воля Багратиона, однако, он в любой момент мог отказаться выполнять приказы Барклая, и по закону никаких претензий ему не было бы предъявлено. Юридический парадокс заключался в том, что, в отличие от всех предыдущих военных регламентов, предусматривавших подчинение, исходя из принципа старшинства, Учреждение для управления Большой действующей армией 1812 г. наделяло их абсолютно равными правами. Каждый в своей армии являлся полноправным хозяином и нес ответственность только перед императором[408]. Об этом неоднократно упоминал Багратион в своей переписке: «Я хотя старее министра и по настоящей службе и должен командовать, о сем просила и вся армия, но на сие нет воли Государя и я не могу без особенного повеления на то приступить»[409].

Учитывая это обстоятельство, бездоказательно звучит мнение некоторых историков, что Барклай возглавил войска, поскольку являлся военным министром[410]. В данном случае, налицо попытка модернизации понятий далекого прошлого по аналогии с современной должностью. В те времена военный министр являлся всего лишь администратором с хозяйственными и инспекторскими функциями без права отдавать приказы главнокомандующим и вмешиваться в дела полевого управления войсками. Так, например, главнокомандующий русскими войсками в войну со шведами в 1808–1809 гг. граф Ф. Ф. Буксгевден направил резкое послание тогдашнему военному министру графу А. А. Аракчееву, пытавшемуся вмешиваться в дела управления его армией. В нем автор доказывал незаконность «вторжений в область ведомства главнокомандующего» и блестяще «представил разницу между главнокомандующим армиею, которому государь поручает судьбу государства, и ничтожным царедворцем, хотя бы он и назывался военным министром»[411]. Позже письмо получило рукописное распространение в общественных кругах[412].

В начале войны главнокомандующий Молдавской армией П. В. Чичагов прямо написал к Александру I, что отказывается выполнять распоряжения из военного ведомства без подтверждения императора и просил «предупредить военного министра, чтобы он не посылал мне приказаний от своего имени, ― я их не приму». Как военный министр, Барклай мог объявлять Высочайшие повеления любым генералам, но практически не пользовался этой возможностью. В своей оправдательной записке царю он писал по этому поводу: «Я имел особое право, в качестве военного министра, объявлять Высочайшую волю Вашего Императорского Величества, но в делах столь важных, в делах от коих зависела участь всей России, я не дерзал употребить сего права без Высочайшего соизволения»[413]. Сам Барклай никогда не позволял себе отдавать приказы другим главнокомандующим и даже в разгар военных событий, «видя необходимость действовать согласованно», как он писал в письме к императору от 26 июля, «мог выразить генералу Тормасову токмо частным письмом мое желание, чтобы он поддался, насколько возможно, вперед»[414].

Багратион же с момента соединения армий под Смоленском вроде устно добровольно подчинил себя Барклаю. Но в письме от 26 июля он писал императору о «готовности моей быть в команде, кому благоугодно будет подчинить меня»; в письме от 29 июля он уже говорил «мысля о пользе общей и исполняя волю Вашего Императорского Величества, чтобы действовать соединенными силами, следуя движениям вверенной мне армии распоряжениям военного министра, который требуя моих мнений не согласуется оным»; а после оставления Смоленска решил уже откровенно пожаловаться на Барклая, что министр «со стороны своей уклоняется вовсе следовать в чем либо моим мнениям и предложениям»[415]. То есть коллективное руководство двумя армиями двумя военачальниками было явно неудачным. …

В силу сложившихся обстоятельств «русская» партия приложила максимум усилий, чтобы донести свой голос до единственного человека, от которого полностью зависела ситуация в верхах ― Александра I. С этой целью императору писали письма все, кто имел такое право (Багратион, Ермолов), воздействовали через отправлявшихся в Петербург генерал-адъютантов (П. В. Голенищева-Кутузова, П. А. Шувалова). Особенно настойчиво старались выражать свое негодование в переписке с видными сановниками ― Аракчеевым (зная, что содержание станет известно царю) и Ростопчиным. Последний мог в собственной интерпретации пересказать суть в своих письмах к монарху, но самое главное ― влиять на общественное мнение Москвы[416]. Багратион прямо писал об этом Ростопчину: «Прошу вас меня защитить перед публикой, ибо я не предатель, а служу так как лучше не могу. Я не имел намерения вести неприятеля в столицу и даже в границы наши, но не моя вина…»[417]

«Русская» партия в целом боролась легитимными методами. Она отнюдь не скрывала своих целей, действовала под влиянием и в рамках негласного поворота внутриполитического курса. Можно назвать лишь одно исключение, которое могло иметь негативные последствия для сторонников Багратиона. В этот период военная оппозиция попыталась оказать прямое давление на Александра I не только с целью назначения подходящего для генералов главнокомандующего, но и удаления от дел некоторых лиц в правительственной сфере. Находившийся в Смоленске проездом в Петербург британский генерал Р. Вильсон «нашел наших русских генералов в открытом несогласии с главнокомандующим, за то, что он уступил столько губерний неприятелю и не предпринял никаких мер для зашиты линии Днепра». Он, имея в армейской среде еще с 1807 г. много друзей, увез, по его словам, «горячие мольбы всей армии открыть Императору правду». Генералы решили, что англичанин будет «наиболее подходящей особой для сообщения Его Величеству всех чувствований армии; принятие им на себя подобной миссии не вызовет никаких подозрений и позволит избежать какие-либо нарушения субординации, равно как и личное недовольство»[418]. Британский генерал имел с русским монархом в столице продолжительную беседу, касавшуюся, как он выразился в своем дневнике, «деликатных предметов». Не называя конкретных фамилий генералов, Вильсон сформулировал их желание, чтобы российский самодержец помимо назначения общего главнокомандующего (к этому времени он уже был назначен) и лишил «доверенности ненадежных советников». Речь шла об увольнении от должности министра иностранных дел графа Н. П. Румянцева-Задунайского, ответственного в глазах общества за довоенную профранцузскую политику. Генералы опасались, что партия «мира» в Петербурге (вдовствующая императрица Мария Федоровна, великий князь Константин, А. А. Аракчеев, тот же Румянцев) пойдет на заключение мирного соглашения с Наполеоном. Об этом писал Багратион Ростопчину 14 августа: «Слух носится, что канцлера потребовали в Петербург и что думают наши как бы помириться. Чего доброго от Румянцева и Аракчеева все статься может. Боже сохрани! тогда надо всякому офицеру снять мундир». Примерно тоже самое писал Багратион и А. А. Аракчееву 15 августа: «Слух носится, что вы думаете о мире, чтобы помириться. Боже сохрани… Вы поставите всю Россию против себя и всякий из нас за стыд поставит носить мундир»[419].

Уязвленный в самое сердце Александр I (военные пытались вмешиваться в далекую от них гражданскую сферу), все-таки не пошел на поводу у оппозиционного генералитета (его требования подозрительно совпадали с ярко выраженными британскими интересами) и вынужден был лишь попросить отправлявшегося в армию Вильсона донести до анонимных друзей его бескомпромиссную позицию, что ни при каких условиях «он никогда не войдет в какие-либо переговоры с Наполеоном до тех пор, пока хоть один вооруженный француз будет оставаться в русских пределах». В то же время он уполномочил английского генерала «использовать все свое влияние ради защиты императорских интересов во всех обнаруженных им случаях или замыслов нарушений оных»[420]. Заморский гость впоследствии не преминул воспользоваться заманчивым правом выступать в роли защитника интересов Российской, а по совместительству и Британской империй. Вильсона генералитет также просил переговорить с Александром I о назначении нового главнокомандующего, но этот важнейший для армии вопрос уже оказался окончательно решенным до его приезда в Петербург.

Совет в Филях – «уступление» Москвы и спасение отечества?

После кровопролитного сражения при Бородино главным вопросом для русской и французской армий стала проблема Москвы. Для Наполеона древняя столица была нужна как доказательство победы при Бородино и как крупный козырь в переговорах для заключения мира. Он не знал, будет ли Кутузов давать еще одно сражение за бывшую столицу. Но в то же время он пытался фланговыми движениями 4-го и 5-го армейских корпусов, продвигавшихся параллельно главной дороге, и давлением с фронта авангардом Мюрата, вытеснить русскую армию со Смоленской (большой) дороги и без боя войти в Москву.

Кутузов отдавал себе отчет в том, что Наполеона в Москву толкает военно-политическая необходимость, но он также понимал, что слишком многое поставлено на карту после Бородина, и от него будут требовать дать повторное сражение под стенами Москвы. Его переписка с различными лицами в этот период свидетельствует, что он отнюдь не исключал еще одно сражение за столицу (как писал об этом: «дело идет о спасении Москвы») и готовился к нему[421]. Еще 30 августа 1812 г., находясь в Вяземах, главнокомандующий сообщил московскому генерал-губернатору Ф. В. Ростопчину, что отправил генерала Л. Л. Беннигсена «назад приискать место, где бы удобнее дать баталию»[422], а затем поручил ему же найти позицию непосредственно перед Москвой, что тот вместе с офицерами квартирмейстерской службы и сделал. Но Кутузова не могли не тревожить недостаток свежих резервов и малое количество войск (численный перевес был явно у французов), а также сведения об угрозе обхода противника с флангов (со стороны Рузы на Звенигород и через Верею)[423]. Это заставляло его колебаться в принятии окончательного решения. Кроме того, у многих военачальников (М. Б. Барклая де Толли, А. П. Ермолова, К. Ф. Толя) возникли обоснованные возражения по поводу выбранной невыгодной позиции под Москвой. Собственно, эти сомнения дали повод и заставили Кутузова собрать Военный совет в Филях, где решалась судьба Москвы 1 (13) сентября.

По поводу проведения этого хрестоматийного Совета до сих пор у исследователей возникает много вопросов, на которые желательно найти ответы. Хорошо известно, что протокола Военного совета не велось. Затруднительно даже назвать точное поименное число военачальников, принимавших в нем участие. Например, В. П. Тотфалушин, рассмотревший и давший критический свод данных совещавшихся в Филях, указывал, что в литературе фигурировали цифры от 7 до 13 человек[424]. Если говорить об официальных источниках, то сохранилась только выписка на 1 сентября 1812 г. из Журнала военных действий, где, помимо краткого описания хода генеральской полемики и принятия конечного решения о сдачи столицы, был приведен пофамильный список участников из 8 человек ― М. И. Кутузов, Л. Л. Беннигсен, М. Б. Барклай де Толли, Д. С. Дохтуров, П. П. Коновницын, А. И. Остерман-Толстой, А. П. Ермолов, К. Ф. Толь[425]. В мемуарной литературе укзывалось разное количество участников, современники этого события кого-то пропускали, а кого-то добавляли. В частности, в литературе фигурируют также дополнительно следующие персоны: Н. Н. Раевский, Ф. П. Уваров, М. И. Платов («которого забыли звать»)[426], В. С. Ланской[427], П. С. Кайсаров. По поводу двух последних большинство исследователей высказывают сомнения в их нахождении при обсуждении вопросов, поставленных на Совете. К примеру, Кайсаров присутствовал на заседании, видимо, в силу занимаемой должности, лишь на страницах романа Л. Толстого «Война и мир», но литературное произведение не может считаться источником. Вполне объяснимо, почему не участвовал полный генерал М. А. Милорадович ― он руководил действиями арьергарда и не мог отлучиться. Не совсем ясны причины отсутствия на Военном совете начальника 2-го пехотного корпуса генерал-лейтенанта К. Ф. Багговута, имевшего репутацию боевого военачальника, а также генерал-лейтенанта М. М. Бороздина, временно командовавшего 2-й Западной армией и генерал-квартирмейстера объединенных армий генерал-майора М. С. Вистицкого. Поскольку протокол не велся (и позже не составлялся), очень трудно проследить саму полемику и личную позицию отдельных военачальников. До нас дошли лишь воспоминания участников и свидетелей события, или записи, сделанные с их слов. Например, Барклай в своем опровдательном «Изображении военных действий 1812 года» привел, помимо Кутузова и Беннигсена, лишь фамилии трех генералов-участников (Остермана, Раевского, Коновницына), по его словам, подавших как и он свой голос за оставление Москвы, о Толе он лишь упоминул как о присутствовавшем при его разговоре с Кутузовым перед Советом в Филях[428]. Ф. В. Ростопчин считал, что Кутузов «собрал военный совет из 8-ми или 9-ти генералов»[429]. Наиболее полны в этом отношении (описание деталей хода Военного совета) мемуарные свидетельства Л. Л. Беннигсена и А. П. Ермолова. Причем на французском языке сохранился и опубликован мемуарный фрагмент из писем Беннигсена только с заголовком на русском языке «Выписка из постановлений Военного совета 1 сентября 1812 года»[430]. Так, вот среди участников Совета в Филях Беннигсен, кроме прочих, назвал Раевского, Уварова, Платова, но даже не упоминул, вероятно вполне умышленно, полковника Толя (думается не только в силу отсутствия у него генеральского чина)[431]. В воспоминаниях адъютанта Барклая В. И. Левенштерна был приведен перечень участников совета: Беннигсен, Барклай, Дохтуров, Остерман, Коновницын, Ермолов, Толь[432]. Не включил Толя в состав участников в своих записках и Ермолов, но перечислил, помимо главных лиц, фамилии Дохтурова, Уварова, Остермана-Толстого, Коновницына и Раевского[433], как находившихся тогда в избе крестьянина М. Фролова. Кроме того, начальник штаба 1-й Западной армии подробно описал предъисторию Военного совета, а также повод к его проведению ― личное обращение Барклая вместе с Ермоловым к Кутузову. Он обосновал и версию о реакции главнокомандующего на высказанное мнение Барклая о необходимости оставления столицы («Князь Кутузов, внимательно выслушав, не мог скрыть восхищения своего, что не ему присвоена будет мысль об отступлении… приказал к восьми часам вечера созвать гг. генералов на совет»)[434].

Именно там, во время исторического Военного совета имело место первое крупное столкновение генеральских амбиций на профессиональной почве после назначения Кутузова. Причем национальный аспект, столь зримый еще совсем недавно под Смоленском, вообще не имел места, хотя именно «немцы» играли все первые роли. Парадоксальный факт: в выборе позиции на Воробьевых горах принимал участие К. Ф. Толь, а главными спорщиками-оппонентами по уже неоднократно поднимавшемуся вопросу еще до оставления Москвы («сражаться или отступать») стали Барклай и Беннигсен. Генералы с русскими фамилиями как будто забыли о своей этнической принадлежности, и в весьма драматической ситуации вынуждены были присоединиться к одной из точек зрения, высказанной «немцами». Лишившись (лидера) П. И. Багратиона в Бородинской битве, «русская» партия уже не могла выступать консолидировано. Ее представителям, в отличие от событий под Смоленском, не удалось даже внятно сформулировать свое понимание ситуации и дать свои предложения. В большинстве своем они (допущенные на совет) поддержали мнение Беннигсена о необходимости атаковать противника.

Разберем подробнее суть генеральских споров и полемику сторон. Все участники заседания приняли критику выбранной позиции для нового генерального сражения и, признав ее невыгодной, согласились, что нельзя армию ставить в такое положение. Первым, кто высказался за оставление Москвы, был Барклай («объявил, что для спасения отечества главным предметом было сохранение армии»)[435], уверяя, что и император «без сомнения одобрит подобную меру». В противовес этому мнению выступил Беннигсен, указывая на многие негативные последствия сдачи «первопрестольной». Как альтернативу он «предложил в течении ночи перевести все наши войска на правый фланг и двинуться навстречу неприятеля» и при этом высказал уверенность, что «мы, без сомнения, его опрокинем, и тогда сделанные им движения для обхода наших флангов, не только останутся без последствий, но посланные для этого отряды принуждены будут в возможной скорости отступить..»[436]. Мемуаристы отмечают, что в основном говорили на Совете только Барклай и Беннигсен и каждый из них высказал свое предложение. Вероятно, в большинстве своем, генералы были склонны поддержать мнение Беннигсена о необходимости нового генерального сражения. Но сама личность Беннигсена вызывала у многих участников раздражение. Особенно резко выступил на Совете против выходца из Ганновера А. И. Остерман-Толстой, имевший родственные связи с М. И. Кутузовым[437]. И эти обстоятельства (кроме здравого смысла) не позволили объединиться и выступить организованно против мнения Барклая об отступлении.

Бывшие сторонники «русской» партии колебались и, видимо, находились в растерянности. К примеру, деятельный Ермолов сначала выступил критиком избранной под Москвой позиции, а затем поддержал мнение Беннигсена об атаке противника. Позднее в своих записках он попытался найти слабое оправдание своих поступков: «Не решился я, как офицер, не довольно еще известный, страшась обвинения соотечественников, дать согласие на оставление Москвы и, не защищая мнения моего, вполне неосновательного, предложил атаковать неприятеля»[438]. В. П. Тотфалушин, попытавшийся на основе имеющихся источников хотя бы приблизительно суммировать голоса «за» и «против» отступления (при неясности состава участников), пришел к следующему выводу о результатах голосования: «Голоса разделились примерно поровну, хотя и с некоторым перевесом в пользу сторонников сражения»[439].

Кутузов как мудрый политик, инициировавший обмен генеральских мнений, занял самую удобную в тех обстоятельствах позицию. Он встал над схваткой и в конце совещания выступил в роли судьи с заключительным вердиктом о неизбежном оставлении Москвы. Необходимость сдачи столицы диктовалась обстановкой, и Кутузов фактически продолжил тактику, проводимую Барклаем. Интересно отметить, что аргументация Барклая и Кутузова была схожа с мыслями, высказанными в записке перед войной аналитиком русской разведки П. А. Чуйкевичем[440]. Процитируем слова, приписываемые Кутузову: «С потерянием Москвы не потеряна еще Россия и что первою обязанностью поставляет он сберечь армию, сблизиться к тем войскам, которые идут к ней на подкрепление, и самым уступлением Москвы приготовить неизбежную гибель неприятелю…» После оставления Москвы 4 сентября Кутузов писал Александру I: «Пока армия… цела и движима известною храбростию и нашим усердием, дотоле еще возвратная потеря Москвы не есть потеря отечества»[441]. 2 (14) сентября российская армия оставила город, в тот же день в него вступили части Великой армии.

Вот как сам Кутузов, находясь в деревне Жилино, 4 сентября очень кратко описал императору сам Военный совет в Филях: «В таком крайне сумнительном положении, по совещании с первенствующими нашими генералами, из которых некоторые были противного мнения, должен был я решиться попустить неприятеля взойти в Москву… Осмеливаюсь всеподданнейше донести вам, всемилостивейший государь, что вступление неприятеля в Москву не есть еще покорение России. Напротив…» В этом же письме была помещена фраза о том, что «последствия сии нераздельно связаны с потерею Смоленска»[442].

Военный совет состоялся 1 сентября, а императору Кутузов написал лишь 4 сентября о сдаче Москвы, при этом особо не освещая ход обсуждения этого важнейшего вопроса с генералами. Причем Александр I узнал о том, что Москва оставлена отнюдь не из рапорта главнокомандующего, а из письма Ростопчина, сразу сообщившего об этом в Петербург. Поэтому 7 сентября он отправил в армию своего доверенного генерал-адъютанта князя П. М. Волконского и потребовал подробного объяснения причин побудивших «к толь нещастной решимости»[443]. Еще позднее 10 сентября вышло постановление Комитета министров, подписанное 14 высшими сановниками, о необходимости дать указание М. И. Кутузову о предоставлении протокола состоявшегося Военного совета[444]. Но насколько известно, даже задним числом протокол так и не был составлен.

Многие генералы ― участники Совета ― впоследствии сильно переживали «уступление» Москвы, сетовали, оправдывались, или находились в подавленном состоянии. Гостивший у П. П. Коновницына в начале 1813 г. А. И. Михайловский-Данилевский вспоминал: «Редкий день проходил без того, чтобы он не упоминал мне о сем обстоятельстве, присовокупляя каждый раз: «Я не подавал голоса к сдаче Москвы и в военном совете предложил идти на неприятеля»[445]. Д. С. Дохтуров по горячим следам в письме к жене 3 сентября писал: «…я в отчаянии, что оставляют Москву. Какой ужас!.. Какой стыд для русских покинуть отчизну без малейшего ружейного выстрела и без боя. Я взбешен, но что же делать?.. Какой позор! Теперь я уверен, что все кончено, и в таком случае ничто не может удержать на службе; после всех неприятностей, трудов, дурного обращения и беспорядков, допущенных по слабости начальников, после всего этого ничто не заставит меня служить; ― я возмущен всем, что творится!..»[446] Генерал-лейтенат М. М. Бороздин, командир 8-го пехотного корпуса и временно командовавший после ранения Багратиона 2-й Западной армией, по словам С. И. Маевского, узнав об оставлении Москвы, «решительно почел приказ сей изменническим и не трогался с места до тех пор, пока не приехал на смену его генерал Доктуров»[447].

В противоположность этому Ф. В. Ростопчин позже (задним числом) в своих мемуарах написал, что Кутузов «оказал мне большую услугу, не пригласив меня на неожиданный Военный совет; потому что я тоже высказался за отступление, а он стал бы впоследствии ссылаться на мое мнение, для оправдания себя от нареканий за отдачу Москвы». При этом московский главнокомандующий добавил, что на Военный совет в Филях не были приглашены родственники императора, находившиеся при армии, герцоги генерал от инфантерии А. Вюртембергский и генерал-лейтенант герцог П. Ф. А. Ольденбургский, оба настаивали на необходимости дать сражение, но их после Совета не пустили к Кутузову, поскольку тот уже спал[448]. Вероятно, Кутузов предполагал бесполезность нахождения во время Совета Ростопчина, его военный опыт был минимальный («безумный Федька», как его ранее прозвали, в чине капитан-поручика участвовал только в войне с турками); А. Вюртембергский не имел в России репутации боевого генерала, а у 29-летнего герцога П. Ольденбургского вообще отсутствовал боевой опыт. Для решения основополагающего вопроса на Совет Кутузовым были приглашены только генералы-практики. Вероятно, решение о сдаче столицы в голове у Кутузова уже созрело, поэтому и не был приглашен на Совет Ростопчин, поскольку главнокомандующий не хотел еще раз встречаться и объясняться с ним.

Что же касается Барклая, то он никогда не скрывал своего мнения. Так, уже после оставления армии в письме к жене от 1 (13) октября 1812 г. он писал: «Ты хочешь знать, правда ли то, что я выступал за оставление Москвы. ― Да! ― и я надеялся благодаря этому спасти армию, а с ней ― государство, ибо благодаря руководству генерала Бенигсена армия оказалась бы под Москвой в такой позиции, что наверняка была бы не просто разгромлена, а полностью уничтожена. Нет никакого сомнения в том, что правильнее было оставить Москву и спасти армию, ибо поскольку существует последняя, существует и государство, но если погибла бы армия, то с ней погибла бы и Россия… Наполеон вскоре сам должен либо отступить либо он окажется в опасности более не вернуться назад, разумеется при полной нерешительности и бездеятельности наших знаменитых полководцев»[449].

Сам Кутузов в письме к Д. П. Трощинскому 28 октября 1812 г. следующими словами описывал причины сдачи без боя бывшей столицы: «Тягостно мне было оставлять Москву, но и дать сражение находил я, в случае неудачи, неразлучным, может быть, с окончанием капании, ― почему предпочел оставить ее…»[450]

В данном случае стоит согласиться с рассуждениями К. Клаузевица о мужестве на войне, которое может быть двух родов: «во-первых мужество в отношении личной опасности, а во-вторых мужество в отношении ответственности перед судом какой-нибудь внешней власти, или же внутренней ― совести»[451]. В этой драматической ситуации высшее гражданское мужество проявил и Барклай в течение всего первого периода войны, и, безусловно, Кутузов, принявший окончательное решение о сдачи Москвы. И прав оказался тот же К. Клаузевиц, который считал: «часто именно в сердце своей страны обороняющийся может оказаться всего сильнее, когда сила наступления противника уже истощится, а оборона с невероятной мощью вдруг перейдет в наступление»[452]. В конечном итоге спасла Россию духовная способность русских полководцев на самопожертвование ― «мужественное» поведение Барклая де Толли и «мужественный» шаг Кутузова, оба не убоялись недружественной молвы и потери репутации.

Отдачи без боя Москвы французам никак не ожидало дворянское общество (только верховная власть в лице императора была морально готова к такому повороту), оно не желало примириться с позорным для национального самолюбия решением. Новый взрыв общественного недовольства уже был направлен против Кутузова и московского главнокомандующего Ф. В. Ростопчина, а в тот момент также возникло недоверие к правительственным кругам.

В стане же Наполеона царило приподнятое настроение. Французские мемуаристы свидетельствуют, что солдаты Великой армии надеялись обрести, как им обещали, мир в Москве, так как конечная цель похода была достигнута. Наполеон также был уверен, что после оставления столицы русские пойдут на мирные переговоры. Французы вступили в Москву, но эвакуация города произвела тяжелое впечатление на императора и армию. Однако еще большее воздействие было от московского пожара. Тема причины знаменитого пожара, как ни парадоксально, в какой-то степени до сих пор остается дискуссионной. Встречаются еще историки, полагающие, что именно Наполеон сжег Москву в 1812 г. Другой вопрос, что такой тезис лишен элементарной логики и имеет откровенную цель обвинить французского императора во всех тяжких грехах. Наполеон, войдя в Москву и даже будучи «кровожадным злодеем», безусловно, не был заинтересован в подобном пожаре. Целая, несожженная «белокаменная» столица ему была нужна с политической точки зрения. Да и чисто военная целесообразность отнюдь не диктовала подобной крайней меры. Наоборот, какой главнокомандующий для места расположения своих главных сил выбрал бы пепелище, да еще им самим подготовленное? Возникновение пожара оказалось для Наполеона неожиданным, именно он вынужден был организовать борьбу с огнем, в итоге же Великая армия значительно пострадала от последствий пожара.

Кутузову в это время было крайне важно оторваться от Великой армии. И в этом ему очень помог пожар Москвы. Справедливости ради укажем, что отступающие русские войска предавали огню и разорению все оставляемые противнику деревни и города. Например, А. И. Михайловский-Данилевский, вспоминая отход армии, когда «каждый день ознаменован был пожарами», писал: «Мы не помним ни одного вечера, в который бы не видели по захождении солнца зарева зажженных городов и селений. Помещики, находясь часто в числе военных, взирали издали на истребление наследия предков своих или вотчин, полученных ими в награду службы»[453]. Не вдаваясь в подробности причин пожара Москвы и основываясь на работе И. И. Полосина[454], исследовавшего хронологию и географию пожара, укажем, что в основном горели южные районы города. Фактически это дало возможность задержать Наполеона у города, а Кутузову совершить знаменитый Тарутинский марш-маневр. Собственно, о маршруте дальнейшего отступления разгорелся спор еще на военном совете в Филях. Но Кутузов выбрал сначала Рязанскую дорогу, а затем, используя демонстративное движение части русской кавалерии к Бронницам, скрытно перешел на Калужскую дорогу. После флангового марша все дороги, кроме Можайской, Кутузов блокировал уже собранными ополченскими частями. Новое расположение русской армии само по себе таило угрозу коммуникационной линии Великой армии. Как написал своей жене Д. С. Дохтуров: «Вчерась перешли на старую Калужскую дорогу и загородили соединение неприятеля с Смоленском; это самый лучший маневр, что мы могли сделать после всех глупостей и нерешимостей начальников наших. Дай Боже, чтоб они сделались благоразумнее и пользовались выгодами, которые злодей наш им кладет в рот»[455].

Ложные движения казачьих частей поставили в тупик Мюрата, не ведавшего о направлении отступления Кутузова. Он на несколько дней потерял русскую армию из виду. Оценивая маневр Кутузова к Тарутину, Наполеон считал, что «противник направился к Киевской дороге, его цель очевидна: получить в подкрепление Молдавскую армию»[456]. На самом деле Кутузов этим маневром занял фланговую позицию по отношению к Москве и дороге на Смоленск, которая в тот момент являлась главной артерией Великой армии.

Интуитивно Наполеон с самого начала русской кампании, возможно, чувствовал, что что-то идет не так. И когда вроде бы промежуточная цель оказалась достигнута, все его попытки вступить в переговоры о мире оказались безрезультатными, а личные послания к Александру I остались без ответа. Причем российскому императору пришлось в этом вопросе столкнуться с образовавшейся тогда «партией мира», к которой причисляли и его близких родственников ― великого князя Константина и императрицу Марию Федоровну[457].

Безусловно, сдача Москвы ударила по авторитету и самого монарха, и он вынужден был успокаивать свою сестру Екатерину Павловну. 6 (18) сентября 1812 г. из Ярославля она отправила довольно резкое письмо Александру I о критическом отношении части общества по отношению к самому императору и результатам проводимой им политики. Екатерина Павловна писала в несколько панических и резких тонах: «Занятие Москвы французами переполнило меру отчаяния в умах, неудовольствие распространено в высшей степени, и вас самих отнюдь не щадят в порицаниях… Вас обвиняют громко в несчастиях вашей империи, в разорении общем и частном, словом в утрате чести страны и вашей собственной. И не какая-нибудь группа лиц, но все единодушно вас хулят… Я предоставляю вам самому судить о положении вещей в стране, где презирают своего вождя. Ради спасения чести можно отважиться на все что угодно, но при всем стремлении пожертвовать всем ради своей родины возникает вопрос: куда же нас вели, когда все разгромлено и осквернено из-за глупости наших вождей?» Александр I явно был задет за живое и отвечал в объемном послании, в котором высказал трезвый взгляд на положение дел в России в тот момент[458]. Несмотря на оказываемое с разных сторон давление родственников и самых различных партий в своем окружении, российский монарх не свернул с пути и продолжал четко и последовательно выдерживать выбранный перед войной курс. В этом ключе показательно его письмо 19 сентября (1 октября) 1812 г. шведскому наследному принцу Карлу-Юхану. «Потеря Москвы, ― писал он ― дает мне случай представить Европе величайшее доказательство моей настойчивости продолжать войну против ее угнетателя. После этой раны все прочие ничтожны. Ныне более нежели когда-либо я и народ, во главе которого я имею честь находиться, решились твердо и скорее погрести себя под развалинами империи, нежели примириться с Аттилою новейших времен»[459].

Здесь в данном случае поразителен другой факт. В конце августа, когда русские войска подошли к Москве, в Петербурге в окружении Александра I был составлен план на второй период войны. Вот что написал в момент окончания выработки нового плана император адмиралу П. В. Чичагову, давая критическую оценку военным действиям до конца августа 1812 г. и делая вывод, который очень важен для нашей темы: «Несмотря на все только что перечисленные мною вам обстоятельства и нисколько не считая положение наших дел плохим, несмотря на то, что Наполеон находится в сердце России, я усматриваю именно в этом выгодные для нас шансы, могущие заставить его раскаяться в том способе действий, на который он отважился»[460]. План этот известен исследователям под названием Петербургского. Автор письма еще не знал тогда о сдаче Москвы, но уже написал Чичагову, что направил к Кутузову, а затем к нему, полковника А. И. Чернышева с новым планом войны (был составлен в самом конце августа, так как 31 августа был отправлен Кутузову из Петербурга). Здесь важно отметить другое обстоятельство. Предложенный Александром I в конце августа план окончательного разгрома войск Наполеона в России (как бы его не критиковали советские историки) основывался, сохранял преемственность (по многим элементам) и логически вытекал из стратегической концепции борьбы с Французской империей, концепции «истощения» сил противника, разработанной и принятой к исполнению русским командованием еще перед началом войны. Сдача Москвы не отменила принятую перед войной стратегию, практически не повлияла и не помешала ее претворению в жизнь, что доказали последовавшие события.

Значение событий под Малоярославцем в 1812 году[461]

До последнего времени в советской историографии не было ни одного специального исследования, где бы анализировались военные действия под Малоярославцем. В общих же работах эти события упоминались лишь мимоходом, как одна из вех войны. В то же время декларировалось значение Малоярославецкого боя, как поворотного пункта в истории Отечественной войны 1812 г. Совершенно очевидно, что не изучив подробности события, трудно делать выводы. И только сейчас, в дни проведения конференции, увидела свет статья А. А. Васильева, где весьма подробно освещены действия сторон 12 октября 1812 г., и можно констатировать, что этот пробел в историографии хотя бы частично ликвидирован.

Но все еще остаются до конца невыясненными некоторые принципиальные вопросы. На некоторых из них я позволю себе остановиться подробней.

В литературе до сих пор еще господствует оценка второй половины войны как периода контрнаступления русской армии. Хотя до 1947 г. этот термин применительно к событиям 1812 г. не употреблялся. Родоначальником этой теории выступил сам «вождь народов» И. В. Сталин. В ответе на письмо полковника Разина он высказал мнение, что Кутузов в 1812 г. «загубил Наполеона и его армию при помощи хорошо подготовленного контрнаступления»[462]. Бросается в глаза аналогия 1812 г. с контрнаступлением советских войск под Москвой в декабре 1941 г. Сталину это было политически выгодно ― крупные неудачи Красной армии 1941 г.

оправдывались историческим прецедентом, а сам Верховный главнокомандующий и генералиссимус на весах истории ставился вровень с светлейшим князем М. И. Кутузовым. Была брошена всего лишь фраза, но некоторые историки на этом одном высказывании «классика марксизма» сделали блестящую академическую карьеру ― подхватили и надолго закрепили своими работами термин «контрнаступление».

Но эта точка зрения не выдерживает критики, если честно проанализировать ход событий второго периода войны. Где и когда был нанесен контрудар, после которого началось контрнаступление. Под Тарутино? Но после этого боя русская армия заняла исходные позиции. Под Малоярославцем? Нo как известно, город остался в руках французов, а Кутузов отступил к Детчино, а затем к Полотняным заводам. Возникает закономерный вопрос: куда же наступала русская армия, двигаясь на Юг, когда ее противник находился на Севере? Совершенно очевидно, что инициатива отступления из России принадлежала Наполеону, а в заслугу русской армии (и ее генералам) необходимо поставить то, что она создала такие условия, которые заставили французского полководца начать отвод войск.

Говорить о контрнаступлении в 1812 г. можно только применительно к флангам театра военных действий, где действительно русские от обороны перешли к наступлению, а что касается армии Кутузова, то правильнее будет употребление термина «параллельное преследование», так как главные русские силы начали движение проселочными дорогами параллельно пути отступления Наполеона.

B историографии существует еще одна не до конца решенная проблема ― о плане Наполеона осенью 1812 г. и о целях его движения к Калуге. В современной литературе по этому вопросу существуют две точки зрения. Большинство авторов, вслед за русскими историками, считали, что обходной маневр на Калугу Наполеон предпринял для осуществления беспрепятственного отвода своих войск через Ельню в Смоленск. По мнению других историков (наиболее активно сегодня эту точку зрения отстаивает только Б. С. Абалихин), цель движения французов на Калугу заключалась в дальнейшем отступлении на Украину для последующей там зимовки.

По мнению Б. С. Абалихина, это был «план прорыва французских войск на Украину». Чтобы обосновать свое мнение, им использовались самые разные источники: свидетельства мемуаристов, мысли Кутузова о движении Наполеона «в изобильные наши провинции». Он привлек и французские документы, но не проанализировал сохранившийся комплекс штабной переписки Наполеона. А именно эти материалы, главные для выяснения истины по интересующему нас вопросу, свидетельствуют как раз о том, что французский полководец не имел намерения идти на Украину и, наоборот, неоднократно упоминал о своем решении от Калуги двинуться к Смоленску.

«Мое намерение, ― писал он А. Бертье, ― остаться хозяином всей операционной линии…»[463] Он был не только полководцем, но и императором, поэтому постоянно нуждался в связи с Францией. В Москве он бывал раздраженным, если почта из империи запаздывала. После выхода из Москвы сохранилось его прямое свидетельство на этот счет: «Я имею большую нужду, ― уточнял он в письме Э. Богарне, ― получать и отправлять эстафеты»[464].

Направляясь на Украину и не разгромив полностью Кутузова, Наполеон бы потерял связь с тылом, или она была бы непрочной. Движение на Украину заняло бы, по самым минимальным подсчетам, до месяца времени. Но возникает вопрос: как бы он двигался туда? Войска, отягощенные обозом, были бы вынуждены совершать массированные марши и находились бы в сосредоточенном состоянии. Даже проходя по плодородным районам, как бы французы осуществляли реквизиции и подвоз продовольствия, имея ощутимый недостаток в кавалерии? Но, предположим, цели удалось достичь, чтобы Наполеон делал дальше? Встал на зимние квартиры в районе Киева ― Чернигова? Но сначала надо было захватить Киевские укрепления, но и тогда бы в его тылу оставалась крепость Бобруйск, что препятствовало бы его сообщениям с Минском и Могилевым, на фланге в Мозыре стоял корпус Ф. Ф. Эртеля. Кроме того, надвигались, вероятнее всего, с Волыни прямо на него была бы брошена свежая Дунайская армия, а по следам отступления надвигались бы корпуса Кутузова. В целом картина безрадостная ― перспектива зимовки в окружении русских войск. Этот план был явной авантюрой. Практик такого масштаба, как Наполеон, вряд ли мог это не понять. Тогда уж лучше ему было зимовать в Москве, имея хоть какую-то базу и пути сообщения.

Сохранились наброски планов Наполеона, сделанные им перед выходом из Москвы, где анализировались все «за и против» различных вариантов отступления. Два первых варианта ― отступление ― по старой Смоленской дороге и через Калугу к Смоленску ― были рассмотрены в проблемном плане. Рассуждая о прямом отступлении к Смоленску, Наполеон поставил вопрос: «…будет ли разумно искать противника на марше, похожем на отступление и потерять несколько тысяч человек перед армией, хорошо знающей свою страну, имеющих много тайных агентов и многочисленную легкую кавалерию?» Сам вопрос уже содержал в себе ответ. Французский полководец считал также нецелесообразным атаковать Кутузова в Тарутинском лагере, так как противник, «получив подкрепления, может защищать каждую пядь земли, мы получим 3 или 4 тысячи раненых; это будет иметь вид поражения. Отступление на 7 лье с ранеными при событии, которое противник распишет по своей воле, поставит его в более выгодное положение в общем мнении». Помимо стратегии, вставал вопрос престижа. Он играл для Наполеона немаловажную роль и являлся одной из веских причин отказа отступать по пути прежнего наступления. Что же касается второго варианта, то в набросках прямо указывалось: «вся операция на Калугу разумна лишь в случае, если прибытие в этот город будет иметь цель развернуться на Смоленск»[465].

Б. С. Абалихин в своей статье кратко прокомментировал оба варианта и совершенно неожиданно сделал вывод, что Наполеон, основываясь на сведениях об отсутствии продовольствия в Смоленске, «пришел к заключению, что отходить в данные районы невозможно». Абсолютно неаргументированно прозвучало и его другое мнение: «Отход в направлении на Киев он (т. е. Наполеон. ― В. Б.) считал наиболее выгодным, но опасным», так как туда направлялась Дунайская армия[466]. Процитируем начало указанного документа, где единственный раз упоминается киевское направление: «Противник продвигается по дороге на Киев, его цель очевидна: он ожидает подкрепления из Молдавской армии. Двинуться туда, это значит… находиться без опорных пунктов во время зимнего квартирования»[467]. Совершенно очевидно, что под противником» имелся в виду Кутузов, а не Чичагов; смысл же последней фразы ― прямо противоположный выводу Абалихина.

Суть плана Наполеона после выхода из Москвы заключалась в идеи маскировки отступления под видом наступления в другом направлении. Французский император намеревался главные силы бросить по Новой Калужской дороге, чтобы совершить обходное движение, минуя левый русский фланг. Так как от Тарутино до Смоленска ближе, чем от Москвы, то Наполеону надо было отбросить русских и ликвидировать имеющееся у них преимущество. Уже взятие Малоярославца обесценивало Тарутинскую позицию, поскольку угроза флангу и тылу Кутузова заставила бы его отступить. Французы, не вступая в сражения, хотели потеснить Кутузова, уничтожить русскую тыловую базу в Калуге, а затем отойти через Ельню или Вязьму к Смоленску.

Детали замысла можно уточнить из последующей переписки Наполеона. Причем прямых и косвенных свидетельств, что французы намеревались отступать потом к Смоленску ― множество. Удивительно, как их проигнорировал Б. С. Абалихин, который специально занимался этой темой. В заключении лишь укажем, что под Малоярославцем русские войска сорвали не план «прорыва на Украину», а замысел отхода от Калуги к Смоленску, а сами события под этим городом знаменовали не переход в «контрнаступление», а начало параллельного преследования французов русскими войсками.

Российско-прусское боевое содружество в период наполеоновских войн[468]

Среди европейских государств, противостоящих Наполеону в начале ХIХ столетия, отношения России и Пруссии оказались наиболее тесными, в первую очередь из-за личных отношений монархов, возникших еще во время первой встречи российского императора и прусского короля в Мемеле в 1802 г. Можно смело говорить о дружбе, возникшей между Александром I и прусской королевской четой. Они были равны по происхождению, по возрасту представляли одно поколение и имели схожие взгляды. Но дружба первых лиц (как ни с кем из европейских монархов), не мешала проводить их государствам собственную политику исходя из приоритетов внешнеполитических задач и национальных интересов. Часто Пруссия и Россия занимали диаметрально различные позиции в отношении международных событий. Так в 1805 г. Пруссия отнюдь не жаждала принять участие в очередной антинаполеоновской коалиции ― слишком близко находились французские войска у прусских владений, поэтому осторожный король Фридрих-Вильгельм III предпочел первоначально остаться нейтральным. Правда 3 октября 1805 г. во время движения французских войск к Дунаю корпус маршала Ж. Б. Ж. Бернадотта пересек прусский анклав Анспах и тем самым нарушил нейтралитет Пруссии. По-видимому, Наполеон посчитал, что может себе позволить такое, а пруссаки не будут сильно артачиться. Но этот инцидент произвел неприятное впечатление на прусский двор, армию и общество. Естественно, при наличии антифранцузской партии это было воспринято как оскорбление. Вслед за этим, Пруссия дала согласие на проход русских войск в Австрию. Кроме того, в Пруссию 25 октября, чтобы поддержать дело коалиции, прибыл Александр I. Он смог уговорить прусского короля Фридриха-Вильгельма III подписать 22 октября (3 ноября) договор о намерении вступить в антинаполеоновскую коалицию. Но этот договор оказался обставлен несколькими оговорками, делавшими его условным. Пруссия должна была выставить заведомо невыполнимые и ультимативные требования Наполеону (осуществить «вооруженное вмешательство»), а после этого через месяц выступить против Франции и выставить 180 тысяч человек, причем за это в итоге ей пообещали, помимо положенных денег за участие в военных действиях, компенсацию в виде получения Ганновера или Голландии. Этот союз был даже подкреплен клятвой в вечной дружбе королевской четы и Александра I над гробом Фридриха Великого в гарнизонной церкви Потсдама. Клятва не являлась юридическим документом, всего лишь словом чести монархов. Пруссия, правда, тогда так и не вступила в коалицию ― после поражения русских и австрийских войск при Аустерлице она предпочла заключить Шенбрунский договор с Францией, по которому получала Ганновер.

Прусское королевство, находясь между двумя империями (Францией и Россией), вело двойную игру, давая определенные посылы сразу на два фронта, а в итоге результат оказался плачевный. В 1806 г. обстановку в Европе внезапно и радикально изменило прусское «прозрение». На прусского короля Фридриха-Вильгельма III влияли разные придворные группировки, сам же он колебался между чувствами удовлетворенной алчности и откровенным стыдом за содеянное. Новый франко-прусский договор был подписан 15 февраля 1806 г. Одновременно в Россию прусским королем был послан престарелый генерал-фельдмаршал герцог К. Брауншвейгский, который согласился на заключение союзного оборонительного договора, по которому Россия брала на себя обязательства гарантий целостности Пруссии.

12 июля 1806 г. была создана Рейнская конфедерация первоначально из 16 южно-германских государств. Пруссия не могла безучастно смотреть на то, что творится рядом с ее границами. В это же время до Берлина начали доходить упорные слухи, что на англо-французских переговорах Наполеон предложил вернуть Ганновер английскому королю. Это была всего лишь очередная дипломатическая комбинация французского императора, в которой Ганновер становился очередной разменной картой, так же как и Пруссия. Это свидетельствовало о том, сколь мало Наполеон считался с Пруссией, что было оскорбительно для этого королевства. Еще бы! Пруссию так нагло обманывали и унижали, и в будущем она попадала в неловкое положение (по словам К. Клаузевица «перспектива недостойным образом приобретенный Ганновер потерять еще более недостойным образом»), оскорбительное для ее политической чести. Предав своих потенциальных союзников, Пруссия осталась в Европе без друзей и фактически оказалась в результате своей политики в изоляции, один на один со своими проблемами. Как позже написал К. Клаузевиц: «…своим отчаянным положением в 1806 г. Пруссия обязана только своей плохой политике». Только когда Берлинский кабинет осознал гибельность последствий предшествовавшего курса, все колебания были отринуты, и он совершил внезапный поворот во внешней политике и наконец вспомнил про наличие последнего козыря, который имелся в распоряжении ― овеянную славой Фридриха Великого армию. Армия с немецкой педантичностью была приведена в полную готовность.

Союз 1806–1807 гг

В феодальной Европе прусская армия до 1806 г. имела незапятнанную репутацию (оказавшейся иллюзорной), отчасти потому что ей еще не доводилось воевать против Наполеона. Но тогда в европейских кругах ее почитали как грозную военную силу, а прусский офицерский корпус, воспитанный и слишком долго почивавший на лаврах ХVIII столетия, не просто горел желанием, а уверенный в том, что прусское оружие ждут великие победы, постоянно оказывал давление на своего крайне осторожного короля, чтобы преподнести хороший урок французам и приставить шпагу к горлу безродному и обагренному кровью корсиканцу. Но прежде, почти одновременно, прусская дипломатия сразу вспомнила про Россию и про ее монарха, всегда выражавшего дружеские чувства к прусской королевской чете. Фридрих-Вильгельм III резко пошел на сближение с Россией, заключив с ней в июле 1806 г. уже союзный договор и дав согласие готовиться к войне против наполеоновской Франции. Во всяком случае, пруссаки не захотели (хотя и весьма запоздало) подчиняться чужой воли. И им удалось за несколько месяцев до войны сделать многое, по словам К. Клаузевица, открывалась хотя бы перспектива «оказаться на арене борьбы не в полном одиночестве»[469]. Так был поднесен новый факел к европейской пороховой бочке и так создавались прямые предпосылки к образованию уже четвертой антинаполеоновской коалиции. Обретя в качестве «верного друга» Пруссию, в России уже 30 августа (11 сентября) 1806 г. был издан манифест «О предстоящей войне с Францией»[470].

Что касается Пруссии, то все историки единодушно отмечали поднявшуюся волну патриотического воодушевления, наиболее ярко тогда проявлявшуюся в рядах офицерской молодежи, вплоть до того, что гвардейцы оттачивали сабли о ступени французского посольства в Берлине. Армия Пруссии тогда насчитывала свыше 200 тысяч человек (со значительным числом наемников), но ее военная, организационная и тыловая подготовка застыла на уровне времен Фридриха Великого, никакие нововведения и инициативы не поощрялись, господствовал догматизм прежних побед и закостенелость, а также уверенность в своей непобедимости. Одним из главных недостатков армии ― она не участвовала в крупных войнах с 1762 г., не считая неудачного похода против французов в Шампань в 1792 г. Средний возраст генералитета составлял 60–70 лет (все высшее военное управление было представлено дряхлыми стариками), в то же время имелось много зеленой молодежи среди младших офицерских чинов. Деятельность штабов и вся структура управления была организована на неудовлетворительном уровне.

К прусской армии должны были присоединиться шведские и русские войска. В первую очередь из России должен был направиться корпус генерала Л. Л. Беннигсена. Прусские генералы не стали дожидаться подхода русских войск. Пруссия самоуверенно считала, что ее армия, безусловно, нанесет поражение «французским санкюлотам» и без русской помощи. Но Наполеон двинул свои войска вперед, с целью разгромить прусские армии еще до подхода русских войск. Собственно, самая активная и решающая фаза французской кампании против пруссаков продолжалась одну неделю. Корпуса Великой армии, построенные в передвижное «батальонное каре» (примерно 60 х 60 км), чтобы один корпус мог быстро прийти на помощь другому, совершили через Франконский лес Йенский маневр, обходное движение с юго-востока против левого фланга пруссаков. Феноменальная развязка наступила 14 октября 1806 г. Главные силы Наполеона в тот день атаковали и полностью разбили 50-тысячную прусско-саксонскую армию принца Ф. Л. Гогенлоэ. Причем Наполеон оставался до конца дня уверенным в том, что против него действовали главные силы герцога К. Брауншвейгского. Каково же было его удивление, когда по окончании дня адъютант маршала Л. Н. Даву доложил ему, что корпус Даву в одиночку под Ауэрштедтом нанес поражение как раз армии герцога Брауншвейгского.

Итогом этого дня стал полный разгром двух прусских армий ― примерно свыше 100 тысяч человек. Пруссаки были полностью деморализованы и бежали. В результате их энергичного и быстрого преследования военная мощь Пруссии была полностью сокрушена: толпы солдат попадали в плен, небольшим кавалерийским отрядам без всякой попытки сопротивления сдавались мощные крепости с многотысячными гарнизонами. Такая же судьба постигла и столицу королевства Берлин. Туда французы без боя вошли 25 октября. Вся Саксония и территория Пруссии до р. Одер была занята французами, и они продолжили свое движение в Польшу и Восточную Пруссию, чтобы не дать противнику опомниться и мобилизовать последние оставшиеся силы. Но окончательно ставить победную точку в военных действиях 1806 г. Наполеону было еще рано. Впереди его ждала русская армия, правда, так же как и в 1805 г., ей предстояло действовать фактически уже без союзника.

Пруссия понесла в кампании 1806 г. огромные потери, и они с трудом (в литературе приводятся цифры со значительными расхождениями) поддаются подсчетам: примерно 25 тысяч убитых и раненных, 140 тысяч пленных, а в руках победителей оказалось 2000 орудий, все вооружение прусской армии, огромное количество боеприпасов, провианта, которым можно было прокормить французскую армию в течение одной кампании, двадцать тысяч лошадей, не разрушенные первоклассные крепости. Главное, после предвоенного взрыва патриотического воодушевления в Пруссии наблюдался полный упадок духа, он затронул не только войска, но и все государственные институты Пруссии. Прусский король Фридрих-Вильгельм III предложил Наполеону заключить перемирие. Но французский полководец не хотел давать передышку противнику, не остановил преследования, а лишь выдвинул настолько жесткие требования, что прусский король, даже не обладая волевым характером, счел за благо продолжить борьбу.

Конечно, он мог это сделать лишь опираясь на русские силы, тем более что Александр I, как только узнал о печальных обстоятельствах разгрома пруссаков, сразу подтвердил все ранее взятые на себя обязательства. Уже 16 (28) октября 1806 г. в Гродно была подписана военная русско-прусская конвенция, по которой определялся порядок вступления русских войск на территорию королевства. Но только примерно 15 тысяч пруссаков под командованием генерала А. В. Лестока оказались в Восточной Пруссии и смогли соединиться с русскими войсками, в конце октября вступившими на прусскую территорию. В распоряжении у прусского короля оставалась лишь небольшая часть восточной территории его королевства, а сам он к началу 1807 г. перебрался в пограничный с Россией город Мемель, но даже его казна по его просьбе была перевезена от греха подальше в Россию.

Военная катастрофа Пруссии стала полным потрясением для всей Европы. Лучше всех кратко и емко выразился по этому поводу знаменитый Генрих Гейне и его слова любят приводить историки: «Наполеон дунул на Пруссию, и она перестала существовать». Война обнажила все феодальные пороки, как армии, так и прусского королевства, слишком долго жившего за счет памяти славного прошлого. Историк С. М. Соловьев даже позволил себе сделать уничижительное и ироническое замечание в этом ключе: «Труп, отлично сохранившийся в безвоздушном пространстве, рассыпался при выносе на свежий воздух»[471].

22 октября (3 ноября) 1806 г. русские войска пересекли прусскую границу. В течение 1806 г. русские войска сражались с французами почти в одиночку, защищая прусскую территорию. В кампании 1807 г. в генеральной битве при Прейсиш-Эйлау прусские войска генерала А. В. Лестока сыграли важную роль на заключительном этапе сражения. Но все же в результате поражения при Фридланде русская армия вынуждена была оставить прусскую территорию и дипломаты вступили с Наполеоном в переговоры.

В такой обстановке в маленьком провинциальном городе Тильзите 9 (21) июня 1807 г. между сторонами было подписано военное перемирие на один месяц, после чего последовал стремительный калейдоскоп важных событий, закончившийся подписанием мирного договора ― Тильзитского мира. Россия не понесла территориальных потерь, даже прирастила свои владения за счет Белостокской области. Собственно, договоренности зафиксировали определенный раздел сфер влияния. Франция узаконила полное господство в Южной и Центральной Европе. Россия взамен получала свободу (правда, относительную) действий на северо-западных границах и на Дунае. Хотя Пруссия ― русская союзница ― сохранила государственную независимость, ее территория оказалась значительно урезанной, она потеряла ранг великой державы и уже не могла служить противовесом Франции. Было образовано герцогство Варшавское, фактически оказавшееся под протекторатом Наполеона. Это создавало неблагонадежную границу между двумя империями, поэтому в будущем герцогство стало плацдармом для дальнейшего наступления Франции на русскую территорию в 1812 г.

При анализе Тильзитских договоренностей возникает ряд вопросов. Один из них ― почему русские пошли на заключение союза? Ведь Россия в 1807 г. отнюдь не стояла на коленях. В тех условиях Александр I вполне мог ограничиться лишь простым мирным договором. Для Наполеона это была вполне приемлемая программа-минимум. Стоит сказать, что в 1807 г. французские войска были истощены не меньше, чем русские, и он в любом случае вынужден был бы согласиться пойти на мировую с российским императором. Например, именно такое решение позже в 1811 г. считал более правильным Н. М. Карамзин: «Надлежало забыть Европу, проигранную нами в Аустерлице и Фридланде, надлежало думать единственно о России, чтобы сохранить ее внутреннее благосостояние, т. е. не принимать мира, кроме честного, без всякого обязательства расторгнуть выгодные для нас торговые связи с Англией и воевать с Швецией в противность святейшим уставам человечества и народным»[472].

Но Россия в 1807 г. воевала не одна, а в союзе с Пруссией, а вся прусская территория оказалась захваченной французами. Собственно, главный дипломатический торг тогда велся вокруг этого фактически уже не существовавшего королевства. Русская дипломатия стремилась, как становится понятно из инструкций Александра I своим представителям на переговорах, разменять русско-английский союз на восстановление Пруссии. По мнению российского императора, «Франция должна придавать исключительное значение расторжению этого союза, которое фактически произойдет, как только Россия заключит сепаратный мир». Из инструкций также становится ясным, что российская сторона сначала действительно предполагала лишь заключение мирного договора с Францией и не видела необходимости в союзе[473]. Александр I в результате переговоров смог настоять на том, чтобы Пруссия, хотя ее территория сократилась почти вдвое, сохранилась на географической карте Европы. Можно полностью и безоговорочно согласиться с мнением компетентного специалиста по взаимоотношениям России с немецкими государствами С. Н. Искюлем: «Позиция Александра I накануне и во время переговоров во многом определялась стремлением сохранить Пруссию как государственную единицу», и это сохранение, «хотя и в урезанном виде, безусловно, следует считать успехом российской внешней политики»[474].

Для российского императора это имело важное и принципиальное значение. Наполеон явно не хотел делать такой уступки и пошел на этот шаг только потому, что Россия заключала с Францией союз. Итак, для Наполеона и для Александра Тильзит стоил сохранения Пруссии как государства. В тексте статьи IV Тильзиского договора прямо и недвусмысленно указывалось, что Наполеон «из уважения к Его Величеству Императору Всероссийскому и во изъявления искреннего своего желания соединить обе нации узами доверенности и непоколебимой дружбы» согласился возвратить прусскому королю, хотя и в изрядно урезанном виде, его владения[475].

Многие представители прусской элиты восприняли Тильзит как предательство интересов Пруссии со стороны России. Но таковых было меньшинство. После 1807 г. российская дипломатия сделала очень много, чтобы облегчить положение Пруссии, добилась снижения контрибуции, вывода части французских войск из прусских крепостей, отговаривала своего бывшего союзника от необдуманных решений.

1812 год

В предвоенный период до 1812 г. многие прусские чиновники и офицеры стали сотрудничать с русской разведкой. Агентурную русскую сеть в Пруссии возглавил бывший прусский министр полиции Ю. Грюнер, руководивший этой деятельностью в 1812 г. с территории Австрии. Другой прусский министр Г. Ф. К. Штейн, уволенный по требованию Наполеона, в мае 1812 г. по приглашению Александра I прибыл в Россию в качестве его политического советника, разработал план подготовки широкого антинаполеоновского восстания в Германии, принимал участие в создании Русско-немецкого легиона. Многие прусские офицеры перед 1812 г. вышли в отставку и перешли на службу в русскую армию, в том числе хорошо известный сегодня К. Клаузевиц.

Сам Александр I проявлял большую дипломатическую активность в первую очередь по отношению к Пруссии. Предполагалось заключить с пруссками наступательный военный союз. После переговоров в 1811 г. в Царском Селе с начальником прусского Генерального штаба генералом Г. Шарнгорстом (прибыл под чужим именем) даже был подготовлен проект военной конвенции[476]. Но она не обеспечивала безопасность Пруссии, и Фридрих-Вильгельм III не ратифицировал предполагаемый договор. Можно, конечно, говорить в данном случае о прусском «эгоизме», но ясно, что уже в начале военных действий Пруссия, заключи она военный союз с Россией, как государство было бы стерто с географической карты французскими войсками[477]. В данном случае «эгоизм» был продиктован трезвым расчетом и интересами сохранения государственности, а пруссакам не оставалось иного выбора, как «под пушками корпуса Л. Н. Даву» выставить воинский контингент против России. В сложившейся тогда ситуации это более или менее устраивало Россию. Весьма примечательно было то, что ни Пруссия, ни Австрия ― не объявляли войну России[478].

Для Наполеона по дипломатическим соображениям было важно использовать бывших русских союзников, тем самым он показывал России, что ей уже не на кого и не на что рассчитывать ― вся континентальная Европа идет походом на Россию, даже бывшие друзья. 2 (15) августа 1811 г. в разговоре с русским послом Куракиным Наполеон говорил:

«Пруссия не забыла, что вы взяли у нее Белосток, а Австрия помнит, что для округления границ вы охотно отрезали у нее несколько округов Галиции»[479]. Французский император хотел окончательно рассорить Пруссию и Австрию с Россией, запачкать их русской кровью, так чтобы они уже никогда в будущем не создали коалиции против него. Возможно, он также полагал, что таким образом страхует свои тылы ― эти два корпуса становились заложниками верности Наполеону их собственных монархов. Но размещение этих корпусов на флангах в 1812 г. явилось его крупной ошибкой, правда, это стало очевидным лишь в финале кампании, когда полная победа русской армии была свершившимся фактом. Весь 1812 год пруссаки и австрийцы, хоть и без особого энтузиазма, но все же сражались с русскими войсками. Но под занавес кампании они (видимо, на правах еще не полностью забытых старых добрых союзников) начали вступать в переговоры с российским командованием и затем фактически оголили фланги спасавшейся бегством Великой армии.

Причем в 1812 г. русскому командному составу было указано на необходимость дать почувствовать пруссакам и австрийцам, что неприятель ― не они, а французы. Главным результатом такой политики стало заключение 18 (30) декабря Таурогенской конвенции, по условиям которой Прусский вспомогательный корпус (ок. 20 тысяч человек) был объявлен нейтральным.

Русско-прусский союз 1813 года

Но даже после катастрофы в России немногие предугадывали будущее падение Наполеона. Верхи больших и малых держав, все находились тогда в поисках нового «модус вивенди». Большинство исходило из логики более чем десятилетнего наполеоновского господства, из тщетности усилий победить гениального «узурпатора». В лучшем случае рассматривали возможность нового «Тильзита». Но ситуация в начале 1813 г. для европейских политиков оказалась чрезвычайной и в их рядах наблюдалась полная растерянность и колебания. Что делать? Как поступать? Выгодно ли будет и впредь поддерживать французского императора?

А российский император еще до 1812 г., разрабатывая оборонительные планы, принял на вооружение концепцию переноса военных действий в Европу, предвидя и делая ставку на антинаполеоновское и национальное движение в Германии. Он был убежден и до 1812 г. и после в необходимости добить дракона в его собственном логове. Это был продуманный внешнеполитический курс, иначе трудно объяснить, зачем русские власти так активно поддерживали всех немецких офицеров и патриотов из гражданских лиц, образовали в самом начале кампании 1812 г. Комитет по делам Германии, создавали Русско-немецкий легион, тратили денежные средства на пропаганду и поддержку «патриотов» внутри германских земель.

15 (27) декабря 1812 г. в приказе по русским войскам говорилось: «Уже нет ни единого неприятеля на лице земли нашей. Вы по трупам и костям их пришли к пределам империи. Остается еще вам перейти за оные, не для завоевания или внесения войны в земли соседей наших, но для достижения желанной и прочной тишины. Вы идете доставить себе спокойствие, а им свободу и независимость. Да будут они друзья наши!»[480] А уже в приказе войскам о победоносном окончании кампании прямо заявлялось: «Не останавливаясь среди геройских подвигов, мы идем теперь далее. Пройдем границы и потщимся довершить поражение на собственных полях его»[481].

Если просмотреть десятидневные рапорты, им подписываемые за период от декабря 1812 г. ― до апреля 1813 г., то станет ясно, что, несмотря на неполноту данных (многие части вовремя не подавали отчетов), что численность русских войск, вошедших в Германию, колебалась от 114 тысяч до 130 тысяч бойцов, многие пехотные полки насчитывали в своих рядах от 200 до 500 солдат (в лучшем случае ― довоенный батальон), дивизии ― 1,5–2 тысячи человек (довоенный полк), даже гвардейские полки имели под знаменами 500–700 человек[482]. Конечно, с такими силами удержать уже контролируемые немецкие земли было проблематично, не говоря уж о дальнейшем победоносном продвижении вперед в Европу.

Феноменальные результаты русского похода буквально ошеломили многих европейских государственных деятелей, они явно находились в растерянности из-за неожиданной перемены ситуации, не знали, как реагировать, какую политику проводить дальше. Но обстоятельства складывались так, что им необходимо было делать выбор ― оставаться с Наполеоном, или идти против него. Оттяжка с быстрым и, главное, верным решением этого вопроса грозила очень большими издержками, динамичное развитие событий и слишком большие державы, боровшиеся друг с другом, не предоставят возможности постоять в стороне, все равно зацепят и вовлекут. Все понимали, что соблюсти нейтралитет не удастся. Все высшие государственные лица отдавали себе отчет в том, что может произойти резкое изменение положения их страны в европейской политической обойме, от взлета до падения. В то же время цена ошибки была очень дорогой, вплоть до потери государственного суверенитета.

А на повестке дня перед Александром I вставал вопрос привлечения на свою сторону бывших союзников и сателлитов Наполеона, по крайней мере, вывода их из состояния войны с Россией. В первую очередь речь шла об Австрии и Пруссии. Наполеону же в этот период было крайне важно выиграть время для того, чтобы восстановить свои вооруженные силы в Европе и продолжить войну с Россией.

В январе 1813 г. вся Восточная Пруссия была очищена от неприятельских сил. Подписание российско-прусской Таурогенской конвенции 18(30) декабря 1812 г. генерал-майором И. И. Дибичем и командующим Прусским вспомогательным корпусом генерал-лейтенантом г. Йорком открыло новый этап в русско-германских отношениях. Надо сказать, что попытки переговоров с пруссаками велись (очень осторожно) с июля 1812 г. с помощью и через членов Комитета по делам Германии (бывших прусских офицеров на русской службе), созданного во время войны в России. О русских предложениях генерал Йорк извещал прусского короля. Но окончательно убедить и склонить на сторону России прусское командование удалось лишь в конце кампании. Генерал Йорк, официально не имевший полномочий на подписание соглашения, позволил русским отрезать его от корпуса маршала Макдональда и тем самым создать условия для заключения перемирия. В результате заключения конвенции прусский корпус становился нейтральным и уже не участвовал в боевых действиях, хотя сохранял полную свободу действий и оружие.

Правда, первоначально прусский король проявлял колебания и нерешительность, не ратифицировал конвенцию и даже приказал отдать Йорка под суд за грубое нарушение дисциплины, опасаясь в первую очередь возмездия со стороны Наполеона. Но значение Таурогена, как показали дальнейшие события, было очень велико. Очень быстро под влиянием успехов русской армии и под общественным давлением (вся Пруссия переживала национальный подъем) прусский король резко изменил свою позицию. Горячий патриот Г. Ф. К. Штейн, попав в Кенигсберг, созвал ландтаг Восточной Пруссии, взял в свои руки административный контроль над этой землей и начал формировать ландвер (милицию). Возникала реальная угроза, что студенты, роптавшие офицеры и Штейн могут все решить за короля. Фактически для правящих кругов Пруссии уже не оставалось выбора, его предопределяло давление снизу. Вскоре, по мере продвижения русских войск на территорию королевства, все страхи и колебания Фридриха-Вильгельма III (и его окружения) сошли на нет. В Бреславле и Калише 15–16 (27–28) февраля 1813 г. М. И. Кутузовым и прусским канцлером К. А. Гарденбергом были подписаны союзные соглашения России с Пруссией[483]. Пруссия вступала в войну против наполеоновской Франции (выставляла на первых порах 80 тысяч человек, а Россия ― 150 тысяч человек), а обе стороны взяли на себя обязательства не заключать мира до восстановления ее границ на западе, существовавших до 1806 г. Калишский союзный договор стал первым официальным актом и сердцевиной шестой антинаполеоновской коалиции, а резкий внешнеполитический поворот Пруссии и полный разрыв с Наполеоном подал пример другим государствам, кроме того, бесспорно, он способствовал дальнейшему подъему освободительного движения в Германии. Позднее к союзу присоединились в силу уже имевшихся договоренностей Великобритания и Швеция. О присоединении к союзникам заявили герцоги Мекленбург-Шверинский, Ангальт-Дессауский, курфюрст Гессен-Кассальский, против французов восстали города Гамбург, Любек и Люнебург, волнения происходили в герцогстве Ольденбургском и других районах Северной Германии. Король Саксонский первоначально заявил о нейтралитете. В апреле союзниками была создана Центральная комиссия по управлению освобожденными северогерманскими землями, которую возглавил известный немецкий либерал и патриот Г. Ф. К. Штейн. 29 апреля (11 мая) датские войска пришли на помощь освобожденному Гамбургу, тем самым Дания стремилась заручиться поддержкой союзников.

Русские в Германии

Четко обозначенные политические цели войны со стороны России (сокрушение империи Наполеона, освобождение Германии, установление европейского равновесия) обозначили прочный вектор развития будущих событий и создавали все предпосылки для присоединения к союзникам других заинтересованных государств и общественных сил. Вступление русской армии в Европу способствовало поднятию освободительных тенденций в первую очередь в Германии. Русских восторженно встречали как избавителей во всех прусских городах. Офицер В. С. Норов, описывая переход русских войск по прусским землям, сообщал: «Весь сей путь, от Одера до Эльбы, казался нам триумфальным маршем»[484]. Офицер-артиллерист Г. П. Мешетич вспоминал про свое пребывание в Пруссии: «Народ встречал россиян с радостными лицами, начал считать своими друзьями и избавителями от французских войск»[485]. Другой офицер, князь Н. Б. Голицын, также запечатлел в своих воспоминаниях радостный прием русских: «С каким уважением и даже восторгом, принимали тогда русских офицеров жители этой Германии, которые после долгого угнетения под игом Наполеона видели в нас будущих избавителей и людей, показавших первый пример сопротивления непобедимому»[486]. Известный немецкий историк и современник этих событий Б. Г. Нибур следующим образом описывал вход казаков в Берлин в письме своей знакомой: «Ты не представляешь себе ликование при вступлении русских и оказанную им повсюду встречу. Русские и пруссаки как братья между собой…» А один из немецких журналов писал в те дни: «Ничего подобного уже целый век не было в Берлине! Хрупкие женщины целовали бородатых казаков и лихо прикладывались к фляжкам с простой водкой, которые им подносились в ответ. Разве кто мог в чем-либо отказать людям, которые отвоевали для нас Отечество и готовы были в дальнейшем жертвовать ради нас своей жизнью. Во многих окнах развевались белые платки и повсюду раздавалось тысячекратное “Ура”»[487].

20 февраля (4 марта) 1813 г. передовой отряд русской армии под командованием генерала А. И. Чернышева занял Берлин, а затем прусский король подписал воззвания «К Моему народу» и «К Моим войскам» и призвал к войне против Франции («Befreiungskieg» ― «войну за освобождение»). Проведенные после 1807 г. военные реформы (Krümper Sistem, когда в армии мирного времени служили лишь 6 месяцев) и создание корпуса резервистов дали возможность Пруссии быстро выставить боеспособную армию. Кроме того, создавался ландвер ― прусское ополчение численностью около 100 тысяч человек. «В Пруссии, ― написал в своем дневнике А. И. Михайловский-Данилевский, ― все принимало военный вид, вооружение было поголовное»[488]. Все это происходило в условиях невиданного национального подъем во многих частях Германии. Очень быстро, помимо уже созданного в 1812 г. Русско-немецкого легиона, началось формирование из добровольцев Ганзейского легиона (около 3 тысяч человек), германо-английского легиона (почти 4 тысячи человек), гражданской гвардии Гамбурга, отряда вольных партизан («дружина мести») полковника А. Люцова (2,5 тысячи человек) и других подразделений. Все эти части позднее вошли в корпус генерал-лейтенанта Л. Г. Вальмодена-Гимборна, достаточно пестрого по своему составу образования. Но сами эти во многом стихийные явления стали верным знаком быстро нараставшей воли к сопротивлению и готовности немцев сбросить с себя чужеземное господство.

Вслед за Берлином, в марте, русские войска очень быстро очистили всю территорию к востоку от Эльбы, а затем заняли Гамбург, Бреслау, Любек, Лауэнбург, Дрезден. Но назначенный общим главнокомандующим союзных войск Кутузов старался осторожно продвигаться вперед, предпочитал действовать отрядами легких войск и активно проводить партизанскую войну, оставляя основные силы в резерве. В первую очередь он стремился использовать преимущества в коннице. «Летучие» партизанские отряды под командованием генералов А. И. Чернышева, А. Х. Бенкендорфа, В. К. Ф. Дернберга, С. Н. Ланского, полковников Ф. К. Тетенборна, Д. В. Давыдова, В. Г. Мадатова, В. А. Пренделя, К. Х. Бенкендорфа, ротмистра М. Ф. Орлова, капитана Ф. К. Гейсмара действовали очень удачно и буквально хозяйничали в тылу и на коммуникациях противника. Правда весной 1813 г. Кутузов не торопился с переходом Главной армии через Эльбу, предпочитая держать основные силы в районе Калиша. Он хотел произвести сосредоточение сил перед переходом в наступление и не раз осаживал генералов, нетерпеливо рвавшихся в бой. Так, главнокомандующий 25 марта (6 апреля) внушал в очередной раз генералу П. Х. Витгенштейну на его предложение переправиться и активно действовать на левом берегу Эльбы: «Повторить должен то, что ваше сиятельство из прежних моих отношений видеть изволили, а именно: что быстрое движение наше вперед для главного предмета будущей кампании никакой пользы принесть не может. Сие предположение мое исчислено на приближающихся силах неприятельских и на тех, которые к нам прибыть имеют»[489]. В частном письме к своему родственнику адмиралу Л. И. Голенищеву-Кутузову старый генерал-фельдмаршал довольно прагматично объяснял свои действия политическими и стратегическими моментами: «Отдаление наше от границ наших, а с тем вместе и от способов может показаться нерасчетливым, особливо если исчислить расстояние от Немана к Эльбе и расстояние от Эльбы к Рейну. Большие силы неприятельские могут нас встретить прежде, нежели мы усилимся прибывающими из России резервами, вот что тебе и всем, может быть, представляется. Но ежели войти в обстоятельства и действия наши подробнее, то увидишь, что мы действуем за Эльбою легкими отрядами, из которых (по качеству наших легких войск) ни один не пропадет. Берлин занять было надобно, а занявши Берлин, как оставить Саксонию и по изобилию ее и потому, чтобы отнять у неприятеля сообщение с Польшею. Мекленбург и ганзейские города прибавляют нам способов. Я согласен, что отдаление от границ отдаляют нас от подкреплений наших, но ежели бы мы остались за Вислою, тогда бы должны были вести войну, какую вели в [1]807 г. С Пруссиею бы союзу не было, вся немецкая земля служила бы неприятелю людьми и всеми способами, в том числе и Австрия»[490]. Кутузов, видимо, старался не увлекаться (слишком был опытен) и пытался контролировать процесс продвижения войск вперед. Как военачальник, он вполне реально оценивал возможности противника и опасался возможного контрудара, и однажды сказал с раздражением: «Самое легкое дело ― идти теперь за Эльбу, но как воротимся? С рылом в крови!»[491] Его предвидение в некоторой степени оказалось пророческим. Нелишне будет напомнить, что переход через Эльбу диктовался еще и важными политическими соображениями, надеждами союзников, что наступление и первые успехи поднимут всю Германию, заставят вступить в войну против Наполеона Австрию. В целом за наступление высказывался и прусский генералитет, горевший мотивами отмщения за позор 1806 г.

Но начало кампании 1813 г. ознаменовалось неудачами союзников под Лютценом и Бауценом. Но и Наполеон не смог получить много дивидендов в результате военных успехов ― его потери превышали убыль в войсках России и Пруссии. Стало ясно, что союзники могут почти на равных сражаться со своим грозным противником, и они уже многому научились. Русские войска лишний раз проявили стойкость, а пруссаки доказали, что их армию уже нельзя сравнивать с временами Йены и Ауэрштедта.

Русско-прусские войска в осенний период кампании 1813 г. сыграли главную роль в победах при Денневице, Гросс-Беерене, Кацбахе и Кульме. Особенно при Кульме. В честь этой победы прусский король Фридрих-Вильгельм III учреждил новый орден ― Железный крест, а первое награждение этим орденом было объявлено памятным и названо ― Кульмским крестом. Им были награждены все участники боя 17 (29) августа, в основном русские воины. Битва народов при Лейпциге стала переломной в разгроме наполеоновской империи. И в этом грандиозном сражении самую значимую роль сыграли русские и пруссаки. Так, в труде классика нашей военно-отечественной историографии М. И. Богдановича приводятся следующие данные об убыли в рядах союзников убитыми и раненными при Лейпциге: русских ― 22 604, пруссаков ― 16 430, австрийцев ― 12 653 человека[492].

За год воинских лишений 1813 г. у русских возникло определенное братство по оружию с прусской армией (чего нельзя сказать про австрийскую). Это явление вело свои истоки еще с кампаний 1806–1807 гг., а закрепилось именно в 1813 г. Русские отлично отдавали себе отчет о вынужденном характере участия пруссаков в кампании 1812 г. против России. Например, М. И. Кутузов в 1812 г. полагал, что Пруссия ― противник, который «по несчастным обстоятельствам завлечен в сию войну»[493]. Если и существовала недоброжелательность, то она исчезла с вступлением русских войск в Пруссию. Местное население встречало их как братьев и освободителей. О том, что русским оказывался очень теплый прием (с иллюминацией, цветами и лавровыми венками) свидетельствуют как официальные документы, так переписка и воспоминания современников и участников событий. В 1813 г. Пруссия, как более слабый и ведомый партнер, полностью доверилась России и действовала в русле ее внешнеполитического курса, хотя и стремилась выжать все выгоды из сотрудничества с русским медведем, но была вынуждена и настроена вести борьбу до решающего исхода. Прусская армия тогда с немецкой стороны являлась главным носителем идеологии освободительного движения. Русским была вполне понятна ненависть пруссаков к французам, чувство мести за поругание национальной гордости, то, что в минимальной степени присутствовало по разным причинам у австрийцев. В этот период пруссаки даже ввели униформу, подражающую русским образцам. Многие русские мемуаристы, вспоминая этот поход, называли пруссаков (но отнюдь не австрийцев) термином «наши войска», а под словом «мы» подразумевали только русско-прусские части. Уже с марта 1813 г., как писал генерал Ф. Ф. Довре своим частям: «Войски прусские уже соеденены с нашими и будут смешаны в рядах ваших, дабы горя одинаковым жаром чести и славы разить вместе с нами общих врагов вселенной»[494]. И действительно, позже во всех трех армиях (Богемской, Силезской и Северной) русские и прусские полки, бригады, дивизии и корпуса действовали всегда вместе и поровну делили все тяготы и невзгоды военной жизни, а резерв Богемской армии, так одно время и назывался, ― русско-прусским резервом. Прапорщик лейб-гвардии Семеновского полка И. М. Казаков вспоминал о совместном походе: «Пруссаки шли вместе с нами, и их солдаты разговаривали с нашими… С австрийцами такого лада не было, а на фуражировках бывали и драки»[495]. Необходимо также отметить, что пруссаки в этот период благодаря русской армии почувствовали не только горечь поражений, но и вкус побед, обрели уверенность в своих силах. Пруссия же вновь стала ощущать себя за спиной России великой державой, способной влиять на европейские, в первую очередь германские государства, лидером своего национального региона.

В то же время еще многоопытный и мудрый М. И. Кутузов при жизни пытался погасить интриги в верхах союзной прусской армии. Так, он следующим образом инструктировал Витгенштейна по поводу пруссаков: «Гарантируя нам больше возможностей и больше ресурсов, этот союз налагает на нас в то же время обязательство поддерживать между генералитетом обоих государств полнейшее согласие. Только оно может обеспечить нам успех, без него же все чудеса храбрости, проявленные нашими войсками, будут напрасными и мы не сможем воспользоваться преимуществом, проистекающим из огромности наших ресурсов по сравнению с противником. Точно так же мы должны в самом зародыше пресекать интриги недоброжелателей, которые бывают особенно сильны в коалициях государств»[496].

А. И. Михайловский-Данилевский даже в 1815 г. писал о том, что Блюхер пренебрегает прочими монархами Европы и дорожит только двумя предметами: привязанностию прусской армии и уважением нашего Государя. «Он мой император, ― говорит часто почтенный старик, ― я ему доношу о моих военных действиях, а уже он пусть сообщает их королю. Он один может меня судить, и я от него принимаю охотно и выговоры, и награждения»[497]. Александр I в первую очередь (а не Шварценберг) реально контролировал решения Силезской и Польской армий, пытался воздействовать на активность главнокомандующего Северной армии (у Шварценберга не хватило бы авторитета). Ему, а не Шварценбергу, подчинялись все русско-прусские корпуса Богемской армии. Фактически под юрисдикцией австрийского главнокомандующего оставались и напрямую подчинялись только австрийские части (в это Александр I не мог вмешиваться). Все же стратегические решения Шварценберга должны были утверждаться советом трех монархов, где преобладающая роль принадлежала Александру I ― прусский король находился под его влиянием с давних пор, а австрийский император был достаточно индифферентен к военным вопросам. Де факто из четырех армий союзников под русским императорским оком и контролем находились три с половиной армии.

А. И. Михайловский-Данилевский, находившийся в окружении российского императора во время Лейпцигской битвы, считал, что он «начальствовал армиями, а не кто другой, к князю Шварценбергу потеряли доверенность, а прочие два монарха ни во что не вступались». Причем мемуарист указывал, что такая ситуация сложилась не сразу, а постепенно: «Александр, ознакомившись в течении двух месяцев с австрийцами, уже не оказывал им такой уступчивости, как в начале союза своего с ними, при разногласиях он твердо настаивал в своих мнениях. Пруссаки во всем ему покорялись, и сами австрийцы, признавая его возвышенные дарования и отвержение его всяких личных честолюбивых видов, начинали его слушаться, тем более, что присоединение к нам армий Беннигсена, Бернадота и Блюхера увеличивало число войск, непосредственно зависевших от распоряжений государя, истинного Агамемнона великой брани»[498].

В целом русско-прусский союз послужил стержнем антинаполеоновской коалиции в 1813–1815 гг., а уже к этому основанию позже присоединились другие европейские государства и общими усилиями добились окончательной победы. В действительности русско-прусский союз, заключенный в феврале 1813 г., просуществовал в той или иной форме до 1890-х гг., явившись одним из наиболее стабильных и долговечных элементов европейской политики и дипломатии.

Генералы грузинского происхождения в эпоху 1812 года

В современной исторической литературе постоянно идет путаница с подсчетами генералов эпохи 1812 года, имевших грузинское происхождение.

Еще в 1980-х гг. мне попалась на глаза брошюра грузинского историка И. Г. Антелавы «Грузины в Отечественной войне 1812 года» (Тбилиси, 1983). Помнится, по этой книжке я публично сделал небольшое сообщение в Военно-исторической комиссии в Москве. Это было мое первое выступление в среде виковцев, не профессиональных историков, а подвижников военной истории. Автор насчитал тогда до 70 этнических грузин, участвовавших в Отечественной войне 1812 года, но дал слишком упрощенную трактовку событий наполеоновских войн и допустил массу неточностей и ошибок. Я даже сравнил приводимые им данные с монографией его предшественника ― армянского историка М. Г. Нерсисяна, ― который в своем труде также написал внушительную по объему главу о грузинах, участвовавших в войне 1812 года[499]. Вывод мой был сделан не в пользу И. Г. Антелавы, который, складывалось такое впечатление, был даже не знаком с историографией вопроса, поскольку им не учитывались более полные сведения об участии грузин в событиях того времени, приводимые в книге Нерсисяна. Но самое интересное ― он не смог правильно перечислить всех генералов 1812 года, связанных своим происхождением с Грузией. Антелава насчитал всего лишь 12 человек и пропустил генерала И. С. Гурьелова. А у Нерсисяна же был приведен полный списочный состав из 13 генералов. Укажем этот список, с которым можно полностью согласиться: П. И. Багратион, Р. И. Багратион, С. Г. Гангеблов, И. С. Гурьелов, П. С. Лашкарев, С. Ю. Жевахов, И. С. Жевахов, Ф. С. Жевахов, И. Д. Панчулидзев, С. Д. Панчулидзев, А. С. Чаликов, Л. М. Яшвиль, В. М. Яшвиль[500].

В целом просчеты И. Г. Антелавы были связаны с тем, что исследование проблем собственно российской истории никогда (и даже в советское время) не являлось приоритетным направлением в грузинской историографии. Успехи грузинских исследователей в этом направлении были весьма скромными, да и, пожалуй, в этой республике так и не сформировалась научная школа историков-русистов, имеющая какой-либо вес в науке. А после 1991 г. они еще более отдалились от российской тематики.

Но все же укажем еще одну важную для нашей темы публикацию. В 2001 г. в Киеве был выпущен биографический справочник «Грузинский генералитет (1699–1921)». Составителем являлся Мамука Гогитидзе, вице-полковник грузинской армии. Он представил краткие биографические очерки грузин, получивших генеральское звание в российской армии (а также в Белых армиях и в Грузинской республике) в период с 1699 по 1921 г. (всего 318 человек). Этот справочник ― первая попытка обобщения и систематизации фактов о грузинских военачальниках на службе Российской империи. Но и в данном случае не обошлось без сенсационных заявлений. М. Гогитидзе насчитал уже 14 генералов грузинского происхождения. К этому ряду генералов был причислен им и А. И. Кутайсов, поскольку, как он посчитал, его отец (будучи грузинским мальчиком) в юности был взят в 1769 г. русскими войсками генерала Г. К. Г. Тотлебена в г. Кутаиси, а от названия этого города якобы и происходит его фамилия[501]. Но это одно из двух объяснений происхождения русского дворянского рода Кутайсовых, причем менее достоверное, базировавшееся на мемуарных источниках[502]. В частности, «грузинскую» версию опровергает единственный на сегодняшний день биограф А. И. Кутайсова А. А. Смирнов. Он полагает, что отец Кутайсова был взят в плен в 1770 г. русскими войсками генерала П. И. Панина при штурме Бендер, а фамилию получил по названию места, где родился, ― городка Кютахья (Кутай)[503].

Грузины составляли большую группу «близких единоверцев» в российском генералитете эпохи 1812 г., выходцев из Закавказья (13 чел.), носивших грузинские фамилии. Необходимо отметить, что военный феномен выходцев с Кавказа играл заметную роль в истории России с начала ХVIII столетия. Предки большинства генералов в разное время в ХVIII в. переселялись в Россию, где за службу получали имения с крепостными. Так, при императрице Анне Иоанновне, начиная с 1838 г. из грузинских дворян были организованы четыре гусарских роты, а по именному указу в 1741 г. они были преобразованы в Грузинский гусарский полк. В дальнейшем полк принимал участие в военных действиях против турок, шведов, пруссаков и горцев. Но история первой грузинской национальной воинской части российской армии была недолгой ― в 1769 г. Грузинский гусарский полк был объединен с Московским гусарским полком и окончательно прекратил существование в качестве самостоятельной боевой единицы. В период существования полка в потомственное владение многим из грузин, служившим в армии, были отведены деревни на Украине (князьям по 30 дворов, дворянам ― по 10 дворов)[504]. Представителей грузинского дворянства в России в начале ХIХ столетия насчитывалось не так уж и много― всего 400–500 человек. И удивительно, сколько из них оказалось в 1812 году боевыми генералами, а еще больше было офицеров, доблестно сражавшихся с наполеоновской армией.

Но коснемся только носителей тяжелых генеральских эполет в этот период. Большинство из них являлись потомками выходцев из Грузии, многие родились в России и в значительной степени обрусели. Грузинские фамилии стали произноситься и писаться на русский лад (Яшвили ― Яшвиль, Джавахишвили ― Жеваховы, Шаликошвили ― Чаликовы, Гангеблишвили ― Гангебловы, Багратиони ― Багратионы, Панчулидзе ― Панчулидзевы, Гуриэли ― Гурьеловы). Причем у потомков рода Бибилури-Лашкарешвили фамилия изменилась на Лашкаревых и в формулярах генерал-майора П. С. Лашкарева после 1816 г. значилось «Из русских дворян»[505]. Отметим, что у братьев Панчулидзевых матерью была простая русская крестьянка Мария Семеновна. Князь И. С. Гурьелов родился от брака его отца (генерал-майора С. Х. Гурьелова) с Анной Тимофеевной Суровцевой[506]. Действительно, эта фамилия звучала по-русски, и трудно было определить, даже грузину, когда он слышал «Гурьелов», ― грузин он или нет. Поскольку по-грузински эта знаменитая фамилия владетельных грузинских князей звучала как «Гуриели» («Гуриэли»). Именно он оказался тем самым 13-м генералом грузинского происхождения.

В поздних генеральских формулярах только у двоих ― С. Ю. Жевахова, Р. И. Багратиона ― отмечено знание грузинского языка[507]. Правда, долго изучавший биографию П. И. Багратиона И. С. Тихонов полагал, что запись об умении читать и писать по-грузински имелась в ранних формулярных списках главнокомандующего 2-й Западной армии и исчезла после 1794 г. Мнение очень уважаемого исследователя подкреплялась находкой в грузинских архивах в 1944 г., когда было обнаружено письмо на грузинском языке П. И. Багратиона к Отару Амилахвари, датируемое 1806 г.[508] В дальнейшем об этом написал в 1972 г. грузинский автор Н. Г. Тарсаидзе. Помимо изложения содержания письма он сделал вывод, что «генерал Петр Багратион знал грузинский язык и интересовался жизнью родной страны»[509]. Главное, что многие из генералов осознавали свою связь с Грузией и помнили язык своих предков.

Интерес вызывают и записи о происхождении в формулярных списках других генералов: «Из грузинских князей» (Р. И и П. И. Багратион)[510]; «Грузинский уроженец» (Л. М. Яшвиль)[511]; «Из грузинских князей российской уроженец Черниговской губернии»(С. Э. Жевахов)[512]; «Из грузинских дворян» (А. С. Чаликов)[513]; «Из грузинских дворян и помещиков Саратовской губернии и уезда» (С. Д. Панчулидзев)[514]; «Из грузинских дворян, присягнувших на вечное подданство России» (С. Г. Гангеблов)[515].

Безусловно, П. И. Багратион, как и его брат Роман, являлся представителем грузинского царского дома Багратиони, который на протяжении более 1000 лет был царским родом в Грузии. Биография князя П. И. Багратиона, в первую очередь как полководца, всегда привлекала историков разных времен. Укажем, помимо материалов всем известного И. С. Тихонова, только на последнюю, посвященную жизни и деятельности П. И. Багратиона монографию Е. В. Анисимова[516]. Титул князей имели также братья В. М. и Л. М. Яшвили, И. С. Гурьелов, И. С., Ф. С. и С. Э. Жеваховы. Яшвили являлись представителями имеретинского княжеского рода, известного с ХV столетия, многие представители этой семьи занимали в стране видное положение или являлись крупными светскими и церковными деятелями (епископами и митрополитами). Гуриэли (Гурьелов) представлял владетельных князей Гурии, а его отец дослужился в России до чина генерал-майора. Джавахишвили (Жеваховы) ― также знаменитый княжеский род, который дал Грузии прославленных ученых, военачальников, церковных и государственных деятелей[517].

Остановимся лишь кратко только на жизненных обстоятельствах В. М. Яшвиля, сделавших крутой зигзаг в 1812 г., когда в боевую биографию генерала вмешались политические обстоятельства и монаршая воля. В литературе до сих пор бытует традиционная версия о причастности В. М. Яшвиля к заговору 1801 г. против Павла I. Она основана на противоречивых мемуарных свидетельствах, а также написании им обличительного письма императору с критикой самодержавия. Затем последовала ссылка и определение его под надзор полиции. Принятие его М. И. Кутузовым в ополчение в 1812 г. вызвало резкую реакцию со стороны Александра I, отстранение генерала от командования и его высылка в Симбирск.

В. А. Бессонов, единственный исследователь, кто детально попытался разобраться в обстоятельствах, встретившихся на жизненном пути В. М. Яшвиля, категорически отверг традиционную версию. Он пришел к выводу, что в действительности в заговоре участвовал не Владимир, а его брат Лев Михайлович Яшвиль. Также под большое сомнение им была взята подлинность письма Яшвиля, адресованного императору. Бессонов считал это письмо поздней фальсификацией. Единственно, до сих пор историкам остаются неизвестными причины открытия в 1802 г. против В. М. Яшвиля дела министерством полиции и его последующей опалы[518].

Если анализировать формулярные списки, то не у всех генералов можно найти сведения о материальном положении. В большинстве своем, по меркам того времени, это были достаточно бедные мелкопоместные дворяне, свидетельством чего являются данные о владении крепостными: С. Г. Гангеблов ― 40 крестьянских дворов за отцом[519]; И. С. Жевахов ― 148 душ; С. Э. Жевахов ― 54 души и 118 за матерью; П. С. Лашкарев ― 80 душ; братья Панчулидзевы ― 10 душ за отцом[520].

Большинство будущих генералов получили в юности хорошее домашнее образование, даже по сравнению с русскими сверстниками. Это подтверждают записи с перечислением полученных знаний в формулярных списках. Приведем примеры: «По российски, немецки, французски, арифметику, географию знает» (И. С. Гурьелов)[521]; «По российски, французски, немецки, арифметику, географию знает» (П. С. Лашкарев)[522]; «Российской грамоте читать и писать, арифметику знает» (С. Г. Гангеблов)[523]; «По российски, немецки, английски, математику, географию и рисовать умеет» (А. С. Чаликов)[524]; «По российски, французски, немецки, геометрию, географию и историю знает» (С. Д. Панчулидзев)[525]. К этому можно прибавить, что князь П. И. Багратион учился в 1782–1783 гг. в Кизлярском училище для штаб– и обер-офицерских детей. И только С. Д. Панчулидзев закончил обучение в Сухопутном шляхетном кадетском корпусе, кроме того, два генерала (братья Яшвили) обучались в Артиллерийском и инженерном кадетском корпусе[526]. Укажем, что в кадетские корпуса, как правило, попадали дети из малообеспеченных семей или дворян среднего достатка. Добавим, что определенную школу жизни генералы прошли в гвардейских полках, находившихся в столице. Из всех только С. Г. Гангеблов, И. С. Гурьелов и С. Д. Панчулидзев не служили в гвардии. Если отнести генералов к родам войск, то они распределились следующим образом: четверо генералов служили в пехоте, семеро являлись кавалеристами, а двое артиллеристами. Из них Ф. С. Жевахов и В. М. Яшвиль в 1812 г., находясь в отставке, добровольно записались в ополчение. Таким образом, генералы представляли почти все рода войск, включая иррегулярное воинство. В знаменитой Военной галереи Зимнего дворца, где находятся портреты генералов 1812 г., помещены лишь восемь портретов военачальников грузинского происхождения (П. И. и Р. И. Багратионы, С. Г. Гангеблов, И. С. Жевахов, И. Д. и С. Д. Панчулидзевы, А. С. Чаликов, Л. М. Яшвиль).

Пять изображений генералов отсутствуют: И. С. Гурьелов, С. Э. Жевахов (есть только пустая рамка с фамилией), Ф. С. Жевахов, П. С. Лашкарев, В. М. Яшвиль.

За плечами генералов имелся богатый опыт боевых действий против турок, персов, горцев, шведов, поляков, французов. Некоторое представление о боевых биографиях генералов дают суммарные сведения об их службе, сведенные в таблицу. Все они принимали участие в войнах России конца ХVIII и начала ХIХ столетия. Больше всех (девять кампаний) было за плечами П. И. Багратиона, до двух кампаний у И. С. Гурьелова, Ф. С. Жевахова и В. М. Яшвиля. Причем два последних генерала находились до 1812 г. в отставке. Вполне понятно, почему они имели мало возможностей быть награжденными орденом Св. Георгия. Всем остальным вручили таковую награду за боевые заслуги. П. И. Багратион имел 2-й класс. 3-й и 4-й класс получили Р. И. Багратион, братья Панчулидзевы, А. С. Чаликов, Л. М. Яшвиль. 4-м классом были награждены С. Г. Гангеблов, И. С. Гурьелов, И. С. и С. Э. Жеваховы, П. С. Лашкарев.

О храбрости и самоотверженной службе будущих генералов, помимо наличия этого престижного для всех офицеров ордена, свидетельствовали полученные ими в боях раны и награждения чинами за отличие. Например, при штурме Очакова в 1788 г. были ранены и пожалованы внеочередными чинами С. Г. Гангеблов, И. С. Жевахов, И. Д. Панчулидзев; за отличие при штурме Праги в 1794 г. досрочно получили воинские звания в качестве награды Л. М. Яшвиль, С. Г. Гангеблов и И. Д. Панчулидзев; при Аустерлице в 1805 г. были ранены И. Д. Панчулидзев и А. С. Чаликов[527]. В 1813 г. в сражении при Баутцене С. Г. Гангеблов был тяжело контужен ядром в бок[528]. Самое драматичное ранение получил 24 августа 1812 г. при защите Шевардинского редута полковник П. С. Лашкарев ― был ранен «пулей навылет сквозь оба виска с повреждением зрения»[529]. И когда генералы уходили в отставку, то в служебных документах Инспекторского департамента Военного министерства правомерно появлялась запись: «уволен со службы за ранами с мундиром и пенсионом полного жалования»[530].

Средний возраст генералов в 1812 г. колебался от 45 до 50 лет. Самыми «старыми» генералами, не в смысле возраста, а с точки зрения производства в первый генеральский чин, являлись П. И. Багратион и С. Г. Гангеблов. Три полковника (Р. И. Багратион, И. С. Жевахов, С. Э. Жевахов) были произведены в генералы в 1813 г., а П. С. Лашкарев только в 1814 г. «за отличие оказанное в кампании 1812 года»[531]. Помимо П. И. Багратиона, который являлся главнокомандующим 2-й Западной армией, и Л. М. Яшвиля, занимавшего должность начальника артиллерии 1-го отдельного корпуса, защищавшего Петербург, многие генералы в 1812–1814 гг. являлись шефами полков и командовали отдельными отрядами и бригадами. С. Г. Гангеблов ― шеф 12-го егерского полка. И. С. Гурьелов ― шеф Екатеринбургского пехотного полка и командир бригады (Екатеринбургский и Рыльский пехотные полки), И. С. Жевахов ― шеф Серпуховского драгунского полка и командовал отдельными отрядами. С. Э. Жевахов ― полковой командир Павлоградского гусарского полка. П. С. Лашкарев ― шеф Симбирского пехотного полка. И. Д. Панчулидзев ― шеф Черниговского драгунского полка и командир бригады (Харьковский и Черниговский драгунские полки). С. Д. Панчулидзев ― шеф Ингерманландского драгунского полка и командир бригады (Ингерманланский, Каргапольский драгунские и Польский уланский полки). А. С. Чаликов ― командир лейб-гвардии Уланского полка. В. М. Яшвиль командовал отрядом Калужского ополчения, который прикрывал Брянск, а затем блокировал Ельню. Ф. С. Жевахову были вверены полки Полтавского ополчения, осаждавшие Замостье и Глогау в 1813 г.

Трудно выделить кого-либо в боях 1812 года и во время заграничных походов. Каждый из генералов, сражавшийся против войск Наполеона, достоин подробного описания его деятельности, подвигов и боевого пути. Судьба России отразилась в судьбе каждого из них. Они внесли достойный вклад в летопись русских побед, в частности в войнах с наполеоновской империей. Бесспорно одно ― 1812 год стал самой важной вехой на их жизненном пути, а в целом все они оставили заметный след в военной истории России. Также ясно, что в 1812 году в России имелась большая грузинская диаспора, которая поддерживала нашу державу в борьбе с наполеоновской агрессией. Жаль, что сегодня нет такой мощной диаспоры, которая выполняла бы столь же важную роль в грузино-российских отношениях.

Поляки в генеральских эполетах на российской службе в эпоху 1812 года[532]

Хорошо известно, что поляки составляли значительную часть Великой армии, вторгнувшуюся в Россию в 1812 году. 5-й армейский корпус полностью состоял из польских полков, не считая отдельных польских частей в других корпусах. В то же время необходимо отметить, что в отличие от наполеоновских войск, армия в России являлась практически однонациональной. Но были и исключения, например, пять уланских (армейских) полков, в составе которых находилось много поляков[533]. Да и многие офицеры российской императорской армии были польского происхождения[534]. А вот генералов поляков, воевавших против Наполеона и носивших «густые эполеты» в ту эпоху можно насчитать не так уж и много ― всего девять человек: В. К. Браницкий, М. Ф. Влодек, Т. И. Збиевский, К. А. Крейц, Г. И. Лисаневич, А. П. Ожаровский, С. С. Потоцкий, О. К. Соколовский и Е. И. Чаплиц[535].

В генеральской среде российской императорской армии 1812 г. имелись представители почти из всех стран Европы, и поляки в данном случае не составляли исключение. Другое дело, кого можно было тогда считать поляком? В начале ХIХ столетия в обычной практике военного делопроизводства русской армии на каждого военнослужащего составлялись формулярные списки. Одна из граф этого документа касалась происхождения и вероисповедания. Причем вопрос вероисповедания для определения национальности был весьма актуален и для того времени, и для историков, занимающихся изучением биографических сведений о персоналиях.

Вопрос о национальной принадлежности всегда сложен. Ее можно установить, правда не всегда легко, на основе записей в формулярных списках о принадлежности к польскому дворянству, или на основании сведений о знании польского языка и латыни. Даже первичный анализ формулярных списков позволяет сделать вывод, что для определения национальности не подходят современные мерки, а необходимо учитывать критерии, которыми руководствовались люди прошлых веков. Часто фамилия говорила лишь о принадлежности к определенному роду, но в случае длительного проживания этого рода в отрыве от своих соплеменников и ассимиляции она могла уже не соответствовать первоначальным национальным корням. Анализ жизненного пути представителей нескольких поколений одной фамилии нередко свидетельствует об этом, поэтому запись в формулярном списке исследователю необходимо рассматривать лишь как отправную точку для дальнейших изысканий. Причем на этом пути встретится много подводных камней, поскольку вопрос о национальном самосознании людей ХIХ столетия в нашей литературе не поднимался. Поэтому целесообразно отдельно говорить о родовом происхождении, а затем уже пытаться определять национальность. При этом необходимо учитывать многие факторы ― подданство, семейно-родственные связи, исторические корни рода, среду проживания, воспитание, вероисповедание и т. д.

Сложнее, когда такая запись оказывалась сделанной на носителей иноземных фамилий, особенно трудно точно идентифицировать фамилии с полонизированными окончаниями на «ий», или «ич» (Потоцкий, Браницкий, Юзефович, Капцевич, Лисаневич и т. д.). Тогда для определения необходимо привлекать разные источники (в первую очередь ранние формулярные списки), а иногда делать окончательный вывод, основываясь лишь на интуиции. Например, в поздних формулярных списках генерала Г. И. Лисаневича значится, что он «из дворян Херсонской губернии» без указаний на национальную принадлежность, а в первой его биографии, опубликованной в 1849 г. было написано, что «предки его были родом из Полоцка»[536]. А вот украинский историк В. М. Заруба посчитал его внуком войскового товарища и сыном бунчукового товарища Ивана Михайловича Лисаневича[537]. Но это явная ошибка, поскольку в ранних формулярных списках Г. И. Лисаневича на 1802 г. его происхождение описано достаточно точно: «Из полского шляхетства родился он в России от родителей своих вышедших из Польши и оставшихся в вечном российском подданстве». В то же время указано, что «крестьян не имеет, а недвижимое имение состоит в Новороссийской губернии»[538]. Хотя в данном случае нельзя исключать возможность разделения по национально-религиозному признаку и развития полонизированной ветви Лисаневичей, или наоборот.

Но в формулярах встречаются и более пространные записи с привязкой к географическим пунктам и территориям (губерниям, уездам, островам, городам и т. д.), или даже к государствам, а также с упоминанием о подданстве и вероисповедании. Правда, сведения о них часто содержат минимальную информацию, хотя встречаются весьма экзотические тексты, дающие простор для исследовательских фантазий. В целом заполненные соответствующие делопроизводственные графы генеральских формуляров представляют возможность лишь для приблизительного, а не точного определения вероисповедания и национальности. Во многих из них помещалась стандартная лаконичная фраза: «из дворян» (например, у Чаплица и Потоцкого). Для лиц с русскими фамилиями в этом случае определение национальной принадлежности не встречает препятствий.

Необходимо специально отметить на карте тогдашней Российской империи наличие польско-каталического ареала влияния, но его притягательность ограничивалась географическими рамками бывшей Речи Посполитой. Кроме того, в высших слоях имперского общества господствовало стойкое историческое предубеждение к полякам, если не сказать больше. Приведем по этому поводу характерное высказывание известного тогда публициста Н. И. Греча. Перечисляя представителей наций, активно боровшихся с Наполеоном, он сделал лишь два исключения, упомянув турок и поляков: «первые не христиане, последние и того хуже»[539]. В этих условиях попадавшие в Россию западноевропейцы и или их потомки вынуждены были делать выбор в пользу одного из культурно-религиозных центров: немецко-реформаторского или русско-православного.

В начале ХIХ столетия в обычной практике военного делопроизводства, как правило, редко поднималась проблема религиозной принадлежности российских уроженцев. В силу всем известного предпочтения каждой крупной национальности Российской империи к одной из господствующих в стране конфессий, современникам не требовалось лишних пояснений, что русские в основной массе исповедовали православие, поляки ― католицизм, а остзейцы (лифляндцы, эстляндцы и курляндцы) придерживались «лютеранского закона». Поэтому часто запись об отношении военнослужащего к разряду российских, польских, лифляндских и т. д. дворян, как бы уже подразумевало конкретное вероисповедание. Принадлежность к определенной религии с детства формировала мироощущение и миропонимание у каждого человека, кроме того, являлась важным связующим звеном с культурными и национальными ценностями своего народа. Чаще всего в формулярных списках вопрос о вероисповедании поднимался в отношении выходцев с территорий недавно присоединенных к России иностранцев, или лиц, исповедовавших не традиционную для их народа религию. Например, у Соколовского в формуляре было записано: «из дворян Могилевской губернии римско-католического вероисповедания». У Ожаровского было указано: «из польских дворян», у Збиевского ― «из польского шляхетства», а у Влодека ― «из дворян Виленской губернии»[540].

Попробуем разобрать несколько трудных случаев. Так, весьма сложно было определить национальную принадлежность у К. А. Крейца. Его славянские предки еще до ХVII столетия были онемечены и занимали видное положение в Пруссии, а затем переселились в Польшу, где его дед получил графский титул. Сам же он лишь в 1801 г. перешел на русскую службу из генерал-адъютантов последнего польского короля, причем до 1839 г. носил нехарактерный для польского дворянства баронский титул. В его послужных списках встречаются самые разнообразные записи: «из курляндских дворян баронского рода», «из дворян Литовско-Виленской губернии», «из дворян графского достоинства вероисповедания римско-католического». Кем его считать ― поляком, или немцем? С одной стороны, среди российских генералов, природных немцев, мы найдем единственного католика ― «уроженца города Кобленца курфюрства Трирского католического закона» Х. И. Трузсона[541]; с другой ― характерная запись в формуляре Крейца только для польских дворян о знании польского языка и латыни[542]. В данном случае любой выбор чреват ошибкой. Мы можем лишь высказать предположение, что больше доводов считать его поляком. В пользу этого говорит двухвековое проживание в Польше его предков, вероисповедание и воспитание, а также наличие в среде шляхты Речи Посполитой довольно большого количества дворян с немецкими фамилиями[543].

Приведем не менее сложный случай с И. О. де Виттом, фамилия которого имеет голландское происхождение. Но в его формуляре имеется следующая фраза: «Вероисповедания грекороссийского из дворян графского достоинства Подольской губернии»[544]. Он был старшим сыном подольского коменданта Юзефа (в русской транскрипции ― Осипа) де Витта от брака с знаменитой красавицей фанариоткой (гречанкой) Софией Главоне (по другой версии ― Маврокордато, а после развода во втором браке ― Потоцкой). Воспитанный в православии И. О. де Витт (по законам империи дети принимали православие, если хотя бы один из родителей исповедовал эту религию), вырос в магнатской среде под влиянием польской культуры. Из отставки полковник И. О. де Витт был вновь принят на службу в 1811 г. Но за ним тянулся шлейф какой-то темной истории (до сих пор до конца не выясненной историками), из-за чего он был когда-то уволен из гвардии[545], да и его предшествующая авантюрная жизнь вызывала вопросы у многих современников. Русское командование перед 1812 годом использовало его знакомства и родственные связи в высшем польском обществе для получения разведывательной информации в герцогстве Варшавском, но, учитывая репутацию Витта, до конца не доверяло ему. Одновременно Барклай предупреждал Багратиона (который также критически оценивал полковника): «…делая ему поручения, надлежит быть против него весьма осторожну, чтоб он ничего не мог узнать о наших распоряжениях, местопребывании войск… не входить с ним в искренние изъяснения и не доверять ему таких дел, обнаружение коих могло б вредить нашим пользам»[546]. В общем мнении он считался провокатором и авантюристом (в 1809 служил волонтером в армии Наполеона в кампании против австрийцев). Хотя впоследствии у высшего начальства де Витт имел полное признание, но не почитался своим, несмотря на православие[547]. В целом, исходя из национальной принадлежности родителей, его все же нельзя назвать ни голландцем, ни греком, ни поляком, а нужно с некоторым допущением все же считать русским.

Можно сразу выделить из всей генеральской группы потомков польской элиты, ориентированной на Россию. Это ― Браницкий, Ожаровский и Потоцкий. У всех троих отцы являлись не только владельцами огромных латифундий на Украине, занимали высшие должности в Речи Посполитой, но и были в свое время лидерами Тарговицкой конфедерации. А П. Ожаровский (великий гетман коронный) был в 1794 г. повешен повстанцами в Варшаве за приверженность к России. Все трое генералов с юности начинали свою службу по самой высокой протекции. Среди впечатляющих примеров получения офицерских чинов с малолетства или даже с рождения, когда учитывались древность рода и заслуги славных предков, можно назвать большое количество юных представителей российской знати (Репниных, Волконских, Горчаковых, Каменских, Суворовых, Бибиковых, Строгановых, Воронцовых, Шуваловых). Но в этой среде аристократических «недорослей» были и поляки, удостоенные именных указов императрицы Екатерины о вступлении в службу малолетними офицерами в гвардейские полки. Так, В. Г. Браницкий, сын племянницы Г. А. Потемкина, с рождения был записан прапорщиком в лейб-гвардии Преображенский полк; в шесть лет граф С. С. Потоцкий и в 11 лет граф И. О. де Витт, были приняты «малолетними корнетами» в лейб-гвардии Конный полк. Справедливости ради, укажем, что А. П. Ожаровский в 1794 г. с чином капитана ополчения участвовал в восстании под предводительством Т. Костюшко, и только в 1796 г. был принят корнетом в лейб-гвардии Конный полк[548].

Можно сравнить чинопроизводство польских «нобилей» и представителей шляхетских родов, начинавших службу при Екатерине II в армейских полках нижними чинами. Сын бедного польского шляхтича Т. И. Збиевский только после семи лет службы в нижних чинах за отличие при штурме Измаила был в 1790 г. произведен в поручики; Г. И. Лисаневичу, начавшему службу капралом в 1771 г. понадобилось четыре года, чтобы получить первый офицерский чин; О. К. Соколовский, перешедший с польской службы поручиком, в 1786 г. был принят в русскую армию с чином подпоручика (с понижением в чине), как того тогда требовало правило приема на службу из иностранной армии. Е. И. Чаплиц в 1783 г. был принят в службу с чином секунд-майора, а в 1788 г. попал в штаб Г. А. Потемкина[549]. Если для выходцев из польской элиты служба в Петербурге в привилегированных гвардейских частях перемежалась с элементами культурных прелестей придворной и светской жизни, то для большинства польских дворян-офицеров, «тянувших лямку» в армейских полках в заштатных провинциальных местечках, будни даже в мирное время были наполнены гарнизонной скукой, бивуачным существованием, переходами с места на место, а также постоянными учениями. В общем ― армейская рутина. В случае военных действий они в полной мере испытывали все тяготы и лишения военно-походной жизни.

Показательно, что поляки, вступившие в российскую службу еще до последнего раздела Речи Посполитой, с отличием участвовали в боях с польскими инсургентами в 1792 и 1794 гг. Лисаневич за эти две кампании дважды повышался в чинах, Соколовский в 1792 г. получил за отличие чин капитана, Чаплиц (принят из польской службы секунд-майором в 1883 г.) в 1794 г. был ранен в левую руку и даже находился в плену у мятежников.

Также нужно подчеркнуть, что в наполеоновскую эпоху все упомянутые лица принимали самое деятельное участие в войнах, которые вела Россия в то время. В кампании в Австрии в 1805 г. против французов сражались Чаплиц, Лисаневич, Соколовский, Влодек, Збиевский (награжден орденом Св. Георгия 4-го класса), Влодек, Ожаровский (награжден орденом Св. Георгия 4-го класса). В 1806–1807 гг. против французов на прусской территории вновь сражались Чаплиц (ранен), Лисаневич, Соколовский, Ожаровский (награжден орденом Св. Георгия 3-го класса), Крейц (в бою при Морунгене получил 14 ран и попал в плен), Збиевский (был контужен). В войне против шведов принял участие Крейц, а с турками на Балканах воевали Чаплиц, Лисаневич (награжден орденом Св. Георгия 3-го класса), Збиевский (награжден орденом Св. Георгия 3-го класса). Браницкий, Влодек (ранен и награжден орденом Св. Георгия 4-го класса), Соколовский.

Интересно сравнить возраст получения генеральского чина у всех наших героев: в 26 лет графом С. С. Потоцким; в 31 год графом А. П. Ожаровским и графом И. О. Виттом; в 32 года графом В. К. Браницким; в 33 года М. Ф. Влодеком; в 35 лет бароном К. А. Крейцем; в 43 года Т. И. Збиевским; в 50 лет О. К. Соколовским; в 51 год Г. И. Лисаневичем и Е. Ф. Чаплицем. В данном контексте очень заметен тот факт, что титулованные аристократы-поляки быстрее получали чины (с разницей 15–20 лет) и успешнее продвигались по службе, чем выходцы из бедной шляхты. Причины этого вполне очевидны.

Важно также понять материальную обеспеченность поляков, вступавших на военную службу Российской империи. Среди генералов (потомственных дворян) можно выделить два полюса ― владельцев целых латифундий (свыше тысячи крепостных) и беспоместных и малопоместных дворян. Как пример, приведем наследников магнатского поместья польского графа Станислава Феликса Потоцкого, владевшего в начале ХIХ в. 312 городками и населенными пунктами на Украине (только в Уманском уезде Киевской губернии ему принадлежали 30 952 души мужского пола[550]). После смерти графа в 1805 г. его владения (ок. 130 000 ревизских душ), правда отягощенные фантастическими долгами (16 млн злотых), были разделены между наследниками. Одним из четырех сыновей от первого брака был генерал С. С. Потоцкий. Второй женой (также получившей значительную долю наследства) являлась София Потоцкая (в первом браке ― де Витт). После ее смерти часть ее наследства получил сын от первого брака генерал И. О. де Витт и две дочери (София ― замужем за генералом П. Д. Киселевым; Ольга ― замужем за генералом Л. А. Нарышкином)[551].

К настоящим польским магнатам, владевшим колоссальными имениями на Украине в начале ХIХ столетия, можно отнести В. К. Браницкого (за отцом ― 80 000 душ), С. С. Потоцкого (8000 душ), И. О. де Витта (2500 душ). А. П. Ожаровский вместе с братом являлся собственником 250 крепостных, а за его матерью было записано 1000 крестьян[552]. Это были рекордсмены по владению крепостной собственностью, а вот остальные польские братья по сословию не могли с ними тягаться. Лишь в конце жизни за К. А. Крейцом числилось 50 душ (пожалован имением в Гродненской губернии в 1809 г.), а за Г. И. Лисаневичем «новоприобретенных» 48 душ на пожалованной ему земельном участке в 760 десятин в Елизаветградском уезде Херсонской губернии[553]. Упомянем, что М. Ф. Влодек и Е. И. Чаплиц также были владельцами поместий. А сведений на основе формулярных списков о владении поместий у О. К. Соколовского и Т. И. Збиевского (был женат на дочери Г. И. Лисаневича Анне) разыскать не удалось[554].

Как отпрыски магнатов, так и бедные польские дворяне, связали свою судьбу с Российской империей и представляли тогда ту немногочисленную часть польского общества, ориентированную на Россию. Многие поляки, вероятно, служили из-за личной преданности императору. Не случайно известный историк 1812 г. А. Н. Попов написал об их отношении к Александру I: «Поляки, находившиеся на русской службе, Любомирские, Браницкие, Потоцкие, Грабовские говорили: он наше отечество»[555]. Это была попытка Александра I «оседлать польскую идею» и с помощью польской знати приручить бывшую Речь Посполитую.

Как раз представители польской элиты В. К. Браницкий, С. С. Потоцкий, М. Ф. Влодек, имея до 1812 г. придворные звания флигель-адъютантов, с успехом эксплуатировали эту слабость императора и использовали придворную службу как удачный трамплин в своей карьере, что дало им возможность во время заграничных походов 1813–1814 гг. получить генерал-майорский чин. А. П. Ожаровский уже в 1807 г. заслужил не только генерал-майорский чин, но и звание генерал-адъютанта. В 1812 г. большинство генерал-адъютантов без армейских должностей после отъезда из армии Александра I достаточно быстро покинуло Главную квартиру, а только остававшемуся без дела А. П. Ожаровскому (единственному, кто являлся верным почитателем генерала К. Фуля[556]) Кутузов во второй период войны был вынужден отдать в командование летучий отряд, предназначенный действовать через Юхнов на г. Красный: 4 казачьих, 19-й егерский, Нежинский драгунский и Мариупольский гусарский полки с 6 конными орудиями. Этот отряд из-за беспечности его командира французы изрядно потрепали под Красным[557]

Перед началом Отечественной войны 1812 года генерал-майорские чины имели лишь несколько поляков: Е. И. Чаплиц (1801), Г. И. Лисаневич (1807 г.), Г. И. Збиевский (1810 г.), А. П. Ожаровский (1807). Правда, на посты корпусного уровня кроме Чаплица, имевшего богатый опыт и выдвинувшегося в последних войнах, претендовать никто не мог. Сам же Чаплиц вполне подтвердил в «годину бед, в годину славы» полученную им в предшествующий период репутацию, командуя сначала кавалерийским корпусом, а затем авангардным корпусом Обсервационной, а затем 3-й Западной армии. За дело под Слонимом 31 октября 1812 г. он был произведен в генерал-лейтенанты, а за бой под Кенигсвартой в 1813 г. награжден орденом Св. Георгия 3-го класса.

Лисаневич (шеф Чугуевского уланского полка) успешно командовал кавалерийской бригадой в составе 3-й Западной армии, участвовал во всех главных сражениях в 18121814 гг., с января 1814 г. назначен начальником 3-й уланской дивизии и в 1814 г. был пожалован в чин генерал-лейтенанта. Збиевский, будучи шефом Мингрельского пехотного полка, в 1812 г. командовал бригадой 16-й пехотной дивизии в составе 3-й Западной армии и в этом качестве проделал заграничный поход.

Остальные в 1812 году первоначально имели чин полковника. Необходимо среди них особо выделить К. А. Крейца, шефа Сибирского драгунского полка и командира кавалерийской бригады. За отличие в боях под Витебском он был произведен в генерал-майоры, в Бородинском сражении получил контузию и ранения в руку и ногу (награжден престижным орденом Св. Георгия 4-го класса), а затем участвовал в преследовании неприятеля до западных границ. Соколовский, будучи шефом Ярославского пехотного полка, участвовал в боях 3-й Западной армии и за отличие в сражении при р. Кацбах получил в 1813 г. чин генерал-майора.

Интересная судьба в 1812 г. ожидала трех царских флигель-адъютантов, имевших чин полковника: Браницкого, Потоцкого и Влодека. Они числились в императорской свите. Александр I, покинув армию в начале военных действий, оставил большую часть чинов своей свиты при Главной квартире 1-й Западной армии. Фактически многие оказались без дела. В это время после соединения двух Западных армий под Смоленском обострилась борьба среди генералитета за выбор правильной стратегии, что послужило мощным толчком для создания в высших армейских кругах неформальной оппозиционной группировки, получившей название «русская» партия. Критика военной оппозиции была направлена против «немецкого засилья» в штабных сферах. Под завесой борьбы за национальную чистоту под Смоленском произошел взрыв шпиономании, направленный в первую очередь против всех иностранцев. Были высланы в Москву из армии четыре флигель-адъютанта, поляков по национальности (полковники В. К. Браницкий, С. С. Потоцкий, М. Ф. Влодек и штабс-ротмистр К. К. Любомирский), руководитель разведки 2-й Западной армии французский эмигрант подполковник маркиз Мориц де Лезер. Высказывались также подозрения о шпионской деятельности ряда французов на русской службе, а также баронов Л. И. Вольцогена и В. И. Левенштерна[558]. В данном случае больше пострадали не немцы, а поляки и французы. В какой-то степени этот инцидент напомнил давний «спор славян между собою», а также свелся к застарелым претензиям православных к католикам. Вероятно, в данном случае нельзя исключать и конкурентную ревность по отношению к полякам со стороны российских штабных офицеров. Но после назначения М. И. Кутузова единым главнокомандующим национальный аспект потерял свою прежнюю актуальность и поляки флигель-адъютанты вернулись в армию; они сражались в Бородинской битве, в дальнейшем участвовали в преследовании Великой армии к русским границам, а во время заграничных походов 18131814 гг. все они смогли получить генеральские чины. Тем более что после Венского конгресса для Александра I было очень важно получить расположение поляков в созданном тогда Царстве Польском.

В заключении отметим весьма любопытную деталь. В России в военных действиях 1812–1815 гг. принимало участие всего 9 генералов поляков из 531 военачальников. Из них женатыми были, по крайней мере, 434 человека. Если же брать национальную принадлежность жен российских военачальников, то генералы больше всего в супруги для себя после русских женщин (263) выбирали немок (113), а вот среди польских красавиц 101[559] составили компанию генералам, затем шли француженки ― 8[560]. Безусловно, вне конкуренции у мужской части военного общества в России находились польки, которые всегда славились красотой. Так участник заграничных походов русский офицер И. Т. Радожицкий, касаясь их возраста, оставил следующую запись по этому поводу: «Я заметил, в продолжении своих походов, что польские дамы, преимущественно перед дамами других наций, умеют сохранять свежесть красоты своей до преклонных лет, от туалетного искусства, или от умеренности в наслаждениях жизни»[561]. Таким образом, можно констатировать, что в личном плане польские женщины достигли больших успехов, чем их польские мужчины. В этом и состоял их посильный вклад в победу над Наполеоном.

Российские генералы, выходцы с Балкан, в отечественной войне 1812 года[562]

Из числа 531 генерала российской императорской армии, воевавших с наполеоновскими войсками в 1812–1814 гг., можно выделить отдельную группу из выходцев с Балкан, представленную в основном их потомками. Всего их оказалось 10 человек. Хотя в этом регионе проживало несколько славянских народов, но в России их всех именовали сербами. Но это было условное обозначение представителей всех народов этого региона. Не будем лишний раз описывать боевой путь и доблестную службу этих генералов. Это уже сделано, особенно в последнее время российскими исследователями и их биографии нашли достойное место в справочной литературе[563]. Попробуем остановиться на том, каким образом оказалось зафиксировано в документах сербское происхождение генералов и особенности их попадания на российскую службу.

У многих предки в разное время переселились в Россию, и они являли собой уже третье и даже четвертое поколение, прожившее в стране, ставшей приютом для православных славян. Например, возьмем самого известного из «сербов» героя войны 1812 года ― генерала от инфантерии М. А. Милорадовича, командовавшего арьергардом (авангардом) армии и заслужившего в войсках негласный титул русского «Баярда». Собственно, его прадед относился к первой волне сербских переселенцев и он же являлся основателем российской ветви этого рода. Это выходец из Герцоговины Михаил Ильич Милорадович (умер в 1726 г.), полковник Гадячского полка (с 1715 г.). Его сын Степан Михайлович Милорадович родился в Сербии в 1699 г., переехал вместе с отцом на Украину в 1711 г., от брака с Марией Михайловной Гамалей имел шестерых сыновей и одну дочь, а женой отца нашего героя генерал-поручика Андрея Степановича Милорадовича в свою очередь была Мария Андреевна Горленко[564]. То есть, и дед, и отец женились на представительницах украинской казачьей элиты. Поскольку тогда не было украинской государственности, а дворянство имело имперскую ориентацию, то доминирующим в обществе был русский язык. Совместное с окружающими вероисповедание, языковая родственность и межнациональные браки значительно ускоряли процесс ассимиляции не с украинской старшиной, а с российским дворянством. Это было характерно тогда и для украинской элиты, и для других выходцев из Сербии.

В данном случае показателен пример с Г. П. Веселитским, который, как считается в литературе, являлся потомком выходцев из Далмации, а в графе о происхождении у него значится: «из дворян»[565]. Тем более что с юности он воспитывался в Артиллерийском и инженерном кадетском корпусе, то есть полностью находился в русскоязычной среде. Он получил хорошее образование и в 1812 г., будучи еще полковником, был назначен командующим артиллерией 3-й Западной армии, хотя на эту вакансию имелось несколько претендентов из артиллерийских генералов.

Необходимо отметить, что вторая очень большая волна переселения сербов в Российскую империю последовала в середине XVIII столетия. Документы свидетельствуют о большой миграции народов православного вероисповедания с Балкан, попавших под духовное и физическое иго турок сначала в Австрию и Венгрию. Первоначально их хорошо принимали, поскольку они были ярыми противниками Османской империи. Они уходили за Дунай, спасаясь от насильственного обращения в мусульман и «отуречивания». Но и там правовое положение сербского населения было весьма тяжелым, а кроме того, имели место религиозные притеснения (запрещение строить церкви, стремление перевести сербов из православной веры в униатскую) со стороны католического духовенства. Поэтому взоры сербов обращались к России, в которой со времени Петра I они видели свою защитницу и покровительницу в борьбе с турецким господством на Балканах.

В 1751 г. к российскому послу в Австрии, обер-гофмейстеру, графу М. П. Бестужеву-Рюмину обратился полковник австрийской службы серб по происхождению Иван Хорват фон Куртич, который просил принять его в подданство России «…во избежание тяжкого принуждения покорить себя папскому престолу с переменою греческого исповедания на католическое»[566]. Эту просьбу удовлетворили, после чего последовало переселение сербов в район Украины (современная Кировоградская область), получившей название Новой Сербии.

Вслед за этим на Украину в 1752 г. прибыли со своими людьми полковник Иван Шевич и подполковник Райко (Родион Стапанович) Прерадович (серб. Прерадовић, родоначальник российской фамилии Депрерадовичей)[567], получивших разрешение поселить сербов-выходцев из Австрийской империи. Они тогда командовали двумя гусарскими полками, составленными в основном из сербов.

Первоначально и Шевич и Прерадович находились на австрийской службе, в составе сербской милиции (Srpska milicija) на Военной границе (Vojna krajina). Но затем, вследствие усиления происков националистов в Австрии и Венгрии, начавших притеснять сербов, они прибыли в Россию и были приведены к присяге. Территория их поселений между реками Северным Донцом, Бахмутом и Луганью получила с тех пор название Славяносербии (ныне ― в основном часть территории Луганской Народной Республики и Донецкой Народной Республики). Донецкие степи к середине XVIII столетия были мало заселенной территорией и фактически являлись южной границей с Крымским ханством.

Внуки этих двух полковых командиров (получивших в России генеральские чины) не уронили честь своих дедов и в наполеоновскую эпоху также успешно руководили крупными кавалерийскими соединениями. Генерал-лейтенант И. Г. Шевич («Из сербского шляхетства в вечном российском подданстве»)[568] командовал тяжелой гвардейской кавалерией и погиб в Лейпцигской битве в 1813 г. Генерал-лейтенант Н. И. Депрерадович («Из дворян славяносербского уезда Екатеринославской губернии»)[569] начальствовал кирасирской, а затем гвардейской дивизией, а в мирное время ― уже корпусом.

Естественно, у большинства сербских потомков записи в формулярах свидетельствовали лишь о российском происхождении и, скорее всего, многие, возможно, даже не знали сербский язык (Г. П. Веселитский, М. А. Милорадович, Н. И. Депрерадович, И. Г. Шевич). Впрочем и у остальных запись о знании родного языка отсутствовала.

Любопытно увидеть, что записи о происхождении весьма схожи у двух других генералов, долгое время командовавших егерскими полками и на этом поприще получивших очень хорошую репутацию: Н. В. Вуич ― «Сербского шляхетства из обер-офицерских детей»[570]; И. С. Велизарьев ― «Из сербского шляхетства Новороссийской губернии г. Миргорода»[571]. Совсем по иному выглядит эта запись у П. И. Ивелича: «Греческого исповедания бывшаго Венецианского владения из графской фамилии г. Рязану состоит в вечном российском подданстве»[572]. Такой населенный пункт и ныне находится в Словении, следовательно он, скорее всего, словенского происхождения. На русскую службу он был принят в 1788 г. поручиком из капитанов Веницианской республики по протекции уже служившего в России своего брата подполковника графа М. К. Ивелича (будущий генерал-лейтенант и сенатор), посланного в Черногорию для организации восстания против турок. С отличием потом П. И. Ивелич участвовал он во многих войнах, которые вела Россия в наполеоновскую эпоху и получил в 1808 г. генерал-майорский чин и затем командовал бригадой.

Весьма необычную запись о происхождении имел барон генерал Илья Михайлович Дука: «Сербской нации из дворян, уроженец города Анкона, на российское подданство не присягал»[573]. Он родился в 1768 г. в Аахене, а в 1774 г. после смерти отца приехал в Россию к родственникам матери, в 1776 г. поступил нижним чином в российскую армию. В эпоху 1812 года он с успехом командовал сначала бригадой, а затем кирасирской дивизией.

Здесь необходимо отметить и другой аспект. Два кавалерийских лихих генерала имели запись в формуляре: «Из венгерских дворян» ― Г. А. Эммануэль (первоначальная настоящая фамилия ― Мануйлович) («Из венгерских дворян сербской нации»[574]) и А. А. Юрковский («Из венгерских дворян греческого исповедания»[575]; и формально (по знанию этого языка) имели право считаться венграми, но оба исповедовали православную религию, поэтому никак не могли считаться таковыми. Правда, в среде даже образованного русского офицерства тогда было распространено ошибочное заблуждение, что венгры ― «одноплеменные с Россиянами» и их легко можно будет поднять на восстание против австрийцев»[576]. Если по поводу происхождения Юрковского все еще остается много вопросов, то этого нельзя сказать про биографию генерала от кавалерии Эммануэля, поскольку почти сразу после его смерти увидело свет его подробное жизнеописание[577]. Сын обер-князя А. Мануйловича из г. Веернице в Банате, он начал служить в австрийских войсках, а в 1797 г. был принят на русскую службу поручиком в Лейб-гусарский полк. Командуя кавалерийской бригадой в 1812 г. Эммануэль заслужил генерал-майорский чин, а в 1814 г. за взятие Парижа получил чин генерал-лейтенанта. Без всякого покровительства за 30 лет честной службы в России Эммануэль достиг высокого чина генерала от кавалерии в 1828 г. По архивным сведениям Юрковский в 17 лет был сразу определен на службу вахмистром в Венгерский гусарский полк в 1772 г. и с отличием участвовал в двух Русско-турецких войнах и кампаниях 1805–1807 гг. против французов. Был произведен в 1807 г. в генерал-майоры, после чего вышел в отставку и вернулся на службу в 1812 г., и снова командовал кавалерийской бригадой.

Кроме того, два представителя «сербской нации», как записано в их формулярах, барон И. М. Дука и Г. А. Эммануэль в 1812 г. еще даже не приняли российского подданства. Дука, уроженец немецкого г. Аахена, имел несколько необычный для славян титул барона (видимо, отец получил этот титул за службу в Священной Римской империи германской нации). Эммануэль, перешедший из австрийской службы в русскую в 1797 г., «дал реверс никогда не воевать против Австрии». В кампании 1809 г. против Австрии, он был вынужден, чтобы не нарушать данного обязательства, подать рапорт на этот счет с ходатайством «не поднимать оружия против… прежних товарищей на ратном поле». Высшее командование сочло возможным удовлетворить его просьбу[578].

Помимо чинов, титулы в наполеоновскую эпоху имели только И. М. Дука и П. И. Ивелич, и М. А. Милорадович получил таковой в 1813 г. Необходимо отметить, что в формулярах встречаются и видоизмененные на сербский лад фамилии. Например, отцом генерала Ф. И. Древича («Из дворян Витебской губернии») был генерал-майор И. Г. фон Древиц, перешедший в 1759 г. в русскую армию из прусской и получивший за службу имение в Витебской губернии[579]. Поскольку он долгое время командовал Сербским гусарским полком, то и его немецкая фамилия оказалась переиначенной на югославянский лад. И таковую сербскую фамилию в России носил его сын.

Также стоит упомянуть, что все без исключения десять генералов были награждены орденом Святого Георгия, высшей воинской наградой Российской империи: М. А. Милорадович имел 2-й класс, 6 человек ― 3-й класс, а И. С. Велизарьев и П. И. Ивелич были награждены 4-м классом этого ордена. Из многочисленных дворян югославских народов, еще с начала XVIII в. с оружием в руках служивших России, десять фамилий генералов представляли лишь самую вершину айсберга или представительства «сербского шляхетства» в российской императорской армии. Гордость за их воинскую славу по праву нужно разделить между Россией и Сербией, а эта статья дань их памяти.

Российские генералы французского происхождения в 1812–1815 годах[580]

В генеральской среде российской императорской армии 1812 г. встречались представители почти из всех стран Европы, и французы не составляли исключение. Другое дело, кого можно было тогда считать французом? В начале ХIХ столетия в обычной практике военного делопроизводства русской армии на каждого военнослужащего составлялись формулярные списки. Одна из граф этого документа касалась происхождения и вероисповедания. Причем вопрос вероисповедания для определения национальности был весьма актуален и для того времени, и для историков, занимающихся изучением биографических сведений о персоналиях.

В формулярных списках, как правило, редко поднималась проблема вероисповедания российских подданных. В силу принадлежности каждой крупной национальности Российской империи к одной из господствующих в стране конфессий, современникам не требовалось специально пояснять, что русские в основной массе исповедовали православие, поляки ― католицизм, а остзейцы (лифляндцы, эстляндцы и курляндцы) придерживались «лютеранского закона». Поэтому запись об отношении военнослужащего к разряду российских, польских, лифляндских и т. д. дворян, фактически подразумевала и конкретное вероисповедание. Принадлежность к определенной религии с детства формировала мироощущение и миропонимание каждого человека и, кроме того, являлась важным связующим звеном с культурными и национальными ценностями своего народа. Чаще всего в формулярных списках вопрос о вероисповедании поднимался в отношении выходцев с территорий недавно присоединенных к России, иностранцев, или лиц, исповедовавших не традиционную для их народа религию. В первую очередь это касалось европейских «изгоев», переселявшихся в другие страны из-за религиозных гонений: шотландских и французских протестантов, со временем потерявших связь с исторической Родиной.

Принимая все это во внимание, мы и рассмотрим круг русских боевых генералов 1812 г., имевших французские фамилии. По разным причинам оказались они в рядах русской армии, и многие из них сыграли весьма заметную роль в тех, столь важных для России и для всего европейского континента событиях. Этих людей мы можем разделить на две категории. Первая ― эмигранты-роялисты, бежавшие от ужасов Революции и являвшиеся с юридической точки зрения подданными французского короля. Всего таковых было восемь человек. Они попали в Россию не ранее конца ХVIII в. и сохранили все черты, присущие сословию французского дворянства. К этой категории можно с определенными оговорками причислить в качестве французского подданного и уроженца о. Корсики К. А. Поццо ди Борго, хотя, учитывая национальную принадлежность этого земляка и с юношеских лет личного врага Наполеона Бонапарта, его было бы логично отнести скорее к итальянцам, чем к французам. Нельзя назвать его и роялистом. Отъезд с Родины и непримиримая борьба Поццо ди Борго против Наполеона, помимо личных причин, были обусловлены местной корсиканской спецификой. Остальные же восемь прошли обычный путь роялистской эмиграции. Многие успели повоевать в корпусе принца Конде или в армиях государств антинаполеоновских коалиций. Среди них выделялись генералы, достигшие вершин корпусной иерархии и игравшие в русской армии заметную роль ― А. Ф. Ланжерон, К. О. Ламберт, Э. Ф. Сен-При. Биографии этих военачальников хорошо освещены в отечественной литературе. Остальные ― А. А. Бельгард, М. И. де Дамас, А. О. Делагард, О. Ф. Долон и Л. О. Рот ― достигли к 1815 г. уровня дивизионно-бригадного командования; их фамилии реже встречаются на страницах исторических сочинений, поскольку о них сохранилось меньше сведений. Примечательно, что из всех девяти человек после Реставрации лишь двое (де Дамас и Делагард) вернулись во Францию и стали служить Бурбонам. Остальные же, за исключением погибшего в 1814 г. Сен-При, предпочли остаться в России. О причинах этого пока можно только догадываться. Возможно, они не верили в прочность королевской власти во Франции и не видели там для себя перспектив в будущем. Нельзя исключать и того, что они не хотели потерять уже достигнутое ими высокое общественное положения на своей новой родине. Возможно, у них имелись и другие мотивы.

Заметим также, что, помимо вышеупомянутых армейских генералов, в 1812–1814 гг. на русской службе находились еще два француза-эмигранта, занимавшие важные посты: адмирал маркиз И. И. Траверсе был морским министром, а генерал-лейтенант герцог Э. О. Ришелье ― Новороссийским генерал-губернатором.

Лица, входившие во вторую из двух выделенных нами категорий генералов, несмотря на свои французские фамилии, не являлись подданными французской короны. Это были потомки французских дворян-гугенотов, ставших в свое время изгоями у себя на родине. После отмены Нантского эдикта в 1685 г. их предки, лишившись свободы вероисповедания, покинули Францию и поселились в соседних странах. Выявлению этой группы в среде российского генералитета помогают сведения о вероисповедании, содержащиеся в их формулярных списках. Если французы-роялисты поголовно являлись католиками, то у этих фигурировала запись о принадлежности их к реформаторской церкви. Перечислим всех протестантов с французскими фамилиями: А. А. де Скалон, М. И. Понсет, Ф. Ф. Довре, Ф. Г. Гогель. Они попали в Россию в разное время.

Дед Скалона первоначально перебрался в Швецию, а оттуда в 1710 г. приехал в Россию. Отец Скалона, родившийся уже в России, дослужился до генеральских чинов, так же как отец Гогеля, прибывший в 1775 г. для поступления на русскую службу из Монбельяра (ныне Франш-Конте, тогда ― вюртембергское владение). Деды Понсета и Довре в конце ХVII в. обосновались в Саксонии, имевшей на протяжении всего ХVIII столетия тесные дружеские связи с Россией. Предки Понсета и Довре оказались инкорпорированны в состав саксонского дворянства, а потому оба учились в Дрездене. В русскую службу первый поступил в 1806 г., второй ― в 1795 г. Закономерно выглядит и запись в их формулярных списках: «Из саксонских дворян». Скорее всего, они были уже больше немцами, чем французами. По воспоминаниям Д. А. Милютина, среди светских знакомств семьи Понсе «преобладал петербургский немецкий элемент», а когда он женился на дочери этого генерала, то после православного венчания в церкви на дом был приглашен пастор, совершивший церемонию по реформаторскому обряду и произнесший «по-немецки длинную, прочувствованную речь»[581].

У Гогеля в формулярном списке значится: «Из российских дворян». Хотя он родился в Саратове, где его отец занимал должность комиссара немецких колоний, современники его самого не считали русским человеком. Например, швейцарец К. К. Фези, служивший с ним в русской армии, в одном из писем 1823 г. назвал его «природным финляндцем», а Довре определил его как эмигранта родом из Берлина[582]. Характерно, что и К. Клаузевиц считал Довре «саксонцем по рождению»[583].

У Скалона, проведшего детство в России, в формулярном списке указано, что он из французских дворян: «Французской нации из шляхетства, уроженец российской, лютеранского закона, генерал-лейтенанта сын», но в графе о знании языков отмечены только два ― русский и немецкий[584]. Человек, не владевший языком предков (а ведь французский, кроме того, являлся общеупотребительным даже в русской и немецкой дворянской среде), вряд ли мог претендовать на принадлежность к французской нации, хотя нельзя исключать ошибку или забывчивость полкового писаря. Запись же о его происхождении, вероятно, была автоматически перенесена из формуляра отца. Поэтому в отношении потомков французских протестантов, основываясь на совокупности приведенных фактов и соображений, мы выдвинем, может быть, слишком смелую гипотезу, что они к началу ХIХ в. потеряли национальные качества, присущие выходцам из Франции. Их с большим основанием можно отнести к немцам французского происхождения.

Рассмотрим еще одну национальную группу в среде генералитета ― условно говоря, итальянскую, состоявшую из 11 человек. Условно, поскольку в те времена на Аппенинском полуострове не существовало единого государства. Поэтому записи в формулярах отражали тогдашнюю географическую пестроту мелких государств региона. Так, мы находим по одному представителю Тосканы, Модены и Рима, а также трех российских уроженцев с итальянскими корнями (И. П. Росси, А. Ф. Санти, Ф. П. Нания). Формуляры Ф. П. Нания по-разному определяют его социальную принадлежность: «из купцов г. Рима…», «из штаб-офицерских детей итальянской нации родился в России от родителей своих, вышедших из Италии и в вечное России подданство, где он вечно быть желает»[585]. С большими оговорками сюда же можно добавить и швейцарца А. Г. Жомини, предки которого также имели итальянские корни.

Но наиболее широко в русской армии были представлены пьемонтские дворяне. Пьемонт, или, как его тогда называли, Сардинское королевство, оказался одним из первых государств, втянутых в войны наполеоновской эпохи. Но в состав его территории с давних пор входила франкоговорящая провинция Савойя. Мало того, страной правили монархи из Савойского дома, естественно широко привлекавшие к себе на службу савояров. Когда же французы изгнали правящую династию, а Савойю присоединили к Франции, то в эмиграции оказалось множество савойских дворян. Из пяти русских генералов, являвшихся выходцами из Пьемонта ― К. де Местра, О. П. Венансона, А. Ф. Мишо, И. Н. Галатте де Жепола и О. И. Манфреди, у первых трех савойское происхождение выдается французским звучанием фамилий. Косвенным признаком можно также считать отсутствие у некоторых из них в формулярном списке записи о знании итальянского языка. Исключая Манфреди, формуляр которого не удалось отыскать, лишь в документах Галатте и Мишо есть фраза о знании итальянского, а у Местра и Венансона упоминание о владении языком основного населения Пьемонта отсутствует[586]. Родным для них был французский, и потому пьемонтские офицеры, попав в Россию, по словам Ж. де Местра (брата генерала), говорили «на прекрасном французском языке»[587].

Подводя итог, можно сказать, что генералитет эпохи 1812 г. отражал весь спектр национальных, религиозных и политических особенностей Российской империи и ее международных связей. Его многонациональный состав был обусловлен бурными событиями в Европе того времени. По словам известного публициста Н. И. Греча, «дело против Наполеона было не русское, а общеевропейское, общее, человеческое, следовательно, все благородные люди становились в нем земляками и братьями»[588]. На этом поприще разные генералы русской армии, в том числе и французского происхождения, проявили себя по-разному, но все они, бесспорно, оставили свой след в анналах эпохи, а их биографии стали неотъемлемой частью русской военной истории.

Почему не победил Наполеон?[589]

Невозможно несколькими фразами ответить на вопрос: «Почему в итоге Наполеон потерпел поражение и был удален в ссылку с политической сцены»? Это может стать темой отдельной книги или монографического исследования.

Главными игроками на европейской арене выступали тогда постреволюционная наполеоновская Франция и «владычица морей» и «мастерская мира» ― Англия. Непрерывное соперничество между этими державами насчитывало несколько столетий (в XVIII в. оно вспыхнуло с новой силой), но антагонистические противоречия между ними диктовали и определяли основное содержание наполеоновских войн как двух главных оппонентов в споре за преобладание на континенте. В Европе можно было выделить еще три крупных государства, способных тогда влиять на расстановку сил: Россию, Австрию и Пруссию, остальные, в силу своей периферийности или малых размеров, не являлись самостоятельными игроками, в той или иной степени не могли проводить независимую политику без оглядки на сильных соседей и находились в орбите воздействия пяти самых мощных стран. Из трех последних выделенных государств Россия стояла на особом месте, так как бесспорно являлась великой европейской державой, обладая огромной территорией, значительными людскими и материальными ресурсами. Она не только приближалась по значимости к Франции и Англии, а ее мощь была сопоставима с лидерами. В отличие от Австрии и Пруссии, находившимися всегда в зоне возможных прямых ударов со стороны Франции, Россия, как и Англия, была менее уязвима, что давало ей большую самостоятельность и свободу маневрирования. От ее позиции и поведения зависело тогда очень многое, а географически она находилась не в центре Европы и могла выбирать союзников. Россия оставалась единственной крупной континентальной державой, с мнением которой Наполеон вынужден был считаться.

Наполеоновские войны в литературе довольно часто и вполне справедливо охарактеризованы как эпоха коалиций. Разыгравшийся аппетит гениального и агрессивного полководца и его беспардонная политика «балансирования на грани войны» заставляли монархов опасаться за свои троны, а государства «запуганной» Европы искать пути к объединению сил против Наполеона, как «врага всемирного спокойствия». Создание коалиций в XIX в. являлось прямой реакцией на силовые действия (продолжение политики «революционной экспансии») столь непредсказуемого политика и полководца как Наполеон, когда Франция, перейдя от обороны к активной внешней экспансии, а затем ― к борьбе за господство в Европе, стала угрожать территориальной целостности европейских государств. Поэтому в их политике на первое место вышли оборонительные задачи. Вполне очевидно, что в 1805–1807 гг. русские войска в Австрии и Пруссии защищали подступы к собственной территории и их действия в целом носили даже по тактической направленности (чаще всего им приходилось отступать) оборонительный характер. В данном случае Россия преследовала определенные цели (спасения «обломков» прежней Европы) и стремилась не допустить распространения пожара войны к своим границам.

Анализ состава всех антинаполеоновских коалиций показывает, что, помимо бессменного «банкира» союзников ― Англии, их участниками (правда, с периодическим выбыванием) являлись Австрия, Пруссия, Россия («альянс фланговых государств против центра»). Главная борьба велась за влияние держав в раздробленной Германии. Основная угроза в глазах государственных деятелей того времени обоснованно персонифицировалась с именем Наполеона, которого некоторые историки пытаются изображать в образе чуть ли не голубя мира.

Идеи революции всегда опасней ее штыков (при условии массового потребительского спроса на эти идеи). Сегодня историки сколько угодно могут рассуждать, что Франция при Наполеоне переродилась, усилиями своего императора старалась адаптироваться под «старый режим», стала рядиться в тогу просвещенного абсолютизма и примеривала феодальные одежды. Проблема в том, что в целом класс европейских дворян продолжал пребывать в убеждении, что наследник революции «безродный» Наполеон Бонапарт мало, чем отличался от французских безбожников-санкюлотов. Например, для русских дворян он, в силу психологической предубежденности, по-прежнему оставался «новым Пугачевым».

Одной из объективных причин победы феодальной реакции стал тот факт, что капитализм во Франции и в Европе еще только вступал в фазу промышленной революции. Если во Франции произошла социальная революция из-за «прав человека» и она несколько десятилетий потрясала устои мирового устройства, то в Великобритании исподволь подготавливалась и зрела другая революция ― промышленная. Механизация производства находилась тогда на низком уровне почти во всех странах. Тон в этом процессе задавала не Франция, а Великобритания, и не зря эту державу называли «мастерской мира». Ее техническое и торговое превосходство являлось несомненным. В начале XIX столетия Франция занимала только третье место в мире по производству металлов, давая 60–85 тысяч тонн. Первое место по объемам тогда занимала Россия (163,4 тысячи тонн), а затем Англия (156 тысяч тонн). Поэтому справедливым остается вывод, сделанный еще В. Н. Сперанским (одним из немногих специалистов в России в области экономики 1812 г.), о том, что «французская металлургия не могла конкурировать ни с русской, ни с английской», а также его тезис о французской промышленности в целом, что к 1812 г. «она не могла похвастать большим достижениями в освоении рынков европейских стран и едва успевала выполнять заказы для французской армии». По общим показателям наполеоновская экономика (при развитой военной индустрии) не намного опережала в своем развитии другие страны континента, в то же время, например, в хлопчатобумажной отрасли английская технология оставалась в четыре-пять раз производительнее французской. Во всяком случае, не было существенной разницы в уровне производства Франции, скажем, с Пруссией, Австрией, Россией (имелись лишь социальные различия). Это обстоятельство облегчало борьбу коалиций с Наполеоном.

Отметим в данном контексте роль и двоякие последствия континентальной блокады. С одной стороны, она, бесспорно, содействовала росту европейской промышленности при отсутствии английских товаров, хотя эта политика, направленная на ослабление Великобритании, способствовала еще большему ее упрочению. С другой стороны предпринимательские круги (за исключением разве, что контрабандистов) не только в Европе, но и в самой Франции чувствовали ненормальное положение в экономической сфере и желали восстановления стабильных межгосударственных торговых связей и путей сообщений. Вся экономика Европы уже безмерно устала от войны и от деятельности главного генератора бесконечных военных конфликтов ― Наполеона. Европейские деловые круги уже желали только одного ― чтобы французский император сошел с политической сцены. Конечно, можно сделать весьма смелое предположение, что вся Европа была не права, воюя с Наполеоном. Но, думается, слишком у многих европейцев на тот момент имелись очень веские причины, чтобы с оружием в руках добиваться отрешения французского императора от власти.

О том, что во Франции (особенно среди нотаблей) давно зрело недовольство против императора, очень хорошо написал самый авторитетный сегодня французский наполеоновед Ж. Тюлар: «Начиная с 1808 года буржуазия мечтала отделаться от своего “спасителя”, который перестал ее устраивать, однако не решалась на изменения, способные ущемить ее интересы. Неблагодарность умерялась трусостью. Поражения наполеоновской армии стали наконец для буржуазии тем предлогом, которого она ждала долгих шесть лет. Нотабли были не в состоянии собственными силами свергнуть императора, они нуждались в помощи извне». Гибель французской империи была обусловлена многими факторами, но в немалой степени ошибками и политикой самого Наполеона. Окончательное падение построенного им имперского здания произошло не только в следствии военных успехов союзников. Очень важный вывод в свое время сделал Ч. Д. Исдейл. По его мнению «империя разрушалась изнутри в той же мере, в какой она терпела поражения извне». Не случайно даже в окружении французского императора стали уже с 1808 г. появляться предатели, которые очень чутко, вторым нутром, почувствовали приближающееся крушение наполеоновского корабля и стремились связать свою судьбу с противниками Наполеона. Назовем лишь примеры с наиболее громкими и известными именами: в 1808 г. ― Ш. М. Талейран, Ж. Фуше; в 1813 г. ― И. Мюрат, А. Жомини. Против Наполеона выступили в 1814 г. депутаты Законодательного собрания, заявив о необходимости немедленного заключения мира с коалицией. И это говорит о многом. Почему реакционные силы поднимали народные массы на борьбу с «неприятелем», а у прогрессивного Наполеона, несмотря на всем известные его энергию и настойчивость в достижении цели, ничего не получилось? Может быть, к этому времени его «прогресс» оказался полностью девальвированным и уже ничего не стоил? В конечном итоге даже во Франции в 1814 г. от французского императора отвернулись все, последними оказались его маршалы. Когда он подписал акт отречения, вся Европа, за исключением бонапартистов, вздохнула с облегчением, она давно этого хотела и не жалела бывшего императора.

Даже если выносить приговор историческим событиям и лицам с точки зрения борьбы и смены общественно-экономических формаций, то, наверное, стоит говорить в первую очередь о том, что деятельность Наполеона перестала соответствовать интересам буржуазии, поэтому он и потерял власть. По нашему мнению, к этому времени капитализм уже пустил корни во многих странах Европы, а пока еще политически слабой буржуазии главным образом нужна была стабильность, как раз то, чего не мог дать Наполеон. Форма правления ее беспокоила в меньшей степени, она умела приспосабливаться к феодальным порядкам, по большому счету широкомасштабные войны и революции в Европе ей только мешали. Буржуазия не без оснований (даже при изменении политического пейзажа, экономические основы оставались прежними), надеялась на эволюцию в будущем государственных устоев в нужном для себя направлении.

Именно подобными примерами можно объяснить своеобразные качели истории. В противовес реформам и революциям через некоторое время следовали контрреволюции, реставрации, контрреформы, то есть все видимые отступления от наметившихся передовых тенденций, обусловленных развитием экономики и общественного развития. Сторонники прогресса (в том или ином виде большинство историков являются таковыми) в эти понятия (с приставкой контр) вкладывают негативный смысл, и они, безусловно, правы. Но при оценках происходивших процессов необходимо принимать во внимание не только соотношение сил уходящего «старого» и нарождавшегося «нового». Как правило, в кризисные и революционные эпохи возникали проблемы, связанные и с общественной моралью, этикой, нравственностью.

Не всегда «новое» несло положительный заряд, а «старое» ― отрицательный. Иногда случалось и наоборот; в борьбе этих сил заряды могли меняться местами. Наглядный пример ― сопротивление коалиций наполеоновской агрессии в Европе. Можно согласиться с концепцией В. О. Ключевского, который считал, что при Наполеоне Франция, выполняя продиктованную еще революцией освободительную миссию «превратилась в военную деспотию, которая уничтожая старые правительства, порабощала и народы. Россия при Павле выступила против революционной Франции во имя безопасности и независимости старых законных правительств; но, встретившись при Александре с новой завоевательной деспотией, провозгласила внутреннюю свободу народов, чтобы спасти внешнюю независимость их правительств».

Прежде чем французский полководец стал терпеть поражения на полях сражений коалиция победила его в идеологической сфере. В этом, несомненно, прослеживается ведущая роль русской дипломатии и имеется значимая заслуга российского императора. Не случайно достаточно беспристрастный историк, каким являлся А. Е. Пресняков, анализируя в целом общественные настроения в Европе, констатировал, что они ― «главный союзник Александра в освободительной борьбе против Наполеона и французов; их сила увлечет правительство, сплотит коалицию, даст Александру почву для широкой общественной роли».

Причем феодальные «старорежимные» государства активно использовали «передовые» либеральные идеи и фразеологию против в целом негативной политики Наполеона. Использовали для того, чтобы выжить и победить, скорее всего, не понимая того, что своими действиями закладывали замедленную мину в общественное сознание общества (что в будущем для них все это аукнется), или же смутно осознавая необходимость своего перерождения при грядущих переменах. Так, зачастую, правительства «боясь революции, делали революцию».

Российская императорская армия и русская дипломатия играли решающую роль в противостоянии европейских государств наполеоновской агрессии на этом историческом отрезке. Русские войска в кампаниях 1805 и 1807 гг. после катастрофических поражений австрийцев и пруссаков могли долгое время оказывать упорное сопротивление французам. В 1812 г. объединенные силы Европы (свыше 600 тысяч) вторглись в Россию; из них только несколько десятков тысяч человек вернулись домой. После триумфа 1812 года русская дипломатия и Александр I смогли создать антинаполеоновскую коалицию и, несмотря на колебания в рядах союзников, довести дело до победного конца. В кампаниях 1813–1814 гг. опять же русские полки во всех сражениях играли главную роль и понесли самые большие потери. Велика роль и Александра I в создании Венской системы международных отношений. В результате ― народы Европы около полувека не знали больших войн.

Историография

О путях развития современной историографии Отечественной войны 1812 года[590]

Для многих наших соотечественников всегда существовал неистребимый интерес к размышлению над минувшим. Но конкретный интерес каждого читателя по любой исторической проблематике определяется на основе того, что он прочел раньше. К той информации, которую предлагает ему очередной автор, он непременно добавляет ему уже известную. Тут и кроется огромная опасность: из-за избытка иллюзий может получиться неверный или даже вовсе не соответствующий действительности образ прошлого. У историка, как и историографа, этот процесс восприятия новой информации всегда должен подвергаться анализу, преломляться сквозь призму нынешнего знания. В противном случае, у профессионального исследователя существует такая же опасность, как и у любителя, что чревато ошибками («впасть в ересь»). Именно это обстоятельство заставляет очень внимательно относиться к современному процессу развития историографии.

Эволюция историографии эпохи 1812 года

Интерес к эпохальным событиям 1812 г. возник уже во время наполеоновского нашествия и сразу же после окончания военных действий на территории России, что породило вал самых разных сочинений публицистического и описательного характера, а затем и выход в свет научных трудов. Этот процесс до 1917 г. переживал свои «приливы» и «отливы», вызванные политической конъюнктурой, поддерживаемой официальными взглядами правящей элиты, и появлением внутри общества независимых исследователей и созвучных им умонастроений.

Количественный апогей печатной продукции (самой разной по качеству) пришелся на столетний юбилей Отечественной войны 1812 г., однако после Октябрьского переворота 1917 г. наступила временная полоса забвения, связанная с начальным периодом «коммунистического» переосмысления дореволюционной истории, уничтожением и изгнанием из страны значительного числа историков, специализировавшихся по этой проблематике.

Реанимация науки, вызванная потребностью патриотического воспитания населения, началась лишь после 1934 г. под бдительным идеологическим присмотром И. В. Сталина, партийных органов и «советской» общественности, что вылилось в появление новых методологических (классовых) подходов, в разработке и модификации старой концепции для освещения войны 1812 г., а также в откровенном приспосабливании известных фактов под марксистские постулаты.

Импульс, заданный Сталиным, партийный догматизм, командно-административные методы управления наукой и концептуальная инерция в целом оказались живучи до конца 1980-х гг. Хотя после 1956 г. явные издержки «коммунистического рвения» и одиозные выводы начали корректироваться и даже отвергаться под напором здравого смысла и усилий ряда исследователей. Эти положительные явления подспудно подготовили почву для начавшегося в последнее десятилетие прошлого века бума военно-исторической литературы и активного пересмотра тенденциозных постулатов в освещении основных проблем Отечественной войны 1812 г.

ские и источниковедческие главы в монографиях, а также отдельные труды, специально посвященные источниковедческой и историографической проблематике[591]. Стоит напомнить, что специалисты-библиографы зачастую, описываемые книги своими глазами никогда не видели, а пользовались данными, полученными из вторых рук. В результате любая ошибка или неточность передавалась из поколения в поколение, пока оплошность не обнаруживалась по чистой случайности. Такие же ошибки характерны и для энциклопедической информации, т. к. одни и те же данные кочевали из одного справочника в другой и редко переправлялись новыми составителями.

Кратко рассмотрим сложившуюся практику историографических обзоров. В отличие от источниковедческого анализа, который проводится, как правило, исходя из классификации источников, труды историков разбирались в хронологическом порядке, последовательно, с учетом уже обозначенного и принятого в советской науке делением научных школ по классовому признаку (дворянская, буржуазная, советская и зарубежная литература). При этом традиционном подходе (его можно обозначить как метод эволюционного анализа историографии) во внимание брались лишь ключевые вопросы и глобальные проблемы, а также чаще всего вычленялись идеологические и методологические постулаты, которыми руководствовался тот или иной автор. Несомненно, эта методика имеет свои плюсы, т. к. в целом дает представление о ходе и развитии историографического процесса. Но есть и очевидные минусы. Работы, взгляды и деятельность далеко не всех историков укладываются в прокрустово ложе данной марксистской схемы. В свое время в рецензии на историографическую работу Н. А. Троицкого мне пришлось привести несколько примеров таких историков (Н. М. Романов, И. Борщак, Б. Дундулис, А. Верховский, историки-эмигранты), после чего я высказал мнение, что «целесообразней вести речь о направлениях, вокруг которых группировались исследователи: монархическое (официальное), либеральное (буржуазное), марксистское (официально советское) и немарксистское. Эти течения в историографии определяли лицо нашей науки в разные времена»[592]. Кроме того, при масштабности и противоречивости событий Отечественной войны 1812 г. за бортом прежде бытовавшей формы историографического исследования оставались многие важные темы и дискуссионные проблемы, имеющие актуальное значение для современной науки.

В этой статье автор предполагает использовать другой подход, учитывая большое количество написанных трудов традиционным методом. Не ставится задача акцентировать внимание на закономерности эволюционного развития историографии от первых работ до наших дней. Не отвергая, а опираясь на позитивные результаты имеющихся историографических исследований, поставлена цель рассмотреть проблемы в историографии последнего времени с учетом достижений и промахов всего цеха историков от 1812 до 2004 г. Анализ будет проводиться не по историографической «вертикали», а по «горизонтали» состояния современной науки с привлечением и сопоставлением точек зрения как здравствующих, так и ныне покойных ученых. Такой подход можно условно назвать методом «горизонтального», или «сквозного» анализа. Центр тяжести сознательно переносится на современное состояние научных знаний и представлений об эпохе 1812 г.

Такой историографический контекст не случаен. Сегодня можно с уверенностью заявить о бурном развитии военно-исторической науки в целом, а также о наличии огромного интереса в исследовательской среде к проблематике 1812 г. В то же время можно сослаться на мнение ведущего специалиста в этой области И. А. Шеина, писавшего в 2002 г.: «Малоизученными остаются комплекс современной литературы и ситуация, сложившаяся в историографии темы в последнее десятилетие»[593].

Нельзя не заметить, что количественный рост и возрастающие объемы выходящей литературы об эпохе 1812 г. таят в себе немалого рода опасностей, что может в будущем иметь негативные последствия для историографии в целом. В любую переломную эпоху ― а современное состояние исторической литературы можно квалифицировать именно так ― всегда появляются множество идей, теоретических построений и «писаний», чьи авторы своими «открытиями» претендуют на признание их трудов гениальными или утверждающими истину в последней инстанции. Иногда это болезнь юношеской «революционности», стремление низвергнуть бывших идолов с пьедесталов, а иногда ― откровенный дилетантизм, связанный с внезапно открывшейся возможностью попадания в исследовательскую среду всех желающих. В силу этого обстоятельства в современной науке возрастает необходимость в подведении промежуточных итогов, критическом освоении вторгнувшихся в жизнь новаций, рациональном осмыслении историографического развития, сглаживании перехлестов времен «бури и натиска» и отделения зерен от плевел.

Анализ современного состояния источников и историографии

Комплексный анализ источников и историографии очень важен, так как темп историографического процесса и научного поиска напрямую связан с расширением источниковой базы исследований. Введение в оборот новых источников всегда давало толчок к появлению новых работ и создавало основу для переоценки устоявшихся мнений. Эта аксиома наглядно подтверждается всем ходом развития историографии. Определенные научные результаты и историографические «прорывы» были достигнуты на основе использования новых комплексов источников.

Можно вспомнить появление в 1859 г. обобщающего сочинения М. И. Богдановича, привлекшего целые пласты новых архивных материалов, в силу чего был создан непревзойденный до сего времени по фактологии и объему труд[594]. Безусловно, российская наука получила мощный импульс после выхода в свет в начале ХХ в. многотомной публикация документов Военно-ученого архива (ВУА), в том числе и трофейных материалов, а в качестве самостоятельного отдела публикации вышли воспоминания и дневники участников войны 1812 г. из хранившейся в ВУА коллекции А. И. Михайловского-Данилевского, подготовленные В. И. Харкевичем и К. А. Военским[595]. Одновременно во Франции вышли многотомные публикации Л. Маргерона, Г. Фабри и А. Шуке, в которых были собраны документы Великой армии о подготовке к войне и ходе военных действий[596]. Эти комплексы материалов создали питательную среду для появления огромного моря литературы в канун столетнего юбилея в 1912 г., а кроме того из печати вышел плод коллективного труда 60 русских историков ― семитомник «Отечественная война и русское общество», что стало крупным событием в научной жизни страны, а само издание считается высшим достижением российской историографии начала ХХ столетия[597]. Также, безусловно, что сборники документов, вышедшие в советское время, способствовали увеличению интереса к проблематике[598], а публикации материалов «послеперестроечного» периода[599], особенно издание и переиздание отдельных мемуаров, дневников и переписки отдельных персоналий[600], стали закладывать новую источниковую базу для расширения диапазона исследований и историографического рывка в последнее десятилетие. Это обстоятельство оказалось напрямую связанным с появлением на книжном рынке различных справочных изданий[601], что свидетельствует об острой востребованности в науке точных данных.

Кризис марксистской концепции и рождение исследовательского «сообщества»

На рубеже двух столетий (ХХ и ХХI вв.) изменилась кардинальным образом и ситуация в исследовательских кругах. Еще при жизни Л. Г. Бесровного и П. А. Жилина, двух главных монополистов на марксистское истолкование событий 1812 года, появилась генерация молодых историков, сформировавшаяся на неприятии многих постулатов, шедших от «сталинских» указаний, и в целом неудовлетворенных состоянием историографии. К этому времени уже был накоплен определенный потенциал научных знаний, в первую очередь в области источниковедения[602], который входил в противоречие с устоявшимися партийными догматами и господствовавшим тогда классовым подходом к освещению исторических событий. В условиях подспудного формирования иных этических и нравственно-психологических установок в научной среде стала очевидной неработоспособность как общей «советской» концепции истории войны 1812 года, ее определенных положений в толковании социальных процессов (роль отдельных сословий), так и отдельных трактовок событий и персоналий.

Во время начавшейся «перестройки» выразителем взглядов недовольной состоянием дел молодежи и многих трезвомыслящих историков стал профессор Н. А. Троицкий. Он уже тогда имел известность и академическое признание как исследователь, занимавшийся изучением народовольческого движения, однако к теме «двенадцатого года» его с 1963 г. «не допускали». Лишь новые веяния среди партийной номенклатуры дали ему возможность в условиях тотального дефицита печатных продукции опубликовать монографию, в которой были пересмотрены многие устоявшиеся официозные оценки войны 1812 года.[603] Бесспорно, по сравнению со всем предшествующим советским периодом, этот труд мог претендовать на революционный переворот в историографии и был в целом положительно встречен научной общественностью. Помимо эффекта от книги, необходимо также указать на другой положительный фактор. Стремительно ворвавшийся в историографию Н. А. Троицкий за короткий срок разрушил традиционный покой, царивший в критике трудов 1812 г. Его жесткие рецензии и полемические споры с оппонентами, не говоря уже о полезности критических размышлений, повысили планку ответственности перед специалистами, отвадили от занятий наукой многих профессионально не пригодных авторов и поставили заслон откровенно паразитировавшим на истории компиляторам[604]. Без сомнения, Н. А. Троицкий своими работами нанес мощный удар по давно устаревшим концептуальным построениям и развеял многие мифы 1812 г. Но, по мнению некоторых историков, он проделал лишь часть необходимого пути и остановился на полдороге, не заметил и не поднялся до осмысления многих вопросов, а тем самым законсервировал своим возросшим авторитетом живого классика дальнейшее развитие науки.

В условиях трансформации страны стало складываться неформальное сообщество специалистов, изучавших самые разные аспекты и проблемы войны 1812 года. Объективно этому процессу способствовало несколько факторов: «послабления» властей, «ветер перемен», а также кризис академической науки. Академия наук и военное ведомство (Институт истории АН СССР и Институт военной истории Министерства обороны) практически к 1990-м гг. утратили всякий интерес к проблематике 1812 г., отчасти из-за потери идеологической ориентации и откровенных провалов в работе по военно-патриотическому воспитанию. Вакуум очень быстро стал заполняться. Во многих городах начали появляться клубы реконструкции военно-исторического костюма, военно-исторического моделирования, любителей военно-исторических фигурок и миниатюры, неформальные объединения любителей истории, в том числе такая общественная организация, как прекративший свое существование в 1917 г. и возрожденный в 1989 г. «Кружок ревнителей памяти Отечественной войны 1812 года» под патронажем ГИМ.

После 1991 г. историческая наука, освободившись от командно-административных пут идеологической цензуры, оказалась предоставленной сама себе. Тоталитарные оковы пали ― и каждый историк оказался один на один с суровой «послеперестроечной» действительностью. Не существовало никаких надежд и на «западную» помощь. Некогда мощные в финансовом отношении западные научные фонды и центры, ранее щедро раздававшие гранты на изучение проблем, хотя бы косвенно связанных с советологией, всегда отказывали «милитаризированным» темам по военной истории России, а затем и вовсе постарались свернуть свою деятельность в стране «победившего капитализма». В обществе заговорили о предстоящей катастрофе и гибели гуманитарных наук. В этой ситуации, когда каждый выживал как мог, наука понесла невосполнимые потери. Многие мои хорошие знакомые ― профессиональные историки ― вынуждены были заняться бизнесом, пойти работать в коммерческие структуры, уйти в журналистику, уехать за границу. Это был период переосмысления ценностей и нового выбора дальнейшего жизненного пути. Вообще-то, кризисные явления ― это закономерный этап в развитии науки. Но каждый человек являлся хозяином своей судьбы и нельзя осуждать тех, кто выбрал иную, отличную от науки дорогу. У всех были свои собственные обстоятельства.

И все же, несмотря на трудности и тяжелые времена, немало «бойцов» осталось в строю. Выжить военно-исторической науке помогло несколько факторов.

Во-первых, наличие таких организаций, как военно-исторические объединения и клубы, оказавшимися объективно не заинтересованными в гибели науки. Благодаря содействию клубов с 1988 г. стали ежегодно проводиться военно-исторические праздники на Бородинском поле, в Малоярославце, Вязьме, Москве, Петербурге и др. городах; с 1990-х гг. начался выпуск ориентированных на клубное движение независимых периодических изданий и альманахов по военной истории в целом и в частности по истории 1812 г. (журналы «Орел», «Цейхгауз», «Старый барабанщик», «Сержант», «Воин», «Империя истории», «Армия и битвы», «Коллекция», «Рейтар», альманахи «Военно-историческая фигурка», «Военный вестник», «Император», обозрение «Para Bellum», рукописный фонд «Выпуск ВИК» и «Бюллетень ТВП»); а с 1994 г. стало выпускать книги по военной истории издательство «Рейтар», созданное благодаря поддержки клубов.

Во-вторых, прямая помощь военно-исторических музеев, которые стали проводить ежегодные конференции в Малоярославце, Бородино, затем в музее-панораме «Бородинская битва» в Москве. Главное заключалось в том, что материалы конференций ежегодно публиковались, а подобное трудно было представить в советские времена. Именно в кулуарах и во время «застолий» этих конференций окончательно сложилось и упрочилось сообщество специалистов по истории 1812 г. Именно там велись споры по разным проблемам, обсуждались последние работы, дебатировались новые идеи, там рождались и многие затем реализованные проекты. Круг участников этих конференций был самый разнообразный по возрастам и профессиям (преподаватели вузов, сотрудники музеев, архивов и издательств, военнослужащие, государственные служащие, работники частных фирм, студенты), как историки из разных регионов России, так и любители, но всегда также появлялись новые люди, тем самым, расширяя представительскую географию страны в историографии. В настоящее время конференции, связанные с тематикой 1812 г., стали проводиться не только в двух столицах и военно-исторических музеях, их география значительно расширилась ― Самара, Вологда, Саратов, Тамбов, Новочеркасск и другие города. Необходимо добавить, что помимо конференций свой вклад в поддержку науки внесли и музейные «гранды» ― ГИМ, Эрмитаж, Артиллерийский музей, начавшие организовывать большие выставки, связанные с военной историей, тем самым стали поднимать общественный интерес к военно-исторической тематике.

В-третьих, у историков появилась возможность для публичных дискуссий на страницах новых журналов. В данном случае стоит особо отметить ежемесячный исторический иллюстрированный журнал «Родина», начавший издаваться с 1989 г. В 1992 г. журнал отвел событиям 1812 г. сдвоенный специальный номер «Отечественная война 1812 года: неизвестные страницы» (1992, № 6–7). Помимо публикаций и статей ведущих специалистов в номере были помещены материалы круглых столов «Вероломство по плану», «Чья победа?», «Лица или маски?». Впервые историки получили возможность обсудить спорные вопросы и этот номер стал заметным событием в историографии 1812 г., знаменовавшим новый, свободный от прежних мифов и клише, этап исследования проблемы. В 1995 г. этот же журнал провел круглый стол «Спаситель Отечества. Кутузов без хрестоматийного глянца» (1995, № 9), где были рассмотрены новые подходы и перспективы изучения личности полководца, а в 2002 г. вышел специальный номер (№ 8), посвященный теме «Россия и Наполеон».

В-четвертых, индивидуальная активность членов сообщества историков 1812 г. и неформальная атмосфера общения создавали благоприятные возможности для контактов, обмена мнениями и информации. Обычным явлением стала взаимная помощь друг другу в научной работе: советы и консультации, передача найденных новых фактов, предварительный просмотр неопубликованных рукописей. Такая ситуация постоянного коллективного соприкосновения породила и здоровую конкурентную среду, свободную для проникновения свежих идей, новаций, объективной критики, выдержанной в строго академических рамках. Можно говорить и о возникновении общего коллективного мнения по большинству основных проблем темы, выработанного на основе совместного общения, постоянной корректировки отдельных точек зрения и восприятия сообществом наиболее здравых идей и концепций, но отнюдь не единомыслия. Нормальным явлением стали научные споры, без них не проходила почти ни одна конференция.

В целом необходимо рассматривать сложившееся неформальное сообщество как коллектив единомышленников, объединенных общим занятием и имеющих одну цель ― развитие военно-исторической науки. Именно это обстоятельство во многом способствовало осуществлению ряда проектов, самым значительным из которых стало написание энциклопедии «Отечественная война 1812 года», в работе над которой в 2000–2003 гг. приняло участие 104 исследователя из разных регионов страны, а также зарубежные историки. Важно отметить, что другим достижением сообщества стала ежегодная публикация сборника материалов под грифом Государственного исторического музея «Эпоха 1812 года. Исследования. Источники. Историография», свободного от какого-либо начальственного диктата.

Плюсы и минусы развития современной историографии

Характерным явлением для развития современного историографического процесса стар поиск новых форм и ракурсов в исследованиях, а также получение новых знаний и фактов, привлечение ранее игнорируемых достижений зарубежной историографии. В данном случае не хотелось бы особенно выделять кого-либо из ныне работающих историков (многие внесли ощутимый вклад в общую копилку). Но можно с удовлетворением констатировать, что за последние годы, бесспорно, был преодолен односторонний показ событий военно-исторической проблематики, причем необходимо отметить, что в какой-то степени маятник качнулся в другую сторону. Сейчас (это заметно и по отдельным работам и по статьям в журналах) «наполеоновской» стороне уделяется большее внимание, чем русской. Сюда же можно приплюсовать резко возросшее количество переводной литературы (правда, не всегда желаемого качества) по наполеонистике. Данное явление можно только приветствовать, поскольку в СССР, ставшая ныне модной тематика была закрыта от воздействия международной историографической традиции. Вероятно, что все это вполне закономерно после столь долгих лет умолчания, кроме того, такая ситуация подпитывается новизной и «голодным» интересом униформологов и членов профранцузски ориентированных клубов. Стоит только надеяться, что в ближайшее время этот перекос в одну сторону будет ликвидирован, а дисбаланс подвергнется «корректировке» в направлении национальной истории России.

В последнее десятилетие значительное место в историографии в количественном и качественном отношении стала занимать персональная история. Индивидуализация прошлого, как объекта истории, очень важна, но имеет и ряд подводных течений. Среди большого количества недавно написанных биографий военачальников и деятелей наполеоновской эпохи к сожалению крайне мало критических исследований. Именно исследований реалий и деятельности индивидуумов, выдвинутых в тот период на первые роли в войне и политике. Значительная часть биографических описаний выполнены по одному клише, а их тональность преследует откровенно назидательно-пропагандистские цели. Персонажи таких произведений практически не ошибаются, безгрешны, высоконравственны, не имеют никаких моральных изъянов, лишены каких-либо человеческих слабостей, и только «геройствуют» в хронологической последовательности на всем протяжении повествования. В общем, они представлены в забальзамированном или иконописном облике в виде парадных портретов, поэтому похожи друг на друга, безликие и мало правдивые. Если дело пойдет так дальше в духе былого мифотворчества, в лучших дореволюционных и советских традициях канонических жизнеописаний великих деятелей, то исторических героев ожидает незавидная участь застыть в памяти потомков мумифицированными историографическими экспонатами. Перед нами стоит задача не поднятия героя до культовых высот (это мы уже проходили), а вернуть в историко-познавательный обиход до сих пор совершенно безликие фигуры реально живших людей с их характерами, недостатками и достоинствами. Поэтому реанимационная функция исторического знания в настоящее время состоит в проведении именно критических исследований о жизни и деятельности того или иного исторического лица. Сегодня гуманитарные знания ― это прежде всего наука о Человеке, поэтому каждого исторического персонажа нужно не возвеличивать (как это часто делается), а исследовать его внутренний мир, эволюцию, общественные связи, роль и место в истории.

Другой слабой стороной многих современных работ является полное доверие мемуарным свидетельствам и часто применяемый метод выборочного цитирования. Безусловно, воспоминания очевидцев являются важнейшим источником, но в то же время пользоваться заложенной в них информацией необходимо крайне осторожно, сверяя и сопоставляя ее с другими сведениями. Некритичное отношение к этому виду источников часто приводит историка к ошибочным выводам и заключениям, так же как и содержащийся в текстах, написанных современниками, определенный эмоциональный заряд по отношению к событиям или лицам может передаваться исследователю, слепо поверившему в объективность данных, сообщенных очевидцами. Достаточно привести простой пример ―проанализировать воспоминания о каком-либо конкретном сражении 1812 г. с русской и французской стороны. В результате мы получим не просто противоположные мнения, а абсолютно взаимоисключающие точки зрения.

Также недопустимо выхватывать из контекста цитаты и прилагать их для обоснования каких-либо положений, как самые веские аргументы в пользу истины. С помощью такого метода, искусно выстроив подобные доводы, можно доказать любую схему, даже бредовую, но от этого она не приблизится к истине.

Другим недостатком у некоторых авторов является по-прежнему слепое доверие такому виду источников, как реляции и наградные документы, особенно при написании биографий. Во всех армиях мира (не исключая российскую) сложились определенные схемы при составлении подобного рода документов, поэтому представления к наградам часто похожи друг на друга как братья-близнецы. В данном случае, цитируя источник, историку нельзя сделать упрек в неточности, но в не критичности в использовании источника ― с полным основанием, так как отсюда появляется излишняя героизация, в то же время обезличивание исторического персонажа в биографических описаниях.

Негативное отношение, а часто и огульное охаивание советских историков ― другой порок некоторых современных авторов. По моему мнению, это уже прошедший период в развитии историографии. Данный тезис не означает, что пропала нужда в критическом осмыслении работ этого периода. Акцентирую внимание на этой проблеме, поскольку сегодня странно читать фразы типа: «советские авторы фальсифицировали», «замалчивали», «игнорировали» и т. д. Сразу возникает вопрос ― как, сразу все? Неужели среди них не было честных специалистов-историков? Да, нет же, конечно были. Перечисление всех займет слишком много места, хотя бы тех, кто сознательно уходил от тем и сюжетов, так или иначе связанных с политическими и идеологическими моментами. Поэтому не стоит всех причесывать под одну гребенку. Тем более что советский период ― это весьма длительный исторический отрезок времени ― с внутренним делением, влиявшим на историографический процесс, от «красногвардейской атаки на капитал», «военного коммунизма» и НЭПа до хрущевской «оттепели», «молчаливого застоя» и «перестройки». И каждая советская «эпоха» накладывала зримый отпечаток на работы историков. Причем сегодняшние обвинения в адрес тогда писавших авторов очень уж перекликаются с некогда бытовавшими «разносными марксистскими» оценками творений классово-чуждых им историков: «не понимали роль народных масс», «не раскрывали и не разоблачали реакционный характер», «искажали, недооценивали и принижали» и т. п. Лексикон-то примерно одинаковый. В настоящий момент нет нужды заниматься очернительством советской историографии в целом или «пинать ногами» отдельных ее представителей (автор данной статьи сам в свое время давал достаточно жесткие оценки монополистам от науки), важно осознавать в какой общественно-политической обстановке тогда писали историки и исходить из этого.

Да, в историографии 1812 г. не было диссидентов, таковых не припомню. Другое дело ― когда, даже историков, занимавших видное место в научном мире, заставляли каяться и изменять собственное мнение. Зная это, особенно поражаешься, встречая в литературе нападки на академика Е. В. Тарле, которого власть то арестовывала, то возвышала, то била наотмашь, а сейчас некоторые радикалы так и норовят бросить в него свой камень. Если уж такие фигуры мировой величины, вынуждены были подчиняться обстоятельствам, то что же говорить об остальных историках. По выражению Марка Блока, необходимо «не судить, а понимать».

Проблемы роста

Одна из проблем методологического характера, которая неожиданно возникла в последнее время, это сочетание микро– и макроистории. Вопрос обозначил один, ставший в одночасье академиком, студент, заявивший на одной из конференций, что все занимаются микроисторией, которая никому не нужна, естественно в отличие от него, одного из немногих, кто может мыслить глобально и оперировать в области макроистории. Заявление это многих специалистов удивило ― большинство до этого полагало, что они занимались не только любимым, но и полезным делом. Полагаю, что не стоит обращать внимание на такого рода скороспелые выводы. Только количество может перерасти в качество. Только микроскопическое изучение открывает факторы, до того остававшиеся невидимыми, находит новые ракурсы в исследованиях. Изменения масштабов наблюдения над ранее подробно описанными явлениями часто приобретают новые значения. Так и работы по микроистории создают базу для макроисторических аналитических прорывов в будущем.

Коснемся и модного ныне подхода ― альтернативной истории. На мой взгляд, абсолютно бесперспективно абстрактно рассуждать о том, что было бы, если бы, например, в 1825 г. декабристы победили на Сенатской площади, или октябрьский переворот большевиков в 1917 г. не удался. Хотя, безусловно, это крайне увлекательное занятие, но попахивает откровенной «маниловщиной» и лишено всякого научного фундамента.

Бесспорно, что проблема выбора существует и всегда существовала. Причем количество альтернатив при развитии событий, процессов и принятии решений историческими личностями просто не поддается математическому счислению, так как каждый альтернативный шаг влечет за собой новую гипотетическую ситуацию и рождает новое стечение обстоятельств и, в свою очередь, новое сочетание альтернатив. Любая альтернатива не поддается экспериментальной проверке, она существует лишь в воображении отдельного историка, строго говоря, нарушающего правила своей профессии.

Историческая наука изучает свершившиеся события и факты, ее цель ― понять и объяснить уже случившееся, лишь принимая во внимание то, что вероятнее всего могло произойти, но не произошло. При этом исследователь может даже не прогнозировать, а лишь контурно обозначить те или иные возможные варианты или векторы предполагаемого на некоторое время развития событий на короткий отрезок времени.

Но как показывает практика, контрфактическая история остается большим искушением для молодых людей. Так, применительно к нашей теме, несколько нелепо выглядит альтернативный подход, положенный в основу концептуальных положений некоторых современных молодых историков ― как было бы хорошо, если бы в начале ХIХ в. Наполеон дружил с Россией, если бы он не пошел войной вглубь нашей страны в 1812 г., а если бы он ввел в дело Старую гвардию в Бородинской битве, то Россия, вероятно, стала бы благоденствовать по сию пору.

Рассуждения задним числом не только рискованны, а заводят, как правило, таких авторов еще дальше. Любители глобального мышления затем начинают поиск международных виновников, причем французская сторона и, естественно, великий Наполеон из их числа почему-то сразу исключаются, остается лишь одна агрессивная Россия, ну и конечно ее монарх, Александр I, неопытный политик, абсолютно не учитывавший национальные интересы страны и даже «не знавший русского языка». В данном случае желаемое откровенно выдается за действительное, а незрелые юношеские мечтания положены в основу логических конструкций и концептуальных положений, преподносящихся за новое слово в науке. Поэтому ни один серьезный специалист уже в свете случившегося и общеизвестного не примет на веру версии и абстрактные упражнения молодых коллег, которые с убежденностью очевидцев или «проницательностью» потомков подробно излагают свои гипотетические сценарии. Остается только сожалеть, что подобные умозрительные предположения не только появились в литературе, но и стали находить своих приверженцев, хотя больше принадлежат к области бесплодных спекуляций, чем к науке.

Чем может «заболеть» наша историография

Рассматривая современное состояние историографии, необходимо сказать, что и сегодня можно встретить элементы порочной преемственности с идеологическими и поведенческими традициями советского времени ― к сожалению, не иссякают амбициозные попытки монополизировать «научную истину», сохранить только за собой патент на ее изобретение и вечное владение, утвердить только свою, но единственно верную версию. Этим обстоятельством можно частично объяснить появление «желтой» историографии, когда на страницах якобы «научных» сочинений, больше похожих на советские фельетоны 30-х гг., выплескиваются волны личных обид, происходит неприкрытое сведение счетов, льется откровенная грязь на оппонентов. Нет нужды перечислять всем известные «разборки» последнего времени с использованием отнюдь не академических приемов и лексики, так же как выяснять причины и давать оценку правоты или ошибок отдельных участников таких споров. Ведь обиженные крикуны и доморощенные гении даже самых разумных аргументов не способны услышать. В данном случае существует только опасение в развитии ситуации не в том направлении, поскольку этот вал критиканства не останавливается, а начинает нарастать, а главное ― появляется та зыбкая, во многом иррациональная почва, где поиск единомышленников и врагов подменяет науку и знание. К сожалению, единственный способ тушить эти пожары ― не уделять внимания организаторам таких акций. Ведь подобные публикации преследуют основную цель ― чтобы автора заметили, стали говорить о нем, а главное упоминать в печати (неважно в каком контексте) фамилию скандалиста. Но, вступая в полемику, часто больше похожую на перепалку, нормальный ученый только подольет масло в огонь и сам невольно может встать на скользкий путь взаимных разборок. По собственному опыту могу судить, как трудно отказаться от соблазна ответить на ложные обвинения, но очень легко втянуться в словесную дуэль без перспективы на ее окончание. Ведь полемизировать можно только в академических рамках с людьми, заинтересованными в поиске истины, и нет смысла тратить время и силы на персон, любящих прежде всего себя в науке, и делать им бесплатную рекламу.

Спорить надо с идеями, а не с лицами. Кроме того, в любом научном сообществе о каждом из нас существует репутационное мнение коллег. Общественный приговор, даже негласный ― это самое сильное оружие, которое расставляет все и всех по своим местам. Обращаю на это особое внимание, поскольку нынешних скандалистов можно сравнить только с сорняками в огороде. Опасность таится в том, что внешне они стремятся быть похожими на полезные растения, но в то же время имеют тенденцию быстро разрастаться, захватывая незанятое пространство и плодя себе подобных. Угроза состоит в том, что наша историография может быть очень скоро «засорена» не только непродуманными и вздорными идеями, но и будет представлена людьми падкими на сенсации, морально нечистоплотными, готовыми ради рекламы своей персоны пойти на любые шаги и предпринимать любые акции. Именно поэтому современное сообщество исследователей, подчиняясь академическим нормам этики и поведения, должно выработать правила борьбы с «сорняками» (готовых рецептов не существует), чтобы сохранить собственное лицо и лучшие традиции, но при этом не встать на путь дрязг и разборок и не окраситься в желтый цвет. На сегодняшний день это одна из главных задач.

М. И. Платов в отечественной истории: проблемы изучения биографии[605]

Матвей Иванович Платов, без всякого сомнения, самый знаменитый уроженец берегов Тихого Дона. По международной известности с ним могут разве что поспорить песенная слава Стеньки Разина и признание литературных заслуг Михаила Шолохова. М. И. Платов оставил самый заметный след в истории донского казачества. Так, если рассуждать с точки зрения официального признания заслуг, то он ― один из двух донцов, при жизни получивших графский титул, награжденный высшим имперским орденом Св. Андрея Первозванного, а также удостоенный высшей военной награды, которую когда-либо получали казачьи сыны, ― ордена Св. Георгия 2-го класса. Он имел не только всероссийскую, но и европейскую известность, знакомством с ним гордились многие коронованные особы и государственные мужи многих стран Европы. Несомненны воинские заслуги донского атамана перед Отечеством на полях сражений, и никто этого оспорить не сможет. Таким он запомнился современникам, так он воспринимается и потомками.

Еще при жизни Платова вокруг его личности и по поводу его деяний родилось немало легенд и преданий, получивших затем развитие на страницах научной литературы и благополучно доживших до наших дней. Начиная с работ П. А. Чуйкевича, С. Н. Глинки и ряда анонимных авторов еще до ухода из жизни донского атамана начала происходить его канонизация как легендарного и овеянного многочисленными подвигами военного вождя казачьей конницы в наполеоновскую эпоху[606]. В тот же период в Великобритании стали появляться хвалебные статьи и письма о Платове его друга и «брата» английского генерала сэра Роберта Вильсона[607]. Они способствовали укреплению международной славы атамана. Понятно, что, исходя из тогдашних традиций, норм и представлений о парадном жизнеописании, авторы начала XIX столетия не могли создавать свои труды по-другому. Но уже первый биограф знаменитого донца Н. Ф. Смирной почти сразу после смерти Платова усматривал ростки забвения и опасался быстрого увядания атаманской славы. Он писал в 1821 г. в предуведомлении к своей работе: «Платова нет на свете. Свинцовый скипетр времени начинает касаться самой памяти его: едва уже слышны отголоски прежней его славы; но давно ли Россия и вся Европа с восхищением произносили имя его, гонялись за ним, удивлялись ему? Это одно, если бы он и не имел ничего особенного в характере своем, делает его отличным и необыкновенным мужем нашего времени, достойным внимания и самого удивления потомства»[608]. Собственно, Смирной был одним из первых, кто затронул проблему феномена Платова, попробовал объяснить секрет его огромной популярности и славы. В то же время именно его труд заложил мощную историографическую традицию апологетики, далекую от объективности, и во многом определил почти на два столетия направление дальнейшего развития биографической литературы о Платове.

На рубеже двух веков последующие дореволюционные историки (А. Струсевич, П. Н. Краснов, Е. П. Савельев, Е. И. Тарасов, П. Х. Попов, В. В. Богачев, А. А. Кириллов, М. С. Жиров, И. Ф. Быкадоров, В. Пузанов), несмотря на значительное расширение источниковой базы, продолжили героизацию атамана и создавали один за другим сочинения апокрифического содержания, большей частью популярного характера[609]. Советский период историографии можно охарактеризовать почти полным отсутствием научных работ о Платове, хотя он был причислен к официальной обойме героев 1812 г. и упоминался во многих исторических монографиях, но, как правило, в ряду с другими видными военачальниками. Исключением можно назвать выход в свет совместных работ М. П. Астапенко и В. Г. Левченко[610]. Определенной же вехой в науке стала защита кандидатской диссертации А. И. Сапожникова в 1995 г.[611] Эта работа на сегодняшний день остается единственной критически осмысленной научной биографией М. И. Платова, но, к сожалению, ее основные положения остаются до сих пор неопубликованными. Если оценивать современное состояние науки, то необходимо заметить, что историографический процесс находится на перепутье, а перед историками открыты два направления, по которым они могут отправиться в дорогу. Или мы пойдем по пути дальнейшей мифологизации, или займемся объективным и критическим анализом прошлого.

На мой взгляд, личность М. И. Платова, как любого крупного и известного военного или государственного деятеля России, не нуждается в чьей-либо защите или обелении. Исследователям, так же как и простым читателям, уже не интересно видеть очередные работы, лишь восхваляющие Платова и подтверждающие уже неоднократно доказанную его огромную роль в тех или иных событиях. Гораздо важнее и полезней для науки критический анализ переломных и основных вех жизни и деятельности атамана (например: причины его карьерного роста во времена Екатерины II, опалы при Павле I, назначения на пост атамана в 1801 г. и т. д.), осмысление и объяснение многих нелицеприятных фактов платовской биографии, создававших большие неудобства для некоторых историков (например: Платов ― владелец крепостных крестьян, участник подавления казачьих волнений на Дону в 1794 г., соперник В. П. Орлова). Донской атаман был сыном своего времени и имел все родовые пятна своей эпохи. Оценивать его надо с позиций минувших веков. Допустим, в отличии от современных воззрений (осуждающих владение живыми людьми), общепринятая в то время мораль не осуждала (за редким исключением) и не считала зазорным быть собственником крепостных душ, а помещик воспринимался не как эксплуататор, а, скорее, как родной, умный отец и даже пастырь для крестьян, без которого они и прожить бы не смогли.

Безусловно, большой интерес могут вызвать и еще практически неосвещенные темы (Платов ― атаман Екатеринославского казачьего Войска, административная деятельность атамана Платова, Платов предприниматель и коннозаводчик). Такая вроде бы избитая тема «Платов ― военачальник» в настоящее время также нуждается в новых подходах, хотя бы потому, что атаман участвовал во многих кампаниях (боевые действия на Кавказе в конце XVIII в., Персидский поход 1796 г., Русско-турецкая война 1806–1812 гг.), которые до сих пор остаются очень слабо разработанными даже на фактологическом уровне. Также отсутствуют серьезные исследования по развитию русского военного искусства этого периода.

Исследователь, взявшийся изучать биографию Платова, сегодня должен хорошо знать историю казачьего Дона. Но он также и не сможет пройти мимо ключевой проблематики ― темы Отечественной войны 1812 г. За последние десятилетия в историографии 1812 г. произошли значительные изменения, расширилась источниковая база, после нескольких дискуссий специалистов со страниц исторических работ стали стремительно исчезать многие бытовавшие мифы, явно устаревшие положения и оценки. Уже стало очень сложно писать в духе трудов Н. Ф. Смирного или Л. Г. Бескровного и П. А. Жилина, хотя подобные казусы и встречаются. Да, сегодня историку не просто ориентироваться в событиях 1812 г. Настало такое время, когда он должен активно привлекать архивные данные, работать не только с отечественными, но и с иностранными источниками, анализировать как русскоязычную, так и иностранную литературу. Простой пример ― уже невозможно при анализе боевых действий базироваться только на данных из русских реляций и представлений к наградам, как это делало большинство наших отечественных предшественников. Необходимо хотя бы сопоставлять их со сведениями, полученными из лагеря противника.

Думаю, что в настоящий момент историку уже будет трудно не зaметить «неудобные» факты в биографии Платова в 1812 г.: его взаимоотношения с высшим командным составом армии; двукратное отстранение от командования арьергардом, а затем от командования корпусом. Конечно же, и главный спорный вопрос, вызывающий огромный, я бы сказал ажиотажный интерес ― поведение и роль донского атамана в день Бородинской баталии. Косвенным доказательством того, что с «бородинским эпизодом» в биографии Платова историкам необходимо серьезно разбираться, являются факты почти полного замалчивания действий атамана в день генеральной баталии на страницах ранних сочинений (включая труд Н. Ф. Смирного). Так, в одной из анонимных работ 1814 г. приводилось достаточно подробное описание боев под Миром, Инковом, Смоленском. Сразу после этого было помещено повествование о рейдах донских полков под Малоярославцем и подробно рассказано об их участии в преследовании наполеоновской армии, как будто и не было сражения 26 августа под селом Бородино или донцы там вовсе не участвовали![612] Вряд ли такое единодушное забвение Бородинского сражения в первых работах можно объяснить только забывчивостью сочинителей или отсутствием источников.

Во всех этих спорных вопросах предстоит еще долго разбираться не одному поколению историков. На мой взгляд, долговременная излишняя героизация только вредила историческому образу «вихорь-атамана», поскольку лишала его нормальных личностных качеств. А Матвей Иванович, личность бесспорно уникальная, все же был человеком, и ничто человеческое ему не было чуждо. На военном «Олимпе» во все времена и не только в 1812 г., кипели нешуточные страсти ― борьба группировок, столкновения мнений и честолюбий отдельных личностей. В конфликтах (уже доказано, что они были) П. И. Багратиона, М. Б. Барклая де Толли и М. И. Кутузова с М. И. Платовым авторам очень сложно дать ответ на вопрос ― кто прав, а кто виноват? В данном случае, не стоит стремиться расставить все точки над «i». У каждого из них имелись свои резоны и своя «правда». В то же время невозможно рисовать идиллическую картину взаимоотношений среди российского генералитета по устоявшемуся советскому клише ― по некогда хорошо нам знакомому принципу единодушия членов Политбюро ЦК КПСС (показному, только для обмана общественного мнения). Перед исследователями стоит задача не замалчивания или благозвучного объяснения негативных фактов, а тщательного анализа всей совокупности данных вне зависимости от полюсов, только тогда можно будет воссоздать не легендарный, а истинный исторический образ знаменитого героя Дона.

Сейчас можно констатировать, что наступает новый этап в изучении биографии атамана Матвея Ивановича Платова. Но этот этап будет длительным, и мы находимся в начале долгого пути. Надеюсь, что проводимая конференция даст поступательный толчок в развитии историографии Платова и будет способствовать росту интереса специалистов к малоизученным проблемам.

Два ответа господину С. В. Корягину[613]

Сравнительно недавно в выпуске г-на С. В. Корягина был помещен критический разбор моих работ, посвященных донскому генералитету 1812 г. (Черновы и другие: Генеалогия и история Донского казачества. Вып. 10. М., 2000. С. 74–88). Причем реакция последовала неожиданно быстро ― спустя три месяца после выхода книги (Безотосный В. М. Донской генералитет и атаман Платов в 1812 году: Малоизвестные и неизвестные факты на фоне знаменитых событий. М., 1999).

Как любой автор, в первую очередь благодарю своего читателя, ознакомившегося с книгой и даже взявшего на себя труд оценить прочитанное, а также выражаю признательность за бесплатную рекламу книги. Возможно, преследовались иные цели, но, как говорится, «не дано предугадать как наше слово отзовется». Думаю, результат может оказаться противоположным.

Скажу прямо ― отзыв весьма нелицеприятный, даже слишком. Краски сгущены настолько, что после прочтения задумаешься ― стоит ли дальше заниматься историей. Специалистов по истории Войска Донского не так много, как хотелось. Мною не исключалась возможность возникновения полемики по ряду высказанных положений, как и профессиональная критика, конечно, включающая разбор неточностей. Но не предвидел такой реакции (сплошной негатив) и формы, в какой ее преподнес г-н С. В. Корягин.

Примененные им методы критического «анализа» нельзя назвать чистыми. Они стары как мир и скорее характерны для желтой или партийной прессы, нежели для научной литературы. Замечать только то, что хочется видеть, а остальное в расчет не брать; по частному случаю судить о целом; основывать выводы не на фактах, а исходить из собственных домыслов; отыскивать любой ценой ошибки и заявлять о полном незнании, непонимании, неумении и т. п. автора. После подобного анализа, как говаривал известный сатирик, «о чем можно говорить с человеком, если он не знаком с искусством Герберта фон Карояна?»

Вынужден также отметить, что в отзыве присутствуют менторский тон и лексика, с моей точки зрения, абсолютно недопустимые при ведении научной полемики. Конечно, чисто моральный аспект можно было оставить на совести моего «критика» и вообще не отвечать ему. Но меня не мог не обеспокоить тот факт, что из мира политики дух «грязных технологий» начинает проникать и в науку. Это, безусловно, очень опасная тенденция. Поэтому я решил, что ответить необходимо.

В первую очередь вызывает затруднение оценка жанра, избранного С. В. Корягиным. На классическую рецензию или отдельную статью его повествование никак не похоже, скорее, это что-то среднее между фельетоном и эссе о собственном восприятии прочитанного. Чуть больше половины текста посвящено критическому разбору написанных мною 27 биографий донских генералов, приложенных в конце книги (что не совсем логично, но это его право). В тексте и в пространных лирических отступлениях постоянно присутствует сам автор и его личные переживания. Кроме того, предпослана обширная преамбула (с. 74–75), где кратко (отдадим дань авторской скромности) объяснены причины, побудившие г-на С. В. Корягина заниматься историей Дона, и рассказано, как он мыслит свое будущее в этой теме. При первоначальном чтении даже несколько непонятно, зачем, разбирая работы своего коллеги, возникла необходимость рассказывать о себе. Но, видимо, преамбула помещена не напрасно. Все вместе взятое дает основание все же оценить написанное как саморецензию. Не стоит забывать, что когда характеризуешь других, невольно даешь характеристику и самому себе.

Не разбирая подробно все высказанные замечания (лишь с небольшой частью которых можно согласиться), повторю лишь главные «обвинения», сформулированные в мой адрес: незнание «основных книг» (с. 82); «полное непонимание основных положений» формулярных списков (с. 88).

Попробуем разобраться сначала с первым «обвинением». Посмотрим, как оно родилось. Г-н Корягин процитировал отрывок из биографии генерал-майора Матвея Матвеевича Платова о награждении его орденом Св. Георгия 4-го класса, где в скобках было указано, что, возможно, эту награду получил его брат Иван Матвеевич Платов. Почему-то мои сомнения ему пришлись не по вкусу, а напрасно. Далее последовало безапелляционное утверждение, что я не знаю двух очень важных справочных книг (Поляков Н., Жиров М. Донцы ― кавалеры ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия. М., 1911; Степанов В. С., Григорович Н. И. В память столетнего юбилея Императорского военного ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия. СПб., 1869. Ниже ссылки на эти книги по первой авторской фамилии).

Примечание. Давая характеристику работы Н. Полякова, г-н Корягин сразу допустил неточность, заявив, что «кавалеры Г-4 за выслугу… в данной книге не представлены» (с. 80). В данной книге на с. 35 указано, что А. Д. Мартынов получил эту награду «во уважение усердной вашей службы, продолженной в течение двадцати двух лет и бытности при взятии приступом города Очакова, где вы, за оказанное мужество орден Св. Владимира получили». И этот факт нашел отражение в биографическом очерке об этом генерале.

Развивая этот тезис, С. В. Корягин не поленился и составил сравнительную таблицу по двум справочникам на 24 генералов, награжденных этим орденом. Причем обе книги он оценил как два «общепопулярных источника» (они так названы дважды ― с. 80 и 81), видимо, искренне так полагая. Излишне говорить о том, что это утверждение безграмотно, ибо литература справочного характера не может быть причислена к источникам. Мой оппонент при каждом удобном случае напоминает, что он не профессиональный историк. Но уж коль он «стал прислоняться к истории» (выражение С. В. Корягина ― с. 79), то не худо ему было бы ознакомиться с содержанием любого учебника по источниковедению и узнать разницу между письменными источниками и справочниками. Это уберегло бы его не только от элементарных ошибок в терминологии, но и от многих сущностных заблуждений, продемонстрированных на страницах его саморецензии.

Но вернемся к «обвинению». Тут следует отметить два парадокса, первый из которых можно даже назвать смешным. Дело в том, что примерно в 1995 г. С. В. Корягин обращался ко мне за консультацией. Если не ошибаюсь, ему сделали заказ ― составить список донцов ― участников 1812 г., упомянутых на досках Храма Христа Спасителя, а позднее отдельно ― список донцов кавалеров ордена Св. Георгия. Естественно, я назвал ему несколько работ общего характера, а на его последующую просьбу по кавалерам указал книгу Н. Полякова (не буду категорично утверждать, что обратил его внимание на книгу В. С. Степанова). Но, как говорится, «долг ― платежом красен», а отплачено мне было сторицей.

Второй парадокс состоит в том, что без знания этих двух справочников я просто не смог бы написать представленный текст о М. М. Платове (как и о многих других генералах). Г-н С. В. Корягин не может этого не признать, ибо, в противном случае, ему придется расписываться в собственном незнании элементарных азов научного исследования. Мало того, предполагаю, что сам он отлично знал об этом при написании отзыва. Ведь единственное место, где содержится первичная информация о награждении М. М. Платова, ― это справочник Н. Полякова. Кроме того, содержащиеся там сведения и послужили отправной точкой для моих поисков биографических данных этого генерала. Причем ни на один генеральский очерк я не затратил столь много времени, как на этот. Сведения собирались буквально по крупицам. Когда же прочитал процитированный кусок из очерка М. М. Платова, первое, что подумал: мой оппонент нашел его формуляр (я честно указал, что мною он не найден), после чего последует вывод о моем неумении находить информацию или что-то в этом роде. К моему удивлению, С. В. Корягина искренне озадачило лишь слово «возможно», что, оказывается, и привело к составлению обвинительного акта. Мол, никак нельзя делать подобное заключение, когда есть такие важнейшие «источники» (Н. Поляков и В. С. Степанов). В этом и состоит его главная ошибка (или ее имитация).

Специалисты, работающие с этими книгами, отлично знают, что в обоих справочниках встречаются не только неточности и ошибки, но и пробелы (что, с моей точки зрения, не умаляет достоинств составителей). Возможно, вследствие того, что эти справочники противопоставлялись моей работе как абсолютно «безгрешные», оппонент об этом не упомянул ни слова. Например, делая свою таблицу награжденных, В. С. Корягин, претендующий на точность, почему-то опустил номерные приставки к фамилиям и чины на момент награждения, а они даны в обоих справочниках. Мне понятно ― почему. Тогда бы ему пришлось долго объяснять, каким образом под одним номером к фамилии значатся генералы с разными инициалами (особенно у братьев Иловайских), и что у многих не точно указаны чины на момент награждения. Оппонент вскользь упоминал, что в моей работе есть ссылки на обе книги, но опустил тот факт, что в одной из них я подверг сомнению сведения Н. Полякова о генеральском чине у Т. Д. Иловайского (11-го). Не смутил г-на Корягина и тот факт (наглядно продемонстрированный в его таблице), что в справочнике В. С. Степанова М. М. Платов вообще не значится (так же, как и его брат И. М. Платов, о котором известно из поздних документов, что в 1813 г. [1812–?] он получил орден Св. Георгия 4-го класса). А вот меня, признаюсь, в свое время смутил. Из какого же справочника сведения ближе к истине?

И на сегодняшний день по сыновьям атамана М. И. Платова у меня (в отличии от моего оппонента) больше вопросов, чем ответов (как, впрочем, и по многим другим генералам). Сложилось даже ощущение, что документы о них были кем-то специально вынуты из архива и хранятся отдельно. Не имея документального подтверждения, а также предполагая, что братьев могли очень просто перепутать (их карьера развивалась схоже до 1814 г., и они оба в чине подполковника получили Георгия 4-го класса), я и не исключил возможной ошибки. Это было зафиксировано, что и послужило главным основанием для первого «обвинения» со стороны моего критика.

Скажу еще несколько слов о пользе сомнения в отношении наград. Изучая отзыв, становится ясным, что автор всерьез и досконально решил выверить все факты, сообщаемые мной. Особо тщательной проверке подверглась таблица № 5 (Награждение орденом Св. Георгия). Точнее, графа «неизвестно время награждения» орденом 4-го класса (где указано 4 человека). Как проводилось это почти детективное расследование описано на двух страницах текста. Видимо, оппонент потратил много времени, но пришел к выводу о том, что это генералы А. В., Н. В., И. Д. Иловайские и М. И. Родионов: «Все ― кавалеры ордена Св. Георгия 3 класса, которую они получили, минуя 4-й» (с. 83). Сразу замечу, что М. И. Родионов 4-й класс все же имел ― это отмечено как и в книге, так и в таблице С. В. Корягина на с. 81. Но далее последовало действительно поразительное открытие. Вот как г-н Корягин сам описал свой трудный путь к открытию истины: «Долго сидел, тупо уставившись в имеющиеся общепопулярные материалы об этих четырех генералах, и ничего не понимал. Внезапно наступило озарение ― такая дикая мысль просто не приходила в голову ввиду своей невероятности. Мало того, что В. М. Безотосный не знаком с основополагающими книгами, ему оказывается невдомек, что, возможно, награждение Г-3 без предварительного вручения Г-4» (с. 83). После прочтения, мне даже захотелось извиниться, что причинил человеку такие душевные страдания. Что же касается последней фразы, то именно в силу «невероятности» и «дикости мысли» я считаю ниже своего достоинства комментировать ее и оправдываться, полностью оставляя ее на совести автора. Далее г-н С. В. Корягин риторически резюмировал: «я с удовольствием послушал бы какую-нибудь другую версию, дающую объяснение фразе “неизвестно время награждения” с учетом полной возможности решения задачи на основе использования парочки всем известных книг» (с. 83). Что ж, придется доставить «удовольствие». Но сначала замечу, что ограничение своего кругозора лишь «парочкой книг» (которые почитаешь за самые достоверные источники), чревато нежелательными последствиями. Наверное, стоит привлекать и другие источники и литературу. В моем распоряжении, к примеру, находились материалы, составленные и поступившие с Дона в столетний юбилей Отечественной войны в Музей 1812 г. В них имеются интересные сведения, хотя многие из них требуют тщательной проверки. Так, например, в этих делах имеется указание, что А. В. Иловайский имел орден Св. Георгия 4-го класса (ОПИ ГИМ. Ф. 160. Оп. 1. Д. 241. Л. 75). В одной из дореволюционных книг по рассматриваемой теме (Иловайские и донские казаки. Пг., 1914. С. 45) при описании деятельности генерал-майора И. Д. Иловайского в 1812 г. можно прочитать следующую фразу: «Подвиги Иловайского 4-го были награждены орденами Св. Георгия 3-й и 4-й степени». Эта работа, как можно понять при ее анализе, была написана на основании литературы, а не источников, но, тем не менее, полностью отвергать эти сведения историк не имеет права. Аналогичных данных о Н. В. Иловайском мне не встречалось, но где гарантии что таковые отсутствуют вообще? С моей точки зрения, никаких. Может быть, я их не смог найти? Как же в таком случае должен поступить исследователь, не уверенный полностью в достоверности полученной информации? Как всегда, существуют несколько вариантов, право выбора одного из них принадлежит исследователю. Но мне не стыдно признаваться, что чего-то я еще не знаю. Поэтому и появилась графа в таблице «неизвестно».

Вообще у меня сложилось определенное впечатление о «критике наград». Мой оппонент просто искал поводы, акцентируя внимание на словах «возможно», «неизвестно». А эпопея с «незнанием» литературы! Разве незнание неустранимый недостаток? По-моему, с этого начинал любой исследователь. В итоге в моей книге у всех генералов георгиевские награды оказались указанными. Из-за чего же был затеян весь сыр-бор?

Попробуем аналогичным образом разобраться с «обвинением» в «непонимании» основных положений формулярных списков. Мне совершенно ясно, что относительно этих важных источников, как и истории в целом мы с оппонентом исповедуем разные подходы. Вообще, поражает легкость, с которой г-н Корягин берется решать любые задачи: изучение истории Дона ― «в общем-то все ― просто, определенно…» (с. 75); награды ― «какие проблемы могут возникнуть “на траверзе” 1812–1814 гг., убейте меня, понять не могу» (с. 79); о начале военной службы генералов ― «совсем элементарно» (с. 86); о датах рождения ― «уж кажется, чего бы проще?» (с. 85). Это напоминает фразу из анекдота: «Зачем думать, трясти надо!» Сколько поколений чудаков-историков бились и бьются до сих пор над такими проблемами, как даты рождения М. И. Кутузова, А. В. Суворова, Е. П. Ермолова, М. Б. Барклая де Толли, М. И. Платова, не говоря уже о менее известных военачальниках. Об этом можно написать не одно историографическое исследование. Но, оказывается, достаточно дать решить эти проблемы С. В. Корягину, а он, играючи, враз расставит все точки над «i».

Мой оппонент, как можно понять из всего его текста, полагает, что при написании биографии главная задача историка состоит в точном переносе данных из формуляра в биографический очерк, а затем надо лишь добавить сведения о своем герое после окончания службы. Но и это, по его мнению, касается лишь отдельных генералов, «о некоторых аспектах жизни которых нет полной ясности» (с. 75). Вообще, не надо мудрствовать.

Такая «простота» и однозначность в решении весьма сложных проблем пугает. Для меня ясно, что фундамент науки строится постепенно, каждый историк в лучшем случае сумеет положить лишь один, но свой кирпичик в ее основание. Кроме того, особенно со временем начинаешь осознавать, что чем больше занимаешься какой-либо темой, тем лучше понимаешь относительность своих знаний в данной области. Это и является стимулом к дальнейшему изучению истории.

Если говорить о формулярных списках, то это, бесспорно, важнейший источник. Но как к любым источникам по канонам источниковедения к ним предъявляются те же требования: необходимость внешней и внутренней критики (прошу прощения у г-на С. В. Корягина за ругаемую им «наукообразность», но я привык изъясняться с коллегами на понятном для них языке). Без критического анализа формулярных списков и без соотнесения содержащихся в них сведений с исторической действительностью этот источник становится очень коварным. Требуется крайняя осторожность, поскольку вероятность ошибок велика, как неумышленных (по вине писарей, а в донских полках их уровень грамотности был ниже, чем в армейских), так и сознательных (из-за вмешательства начальника). Зачастую информация, содержавшаяся в ранних формулярах, разительно отличается от поздних. Кроме того, часто в сведениях из формуляров имеются разночтения с другими документами (приказы, реляции, списки по старшинству и т. д.). Отсюда и возникают значительные расхождения в датах у историков, так как чаще всего ими используются разные источники. Собственно, на разночтениях мой оппонент и построил свой критический разбор, надеясь на то, что никто не будет разбираться в цифрах.

Есть еще большое количество нюансов, которые необходимо учитывать. Но самыми противоречивыми в списках являются ежегодно изменявшиеся данные ― сведения о возрасте. Г-н С. В. Корягин описал собственную методику определения дат рождения по формулярам, суть которой заключается в трех словах: «уменьшаемое, вычитаемое и разность. Основная “хитрость” в уменьшаемом, а точнее, в дате составления ФС» (с. 85). Можно согласиться, но только по отношению к одному формуляру. Далее он привел 6 примеров генеральских дат рождений. Поскольку невозможно разбирать все даты и вступать в длительную полемику, покажем сложность проблемы на первом приведенном им примере с рождением генерал-майора С. Ф. Балабина. Мой оппонент привел в доказательство (без ссылок) три формуляра. Вот его изложение первого из них: «Есть 31 год в ФС за 1798 г. (1798–31 = 1767)». Но в моем распоряжении также имеется формуляр майора С. Ф. Балабина на 1798 г. (РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 3022, ч. 1. Л. 144–145), где в графе о возрасте значится 42 года. Ну и как же быть с разницей в 11 лет? Это наглядный пример того, что прямолинейность и механический подход не приемлемы при работе с формулярными списками. Осторожнее надо быть!

А вот осторожности г-ну С. В. Корягину явно не хватает. Но, что присутствует, так это самоуверенность. Процитируем один пассаж из его саморецензии: «В работе В. М. Безотосного можно было бы квалифицировать крайне несуразной формулировку… из генералитетских детей. Такой оборот в ФС донских казаков я не встречал никогда… Также можно порассуждать о происхождении Балабина С. Ф… ― из протопопских детей» (с. 83). Что тут скажешь, если еще ранее он сообщил читателю: «…недостатка в ФС и ПС у меня не наблюдается» (с. 76). Вывод напрашивается сам собой: если уж такой авторитет как г-н С. В. Корягин чего-то не знает, то этого в природе просто не существует! Следовательно (хотя прямо это не утверждается, но подразумевается), Безотосный все выдумал.

Ну, а если не выдумал? Тогда ― «есть многое на свете, друг Горацио, чего не снилось нашим мудрецам». Процитируем сведения из формуляра генерала-майора И. Д. Иловайского (4-го), дословно приведенные в биографическом очерке: «Из генералитетских детей, из дворян» (РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 7058. Л. 123–130; ОПИ ГИМ. Ф. 160. Оп. 1. Д. 238. Л. 162–165; Военная галерея 1812 года. СПб.,1912. С. 96), а также из формуляра С. Ф. Балабина: «Из протопопских детей» (РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 3022, ч. 1. Л. 144–145). Согласимся, архивные документы можно и не найти. Но на опубликованную книгу (Военная галерея…) всезнающий г-н С. В. Корягин ссылается многократно. Это что, невнимание? В этом у меня есть сомнения. На с. 82 он делает анализ сведений из этой книги о генералах Н. В. и Г. Д. Иловайских, а также о Иване Дмитриевиче Иловайском. Как же можно так работать с литературой?

Примечание. Мой оппонент книгу «Военная галерея 1812 года» почему-то в своем тексте именует «Военная галерея Зимнего дворца». Но так лишь в ХIХ в. некоторые историки ссылались на шеститомник жизнеописаний генералов (Император Александр I и его сподвижники в 1812, 1813, 1814, 1815 годах: Военная галерея Зимнего дворца). Излишне упоминать о том, что это разные издания.

Автор также выразил недовольство тем, что о происхождении трех братьев Грековых сказано «из подполковничьих Войска Донского детей», а о Мартынове А. Д. и Платове М. И. мною написано «из старшинских детей». Мол, у отцов их были более высокие чины (с. 84). С одной стороны, это явная попытка установить свои правила, что оппонент часто пытается сделать. С другой ― откровенная придирка. В последнем случае, думаю, что г-н Корягин знает смысл термина «старшина» (ударение на предпоследнем слоге), или он полагает, что имеется в виду чин войскового старшины? Чтобы разрешить спор, предоставим слово самому авторитетному генералу М. И. Платову. 24 ноября 1783 г. (т. е. когда его отец уже давно имел чин полковника) в отношении к атаману А. И. Иловайскому он написал о себе: «Родился я здесь в Черкасском, старшинский сын…» (РГВИА. Ф. 52. Оп. 1. Д. 271, ч. 3. Л. 118). Ясно, что под старшиной современники (а вслед за ними историки) понимали не воинский чин, а определенную социальную прослойку казачества. Жаль, если этого не понимает мой оппонент.

Претензии ко мне были высказаны и по вопросу о начале службы генералов. По мнению г-на Корягина тут тоже все исключительно просто, поскольку есть записи в формуляре ― «черным по белому с исключением двойного толкования» (с. 88). Мне же в вину было инкриминировано использование нового термина, не применявшегося в формулярах Войска Донского ― «записан на службу». (Сначала критикуем за буквальное воспроизведение терминологии, затем ― за ее неприменение?) Не буду спорить, по моему мнению, это выражение практически не встретишь и в армейских формулярах. Но термин этот часто употреблялся современниками, а затем и военными историками.

Примечание. Для примера решил посмотреть как описано начало службы шестерых братьев Иловайских в Военной энциклопедии (т. Х. СПб., 1912. С. 589–590). У пяти использован термин «записан» на службу, лишь у Н. В. Иловайского ― «зачислен в службу».

Излишне рассказывать о всем известной практике русских дворян записывать малолетних на службу. Возможно, это было не характерно для донцов? Да нет, донская элита в этом вопросе старалась подражать российской аристократии. Для начала процитирую выдержку, помещенную в моей книге (с. 30), из воспоминаний Г. А. Луковкина, почти дословно опровергающего мнение г-на Корягина: «будучи 12-ти лет… меня записали на службу казаком». Допустим, мемуарное свидетельство генерала, сделанное на склоне лет, нельзя считать вполне достоверным. Обратимся к здравому смыслу. Например, М. Г. Власов по формуляру показан на службе с 1777 г., примерно с того времени, когда его отец, отправляясь с полком на границу, оставил его девятилетним мальчиком на воспитание у монахов Киево-Печерского монастыря, где тот и провел 9 лет. Тогда напрашивается вопрос ― неужели он там служил все это время? Или, может быть, проживание в монастыре с монахами у донских казаков приравнивалось к военной службе? Если принять точку зрения моего оппонента, то В. Д. Иловайский в 1792 г. начал службу казаком в Атаманском полку, имея от роду 4–5 лет, а через три года получил чин есаула (РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 3018. Л. 610611: формуляр за 1797 г.). Затем, имея чин есаула, три года учился во 2-м кадетском корпусе, являя при этом несколько странное зрелище (кадет ― офицер). Можно ли поверить, что он служил? Особенно зная, что отец у него был наказным атаманом Войска, а старшая сестра женой войскового атамана? Если мой оппонент верит, то пусть. В формуляре даже есть приписка о том, что Иловайский употреблялся не при полку, а «внутренне по тому Войску по некоторым должностям» (Там же. Л. 611). Как он «употреблялся», можно легко предположить. Я же предпочту пользоваться термином «записан». Но г-н Корягин, не замечая (или делая это намеренно), часто противоречит сам себе. Как бы поправляя меня, он непререкаемо констатирует: «служба Иловайского В. Д. началась 20 мая 1801 г. (РГВИА. Ф. 405. Оп. 6. Д. 3251, ФС-1840 г.)» (с. 87). (На с. 88 он спокойно комментирует запись о получении им же офицерского чина в 1795 г.?). Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Ну а что же все-таки делать с несколькими формулярными списками до 1801 г.? А таковых в РГВИА немало. Или это был однофамилец В. Д. Иловайского? Да нет, это один и тот же человек. Только записан он был на службу в 1792 г., а действительная служба его началась после выхода из кадетского корпуса в 1801 г. Мой оппонент решил подогнать нужные ему сведения под свой вывод, а на следующей странице спокойно оперировал совершенно противоположными данными. Это лишний пример того, как опасно доверяться лишь одному источнику. Формуляры без источниковедческого анализа становятся обоюдоострым оружием. Не заметишь, как попадешь в положение унтер-офицерской вдовы.

Теперь о чинах. Тут оппонент единственный раз сказал хоть что-то положительное в мой адрес, даже с некоторым удивлением: «В некоторых местах у автора наблюдается осведомленность о существовании чина полковника ВД (помимо армейского полковника). Существенно, скажем так, различные чины» (с. 87). Далее тональность г-на Корягина несколько изменилась: «Помимо собственно есаула… автор использует и “вариации на тему”: полковой есаул… войсковой есаул… и зауряд-есаул… Понимает ли автор различие этих чинов? И, кстати, на какого читателя он рассчитывает? Думаю, что очень немногие могут разобраться в подобных тонкостях» (с. 88).

Соглашусь, немногие. Я, например, не знаю ни одной специальной работы, посвященной казачьим чинам ХVIII в. Поэтому с интересом прочитал все немногое написанное по этому поводу г-ном Корягиным. Хочу сделать несколько уточнений. Говорить собственно об офицерских чинах у донцов можно лишь применительно к ХIХ в., вернее с 1798 г., когда казачьи чины юридически были приравнены к армейским. Были, конечно, многочисленные исключения (об этом написано в тексте книги). Не случайно, даже в ХIХ в. донские офицеры по старинке именовались чиновниками Войска Донского. В ХVIII столетии различия между казачьими и армейскими командирами были разительными. Не говоря о внешних атрибутах и наградах (у казаков ― именные золотые медали, сабли, жалованные ковши), казачья старшина имела неопределенный правовой статус, который регулировался как внутренними установлениями Войска, так и имперскими законами. Поскольку подавляющее большинство генералов 1812 г. начинало службу в ХVIII в., то я старался крайне осторожно применять термины «офицер», «первый офицерский чин», но иногда приходилось использовать их из-за ограниченности используемого в те времена словарного запаса.

В ХVIII столетии, как я сам понимаю, чины (их скорее можно назвать званиями) долгое время оставались неразделенными с должностями, существуя как бы параллельно. То есть, занимая должность, человек автоматически получал чин, хотя и не во всех случаях (войсковой, наказной, походный атаман, походный есаул, звания старшины и др.). Поэтому вряд ли можно считать в ХVIII в. квартирмейстера, как полагает мой оппонент, офицером. В лучшем случае, его можно приравнять к полуофицерскому чину. Кроме того, это скорее была должность, по которой его и именовали. Из генералов только С. Ф. Балабин в свое время имел отношение к этой должности, о чем написано в биографическом очерке о нем: «в 1783 г. занял должность полкового квартирмейстера».

Кроме того, мне было указано на неточности терминологического характера: «Дважды применительно к получению чина используется слово досрочно… Этот термин, имеющий совершенно определенную смысловую нагрузку никогда не употреблялся в ФС. Также к чину применяется слово назначен (?)» (с. 88). Что ж, разберем 5 постранично указанных примеров. Согласен, термин «досрочно» имеет определенную смысловую нагрузку. Но он часто использовался и используется военными историками. Передо мной же стояла задача не публикаций формулярных списков, а написания биографий. В указанных примерах с П. М. Грековым и Н. В. Иловайским мною четко обозначено как досрочное ― производство за отличие в боях, причем в армейские (а не казачьи) чины. Неужели моему оппоненту неизвестно, что в армейские чины производили по старшинству (за выслугу лет), или за отличие (то есть досрочно)? В это поверить не могу. Далее, насчет чинов. Правильно, в чины не назначают. В случае с А. Д. Грековым, я указал, что 6 марта 1766 г. он был назначен полковым есаулом. Применительно к дате, думаю это вполне оправданно, поскольку должность и чин тогда еще строго не различались. Но обещаю, учитывая критику и во избежание ее, во втором издании книги эту фразу переделать. Но в двух случаях (с М. В. Власовым и И. К. Красновым) г-н Корягин явно перегнул палку. Мной было указано, что каждый из них в свое время был назначен полковым писарем. Из выше процитированного отрывка следует, что мой оппонент под полковым писарем понимает не должность, а чин, и по этой логике фраза должна бы строиться следующим образом: «получил чин полкового писаря» или «произведен в полковые писари». У каждого автора свой стиль. Г-н Корягин употребляет такие обороты, я предпочитаю другие.

Создается впечатление, что в критическом отзыве явно не хватало негативного материала. Г-н Корягин, рассматривая на с. 88, как я понял, мои ошибки по поводу получения чинов Балабиным С. Ф. и Грековым А. Е., привел данные, аналогичные моим. В случае с Грековым С. Е. он сослался на «Военную галерею Зимнего дворца» (как уже я указывал, правильно она называется «Военная галерея 1812 года»). Даже неудобно говорить, что какие-либо сведения об этом генерале в данном издании отсутствуют, поскольку из шести Грековых в галерею попал только один ― Т. Д. Греков. Ума не приложу, как об этом не знал такой знаток генеральских биографий как г-н Корягин. Далее, он взял данные о получении чина есаула Т. Д. Грековым 5 ноября 1788 г., а затем (используя эту информацию) указал, что С. Е. Греков в есаулы был произведен 5 ноября 1788 г., а не 14 февраля 1788 г. (как написано у меня). В случае с М. И. Родионовым он написал, что «произведен в генерал-майоры 22 ноября 1813 г. (РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 3602), а не 31 октября 1813 г.» (с. 87). Но у меня-то указана другая дата (с моей точки зрения более точная) ― 31 октября 1812 г. Эти примеры еще раз демонстрируют «умение» моего оппонента «работать» с источниками и литературой.

Подытожим, чего же добился г-н Корягин в своем критическом разборе. Обвинив меня в ошибках и неточностях, сам наделал их в большом количестве, обнажил собственные слабости и показал незнание многих азов, необходимых при изучении истории. Чего стоит только одно его феноменальное заявление об основании Новочеркасска в 1801 г.! Большинство-то по старинке полагает, что основателем донской столицы был граф М. И. Платов. Но в 1801 г. еще был жив прежний атаман ― Василий Петрович Орлов. Не ему ли принадлежит честь основания Новочеркасска? Тогда, безусловно, г-ну Корягину принадлежит открытие, доселе неизвестное донской краеведческой науке. Можно еще привести несколько аналогичных примеров из его текста, но я не ставлю перед собой задачи давать оценку моему оппоненту как историку, ибо он делает это собственноручно, лучше других.

В целом непримиримая и целеустремленная критика, а, вернее, желание любыми способами дискредитировать своего коллегу, заставляет меня предполагать, что осуществленный г-ном Корягиным разбор имел совсем иные причины, весьма далекие от желания установить истину. Поэтому у меня и возник вопрос ― зачем ему понадобилось писать подобное?

Интересно, а как он относится к другим историкам? Приведем весьма значимые примеры. Мне известно, что г-н Корягин состоял в историко-родословном обществе. Вот его весьма экстравагантная оценка деятельности своих коллег по генеалогии: «помимо “ерзания” по рюриковичам (туда-сюда) можно найти и другие области» (с. 74). Понятно, он не захотел “ерзать” и решил заняться донскими делами. В одном из примечаний (где демонстрируются авторские знания литературы о Доне) можно прочитать очень любопытную фразу, опять же выигрышно характеризующую моего оппонента: «Те, кто считает себя “продвинутыми” в данном вопросе (например, банда веселых старичков под руководством В. Д. Батырева, мучающаяся навязчивой идеей осчастливить народ «Казачьей энциклопедией») козыряют тем, что знают о существовании части № 2 (Донцы ХIХ века), которая издана не была» (с. 80). Тут можно было бы обойтись и без комментариев. Но становится очевидным, что не любит г-н Корягин тех, кто много знает о книгах по донской тематике. Правда, непонятно, чем не угодил ему (действительно уже пожилой человек) В. Д. Батырев? Конечно, можно по разному относится к делу, которым занимается его группа, но называть ее «бандой»? Неужели они, даже еще не написав энциклопедии, действительно ограбили г-на Корягина? Вообще-то, в стародавние времена на Дону за такие шутки по отношению к старикам строго наказывали. Как? Я думаю, мой оппонент, считающий себя потомком донского дворянина, хорошо знает.

Не заметил я особого почтения со стороны автора и к своему предшественнику ― знаменитому историку и генеалогу Л. М. Савелову. Процитирую: «В 1899 г. он “обозначил” около 15 родов, а в 1902 г. описал (с современных позиций ― ну совсем кое-как) 6 родов». Это сказано про человека, чьими трудами по праву гордится наша наука. Знаю, что г-н Корягин даже когда-то принимал участие в Савеловских чтениях. Учитывая, что его предшественник все делал «ну совсем кое-как», а планку современных требований высоко держит сегодня только мой оппонент, может стоит переименовать Савеловские чтения в «Корягинские»?

Но откуда такое пренебрежение ко всем и желание рекламировать собственную персону? Попробуем разобраться, тем более, что в преамбуле отзыва автор поместил весьма откровенную информацию: «После прохождения некоторого “инкубационного” периода… передо мной открылась достаточно радостная перспектива: а ведь можно и в целом заняться Войском Донским» (с. 75). Г-н Корягин исходил из трех предположений: 1) нет предшественников (Л. М. Савелова за такового можно не считать); 2) есть объект исследования ― Войско Донское, где все поголовно служили; 3) «Потрясающие возможности, предлагаемые РГВИА. В среднем 3–5 ПС (ФС) на каждого офицера, а в некоторые периоды… и добрый десяток. Сразу стало ясно, что никаких неприятных сюрпризов из Ростова-на-Дону можно не опасаться, поскольку мощности ГАРО не идут ни в какое сравнение с мощностями РГВИА. Эти три фактора вместе и легли в фундамент постановки задачи. В общем-то, все ― просто, определенно и дают предпосылки к приятным результатам» (с. 74–75).

Третий фактор самый примечательный. Можно сказать, постановка производственной задачи ― анализ «мощностей». Несколько непонятно ― что за «неприятные сюрпризы» из Ростова и что скрывается за «приятными результатами»? В данной схеме, правда, отсутствует немаловажная деталь. Г-н Корягин упустил, со свойственной ему скромностью, что помимо него донской тематикой, в том числе и генеалогией, занимаются и другие люди. Их немного, но они есть, хотя в нарисованную им производственную схему не вписываются.

Но, видимо, не зря автор упомянул о «неприятных сюрпризах» из Ростова. Недавно по почте как раз из Ростова мне переслал открытое письмо С. В. Корягину известный донской историк Н. С. Коршиков. Письмо большое ― на 25 страницах и датировано 17 марта 2000 г. Оно называется «Ответ моим критикам и хулителям казачьего архива». Не буду давать характеристику этому письму (Н. С. Коршиков надеется, что, в соответствии с Законом о печати, С. В. Корягин опубликует его), но лишь процитирую некоторые места, проливающие дополнительный свет на производственную схему моего оппонента. Вот что пишет Н. С. Коршиков: «вы всех… изустно и письменно стали убеждать, что “на базе” ГАРО совершенно невозможно заниматься генеалогическими исследованиями. Одновременно с этим вы наводнили донские села и города своими “прелестными листками”. В них вы, г-н Корягин, в остапобендеровских выражениях предлагали всех и вся осчастливить родословными росписями от “эпохи Очакова и покорения Крыма” и до 2000 г… Естественно, в конце “прелестного листка” следовал расчетный счет с заветной для автора “листка” суммой ― 1200 ам. долларов. Ни больше, ни меньше. Вы, г-н Корягин, самолично посетили маломощный ГАРО и милостиво изволили согласиться лично выполнять все генеалогические запросы, поступающие в немощный ГАРО. Надо полагать, что сии неразумные архивисты не поняли вас и опрометчиво отказались от услуг столичного генеалога…» (с. 1–2). В письме много других интересных фактов, свидетельствующих о стремлении моего оппонента к монополизму в науке и о созданном им настоящем предприятии.

Все стало на свои места. Г-н Корягин создал некое коммерческое предприятие (реклама, издательская база, архивные «мощности»), а оно должно приносить доход. Деньги-то вложены. С этой точки зрения весьма логично, что своих коллег он рассматривает только как конкурентов, мешающих производству и отвлекающих потенциальных клиентов. В борьбе же с конкурентами все средства хороши. Сама же борьба ведется не за истину в науке, а за презренный металл. Это блестяще продемонстрировал мой оппонент в своей саморецензии.

Второй ответ г-ну Корягину

С завидной оперативностью г-н Корягин в своем очередном выпуске под № 11 (Мельниковы и другие. М., 2000. С. 95–100) поместил новый критический опус на мои работы. Вновь вынужден сказать ему спасибо за бесплатную рекламу моих трудов. Не удивлюсь, если в ближайшее время появятся его новые критические статьи (он пообещал, а цикл между выпусками составляет у него примерно три месяца), поэтому, если не окажется оказии, заранее приношу свою благодарность за будущую популяризацию.

Причины его столь быстрого реагирования ― очевидны. После явного провала с докладом в Бородинской панораме (а резонанс получился настолько сильным, что скрывать его уже не имело смысла) нужно было поторопиться дать собственную интерпретацию этого события, не дожидаясь опубликования материалов конференции. «Кто первым встал и палку в руки взял, тот и капрал». Без всякого сомнения, капральские амбиции у моего оппонента еще остались, но вот тональность критики разительно изменилась по сравнению с предыдущим 10-м выпуском. Прежде, ну просто «крутой Уокер», в 11-м же выпуске от прошлой самоуверенности ни осталось и следа, а иногда явственно можно усмотреть черты средневекового юродивого, к тому же несомненно обиженного. Что же за метаморфоза произошла с ним?

Эпизод с собственным докладом описан скупо (зачем сыпать соль на раны). В общем, не поняли, не оценили. Но обида явно чувствуется. Думаю, оценили как раз по достоинствам. Г-н Корягин, столь скорый на нелицеприятные оценки по отношению к другим, к самому себе проявил явное снисхождение. Или критически взглянуть на свои действия и на самого себя не хватило смелости?

В 10-м выпуске он несколько раз вопрошал: мол на кого рассчитаны работы Безотосного? С моей точки зрения уместно задать и ему аналогичный вопрос: а на кого была рассчитана критика столь почтенного автора как г-н Корягин? Судя по ссылкам (правда не всегда правильно оформленным) и сокращениям (ПС и ФС), автор все же хотел быть услышанным профессионалами. Мало того, самолично вызвался донести свои доводы на научной конференции. Если же специалисты, выслушавшие его, не поддержали, то обижаться г-ну Корягину надо в первую очередь на себя, и даже не из-за отсутствия ораторских возможностей.

Во-первых, аудитория не приняла методы и форму критики г-на Корягина. Дело не в корпоративной солидарности и в защите своего коллеги. Редко какая конференция, во всяком случае посвященная истории 1812 г., в прошлом проходила без полемики и критики. Но все, даже очень жаркие дискуссии и споры велись в строгих академических рамках и всегда соблюдалось уважительное отношение к своим оппонентам. Г-ну Корягину с мест было высказано много слов (о чем он постеснялся упомянуть) о недопустимости ведения научной полемики в подобной манере, которую он избрал. В немалой степени ситуация усугубилась и тем, что мой критик перед конференцией разослал многим участникам по домашним адресам свой 10-й выпуск (включая моего издателя с вежливым намеком более не издавать В. М. Безотосного). Обычно, как многие знают, он их продает и в отсутствии прагматизма его не упрекнешь. Но акция возымела противоположные последствия ― явно отрицательные для ее устроителя. После прочтения критического опуса с очень прозрачной задачей и конкретно заданной целью к личности автора у получателей сложилось вполне конкретное отношение.

Слушателей докладчик также поразил рядом оригинальных суждений. Например, особенную реакцию у зала вызвало заявление о том, что не надо создавать справочников и энциклопедий, поскольку они никому не нужны. Эту прозвучавшую мысль из уст г-на Корягина можно назвать свежей на пороге ХХI в., но отнюдь не новой. Нечто подобное уже давно предлагал один из героев А. С. Грибоедова. Конечно, если бы современный «Скалозуб» среди школьников предложил отменить учебники, у некоторой части аудитории он нашел бы благожелательный отклик. Но на конференциях собираются все же не школьники, а более зрелый народ. Были и другие пассажи, претендовавшие на новое слово в исторической науке. Во время выступления г-на Корягина мне пришлось стать невольным свидетелем одной сцены ― сидевшая впереди и незнакомая мне дама, после фразы докладчика об «австрийском короле» в своем комментарии соседке вынесла вердикт, суть которого сводилась к словам: «Все ясно, уровень беспредельно высокий». Стоит ли удивляться, что когда под конец дискуссии мой оппонент попросил дополнительного слова, аудитория, уже поставившая ему за предыдущее выступление «неуд», слушать его не захотела.

Странное впечатление сложилось и о самом докладе. Значительная часть его оказалась посвященной характеристике каждого из десяти выпусков г-на Корягина. Недоброжелатели, возможно, назвали бы это саморекламой, тем более, что выступающий призвал подходить к нему после доклада и покупать уже выпущенную продукцию. Призыв, правда, не возымел действия. Увесистую сумку с литературой (как подтверждение серьезности намерений она стояла рядом с трибуной) докладчик вынужден был унести домой. Это лишь один из нюансов. Хочу сказать и о другом, более важном ― у г-на Корягина не получилось критики в мой адрес, она свелась только к декларативным заявлениям. Подобная аргументация абсолютно не убедила аудиторию. Даже если бы не было моего ответного выступления, все равно в глазах собравшихся г-н Корягин остался бы «критиканом», а не критиком. Боюсь, что именно этого не понял мой оппонент, что он бил не меня, а в первую очередь себя.

В вып. № 11 Корягин увидел произошедшее совсем другими глазами. По его мнению, с одной стороны, В. М. Безотосный «дал развернутый ответ на критическую статью из вып. № 10», с другой ― по существу предъявленных ему претензий «вразумительный ответ был дан только на несколько». Далее, он кратко описал, как мне убедительно удалось доказать, что в основе нападок «лежала откровенная жажда наживы» (г-ну Корягину виднее, поскольку это не мои, а его слова). После чего «потрясенная аудитория» не дала ему «возможности задать… не одного вопроса» (вып. № 11, с. 96). Комментарии к этому пассажу излишни, хотя не замечал до этого за собой способностей по зомбированию публики.

Потом последовало другое интересное суждение. Оказывается основным доводом в моем выступлении «послужило гневное письмо Н. С. Коршикова» с призывами «прекратить бессовестные нападки на В. М. Безотосного». Но в полученном мной письме от Н. С. Коршикова никаких «призывов» не было (да о «нападках» он не знал), оно содержало только конкретную критику в адрес г-на Корягина. Далее, мой оппонент постарался всю ситуацию перевернуть с ног на голову. После заявления, что в этом письме «нет ни одной строчки, опровергающей или подтверждающей сомнению какие-либо претензии, предъявленные В. М. Безотосному», было сделано неожиданное заявление. Абсолютно точно (не каждый сможет понять с первого раза) процитирую его по тексту оригинала: «Думаю, правомерно сделать вывод, что это является лучшим подтверждает (так у автора. ― В. Б.) обоснованность критики рассматриваемой книги» (вып. № 11, с. 96). Логика просто убийственная! Если кто не понял прочитанное, объясню: Коршиков критикует Корягина за его работы, но это как раз служит главным доказательством правильности претензий Корягина к Безотосному (Из Петербурга в Москву направляемся самым кратким путем через Ростов). Как и для чего написано и на кого рассчитано ― с полной уверенностью сказать невозможно. Может быть вывод сделан в «ожиотации», или родился в жаркое летнее время, после того как мой почтенный критик перегрелся на солнце? Найти другие объяснения мне трудно.

Вполне очевидно другое. Г-н Корягин как-то завуалировал критику в свой адрес со стороны известного специалиста по донской генеалогии, ибо был уверен, что содержание указанного письма осталось достоянием узкого круга. Себя же мой оппонент считает «принципиальным и честным человеком» (если понял правильно несколько туманный текст в вып. № 11 на с. 100). Но в письме Н. С. Коршиков прямо заявил, что Корягин обязан опубликовать его в соответствии с Законом о печати. Понимаю, что судить других приятнее, чем выслушивать нечто подобное в свой адрес, но лично я был удивлен, что столь уважающий себя критик забыл поместить текст его письма в вып. № 11. Надеюсь, что в ближайшее время Корягин, не только как законопослушный гражданин, но и в силу приверженности к провозглашенным высоким принципам (подтвердит их на деле, а не только на словах) найдет возможность для публикации послания к нему с берегов Тихого Дона.

При внимательном анализе текстов двух выпусков нельзя не заметить, что моего оппонента очень заботит возможность переиздания «Российского генералитета 1812 г.». Собственно, он откровенно и недвусмысленно показывает, что одна из преследуемых им целей ― не допустить такого издания. Даже становится подозрительно ― что же скрывается за этим желанием? Почему такая суета? Чего он так боится? В вып. № 11 на с. 96 выяснилось, что он жаждет заменить коллектив одним «специалистом высокого уровня», которого «можно будет легко найти». Да нет людей, кто бы возражал против этого, в том числе и автор этих строк. Можешь сделать лучше ― сделай. Только зачем об этом рассуждать, надо взяться и осуществить задуманное. Г-ну Корягину в этом деле и все карты в руки. Тем более, что он убежден ― это «небольшая работа даже для одного человека», ведь «большинство персоналий исчерпывающе описаны» (вып. № 11, с. 95). Жаль, что не пояснил: когда и кем. Но это не беда, он-то знает. Дело за малым. Г-ну Корягину (он ведь у нас издатель) остается лишь «легко» найти специалиста. Правда, специалисту придется уволиться с работы (иначе быстро не напишешь), чтобы проводить поиск в архивах и библиотеках. Но не сомневаюсь, издатель положит ему приличную зарплату, позволяющую удовлетворить все материальные потребности его семьи. Останутся только финансовые, организационные и издательские трудности. Без всякого сомнения, и с ними по обыкновению мой уважаемый оппонент «легко» справится. Думаю, в худшем случае уже через год выйдет новая книга в твердом переплете, напечатанная на хорошей бумаге и прекрасно иллюстрированная. Заранее поздравляю г-на Корягина с будущем изданием. Если же после этого у него появятся завистники и критики, то он сможет гордо отвечать таковым, что «борщ в миске соседа всегда кажется слаще».

После явной неудачи и непризнания заслуг в критике биографических приложений к моей книге г-н Корягин решил рьяно взяться за ее содержание. С этой целью в выпуске № 11 он выбрал небольшой сюжет (становление дворянства на Дону) и даже сделал экскурс в историю вопроса. Мой оппонент специализируется на донской генеалогии (чем я не занимался и заниматься не буду), и тема донского дворянства ему близка. Я же не считаю себя знатоком в данной области (донская тематика у меня дается через призму событий 1812 г.). Но вот уровень мышления моего критика и характер сделанных им обобщений не только удивляет, но и удручает. Даже не по причине заранее определенных выводов о моем полном незнании всего. Поражает самоуверенность и иногда воистину просто пещерные представления об истории, которые и опровергать-то весьма затруднительно.

Оставлю без внимания некоторые наивные рассуждения (допустимые разве что в докладах первокурсников) и не буду заниматься разбором многих абсолютно безграмотно сформулированных положений. Для начала коснусь вопроса о донских чинах до 1798 г. Г-н Корягин явно захотел стать новатором и выстроил градацию из войсковых и армейских званий, существовавших до указа Павла I. Подобного до него никто не делал, поскольку сопоставление казачьих и армейских чинов не совсем корректно ― в отличие от армейских казачьи чины тогда не регламентировались Табелью о рангах и на них не выдавались патенты.

Корягинская градация выглядит следующим образом: «после внутреннего чина старшины были: армейский ― секунд-майор, армейский ― премьер-майор, внутренний ― полковник Войска Донского (ВД), армейские: подполковник, полковник, бригадир, генерал-майор и т. д.» (вып. № 11, с. 97). Но в предложенной схеме любому специалисту сразу бросится в глаза явная ошибка ― чин войскового полковника поставлен перед армейским подполковником. Вся же практика конца ХVIII столетия свидетельствует, что донских полковников за отличие, как правило, производили в майорские чины, но никак ни в подполковники. Как раз в этот период на Дону родилась поговорка: «нашего полковника майором сделали». Об этом свидетельствует огромное количество фактов в чинопроизводстве того времени. Приведу лишь один пример. В 1783 г. войсковой полковник М. И. Платов (получивший уже известность и имевший боевые заслуги) подал прошение с просьбой о производстве его в армейский чин и в следующем году получил майора.

Становится ясно и понятно, почему (исходя из своей схемы) г-н Корягин ошибочно и упорно именует войсковых старшин и полковников до 1798 г. штаб-офицерами. Но, по существу, они таковыми не являлись ― в лучшем случае могли только приравниваться (находились между чинами капитана и секунд-майора). Тут можно смело сказать, что незнание азов истории донских чинов уже ставит под большое сомнение правильность сделанных выводов г-ном Корягиным. Самое поразительное в данном случае то, что, допуская такие явные ошибки, мой критик берется судить других и занимается откровенными поучениями, да еще делая это с огромным апломбом.

Страдает несомненными противоречиями и огрехами и корягинская схема становления дворянства на Дону. Если можно назвать ее схемой. Сам процесс обрисован несколько туманно ― то дворянство на Дону появляется с 1798 г., то оно пропадает. Если же я правильно понял, становление дворянство отнесено им к 30-м годам ХIХ в. ― к моменту выдачи дворянских свидетельств потомкам донских обер-офицеров. Как всегда вопрос решен «легко» и «просто». На основании формального подхода. Но русская истории не терпит формализма. Этак можно «легко» и «просто» доказать, что в России не существовало крепостного права ― крестьяне не имели никаких документов о своем крепостном состоянии (временные паспорта от помещиков получали лишь занимавшиеся отхожим промыслом). Зато г-н Корякин продемонстрировал знание архивных фондов формулярных списков. Оказывается в донских формулярах на 1812–1815 гг. почти не было дворян («Там, разумеется, много чего интересного, однако там нет дворян» ― вып. № 11, с. 100). Если придерживаться этой логики, то в формулярах 10–20 % русских офицеров и генералов того времени тоже нет упоминания о дворянстве. Даже неудобно напоминать или объяснять человеку, открыто претендующему на звание знатока формулярного дела, что в этих документах имелась лишь графа о происхождении и отсутствовала графа о принадлежности к дворянству. Все же осмелюсь утверждать, что все офицеры и генералы, не имевшие благородного происхождения, официально имели дворянский статус. Право на него давал заслуженный ими чин.

Г-н Корягин в очередной раз обвинил меня «в абсолютном непонимании» вопроса. На этом фоне очень странно выглядят его собственные рассуждения о чуть ли не об отсутствии заинтересованности в уравнении в чинах в рядах старшины. Мол, большинство из них в 1798 г. уже имело штаб-офицерский статус (к ним недвусмысленно отнесены войсковые старшины и полковники). Таким образом, мой критик постарался опровергнуть высказанное мной мнение о стремлении донской старшины к получению дворянских прав. Подход, надо сказать, продемонстрирован очень утилитарный. Но даже если все представители старшинского слоя являлись столь законченными эгоистами (по его мнению), у них имелись многочисленные родственники, не имевшие армейских чинов. А эти родственники реально выиграли от указа 1798 г. Кроме того, помимо родственных связей укажу на такое понятие, как корпоративные интересы. Чтобы понять, в чем они выражались у донской старшины, следовало бы рассмотреть комплекс вопросов ― общественное, социальное, материальное и служебное положение этого элитного слоя, а не ограничиваться только формальным подходом.

Мало того, становление донского дворянства ― это длительный процесс. При написании книги не ставилась задача исследовать этот явление, мне важно было лишь зафиксировать и дать оценку. Сам же процесс нельзя ограничивать рамками 18371839 гг., как это сделал мой оппонент. Проблема донского дворянства оказалась для Российской империи очень сложной. Важно также рассмотреть юридический статус старшины, имея в виду запутанность и противоречивость тогдашнего имперского законодательства вообще и в отношении Дона в частности. В коридорах власти по этому вопросу долгое время (всю 1-ю половину ХIХ в.) велась борьба. Противником предоставления дворянских прав чиновникам Войска Донского выступал никто иной, как военный министр А. И. Чернышев. Окончательно вопрос был решен лишь указом Николая I от 23 февраля 1848 г. До этого момента донская старшина не успокаивалась и стремилась полностью уравнять свои права с российским дворянством.

Явно ошибочным и абсолютно непродуманным выглядит и заявление г-на Корягина, что «задолго до указа (1798 г.) все “дворянские потребности” старшины были удовлетворены» (вып. № 11, с. 99). Ну, уж слишком много фактов свидетельствуют об обратном. Укажу, что на Дону долгое время официально отсутствовал институт предводителей дворянства, все же попытки атаманов и старшины ввести таковой прохладно (если не сказать негативно) встречались в Петербурге. Уже в 1805 г. М. И. Платов предложил замещать выборные на Дону должности «по общему выбору дворян» и «домашним образом» попытался создать что-то вроде дворянского собрания. В 1816 г. он предложил «учредить предводителей дворянства, общего и уездного, по примеру губерний» (атаман явно не придерживался тезисов г-на Корякина об отсутствии в те времена дворянства на Дону). Государственный совет отверг это предложение. Но в 1817 г. донские дворяне избрали войскового и окружных дворянских депутатов (приравнивались к российским предводителям). Следующие выборы последовали в 1820 г. и т. д. Все эти действия происходили, несмотря на то, что правительство до 1835 г. отказывалось утверждать дворянских депутатов. Приведенные факты, вопреки мнению г-на Корягина, лучше всего свидетельствуют об устремлениях старшины и времени возникновения донского дворянства.

Мне же был брошен очередной упрек, что в книге ничего не написано об обер-офицерском корпусе, который в первую очередь выиграл от указа 1798 г. (вып. № 11, с. 99). Да, действительно, об этом речь не шла, как, впрочем, и о многом другом ― например, о донской флоре и фауне, установлении советской власти на Дону, ни словом также у меня не упомянут и один «знаток» формуляров и дворянской старины. Причина очень простая ― в книге затрагивались только вопросы, имевшие отношение к генералитету 1812 г., в данном случае меня интересовала в первую очередь старшина, поскольку из этого слоя вышло большинство донских генералов, воевавших с Наполеоном.

До сего дня в той или иной степени проблема становления донского дворянства затрагивалась в работах многих историков по самой различной тематике (в первую очередь ― по земельным и общественным отношениям на Дону). Историографическая база достаточно солидна. Мне не приходилось изобретать велосипед ― в моей интерпретации лишь была отражена доминирующая точка зрения. Не могу сказать точно, в какой степени знаком с предшествующей литературой г-н Корягин, но сложилось впечатление, что очень и очень слабо. Ибо в противном случае он не стал бы бросать в очередной раз обвинение в мой адрес в «элементарном отсутствии здравого смысла» (вып. № 11, с. 100). Себе-то он в этом явно не отказывает. А сделанное им заявление автоматически распространяется не только на меня, но и на значительное число авторов (как живших давно, так и ныне здравствующих), высказывавших аналогичные взгляды. Вот только до моего оппонента здравомыслие этих историков никто не подвергал сомнению.

В заключение хочу прямо обратиться к моему оппоненту. Г-н Корягин! Мне было чрезвычайно лестно узнать, что Вы заявили себя на роль моего «вечного критика». Вполне очевидно, что Вы объявили мне войну и, судя по Вашим пожеланиям в мой адрес, хотели бы и меня втянуть в военные действия. Не дождетесь! В военном деле ХIХ столетия существовало одно золотое правило: «делать противное тому, что неприятель желает». Хотите воевать ― на здоровье! Но воевать Вы будете не со мной, а в первую очередь с самим собой. Редко встретишь человека, подобного Вам, кто так методично, полагая, что бьет другого, самозабвенно и настойчиво наносил бы удары по себе.

Отказываюсь не по тому, что опасаюсь беспардонной критики (вернее критиканства), или боюсь, что кто-то окажется под ее влиянием и станет на Вашу сторону. Как говорил Эрнст Ренан, «для того чтобы оказаться в конечном счете правым, необходимо какое-то время считаться не правым» Я могу принимать участие только в научной полемике (а не в войне), а таковой у нас с Вами не получается. Как я понял, Вы человек, мягко выражаясь, упрямый. Доказывать что-либо бессмысленно, поскольку почитаете себя единственным знатоком и носителем истины в последней инстанции. Вернее, подобно древнеримскому авгуру, пытаетесь толковать волю богов по пению и полету птиц.

Попробую суммировать все Ваши претензии в мой адрес: «несуразность», «незнание», «непонимание», «отсутствие элементарного здравого смысла». Этот набор с самой лучшей стороны характеризует Вашу объективность, принципиальность, интеллигентность ― конечно, ни у кого и мысли не возникнет о Вашей предвзятости. Огорчает только, что в очередном выпуске Вы опять повторяетесь ― выдумайте что-то новенькое. А то читатели могут задуматься: если все так очевидно, то зачем же столь настойчиво г-н Корягин тратит собственное время и силы? Свидетельствует ли это о его элементарной разумности? Ради чего ломаются копья и каковы настоящие побудительные причины столь ярко выраженной непримиримости? Ответы же лежат на поверхности.

У меня нет и желания продолжать перепалку с взаимными обвинениями в некомпетентности. С моей стороны в будущем я не смогу этого избежать. Ведь Вы занимаетесь поисками любого компромата, подгоняете, а иногда откровенно передергиваете факты, причем свои многочисленные ошибки и заблуждения (без всякой тени сомнения в своей правоте) постоянно стараетесь поставить мне в вину. Каждые три месяца Вы будете выступать в роли сапожника, пекущего блины. Мне же с такой очередностью отвечать затруднительно по чисто техническим причинам (в отличие от Вас ― я не издатель). Да и для меня это непозволительная роскошь ― жаль тратить время на очередное опровержение написанных Вами глупостей. Существуют более важные задачи. В последнее время Вы уже получили определенную известность, правда, со знаком минус. Не имею ни малейшего желания составлять Вам компанию и даже греться в лучах Вашей восходящей славы. В этом деле я Вам не конкурент, владейте этой славой единолично.

Замечания на диссертацию В. И. Лесина «Донские казаки в войнах России с революционной и наполеоновской Францией»[614]

При знакомстве с диссертацией можно отметить как положительные моменты определенные литературные достоинства, даже возникает ощущение, что это не научный труд, а подготовленное к печати историко-художественное литературное произведение (с прямыми диалогами исторических героев, описанием бытовых деталей и подробностей и т. п.) рассчитанное на массового читателя. Но любой специалист-историк сразу же обратит внимание на тот факт, что работа носит преимущественно описательный характер, в текст вставлены пространные куски из самых разнообразных источников, лишь иногда, когда автор спорит со своими оппонентами, да в эмоциональных «лирических отступлениях», появляются элементы анализа.

Можно в целом согласиться с соискателем, что избранная им проблематика «представляется актуальной прежде всего в научном отношении» (с. 5). Вполне закономерной является и цель, поставленная автором в работе: «дать систематическое изложение истории участия донских казаков в войнах России против революционной и наполеоновской Франции…» (с. 11). К сожалению, в диссертации как раз не получилось «систематического изложения» истории вопроса, во всяком случае, из изложения выпал ряд важных элементов участия донских казаков в войнах против Франции.

Применительно к кампании 1799 г. автор указал, что в войсках А. В. Суворова сражалось 8 донских полков (с. 21). Сразу укажем ― это ошибка. Участвовало 6 полков (4 выделено по указу 24 июля 1798 г., еще дополнительно 2 ― по указу 27 августа 1798 г. Регулярной русской кавалерии у Суворова не было). Но диссертант даже не упоминает, что еще 3 донских казачьих полка принимало участие в неудачных для русских боевых действиях в Швейцарии в составе корпуса генерала А. М. Римского-Корсакова (См.: Галушко Ю. Казачьи Войска России. М., 1993. С. 29).

Другой пример: В. И. Лесин в начале своего труда обронил странную фразу: «В войне 1805 года казаки не проявили себя и о поражении под Аустерлицем узнали позднее» (с. 6). Не вполне понятно, о чем идет речь: кто узнал позднее? У читателя может сложиться впечатление, что донцы и не участвовали в кампании 1805 г. Тем более что в подтверждение такого мнения на с. 72 можно прочитать, что в ноябре 1805 г. атаман М. И. Платов «с казаками двинулся на театр боевых действий. Пока следовало всячески избегать генерального сражения. Недели через три-четыре вполне можно было рассчитывать на победу». Но, «М. И. Платов опоздал. Союзники потерпели поражение, и армия возвращалась в Россию». Подтверждается впечатление о том, что казаки не воевали, поэтому русские и проиграли сражение. Да, нет, воевали и участвовали (11 донских полков), мало того, «проявили себя», что подтверждено официально коллективными наградами ― два донских полка (Сысоева и Ханженкова) в 1806 г. были пожалованы георгиевскими знаменами «За подвиг при Шенграбене 4 ноября 1805 года…».

Описывая основные события 1812 г., автор сосредоточил свое внимание на казачьих полках, действовавших лишь в составе главных сил (1-й и 2-й Западных армий, затем ― Соединенной армии), но донские полки также сражались в 1812 г. в составе 3-й Обсервационной и Дунайской армиях, в отдельных корпусах П. Х. Витгенштейна и Ф. Ф. Эртеля. О том, что они реально существовали и воевали ― ни слова.

Хронологические рамки диссертации заканчиваются 1814 г. Но ведь был еще заграничный поход русской армии 1815 г. также против наполеоновской Франции, и в нем принимали участие донские полки (военные действия были минимальными, но все-таки были). А потом несколько полков оставались на территории Франции до 1818 г. в составе русского оккупационного корпуса графа М. С. Воронцова. Автор по непонятным причинам (следовало хотя бы оговорить их) нарушил провозглашенную им «систематику».

Но, ознакомившись с содержанием диссертации и сопоставив историографическую и источниковую базу, не трудно прийти к определенным выводам. Военные кампании 1799, 1807, 1812 (главный театр военных действий), 1813–1814 гг. очень хорошо и солидно представлены в военно-исторической литературе и обеспечены давно введенными в оборот источниками. Иная картина складывается в отношении корпуса А. М. Римского-Корсакова в 1799 г. в Швейцарии, кампании 1805 г., действий на флангах в 1812 г. и заграничного похода 1815 г. ― мало работ и не апробированы источники. Возникает вопрос: если все неразработанные проблемы из исследования по каким-то причинам исключены, в чем же состоит научная тематическая новизна диссертации?

Сам автор, давая определение научной новизны своей работы, посчитал, что «важное место в диссертации отводится исследованию процесса сближения донской региональной цивилизации с русской, формированию менталитета казачества…» (с. 17). Как и каким образом можно исследовать «процесс сближения» цивилизаций и менталитет казачества, когда основное содержание текста ― это методичное описание хорошо известных в литературе военных событий и сражений!? А вот исследования «процесса сближения» и менталитета найти на страницах данного труда не удалось. Заявление диссертанта носит явно декларативный характер.

По мнению В. И. Лесина, особенность его исследования «заключается в том, что прошлое дается в нем через существенные элементы биографии главных действующих лиц. Композиционным же стержнем работы является личность атамана М. И. Платова». Действительно, главным героем в 1-й главе выступает генерал А. К. Денисов, а в последующих главах ― М. И. Платов. Для написания 1-й главы, помимо писем А. В. Суворова, основным источником стали знаменитые мемуары А. К. Денисова, а в последующих главах для описания событий использована в первую очередь очень обширная биографическая литература о Платове. По сути, название диссертации не соответствует содержанию. Есть А. К. Денисов, есть М. И. Платов, отчасти присутствует В. В. Орлов-Денисов, но донские казаки (вынесенные на первое место в названии) пропадают, являются в лучшем случае фоном при описании знаменитых деяний донских генералов. Поэтому представленную на соискание работу было бы точнее назвать: «А. К. Денисов и М. И. Платов во главе донских казаков в войнах…» Тем более что автор даже не постарался толком объяснить, кто такие донские казаки, что они из себя представляли, какими были условия их существования, социальная и военная организация, особенности службы и тактики и т. п., а сразу же начал описывать кампанию 1799 г. Те отрывочные и бессистемные сведения о донских казаках, которые даются автором во введении, не только не проясняют, но и запутывают читателя.

Так, в диссертации на с. 4 можно найти весьма странное для донского историка заявление: «Екатерина II вписала донскую иерархию чинов в общероссийскую, сделав ее начальной ступенью последней, и тем открыла широкий простор для продвижения по службе людям талантливым, не имевшим прежде никакого поощрения. В результате на Дону появились дворяне, первые генералы и графы, заслуги которых получили высокую оценку народа и верховной власти». Эта фактическая ошибка. «Донская иерархия чинов» была вписана в общероссийскую значительно позднее указом Павла I 1798 г., когда казачьи чины юридически были приравнены к армейским и включены в Табель о рангах. Первый же случай пожалования донцам армейского чина был зафиксирован в 1738 г. А указ Екатерина II от 14 февраля 1775 г. разрешал присваивать командирам донских казачьих полков чины секунд– и премьер-майоров. Далее В. И. Лесин сделал еще более любопытный пассаж: «Это был дальновидный шаг просвещенной императрицы. Пройдет каких-то 15 лет, и казаки осознают себя подданными Ее Величества, с именем Екатерины Великой будут штурмовать Измаил и гордиться своей принадлежностью к Российской армии» (с. 5). Не буду гадать, когда донцы осознали себя русскими подданными (это весьма спорно и недоказуемо), но хорошо известно, что еще в 1671 г. донские казаки в первый раз были приведены к присяге («целовали крест») на верность русским царям, после чего юридический вопрос их подданства и армейской принадлежности не вызывали сомнений у историков.

Для докторской диссертации весьма поверхностно и бегло составлен историографический обзор избранной темы, и очень неудовлетворительно дан источниковедческий анализ. Попробуем проанализировать историографию и источники по темам.

Возьмем для примера 1-ю главу (кампанию 1799 г.). Парадоксально, но автор даже не дал отсылку на наличие по этой теме обширнейшей как дореволюционной, так и советской справочной литературы (укажем лишь последнюю по времени работу: Кавтарадзе А. Г. Обзор справочно-библиографической литературы о А. В. Суворове // Александр Васильевич Суворов: К 200-летию со дня рождения. М., 1980. С. 224–236). Весьма удивительно, что В. И. Лесин даже не упомянул о существовании работ, имеющих прямое отношение к данной теме (Абрамов А. Г. Казаки в Итало-Швейцарском походе 1799 г. // Суворов: История и современность. СПб., 2000. С. 41–45; он же. Донские казаки армии А. В. Суворова в Итало-Швейцарском походе 1799 г. // Эпоха наполеоновских войн: Люди, события, идеи. М., 2000. С. 5–15). Вероятно, он не был знаком с этими недавно вышедшими статьями. А вот главный и самый солидный сборник документов по этой теме (А. В. Суворов: Документы. Т. IV. М., 1953) он лишь указал в обзоре источников, но в ссылках 1-й главы он не упоминается, так как не использовался автором.

Центральной темой диссертации является участие донцов в Отечественной войне 1812 г., но вот с современной историографией по 1812 г. автор знаком явно поверхностно. Есть только ссылки на далеко не последнюю из историографических работ (Абалихин Б. С., Дунаевский В. А. Новое в изучении истории Отечественной войны 1812 года. М., 1988). Мало того, что эти авторы успели выпустить другую книгу (Абалихин Б. С., Дунаевский В. А. 1812 год на перекрестках мнений советских историков 1917–1987. М., 1990) и вышли работы других историографов (Троицкий Н. А. Отечественная война 1812 года: История темы. Саратов, 1991; Шеин И. А. Война 1812 года в отечественной историографии. М., 2002). За последнее десятилетие по этой тематике опубликовано огромное количество работ, активно происходил процесс углубления и расширения научного поиска. Незнание ряда последних работ, появившихся новых взглядов и концепций привело автора к различным казусам, как при описании отдельных эпизодов боевых действий, так и к ошибочным оценкам целых периодов. Например, целая глава диссертации (7-я) посвящена «контрнаступлению» русской армии. По мнению диссертанта, «контрнаступление началось 6 октября 1812 года. У его истоков стояли донские казаки из отряда графа В. В. Орлова-Денисова» (с. 411, 578). Употребление самого термина и концепции «контрнаступления» в работах советских авторов как искусственно привнесенные с 1950-х гг. в последнее время было подвергнуто критике и отвергнуто большинством историков (См. Шеин И. А. О контрнаступлении Кутузова в 1812 году // Вопросы истории. 2002. № 9. С. 156–160). Без сомнения, диссертант может не поддерживать эту точку зрения, но тогда он должен был вступить в полемику, или же хотя бы точно обозначить свою позицию в данном вопросе. Другой историографический казус ― явным анахронизмом выглядит уже неоднократно опровергнутая в историографии точка зрения диссертанта, что М. И. Кутузов в Бородинском сражении намеревался нанести удар по противнику 3-м пехотным корпусом из засады (по аналогии с Куликовской битвой) в Утицком лесу (с. 293).

В. И. Лесин также не использовал ряд очень важных для раскрытия его темы работ (Краснов П. Н. Казаки в начале ХIХ века. СПб.,1896; Поликарпов Н. Краткая историческая справка о казачьих полках 1812 г. // 1812-й год. 1912. № 9–10; Пузанов В. Переписка по ополчению Дона //1812-й год. 1912. № 11–12; Францева Л. М. Донское казачье ополчение 1812 года // Исторические записки. Т. 47. М., 1954; Пронштейн А. П., Чеботарев Б. В. Донские казаки в Отечественной войне 1812 года // Вопросы истории. 1962. № 9; Коршиков Н. С. Донские казаки в Бородинском сражении // Дон. 1987. № 9; Васильев А. А. Императорское «ура»: Бой казаков с конвоем и свитой Наполеона под Городней 13 октября 1812 года глазами очевидцев // Калужская губерния в Отечественной войне 1812 года. Малоярославец, 1994; Безотосный В. М. Донской генералитет и атаман Платов в 1812 году. М., 1999; Сапожников А. И. О действиях корпуса Платова в октябре ― декабре 1812 г. // Проблемы изучения истории Отечественной войны 1812 года. Саратов, 2002). Также необходимо было привлечь полковые истории (использована лишь история лейб-гвардии Казачьего полка) и биографии донских генералов из галереи Зимнего дворца, написанных под редакцией А. И. Михайловского-Данилевского в 1840-х гг.

С точки зрения избранной темы в диссертации оказались не привлеченными ряд важнейших сборников документов и мемуарных источников (Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 года, собранные и изданные П. И. Щукиным. Ч. 1–10. М., 1797–1908; 1812–1814: Секретная переписка генерала П. И. Багратиона. М., 1992; Вильсон Р. Дневник и письма: 1812–1813. СПб., 1995; 1812 год… Военные дневники. М., 1990).

Конечно, всегда можно сказать, что автор, даже используя не совсем приемлемый для докторской диссертации научно-популярный стиль изложения, впервые (хоть и со значительными изъянами) обобщил, соединил в одно целое и описал уже известный материал по избранной теме. Но слабое знание историографии и источниковой базы, а зачастую военно-исторических реалий и событий, порождает у диссертанта ряд заблуждений, не говоря уже о фактических ошибках. Не буду указывать на частные и весьма спорные моменты (их слишком много, особенно применительно к событиям 1812 г., их разбор потребует слишком много времени и места), не буду также вступать в полемику с диссертантом, критикующим некоторые положения моих работ (это будет этично только в случае опубликования настоящих замечаний), остановлюсь только лишь на одной «легенде», которой автор постарался придать все элементы правдоподобия. Так, В. И. Лесин попытался обосновать «гипотезу» С. Н. Глинки о «притворной ссоре» М. И. Кутузова с М. И. Платовым (с. 578). Гипотеза прямо напоминает детскую сказку. Два русских полных генерала, два пожилых и солидных человека, нежно любящих друг друга, в разгар драматических событий 1812 г. (решалась судьба Отечества) задумали разыграть перед Наполеоном любительский спектакль, тем самым обмануть его, а заодно всю русскую армию и общество. Один актер-любитель для правдоподобия начал пить «горькую» и тут же появились устойчивые слухи, что он готов перейти на сторону Бонапарта, а другой решил сначала не награждать первого за его бородинские подвиги (так и не наградил), затем отстранил от престижного командования арьергардом, а потом вообще освободил от командования вверенным ему казачьим корпусом. Опять же, видимо, для обмана была организована «забастовка» (массовое заболевание) полковых казачьих командиров. Лишь только когда надобность в обмане миновала, двухмесячный «спектакль» закончился, и все стало на свои места: благодарный Кутузов вернул командование терпеливому (чего только не стерпишь ради Отечества?) Платову, а тот бросился с верными казаками крушить обманутого «супостата». Настоящая идиллия. Жаль, что В. И. Лесин не обыграл и не ввел для усиления художественности повествования другую быль 1812 года ― обещание Платова выдать замуж дочь за казака, взявшего в плен Наполеона. Не так важно, что у атамана к 1812 г. уже не оставалось незамужних дочерей (что не помешало выходу в свет в Англии гравюры на этот сюжет с изображением скромной девушки ― «мисс Платовой»). Не так важно, что казачий предводитель был, по мнению многих современников, чрезмерно честолюбив (в то время как общественное мнение поливало его грязью), и уж совсем можно не принимать во внимание, что огромное количество источников не подтверждают легенду о «притворной ссоре», а наоборот, отвергают ее.

Помимо спорных моментов в историографии и не менее спорных многих авторских оценок (их нужно слишком долго опровергать или оспаривать), можно также указать на бросившиеся в глаза явные ошибки.

С. 51 ― упомянут генерал Партоно. Правильно ― Луи Партуно.

С. 53 ― упомянуты генералы Гюдень и Лаузан. Правильное написание фамилий этих известных французских генералов: Ш. Э. Гюден де ла Саблоньер и Л. А. Луазон.

С. 60 ― описан переход русских войск через Панике. Этот горный хребет в Швейцарии тогда и сейчас назывался Паникс.

С. 73 ― при перечислении маршалов Франции на 1807 г. в их число включен Ш. Удино, получивший этот чин в 1809 г.

С. 165 ― в боях под Пассаргой командиром одного из боковых арьергардов указан генерал Ираклий Иванович Марков (правильная фамилия Морков). Но И. И. Морков в 1807 г. находился в отставке и не принимал участия в боевых действиях. Арьергардом командовал генерал-майор Евгений Иванович Марков.

С. 179 ― командиром отдельного отряда указан генерал-майор М. М. Бороздин. Генерал-лейтенант Михаил Михайлович Бороздин с 1803 по 1812 г. находился в отставке и в кампании 1807 г. участие не принимал. Отрядом командовал его родной брат полковник Николай Михайлович Бороздин, произведенный в генерал-майоры 24 мая 1807 г.

С. 181 ― в сражении под Фридландом обозначен генерал Александр Иванович Горчаков. С таким отчеством и фамилией в русской армии тогда были только два брата генерала: Андрей и Алексей и лишь последний участвовал в сражении под Фридландом.

С. 290 ― дивизионный генерал А. Жюно ошибочно причислен к числу маршалов Франции (этот сан он так и не смог получить).

С. 360 ― упоминается обед, данный под Тарутино 4 октября 1812 г. генералом Василием Федоровичем Шепелевым. Этот генерал командовал Калужским ополчением и не мог находиться в Тарутино. Обед давал его однофамилец генерал-майор Дмитрий Дмитриевич Шепелев, командовавший гвардейской кавалерийской бригадой (лейб-гвардии Конным и Кавалергардским полками).

С. 362 ― генерал-адъютант В. В. Орлов-Денисов назван на 1812 г. «начальником личного конвоя Александра I». Он являлся командиром лейб-гвардии Казачьего полка, который лишь с 1813 г. стал использоваться в качестве личного конвоя императора.

С. 363 ― написано, что в Тарутинском сражении взят в плен генерал Мерже. В этом сражении в плен попал начальник штаба 4-й кирасирской дивизии Великой армии штабной полковник Ж. Н. Мержес, первоначально в русских списках он считался ошибочно генералом.

С. 267 ― упомянут Звенигородский гусарский полк. В российской императорской армии полка под таким названием никогда не существовало.

С. 387 ― упомянут генерал Пельтье. Правильно ― Ж. Б. Пеллетье.

С. 287 ― упомянут Евгений Александрович Вюртембергский. Имелся в виду русский генерал принц Евгений Фридрих Карл Павел Людвиг Вюртембергский. Старший сын герцога Е. Ф. Г. Вюртембергского, брата вюртембергского короля, племянник императрицы Марии Федоровны (супруги Павла I). Излишне говорить, что в источниках и в литературе с отчеством «Александрович» он никогда не писался.

С. 392, 498 ― упомянут как начальник Главного штаба наполеоновской армии генерал-аншеф Сансон. Такого чина не существовало во французской армии, а дивизионный генерал граф Н. А. Сансон в 1812 г. занимал должность начальника топографического и исторического депо Главного штаба, а на момент описанного в диссертации события исполнял должность начальника штаба 4-го армейского корпуса Великой армии.

С. 503, 512 ― на 1813 г. упоминается полк Т. Д. Иловайского. Полковник Тимофей Дмитриевич Иловайский (11-й) умер в Вильно в конце 1812 г. В 1813 г. полк (именовался по командиру полка) назывался по фамилии нового командира полковника С. Ф. Балабина.

С. 526 ― упомянут полк Ребреева. Видимо, казачий полк войскового старшины (с 8 октября 1813 г. ― подполковника) Тимофея Васильевича Ребрикова (3-го).

С. 547 ― упомянут генерал Руссо. Очевидно, имелся в виду дивизионный генерал Ж. Б. Д. Руско.

С. 555 ― на 26 января 1814 г. упомянут генерал-майор И. Я. Шперберг, получивший этот чин приказом от 12 мая 1814 г.

В научном аппарате: фамилия известного дореволюционного историка В. И. Харкевича (до 1917 г. писалась как Харкевичъ) во всех примечаниях диссертации фигурирует как «Харькевич». Это явное ничем не мотивированное нововведение.

С. 602 ― упомянут в 1807 г. генерал-майор А. Е. Греков 9-й, получил этот чин 14 марта 1814 г.

С. 636 ― упомянут С. А. Греков 5-й. Его имя и отчество Степан Евдокимович.

В данном случае, помимо крайне небрежного оформления диссертации и наличия большого количества самого различного рода опечаток, можно сделать еще одно общее замечание. Судя по ошибкам в написании иноземных фамилий (а недостатка в справочниках по офицерскому корпусу Великой армии не существует) и наличию в ссылках только русскоязычных названий, диссертант не знаком и, следовательно, не использовал литературу и источники на иностранных языках. Сегодня же без знания языков заниматься военно-исторической тематикой, вернее войнами России с другими державами, просто невозможно. Это приводит к одностороннему взгляду на события и явления, ведь историографическая и источниковая база сужена только до материалов на русском языке. Это также является слабой стороной диссертации В. И. Лесина.

В заключении попробую сравнить представленный труд В. И. Лесина с уже упоминавшимися выше статьями младшего научного сотрудника музея А. В. Суворова из Санкт-Петербурга А. Г. Абрамова по кампании 1799 г. и с кандидатской диссертацией А. И. Сапожникова «Граф М. И. Платов: Опыт научной биографии», защищенной им в 1995 г. Работы этих двух авторов в совокупности целиком охватывают затронутую В. И. Лесиным тематику. Они, может быть, не столь объемны, но весьма конкретны, аналитичны и, без сомнения, выполнены на более высоком научном уровне. Особенно работа Сапожникова. В. И. Лесин, хоть и пытался оспорить (на мой взгляд ― безуспешно) некоторые положения этой диссертации, но, по большому счету, в основном повторил (или использовал) те же источники, но только без научного анализа. Его описание всех боевых эпизодов построено по дореволюционной схеме: казаки храбро бросились на неприятеля, французы в панике бежали и были полностью разгромлены. Критическое осмысление происходивших военных событий ― отсутствует. По сути, кафедре представлен не диссертационный труд и не научное исследование, а популярное изложение уже многократно описанных в литературе событий.

Выступление на защите кандидатской диссертации Д. Г. Целорунго «Офицерский корпус русской армии эпохи 1812 года (источниковедческое исследование)»[615]

Кандидатская диссертация Д. Г. Целорунго посвящена практически неисследованной в отечественной историографии проблематике о русском офицерском корпусе 1812 года. Если просмотреть научную литературу по всему периоду существования российской императорской армии, то мы сможем выделить лишь двух исследователей, в работах которых на сходном материале анализировалось становление русского офицерства при Петре I (М. Д. Рабинович) и было зафиксировано состояние на конец самодержавного периода (П. А. Зайончковский). Тема, избранная диссертантом (временной срез 1812 г.), дает возможность перекинуть соединительный мост между трудами этих известных специалистов по военной истории и нагляднее представить более чем двухвековую эволюцию русского офицерского корпуса. Хотя тематика исследований по Отечественной войне 1812 г. весьма разнообразна, но в центре внимания традиционно находились военные события. Социологические аспекты если и затрагивались, то без привлечения каких-либо данных, а все дискретные суждения по этому поводу выглядели декларативно, так как чаще всего делались исходя из господствовавших в разное время мировоззренческих концепций. В этом смысле кандидатская диссертация Д. Г. Целорунго занимает особое место как действительно первое комплексное исследование подобного рода, заполняющее историографический вакуум.

Сам жанр работы можно условно определить как военно-историческую социологию. Д. Г. Целорунго поставил главную цель ― «представить модель социальной структуры русского офицерского корпуса в эпоху 1812 года на базе источниковедческого исследования формулярных списков» (с. 3). Формулярные списки ― это массовые источники для изучения военнослужащих российской императорской армии. Они отложились в основном в фондах РГВИА и лишь с недавнего времени стали активно использоваться историками. Выявив степень сохранности и количественный состав (12 000 формуляров из 17 139 списочного состава) этого важного документального массива и сделав репрезентативную выборку (2339 формулярных списков офицеров 1-й и 2-й Западных армий), диссертант применил для обработки данных метод статистического анализа с применением персонального компьютера. Итоговые результаты были сведены в 44 таблицы, на основе которых и сделаны основные выводы. Факт введения в научный оборот обилия обоснованных и выверенных цифровых данных с разбивкой на множество показателей сам по себе отраден, ибо ахилессовой пятой историографии по отечественной военной истории всегда оставались математические подсчеты.

В данном случае стоит отметить большую работоспособность и скрупулезность автора. Попыток такого широкого охвата ареала дошедших до нас формуляров никто не предпринимал. Кроме того, исследователи, как правило, выбирали для анализа лишь несколько граф из формулярных списков. Диссертанту же удалось из основного источника выжать максимум информации и дать полную историко-статистическую характеристику офицерского корпуса 1812 г.

В результате большой проделанной работы Д. Г. Целорунго в научный оборот попадут свежие и интересные данные, а исследователи, давая оценки состоянию офицерского корпуса, будут впервые смело оперировать различными количественными и качественными показателями. Это касается среднего возраста офицеров, социального происхождения, имущественного и семейного положения, национального и конфессионального состава, образовательного уровня, прохождения военной карьеры и служебного роста, боевого опыта, сведений о ранениях: о пребывании в плену, о штрафах и нахождении под судом.

Рассмотрение взаимосвязи военной и социальной сторон Отечественной войны 1812 г. на основе новых нетрадиционных подходов предопределило получение надежных результатов, что и позволило диссертанту сделать ряд оригинальных выводов. Наряду с решением частных проблем, поднятых и освещенных в диссертации, полученные новые данные заставляют в корне пересмотреть многие общие представления, скрепленные мощными авторитетами и долговременной историографической традицией. К примеру, вспомним популярный некогда тезис, лучше всех озвученный известным историком Н. А. Троицким о том, что в целом дворянство только на словах демонстрировало в 1812 г. «пламенный патриотизм» (См.: Троицкий Н. А. 1812: Великий год России. М., 1988. С. 211–214). Причем такая оценка была сделана на основе ссылок на нескольких мемуаристов. Данные, приведенные в диссертации Д. Г. Целорунго, убедительно опровергают это мнение. Среди офицеров 1-й и 2-й Западных армий потомственные дворяне составляли 87,6 процента (выходцы из других сословий также являлись личными дворянами). Это был командный и цементирующий слой всего армейского организма, доказавший на полях сражений свою любовь к родине. В целом диссертационный материал значительно расширяет рамки наших представлений об эпохе Отечественной войны 1812 г. и имеет выходы на другие актуальные проблемы военно-исторической науки.

К несомненным достоинствам необходимо отнести и сделанный в первой главе на основе привлечения воинских уставов, законодательных актов и полковой документации подробнейший анализ эволюции формулярных списков, начиная с времен Петра I. Этот раздел может служить ценным пособием для всех желающих работать с формулярными списками, так как в предшествующей литературе отсутствует специальный источниковедческий разбор такого рода документов. В этой связи можно только посетовать, что в диссертации не прослежен дальнейший эволюционный путь формуляров и трансформации их в 60-х гг. ХIХ в. в послужные списки. Также жаль, что Д. Г. Целорунго не использовал такой интересный источник как кондуитные списки. Если формуляры можно назвать прообразом современных личных дел, то кондуитные списки ― прообразом современных характеристик. Их также относят к массовым источникам, другое дело, что они сохранились в минимальном количестве (всего на несколько полков за 1812 г.), и кроме того, индивидуальные данные кондуитных рубрик не поддаются статистической обработке и не могут быть сведены в таблицы.

Хотелось бы высказать и несколько общих соображений, не ставя под сомнение правильность и ценность сделанных Д. Г. Целорунго выводов. Поскольку были обработаны формуляры офицеров только 1-й и 2-й Западных армий, то не все цифровые показатели автоматически применимы для характеристики офицерского корпуса в целом или по его отдельным группам. Вообще с цифрами следует обращаться крайне осторожно с учетом их специфики. Прежде всего обратим внимание на очень высокое представительство в сделанной выборке гвардейских офицеров: 411 формуляров ― почти каждый пятый офицер, тогда как реально они составляли примерно 1/30 часть офицерского корпуса. Большинство же служивших в гвардии (как наглядно показано в диссертации) имели свои ярко выраженные особенности: высокий процент лучше всех обеспеченных в материальном отношении выходцев из титулованного и потомственного дворянства, а также хороший образовательный уровень. Поэтому некоторые данные по двум армиям могут отличаться в ту или иную сторону по сравнению с другими воинскими соединениями.

В исследовании убедительно была доказана на примере двух армий цифра, что 43,4 процента офицеров не участвовали в боевых действиях до 1812 г. Но этот показатель, по нашему мнению, будет не характерен для Дунайской армии только в 1812 г. закончившей войну против турок, а также для прибывшего из Финляндии корпуса генерала Ф. Ф. Штейнгеля (большинство офицеров, как нам представляется, имели за плечами боевой опыт войны со шведами 1808–1809 гг.). Это наблюдение окажется справедливым и для многих полков 3-й Западной армии и 1-го отдельного корпуса, передислоцированных незадолго до начала войны также из Молдавии и Финляндии.

Можно назвать не совсем удачными принципы отбора воинских частей для обработки формуляров. Так, не были использованы данные об офицерах гренадерских и егерских полков. Но как раз они наиболее эффективно использовались при применении тогда самой передовой тактики колонн и рассыпного строя. Гренадеры рассматривались как основной резерв для нанесения главного удара (в колонном строю), а егеря предназначались для действий в рассыпном строю. Кроме того, можно предполагать, что среди офицеров-егерей был выше процент участиях в сражениях и боях, так как именно егерские полки в 1812 г. вынесли на своих плечах основную тяжесть многочисленных арьергардных и авангардных боев. Гвардия и пехотные полки, как правило, участвовали в крупных боевых эпизодах и столкновениях. Вызывает сожаление, что диссертант не использовал в своем исследовании формуляры уланских полков, имевших свою национальную специфику. Там, в частности, традиционно проходили службу большое количество поляков, а в Татарском уланском полку ― литовские татары, носившие славянские имена и фамилии, но исповедовавшие мусульманскую религию. К сожалению, в диссертационном материале отсутствуют материалы об образованных незадолго до 1812 г. воинских соединениях: 27-й пехотной дивизии (формировалась в Москве на основе гарнизонных частей ― многие называли ее Московской гвардией), прекрасно зарекомендовавшей себя во всех крупных сражениях, а также сформированных графом И. О. Виттом четырех Украинских казачьих (регулярных) полках. В последнем случае можно предположить высокий процент среди офицеров выходцев из Украины. На наш взгляд, было бы предпочтительно сделать первоначальную выборку по полкам (оставив без изменения их количество) из всех родов и видов войск: гренадерских, пехотных, егерских, кирасирских, драгунских, уланских, гусарских.

Необходимо также указать, что в тексте рецензируемой работы встречаются некоторые ошибочные или неудачные положения. Так, на с. 69 утверждается, что формуляры после смерти офицера продолжали заполнять еще год-два. Это были исключительные случаи, как правило же, военнослужащий исключался из списков полка в течение 2–3 месяцев после кончины. В другом месте, на с. 144, следовало бы четко указать, что практика фиктивного зачисления на службу малолетних недорослей была искоренена не при Александре I, а жесткими указами императора Павла I. На с. 171 приведен единичный пример успешной карьеры происходившего из солдатских детей генерал-майора И. Т. Дренякина. Но поскольку указанный генерал не участвовал в кампании 1812 г. и служил в это время на Кавказе, то было бы уместнее привести случай с другим выходцем из солдатских детей ― Ф. А. Луковым, произведенного в 1812 г. за боевые отличия в генеральский чин.

Отмеченные пожелания и недостатки не снижают очень высокой оценки исследования Дмитрия Георгиевича Целорунго, который, безусловно, заслуживает присуждения ему искомой степени кандидата исторических наук.

Выступление на защите кандидатской диссертации Н. А. Могилевского «Дипломатическая и военная история заграничного похода русской армии 1813–1814 гг.»[616]

Кандидатская диссертация Н. А. Могилевского посвящена очень важной и слабо изученной в отечественной историографии проблематике ― критическому осмыслению военно-политических событий в Европе в 1813–1814 гг. и роли, которую сыграли российская императорская армия и русская дипломатия. Если дипломатические коллизии не были обойдены вниманием историков, то действия русских войск в этот период освещались в отечественной литературе схематично и отрывочно, как правило, при описании деятельности известных военачальников. В этом смысле представленная на соискание работа ― действительно первая попытка серьезного и комплексного научного исследования Заграничного похода русской армии. Уже в вводном разделе, посвященном анализу ключевых проблем научного изучения данного периода, автор показал себя серьезным и мыслящим исследователем с большим кругозором, что подтвердил и при анализе трудов своих предшественников. Н. А. Могилевский сделал очень детальный и обстоятельный научно-критический разбор работ (как отечественных, так и иностранных авторов) с широкими обобщениями, далеко выходящими за объявленные им хронологические рамки. Блестящее знание состояния научной разработки темы свидетельствует о большой эрудиции Н. А. Могилевского и свидетельствует о его зрелости как состоявшегося историка. Впечатляет и использованная им источниковая база диссертационного исследования, в первую очередь архивные материалы РГВИА, АВПРИ, архива Министерства иностранных дел Франции (Archives du Ministère des affaires étrangères), также обилие опубликованных сборников разнообразных исторических материалов на русском и на иностранных языках и мемуарных сочинений. При этом диссертант осветил все трудности архивных разысканий документов, связанных с темой.

В центре внимания диссертации, состоящей из введения, трех глав, заключения и приложений, оказались следующие проблемы: определение характера заграничного похода русской армии, вопрос о соответствии похода в Европу в 18131814 гг. политическим и дипломатическим интересам России, вопрос о результатах Заграничного похода для России: каково было ее место в послевоенном политическом устройстве Европы, оценка роли императора Александра I в конечном успехе антифранцузской коалиции. Как раз это темы, являющиеся в современной как отечественной, так и зарубежной историографии дискуссионными.

Это предопределило создание крупной монографической работы, построенной на привлечении большого пласта ранее неизвестных и не введенных в научный оборот источников. Данное обстоятельство, а также рассмотрение многих вопросов под нетрадиционным для предшествующей отечественной историографии углом зрения, на наш взгляд, и дает научную новизну и актуальность данной диссертации.

Предметом диссертационного исследования является Заграничный поход русской армии 1813–1814 гг., причем как его военная, так и дипломатическая составляющая. При этом все события рассматриваются не изолированно, а в связи с важнейшими внешне– и внутриполитическими процессами в России, Франции, Англии, Австрии и Пруссии, что создает необходимый исторический контекст. Дан в диссертации и сравнительный анализ состояния в разные периоды русских, прусских, австрийских и французских войск. Важно отметить, что прослежено также взаимодействие хода дипломатических переговоров и боевых действий, поскольку в ходе кампаний 18131814 гг. они переплетались так тесно, что без понимания этой связи невозможно разобраться в хитросплетениях и неожиданных поворотах по развитию хода событий.

Автору удалось на документальном материале детально проследить дипломатическую историю кампаний 1813–1814 гг., особое внимание им было уделено анализу изменений в этот период внешнеполитического курса Австрийской империи и дана оценка деятельности главы австрийской дипломатии К. Меттерниха, роли Александра I, которую он сыграл в формировании и в руководстве антинаполеоновской коалиции. В этой связи особый интерес вызывает первая глава, где была показана раскладка политических сил в Европе и первоначальный этап складывания стана коалиционеров. Автором было сделано ряд важных и принципиальных промежуточных выводов и наблюдений. Нельзя не отметить, что в ряде случаях он проявил хорошее знание реалий службы и быта российской императорской армии.

* * *

В целом диссертация представляет собой вполне законченное и оригинальное исследование, обладающее стройной структурой, логичностью и научным стилем изложения.

Не ставя под сомнение правильность и ценность сделанных в диссертационном исследовании выводов, которые, без всякого сомнения, имеют право на существование, по некоторым моментам хотелось бы высказать лишь несколько возражений и даже поспорить с диссертантом. Так, на с. 345, описывая политическую подоплеку событий, автор заявил, что «австрийцы и пруссаки, против воли подчиняясь желанию Александра I побыстрее войти в Париж и свергнуть Бонапарта, изо всех сил тормозили реализацию этих замыслов царя, поскольку они шли в разрез с политическим расчетами Вены и Берлина и стоявшего за ними Лондона». Что касается Лондона, то именно он из всех коалицианеров в большей степени был заинтересован в окончательной победе и низложении Наполеона. Необходимо также учитывать сложившийся в 1813–1814 гг. русско-прусский союз, ставший в этот период основой коалиции. При этом фактически Пруссия являлась младшим партнером России и, несмотря на некоторые противоречия, всегда следовала в фарватере российской политики. Этому способствовала личная дружба Александра I с прусским королем Фридрихом-Вильгельмом III, а главнокомандующий Силезской армией пруссак генерал-фельдмаршал Блюхер среди союзных полководцев являлся главным сторонником активных наступательных действий, в частности в 1814 г. движения на Париж. Высказанное мнение может относиться лишь к австрийцам, и то, со многими оговорками.

Можно полемизировать с автором диссертации и по поводу «окончательного провала австрийского посредничества» в 1813 г. (этому сюжету посвящена часть параграфа 2-й главы). Австрийское мирное посредничество, на наш взгляд, необходимо рассматривать как промежуточный элемент внешнеполитической стратегии этой империи, рассчитанный также и на европейское общественное мнение. Не могла же Австрия после участия в 1812 г. в военных действиях на стороне Наполеона сразу резко развернуть в обратную сторону свой внешнеполитический курс и объявить войну Франции. Это была сложная дипломатическая игра, не более, но она давала возможность подготовиться к неизбежному военному столкновению (это отлично понимали австрийские верхи), мобилизовать армию и ландвер (даже при этом в 1813–1814 гг. австрийские войска имели плохую организацию и показали слабую боевую подготовку), аккумулировать денежные средства (финансы находились в полном расстройстве). Безусловно, Вена откровенно испытывала страх перед Наполеоном, поскольку Австрия до этого не участвовала только в 4-й антинаполеоновской коалиции, а в результате поражений утратила значительную часть своих территорий. Конечно, при благоприятной ситуации австрийцы в силу своих корыстных устремлений были не прочь за посредничество получить без войны часть потерянных территорий, но обстоятельства давали мало надежд на подобный исход. Фактически же в 1813 г. австрийская дипломатия и до Плейсвицкого перемирия и на Пражском конгрессе играла уже на стороне союзников. У Александра I, например, всегда была убежденность, что Австрия рано или поздно вступит в коалицию.

Также хотелось бы высказать несколько мелких замечаний. В первую очередь они сводятся к тому, что в тексте встречаются некоторые неточности.

Так на с. 98 мир 1812 г. между Россией и Англией, подписанный в г. Эребру, назван «договором в Эрберо», на с. 142–146 польский город Плоцк именован Полоцком (что меняет направление движения русских войск в противоположном направлении).

Имеются ошибки и в воинских званиях, должностях, при описании сражений и др.

Так на с. 152 А. И. Чернышев при взятии Люнебурга в 1813 г. назван полковником, хотя еще 22 ноября 1812 г. он получил чин генерал-майора и был пожалован в генерал-адъютанты.

На с. 216, рассказывая о событиях середины 1813 г., автор назвал Блюхера фельдмаршалом, но этот чин он получил в конце 1813 г.

На с. 164 при описании Бауценского сражения упомянут командир батареи подполковник Радожицкий, но этот чин И. Т. Радожицкий получил в 1819 г., а при Бауцене всего лишь был поручиком, только за отличие при взятии Парижа произведен в штабс-капитаны.

На с. 150 ошибочно утверждается, что 4 марта 1813 г. отряд полковника Теттенборна занял Берлин, на самом деле столицу Пруссии заняли войска под общим командованием генерала Н. Г. Репнина, а помимо Тетенборна при взятии города отличился отряд генерала А. И. Чернышева.

На с. 156 среди потерь высшего командного состава при Лютцене упомянут как крупный военачальник принц Гессен-Гомбургский. Но, в отличии от своих четырех старших братьев (генералов), погибший при Лютцене принц Леопольд Виктор Фридрих Гессен-Гомбургский имел лишь чин майора и причисление его к высшему командному составу («Коновницын, Блюхер и Шарнгорст») явная натяжка.

На с. 319 названа «Резервная армия под командованием Л. Л. Беннигсена», но Резервной армией командовал до 1815 г. генерал Д. И. Лобанов-Ростовский, а Беннигсен являлся главнокомандующим Польской армией.

На с. 160 не ясно какого короля Наполеон приказал выслать с семьей из Гамбурга, поскольку в это время Гамбург входил в состав Французской империи.

На с. 330 ошибочно утверждается, что «по решению военного совета 25 февраля в помощь Блюхеру передавались корпуса Сакена и Бюлова», на самом деле из Северной армии были выделены русский корпус генерала Ф. Ф. Винцингероде и действительно прусский корпус Ф. В. Бюлова, а корпус генерала Ф. В. Остен-Сакена находился в составе Силезской армии с момента ее образования.

На с. 299 и 341 упоминается генерал Бейард в качестве «помощника начальника штаба французской армии» в 1814 г., но в действительности этот пост Огюст Даниэль Бельяр (именно так он чаще всего фигурирует в отечественной литературе) занимал в 1813 г., а в 1814 г. командовал кавалерийским соединением.

На с. 147 приводятся ошибочные цифры численности осадного корпуса под Данцигом (64 618 ополченцев), на самом деле русско-прусские войска, действовавшие под этим городом, никогда не превышали 35 тысяч человек (из них 15 тысяч ополченцев).

На с. 319, описывая последствия сражения при Ла-Ротьере в 1814 г., говорится о пленном генерале Рейнье, которого собирались обменять, но не оговаривается, что Ш. Л. Э. Рейнье попал в плен 7 (19) октября 1813 г. при Лейпциге.

На с. 162 утверждается, что после Люценского сражения был направлен к Берлину корпус Блюхера, на самом деле Блюхер действовал в составе Главной армии, а к Берлину отступал прусский корпус генерала Ф. В. Бюлова.

На с. 330 не точно обрисованы события сдачи Суассона, якобы Блюхер вынудил гарнизон сдаться, но на самом деле Блюхер только отступал к этому городу и его армия находилась вдалеке от этого города, а 19 февраля (2 марта) там оказались войска генерала Ф. Ф. Винцингероде (шедшие на соединение с Блюхером), и именно офицеры Винцингероде подписали почетную капитуляцию с генералом Моро и тем самым дали возможность отступающей Селезской армии Блюхера ускользнуть от Наполеона и использовать надежную переправу через р. Эну.

На с. 340 приведена цитата из работы дореволюционного историка П. Назарова, где утверждалось, что при торжественном въезде в Париж по правую руку с Александром I ехал австрийский император Франц I, но на самом деле Франц I уклонился от этого мероприятия, поскольку его дочь являлась женой Наполеона. Австрийскую сторону представлял при вступлении союзников в город фельдмаршал К. Шварценберг.

Но указанные неточности и недочеты носят сугубо частный характер, они не снижают научной ценности диссертации и легко устранимы.

В целом же все сделанные в работе выводы подкреплены солидной фактологической базой и носят новаторский характер. Автореферат и опубликованные статьи автора достаточно полно отражают содержание диссертации.

Можно сделать заключение, что работа Николая Алексеевича Могилевского выполнена на очень хорошем профессиональном уровне, а сам он по праву заслуживает присуждения ему искомой ученой степени кандидата исторических наук по специальности 07.00.02 ― Отечественная история.

Рецензия[617] на книгу: Троицкий Н. А. «Отечественная война 1812 года: история темы»[618]

Труды Н. А. Троицкого по истории Отечественной войны 1812 г., увидевшие свет в последние годы, сразу же привлекли внимание и получили большой резонанс. Они отличаются неординарностью, критическим пересмотром старых и постановкой новых проблем, полемическим задором, литературными достоинствами. Можно определенно сказать, что без них уже не обойдется ни один исследователь 1812-го года, так как они стали своеобразной вехой в нашей науке. И вот читатели познакомились с последней работой, посвященной историографии войны 1812 г., это определенный итог всех изысканий Н. А. Троицкого. Книга нужная и важная для науки, так как всегда ощущался дефицит научной критики наших представлений о той славной эпохе. Написанная интересно, хорошим слогом, уже этим она выгодно отличается от скучных, как правило, историографических обзоров, носящих, по сути, описательный характер. Автору удалось нарисовать сменяющиеся картины борьбы мнений историков разных поколений, дать живой материал, которого так не хватало для реконструкции историографического процесса, а также расширить наше представление о количественном масштабе работ, посвященных рассматриваемому времени. Для рецензируемого исследования характерны критический подход к предшественникам и охват стержневых вопросов темы. По определению автора, главная цель монографии ― пересмотреть накопившиеся в литературе стереотипы, «которые возникали как исключительно конъюнктурные домыслы и от многократного повторения обретали силу научной традиции» (с. 4). Такая постановка проблемы позволила автору, разбирая работы своих предшественников, в живой полемике с ними постараться развеять сложившиеся мифологемы, дать собственное видение спорных вопросов, уточняя и дополняя то, что он уже успел высказать в предыдущих книгах.

Особый интерес, полагаю, вызовет у читателя советский период историографии. Этот раздел книги смотрится выигрышно даже по сравнению с недавно вышедшей монографией Б. С. Абалихина и В. А. Дунаевского[619], специально посвященной этим сюжетам, написанной спокойно и обстоятельно, с полным перечислением авторов и их работ, но страдающей академической комплиментарностью и стремлением сгладить острые углы.

За Н. А. Троицким не зря закрепилась репутация ниспровергателя авторитетов. Анализируя достоинства и недостатки характеризуемых трудов и давая им оценку, он не побоялся подвергнуть нелицеприятной критике и уже ушедших из жизни историков, и ныне здравствующих исследователей. Особенно досталось бывшим монополистам нашей военно-исторической пауки П. Ф. Гарничу, Л. Г. Бескровному, П. А. Жилину. Именно работы этих авторов с 50-х гг. задерживали и консервировали научное развитие. Перед молодыми учеными, выбиравшими изучение темы 1812 г., сразу же вставала дилемма: идти по магистральной дороге, проторенной старшим поколением, либо искать обходные пути вокруг могучих бастионов догматических схем и мифов.

За советское время в науке сформировался ряд мифологических оценочных символов, в значительной степени определявших историческое сознание. Отталкивающееся от них мышление и порождало объяснение исторических событий 1812 г. Автор развенчивает многие сложившиеся мифологемы: критически исправляет концептуальные заблуждения и фактические ошибки, переоценивает в соответствии со здравым смыслом некоторые сражения (включая Бородино), ранее считавшиеся бесспорными победами русского оружия; выступает и против односторонних трактовок исторических личностей (Наполеон, Кутузов и др.); по-иному рассматривает внешнеполитические события; отказывается от псевдопатриотического стремления истолковывать любой факт, «любую цифирь» в пользу России.

Вполне можно понять автора, когда он с горечью заявляет, что «стереотипным домыслам в нашей современной историографии 1812 г. воистину нет числа» (с. 84). Но, очевидно, и то, что от всех мифологем, властвовавших в нашей науке, не освободился и сам Троицкий. В первую очередь уязвимо в исследовании освещение фактов в русле марксистско-ленинской методологии. Конечно, каждый ученый имеет право придерживаться любых научных и идеологических концепций. Автор рецензируемой работы не скрывает своих ныне «немодных» взглядов и с классовых позиций рассматривает историографический процесс. Суть тут не в знаменитых бородачах, оставивших богатейшее наследство, от которого многие наши историки вряд ли смогут в одночасье отказаться, а в правомерности оценки классиков «единственно верного учения» как корифеев военно-исторической науки и в приоритете их мнений.

Разбору наследства основоположников марксизма уделено большое внимание в самом начале труда (с. 4–12). Тем самым нарушена ― по советской традиции ― хронология развития самой историографии проблемы. Доказывая безошибочность классиков и ставя их выше всех живших на Земле, автор прямо пишет: «Дело даже не в том, что для нас каждый из трех ― Маркс, Энгельс, Ленин ― авторитетнее всех нынешних историков, вместе взятых» (с. 64). Спору нет, идейно-теоретический фундамент, возведенный этими мыслителями, играл, да и все еще продолжает играть значительную роль. Оставим в стороне сущностную оценку их наследия. Но были ли основоположники крупными специалистами в области военной истории? И насколько их взгляды всегда правильны, что ныне представляют «надежную методологическую опору для изучения наполеоновских войн вообще и Отечественной войны 1812 г. в частности» (с. 12)?

Маркс, Ленин, да, пожалуй, и Энгельс крайне удивились бы, если бы довелось им узнать, что их будут почитать потомки как величайших военных историков. А если рассматривать их в этом качестве применительно к 1812 г., то необходимо заметить, что у каждого из них отсутствовала продуманная и целостная концепция. Можно говорить лишь об их оценочных взглядах в основном на отдельные события или явления той поры. Не случайно сам Троицкий, разбирая написанное классиками, употребляет такие термины, как «суждения», «высказывания», «оценки»; в то же время он сетует, что историки «не только перетолковывают это ценнейшее наследие, но и плохо знают его» (с. 3).

Наиболее известные соответствующие труды Маркса и Энгельса ― это цикл справочных статей по военной истории в «Новой Американской энциклопедии». Писали они их не только, чтобы «застолбить» свой авторитет в данной области, но и поправить собственное финансовое положение. Было бы странно канонизировать наследие всех, кто когда-либо сотрудничал в энциклопедиях, особенно из-за денежных трудностей. Маркс и Энгельс отразили в своих статьях тогдашнее состояние знаний, базировались лишь на имевшейся в их распоряжении западноевропейской литературе, а выводы делали, опираясь на крайне узкую источниковую базу ― в основном мемуары. В данном случае авторы выступали как интерпретаторы, но не исследователи в современном понимании. Кроме того, многие другие их опусы написаны в публицистическом жанре и не носят научного характера. И уж совсем нелепо считать научным вкладом конспекты и пометки В. И. Ленина на полях прочитанных книг.

Очевидно, что тема 1812 г. для классиков была отнюдь не главной, изучалась ими неглубоко, а многие их замечания делались «по ходу» в письмах или статьях, посвященных совсем другим проблемам. Именно поэтому их «бесценные указания» часто с трудом вписывались в контекст известных уже в XX в. фактов. Вот тогда наши историки прибегали к спасительной терминологии: мол, они допускали «отдельные неточности» и «односторонние оценки» из-за ограниченности доступных источников, но почему-то не бросали упреков основоположникам, а «диалектически» сетовали на низкий уровень военно-исторической науки в тот период. И тем не менее все это не означает, что классиков марксизма и вовсе не следует вспоминать. Да и их взгляды имеют ценность, но рассматривать их надо не отдельно, а без привилегий, в контексте всей историографии. В научных же спорах главными аргументами должны быть факты или сделанные на их основе обобщения, а не мнения Маркса, Энгельса, Ленина.

Но, конечно, с другой стороны, во всем этом отразился реальный историографический процесс.

Автор рецензируемой работы не замечает, что узкие рамки методологии ограничили новаторское рассмотрение поднятых им проблем. Остановимся на анализе в книге историографических вопросов. И увидим, что здесь вся литература последовательно и традиционно делится на дворянскую, буржуазную, советскую и зарубежную. С классовых позиций, конечно, верно. По многие историки никак не вписываются в прокрустово ложе этой схемы. Поэтому, видимо, автор даже не вспомнил известного дореволюционного ученого Н. М. Романова ― все-таки великий князь, а явно тяготел к буржуазному объективизму. Вряд ли можно причислить к советской историографии литовского исследователя Б. Дундулиса, книга которого вышла на французском языке в Париже, или западно-украинского историка И. Борщака, труд которого «Наполеон i Украiна», опубликованный во Львове в 1937 г., хранился в советских спецхранах. Ни слова не сказано в монографии о работах эмигрантов. Их не так много, но они были. И с ними надо также считаться.

В книге совершенно опущен переходный период от дореволюционной к советской историографии. Не прослежена и судьба историков этого переломного времени. А ведь это был огромный пласт нашей военно-исторической науки.

После празднования столетнего юбилея Отечественной войны 1812 г., вызвавшего огромный интерес, в изучении этой эпохи намечались широчайшие перспективы. Об этом свидетельствуют и сохранившиеся личные архивы историков, и пик выхода в свет литературы, и интенсивная публикация документов, и создание Военно-исторического музея, Музея 1812 г., которых у нас нет сегодня, в отличие от восстановленной Бородинской панорамы.

А что же было после 1917 г.? По мнению исследователя, начался «творческий подъем» науки, стимулированный победой Октября и «направляющим воздействием марксистско-ленинской методологии» (с. 29). Правда, перевернув далее пять страниц, мы встречаем небольшую авторскую ремарку, которая прямо противоречит предыдущему заявлению: «специальных же работ о войне 1812 г. в советской историографии до середины 1930-х гг. не было» (с. 34). У неискушенного читателя может возникнуть вопрос: как же так, ведь говорилось о «подъеме»? Но специалист, объективно оценивающий этапы отечественной историографии, вынужден будет прийти к выводу, что «золотой» период в изучении 1812 г. пришелся на отрезок до Первой мировой войны, а после 1917 г. наступает упадок и запустение, как после любого «смутного времени». После Гражданской войны, обескровившей науку и разметавшей оставшихся в живых ее представителей, был необходим период, чтобы залечить раны и перевести дух. Да и не существовало тогда потребности со стороны общества в специальных работах по узкой и в ту пору «немодной» тематике.

Когда последователи «единственно верного учения» заняли господствующее положение, то самыми разными способами «побеждали» своих методологических противников, не давая ни малейшей возможности оппонентам протаскивать вредные буржуазные теории. Советские ученые поэтапно отвергали ошибочную теорию М. Н. Покровского, заблуждения Е. В. Тарле, последствия «культа личности», затем «волюнтаризма», совсем недавно ― «застойные» явления. Все это славные этапы печального пути, во время прохождения которого корежились судьбы нескольких поколений историков.

Правда, автор рецензируемой работы увидел на этом пути просветы. Так, например, XX съезд КПСС, по его мнению, «раскрепостил» науку, «сбросил с нее путы догматизма, конъюнктурщины… открыл перед ней новые горизонты для творческого развития» (с. 53). Но не надолго ― это оказался лишь глоток свежего воздуха. Через несколько страниц далее читаем, что перестройка науки оказалась «поверхностной и скоротечной» по ряду причин, а именно произошло «восстановление сталинских методов руководства идеологией и наукой» и этот процесс «надолго сковал всякую свободу творчества» (с. 56). И затем следует более чем странный вывод: открывавшиеся возможности «не были в должной мере реализованы большей частью по вине самих историков» (с. 60). Прямо как при феодализме: не успел крестьянин уйти в Юрьев день, сам же виноват. Не реализовал свои права, поэтому остался в неволе. Но виноваты не только историки.

Господствующий строй не терпел конкуренции и предоставлял возможность трактовки истории только с позиции единомыслия. Это наглядно доказывает и ход развития советской историографии 1812 г. В этой связи заслуживает внимания постановка вопроса о том, как марксистская наука, имея основоположников, людей, бесспорно, творческих, превратилась в догматическое и начетническое направление. Сколько угодно критикуя взгляды дореволюционных историков, необходимо отметить, что они были грамотными и хорошо знавшими свой предмет специалистами. В условиях же советского монополизма в науке, как показывает фактический материал рассматриваемого труда, правили бал зачастую конъюнктурщина и некомпетентность, зато с обязательными ссылками на вождей.

В книге не прослежены судьбы тех русских историков, которые остались в СССР после 1917 г. (большинству из них не удавалось публиковаться), но можно ли причислять к марксистскому направлению тех, кто печатался? Да и возникает вопрос, кого называть советскими историками? Например, вызывает удивление, как бывший военный министр Временного правительства А. И. Верховский, боровшийся в 1917–1918 гг. с большевизмом, оказался… одним из первых советских историков 1812 г. (с. 33).

К «марксистам поневоле» правомерно отнести самого видного талантливого представителя нашей науки ― академика Е. В. Тарле, оставившего яркий след в изучении войны 1812 г. Он, один из последних ученых энциклопедистов, как никто другой великолепно знал теоретическое наследие Маркса, но его научная карьера в советское время свидетельствует, что ему с большим трудом удавалось втискивать свои представления в упрощенные и схематические догмы сталинского марксизма. То была жизненная трагедия блестящего исследователя, которого режим угрозой применения палки заставлял соответственно подстраиваться и отказываться от собственных взглядов.

Доминирование марксизма, отсутствие реальной научной критики, репрессии ученых, удушливая атмосфера общественной жизни ― вот факторы, которые тормозили и отбрасывали науку далеко назад. К сожалению, автор проходит мимо этих явных причин отставания советской историографии. И можно ли сегодня согласиться с предложенной в книге классификацией ― делением отечественных научных школ по классовому признаку. На наш взгляд, целесообразно вести речь о направлениях, вокруг которых группировались исследователи: монархическое (официальное), либеральное (буржуазное), марксистское (официально советское) и немарксистское. Эти течения в историографии определяли лицо нашей науки в разные времена.

Разбивая на страницах книги многие сложившиеся мифологемы, автор некоторые из них… повторяет. Например, стереотипную оценку событий второго периода войны. Здесь надо отметить две точки зрения в историографии на эту проблему. Первая была высказана Е. В. Тарле (до него ее обосновали дореволюционные историки): это теория «золотого моста», суть которой в том, что Кутузов создал Наполеону якобы «режим наибольшего благоприятствования» с целью дать возможность французам быстрее уйти из России. Вторая точка зрения прочно бытует и до сих пор ― это концепция «контрнаступления». Родоначальником ее выступил И. В. Сталин. В 1947 г. он в ответе на письмо полковника Разина, давая характеристику Кутузову, провел аналогию между 1812 и 1941 гг. Намекая на свои полководческие заслуги зимой 1941 г., генералиссимус поставил себя в один ряд со светлейшим князем, который в 1812 г. «загубил Наполеона и его армию при помощи хорошо подготовленного контрнаступления»[620].

Эти основополагающие указания быстро подхватили и закрепили в литературе своими работами два тогда еще неизвестных историка ― Л. Г. Бескровный и П. А. Жилин, заняв благодаря этому обстоятельству впоследствии доминирующее положение в науке. Заодно они подвергли жесткой проработке воззрения Тарле, после чего академик признал свои взгляды ошибочными. Сам термин «контрнаступление» до 1947 г. не встречался в научной литературе о 1812 г., сейчас же является общеупотребительным. Даже Н. А. Троицкий одним из немногих достоинств работ П. А. Жилина посчитал «подробный анализ русского контрнаступления» (с. 70). Что же означает этот термин и применим ли он к событиям 1812 г.? С военной точки зрения, это переход от обороны к наступлению после нанесения контрудара. Термин вполне применим по отношению к 1941 г., но никак не к 1812 г.

Все документы, имеющиеся в научном обороте, говорят о том, что в 1812 г. действия русского командования вынудили в итоге французов начать отступление из России. Инициатива же отхода исходила от Наполеона, но отнюдь не из-за успешного продвижения противостоявших ему русских войск. Ни Тарутинское, ни Малоярославецкое сражения нельзя считать началом «контрнаступления». Русские после Тарутинского боя вернулись в свой лагерь, а после Малоярославецкого сражения отступили к Детчино, а затем ― еще дальше. Что же это за «контрнаступление», когда армия возвращается на исходные позиции, или же отступает? О контрнаступлении можно говорить лишь применительно к флангам (на севере и юге) театра военных действий, где русские, действительно, перешли от обороны в наступление. Но исход войны решался не на флангах, а в первую очередь в центре, под Москвой. Поэтому, оценивая действия войск Кутузова, правильнее употреблять термин, который использовали дореволюционные историки, ― параллельное преследование, так как главные русские силы начали движение проселочными дорогами параллельно пути отхода Наполеона. Этот термин больше соответствует сути произошедших тогда событий.

А как трактует автор очень важный вопрос ― отношение к войне и участие в ней разных сословий? Сошлемся здесь на предыдущую монографию исследователя, где эта проблема рассмотрена многосторонне[621], а выводы использованы в рецензируемой работе. Он считает, что дворянство (с оговоркой: дворяне были разные) в целом было патриотично только на словах, в среде же духовенства оказалось больше всего предателей, а единственно, кто проявил себя до конца патриотично, так это народ.

Прежде всего нужно отметить, что не должно быть идеализации таких понятий, как «народ», «народный», «народная война», и эти термины нельзя рассматривать в упрощенной и общей форме. Что скрывается за этими словами, четко не расшифровывается. Безусловно, такая аморфность ― следствие не разработанности в науке проблем менталитета, самосознания разных сословий дореволюционной России. Зато эти понятия активно использовались как пропагандистские штампы и брались на веру для социальной расфасовки общественных сил: народ, низы (положительное начало) противопоставлялись верхам, т. е. эксплуататорам (тормоз прогресса).

Подобного схематизма не удалось избежать и Н. А. Троицкому. Народ отождествляется им в первую очередь с крепостным крестьянством, которое, руководствуясь исключительно национальными интересами и патриотизмом, поднялось на врага как самая сознательная сила в 1812 г. При этом в монографии упоминается о 67 антикрепостнических бунтах («феодальный гнет становился невыносимым»), но ведь на их подавление отправлялись воинские команды, вместо того чтобы воевать с «супостатом». Часто крестьяне вместе с французскими дезертирами «громили барские усадьбы» или выдавали наполеоновским властям «патриотов»-дворян. По-видимому, не случайно знаток крестьянского мира граф Л. Н. Толстой на страницах своего романа «Война и мир» отразил «таинственные струи народной русской жизни» в 1812 г. на примере двух деревень ― Лысых Гор и Богучарова. Писатель показал, что часть населения покидала дома и уходила, но другая при приближении неприятеля вступала с ним в определенные отношения, пыталась сотрудничать.

Не умаляя роли крестьянства в войне, заметим, что патриотизм в высоком понимании этого слова ― отношение свободного гражданина к своей свободной Родине. У крестьян в 1812 г. из-за несвободы и ужасающей неграмотности отсутствовало чувство гражданственности. Поведение крестьянства как социальной группы или класса всегда колебалось в диапазоне двух полюсов. К одному можно отнести наивное крестьянское самосознание, замешанное на стойких царистских иллюзиях и религиозном воспитании; такой «казенный патриотизм» по своему социальному содержанию был глубоко реакционен; к другому ― недоверие к «барам» и чиновникам и одновременно ― неосознанные смутные надежды, веру в «героя»-освободителя от крепостной зависимости (в 1812 г. на эту роль робко претендовал Наполеон, о чем и распространялись слухи среди широких масс). Инстинктивное бунтарское начало в экстремальные моменты выливалось в различные активные формы социального поведения (крестьянские войны, бунты, разграбления помещичьих имений и т. д.). Оба полюса ― «Вандея» и крестьянская вольница ― характерны и для других периодов истории.

У советских историков, стоявших на позициях марксизма, в зависимости от времени, о котором они писали, обнаруживаются два подхода к оценкам крестьянства. Первый: при капитализме и социализме крестьянство характеризовалось как класс, близкий к мелкой буржуазии и как носитель частнособственнической психологии; в силу этого (недостаточной сознательности) оно, чтобы обрести счастье (дойти до коллективизации), нуждалось в руководящей роли пролетариата (партии). Второй: до капитализма ― это класс угнетенных тружеников; поэтому все симпатии ― на его стороне, и с некоторыми ограничениями он наделялся лучшими чертами пролетариата (в данном случае ― сознательность, патриотизм). В целом для марксистской науки крестьянство оставалось «Янусом в лаптях» и его поведение всегда было трудно вписывать в схематическое представление о смене общественно-экономических формаций. Отсюда, в частности, вытекали и трудности в оценке действий крестьян в 1812 г.

На наш взгляд, широкое участие русских крестьян в войне обеспечивалось национально-религиозным фактором (Наполеон был объявлен «антихристом»), а также традиционным повиновением воле царя-батюшки. Французское нашествие нарушило спокойную повседневность ― пришли «басурманы», «нехристи», «шаромыжники», грабившие имущество, осквернявшие храмы, ― возникла естественная защитная реакция, причем любые действия против «иноверцев»-французов поощрялись властями и церковью. В этом смысле огромная роль принадлежала духовенству, которое обеспечило использование православной религии как важнейшего инструмента идеологического воздействия на массы. Нельзя принижать и дворянство в 1812 г. Из кого состоял офицерский корпус? Из дворян, которые не на словах, а на деле доказали свою любовь к Родине, проливали кровь на полях сражений. Дворяне организовывали ополчения и руководили ими (большинство крестьян поступало в ополчения не добровольно, а по разнарядке, спущенной сверху, и отбиралось и направлялось помещиками). Из всех сословий как раз дворянство было больше всего заинтересовано в победе над Наполеоном, ибо боялось, что «корсиканец» может объявить волю крепостным. Среди всех сословий именно дворянство явилось в тот период главной цементирующей силой Российской империи.

Книга содержит ряд спорных моментов фактического порядка. Так, утверждается, что М. И. Богданович, писавший в XIX в., подробней всех, вплоть до советского историка Л. Г. Бескровного, осветил военно-экономическую подготовку России к войне (с. 19). Но это не так. Н. А. Троицкий вообще не упомянул многотомное издание, посвященное столетию Военного министерства[622]. А именно в этом капитальном труде наиболее полно рассмотрен военный потенциал России во время войны. Работы же Бескровного представляют выжимку или просто компиляцию соответствующих томов издания.

В рецензицируемой книге ошибочно утверждается, что русские армии действовали в первые месяцы войны по плану, разработанному М. Б. Барклаем де Толли в 1810 г. (с. 54). Указанный проект вернее назвать планом подготовки к войне, а окончательный вариант действий был определен под руководством Барклая незадолго до начала войны. На страницах работы повторяется и мемуарное предание о том, что еще в 1807 г. Барклай, находясь в Тильзите, в разговоре с историком Б. Нибуром высказал идею заманивания Наполеона вглубь страны, которую осуществил в 1812 г. Нибур же, в свою очередь, рассказал об этом М. Дюма для передачи Наполеону (с. 9). Но мнение Дюма-мемуариста носит легендарный характер и как свидетельство, полученное не из первых рук (Барклай ― Нибур ― Дюма), должно заставить серьезного исследователя усомниться в нем… Даже если такой разговор был на самом деле, то одно дело ― частное мнение командира бригады, коим Барклай был в 1807 г., и совсем другое ― план военного министра, принятый после серьезного анализа всех деталей обстановки и трезвой оценки последствий. Добавим, что до войны Барклай разрабатывал не только оборонительные проекты, но и планы наступательных действий. Досадная ошибка ― в книге неправильно указаны инициалы Г. Фабри. Этот известный французский публикатор выпустил первые два тома документов, зашифровав себя как I. G. F. ― лейтенант Габриэль Фабри. Н. А. Троицкий же воспользовался первой буквой в качестве инициала ― Л. Фабри. Не учитывать такие тонкости ― профессиональное упущение.

Говоря о книге в целом, можно сказать, что в ней заложена база для радикального пересмотра общих представлений об эпохе 1812 г., скрепленных мощными авторитетами и долголетней традицией. Н. А. Троицкий попытался «очистить» марксистское направление в историографии 1812 г. от накопившихся пороков. Будучи честным исследователем, автор подвел весьма неутешительные итоги развития направления, к представителям которого относится и он сам. Приведенные в книге факты, помимо авторской воли, зачастую выносят приговор марксистскому объяснению истории.

Сейчас наша наука, как и общество, находится на перепутье. Сможет ли марксистское направление в историографии 1812 г. модернизироваться и продолжить свое существование? Пойдут ли по проторенной советской тропе последующие поколения историков? Видно будет. Думаю, что они будут искать новые пути.

Рецензия[623] на книгу: Тартаковский А. Г. «Неразгаданный Барклай: легенды и быль 1812 года»[624]

Доктор исторических наук А. Г. Тартаковский (Институт российской истории РАН) хорошо известен своими трудами в области истории, историографии и источниковедения Отечественной войны 1812 г. Его новую монографию о знаменитом русском полководце Михаиле Богдановиче Барклае де Толли, выпущенную издательством «Археографический центр», можно рассматривать как результат многолетних исследований опытного профессионального историка.

Учитывая, что сравнительно недавно уже вышли работы, посвященные жизненному пути М. Б. Барклая де Толли[625], автор стремился избежать хрестоматийно детализированного описания в хронологической последовательности биографических подробностей своего героя. В книге как раз удачно сочетаются проблемный и хронологический подходы. В то же время, создавая яркий и запоминающийся образ полководца, А. Г. Тартаковский использовал биографический жанр для нового прочтения истории и затронул самые разные аспекты общественной и военно-политической жизни России начала ХIХ в., имевших отзвук и в последующих событиях. Кроме того, постоянно присутствующий на страницах его монографии историографический и литературный фон позволил ему весьма доказательно раскрыть ряд проблем, которых ранее историки даже не касались.

Начав с разбора пушкинской апологии Барклая (знаменитого стихотворения «Полководец») и возникшей по этому поводу полемики в обществе, а также дав новую расшифровку многослойного смысла этого поэтического произведения в контексте борьбы мнений того времени, автор смог умело, точными мазками реконструировать не только «труды и дни» своего героя, но и удачно воссоздать общий облик эпохи.

Из событий в центре внимания оказался первый этап военных действий 1812 г., пока еще слабо освещенный в отечественной литературе и связанный со стоической фигурой «неразгаданного» полководца. В первую очередь, в монографии показана роль Барклая в предвоенной «битве мозгов» России и наполеоновской Франции. Убедительно представлена его деятельность как разработчика плана отхода русских армий в глубь страны из-за численного перевеса сил противника в самом начале кампании 1812 г. Именно этот план он и стал осуществлять с первых дней войны, но, после соединения двух русских армий под Смоленском, отступательная тактика неминуемо вызвала взрыв недовольства в среде генералитета и штабной молодежи. Автор сумел показать юридический статус главнокомандующего 1-й Западной армии, взявшего на себя руководство всеми войсками, его место в иерархической структуре Российской империи, взгляды на него различных общественных слоев страны и на этом фоне вскрыл истинные причины недовольства им русского офицерского корпуса. Едва ли не впервые в историографии представлена и картина борьбы в тот момент генеральских группировок в русском стане. Но если в предшествующей литературе смоленский эпизод трактовался как личный конфликт двух главнокомандующих, то А. Г. Тартаковский оценил его как генеральский заговор (даже мятеж) с целью отстранения от власти Барклая. Социально обусловленные мотивы широкой антибарклаевской критики исходили из его репутации либерала. Не случайно его имя прочно ассоциировалось у многих консервативно настроенных современников (в том числе и в армии) с сосланным незадолго до начала войны реформатором М. М. Сперанским (с. 121–129).

В августе и сентябре 1812 г. Барклай пережил глубокую моральную травму. Увольнение от должности военного министра, участие в Бородинской битве (по мнению современников искал смерти) и, как следствие практического отстранения от дел, отъезд из армии стали составными элементами развития его нравственной драмы. Но самый болезненный удар покинувший воинские ряды полководец получил, прочитав 7 октября 1812 г. в газете «Северная пчела» опубликованный там рапорт М. И. Кутузова к Александру I о сдаче Москвы, в котором утверждалось, что потеря древней столицы была предопределена оставлением Смоленска (с. 156). Оскорбленный Барклай (на него перекладывалась вина за сдачу Москвы) потребовал возможности в письменном виде защитить репутацию, как свою, так и армии, которой он командовал. Один за другим из под его пера вышел ряд документов, получивших затем известность под общим названием оправдательных записок Барклая.

Следует отметить, что исследователи проблематики 1812 г. постоянно сталкивались в архивах с большим количеством рукописных копий барклаевских записок. Но в источниковедческом плане за анализ этого важнейшего документального комплекса никто не брался. По трудозатратам и отдаче времени это была огромная и непосильная для многих работа. Впервые подробный и обстоятельнейший разбор этих ценнейших для науки источников стал центральной исследовательской проблемой лишь в данной книге (отдано более половины текстового объема монографии). В рамках одной академической рецензии нет возможности детально оценить все интересные находки и любопытные авторские наблюдения по отдельным источниковедческим сюжетам. Укажем на самое главное ― была выполнена колоссальная (будем справедливы) по замыслу и размаху работа: выявление, текстовой анализ и классификация всех списков, редакций и вариантов этих первостепенных для науки военно-публицистических произведений («Примечание…», «Объяснение…», «Изображение…», «Оправдание…»).

Все эти записки, самостоятельные по назначению, содержанию и времени написания, предназначенные для опубликования, при жизни их автора так и не увидели свет. Этому противодействовали правительственные круги, в первую очередь сам император, не заинтересованный в их появлении в печати. Данное обстоятельство стало пределом, «который по историческим условиям эпохи ему (т. е. Барклаю) не дано было переступить» (с. 239). Но в монографии подробно прослеживается дальнейшая судьба записок. В контексте умолчаний своего имени в русской прессе 1812–1813 гг., вернувшийся в армию полководец, разуверившись в помощи «сверху», решился выступить уже даже не от своего лица. В этот период появились первые сочинения о 1812 г., подписанные людьми, близкими к его окружению: П. А. Чуйкевича, А. И. Барклая де Толли (родной племянник), Д. И. Ахшарумова, а также статья анонимного автора в «Сыне Отечества» (затем вышедшая отдельной брошюрой без титула). После сравнительного анализа их содержания, А. Г. Тартаковский сделал убедительный вывод, что в этих работах имелись полностью созвучные идеи, а иногда почти текстологические совпадения с разбираемыми им военно-публицистическими произведениями. «Таким образом, в обход царя, анонимно Барклаю удалось довести до читателя содержание главных своих оправдательных записок» (с. 235).

По замечанию А. С. Пушкина, полководец «не успел оправдать себя перед глазами России», но его неопубликованным сочинениям была уготована дальнейшая общественно-политическая жизнь. В своей книге автор скрупулезно рассмотрел «крайне осложненный характер и весьма замедленные темпы введения в научный оборот оправдательных записок Барклая, растянувшегося на целое столетие» (с. 280). Причем оригиналы весь ХIХ в. так и оставались недоступными для подавляющего большинства историков. Публиковались же случайно попавшие в поле зрения неполные и позднейшие списки.

В этой связи убедительно воспринимается и вывод автора о том, что их появление в печати «стало в значительной мере возможным благодаря практике их рукописного распространения, сложившейся спонтанно вопреки правительственным запретам, цензурным гонениям и умолчаниям официозной историографии» (с. 281).

В монографии записки Барклая отнесены к разряду потаенной «словесности», в то же время, четко определена их роль в истории русской культуры ХIХ в., как начало хождения в обществе «запретных историко-публицистических мемуарных памятников эпохи 1812 г.» (с. 285). А. Г. Тартаковский досконально выяснил ход утечки секретных документов из военных структур и пути их распространения, уточнил хронологические рамки появления списков, обрисовал круг владельцев рукописей (участники войны, столичная литературно-журнальная интеллигенция, коллекционеры и историки). В книге приведены также конкретные примеры функционирования рукописных списков как историко-публицистических документов и показано их влияние на историческую литературу об Отечественной войне. Весьма впечатляет и количество списков, выявленных в центральных архивах Москвы и Петербурга ― только около 50 «Изображений военных действий 1-й Западной армии в 1812 году». Автор справедливо полагает, что это лишь «верхняя часть айсберга», поскольку «изучение находится ныне у самых своих истоков». После сравнения с цифрой найденных усилиями многих специалистов радищевского «Путешествия» (65 экземпляров), правомерно прозвучал вывод о том, что барклаевское «Изображение…» имеет мало прецедентов в рукописном распространении запретной политической прозы относительно не только эпохи 1812 г., но и всей первой половины ХIХ в.» (с. 295).

Автор еще раз блестяще подтвердил, что недаром за ним прочно закрепилась репутация опытного источниковеда. Трудно припомнить другую опубликованную монографию о 1812 годе, в которой было бы привлечено столь огромное количество источников (многие из них впервые введены в научный оборот), а при освещении актуальных проблем проводилось бы настолько обстоятельное сопоставление точек зрения как современников, так и историков. Именно мощная источниковая база предоставила автору широкие возможности делать оригинальные заключения и свежие выводы, представляющие бесспорный научный интерес. Благодаря этому обстоятельству ему удалось, в конечном итоге, разгадать «неразгаданного» Барклая, очистить одну из ключевых фигур военной жизни России 1812 г. от различных домыслов (легенд и былей), бытовавших в отечественной историографии, и восстановить как реальный облик полководца, так и военно-политическую ситуацию первого периода Отечественной войны.

Как любой большой труд, данная монография не лишена мелких недочетов. У любого увлеченного своей темой профессионала всегда можно найти некоторые преувеличения. К таковым, в первую очередь, необходимо отнести утверждения автора о «русских корнях» Барклая (с. 12–13). Причем мотивы этих рассуждений очевидны ― желание снять ярлыки, навешенные в историографии в прошлом. Без всякого сомнения, полководец 1812 г. являлся российским подданным, с детских лет служил в русской армии, и его имя по праву навсегда останется в военных летописях нашей истории. Но если говорить о национальной идентификации, то его никак нельзя назвать русским человеком. Это явная натяжка, хотя бы потому, что он был лютеранином, а не православным (тогда национальность в первую очередь определялась по вероисповеданию). Да и общий хор русских современников из стана его противников в 1812 г., о чем в книге писалось подробно, дружно называли его «иноземцем», «немцем», «лифляндцем». Родным языком для него был немецкий, и на нем он говорил в семье. Сегодня вряд ли кто назовет русским его родного брата ― генерал-майора барона Ивана Богдановича (Эрика-Иоганна) Барклая де Толли. А ведь происхождение, воспитание, служба у обоих схожи. Поэтому правильнее героя монографии называть лифляндцем или немцем российского происхождения.

По нашему мнению, в монографии несколько завышена степень самостоятельности Барклая. Он был генералом и человеком монархических убеждений, что естественно для того времени. С этой точки зрения его можно рассматривать лишь как проводника политики российского самодержца. Тандем Барклай ― Александр I перед войной занимался разработкой стратегического плана, но последнее и решающее слово всегда оставалось за императором. Относительную самостоятельность и сравнительно ненадолго Барклай получил лишь во время войны, но вскоре вызвал Высочайшее неудовольствие и лишился поста военного министра. Достойно сожаления, что А. Г. Тартаковский не счел возможным подробно разобрать все планы военных действий, к разработке которых приложил руку Барклай. В книге основное внимание уделено так называемому скифскому плану, идея которого якобы зародилась у будущего военного министра еще в 1807 г., о чем свидетельствует мемуарное предание (разговор Барклая с немецким историком Б.-Г. Нибуром). Но даже если таковой факт имел место, то одно дело ― частное мнение командира бригады, коим Барклай являлся в 1807 г., и совсем другое ― план военного министра, принятый после серьезного анализа всех деталей обстановки и трезвой оценки последствий. Сама же идея отступления перед войной витала в воздухе. Из известных на настоящий момент более чем 30-ти составителей проектов ведения войны с Наполеоном подавляющее большинство ратовало за отход вглубь своей территории[626]. Справедливости ради добавим, что перед войной Барклай разрабатывал не только оборонительные, но и наступательные планы. Окончательное же, политическое решение о выборе стратегического курса принял Александр I в апреле 1812 г., о чем нагляднее всего свидетельствует служебная переписка российского императора со своим военным министром.

Высказанные соображения касаются лишь нюансов и носят частный характер. Они никоим образом не могут повлиять на общую, бесспорно высокую оценку монографического исследования А. Г. Тартаковского.

Рецензия[627] на книгу: Соколов О. В. «Битва двух империй: 1805–1812»[628]

Представленная на суд читателей книга, бесспорно обладает рядом достоинств. Отметим, в первую очередь, использование большого количества французских источников и литературы, (что свидетельствует о превосходном владении автором французским языком), что встречается не так часто даже в современной историографии. Второй момент ― ввод в научный оборот многих деталей, отраженных во французских документах и малоизвестных российскому читателю.

Главный вопрос, на который пытается ответить автор: «почему Наполеон пошел на Россию в 1812 году?».

В какой-то степени схожему вопросу в 2006 г. к 200-летнему юбилею Аустерлица уже была посвящена работа О. В. Соколова «Аустерлиц. Наполеон, Россия и Европа»[629]. Следует также особо подчеркнуть, что автор не счел нужным скрывать свои откровенные симпатии к наполеоновской Франции и к ее императору, противникам же Наполеона чаще всего даны самые нелестные характеристики, особенно досталось англичанам вообще и российскому императору Александру I в частности. Такой подход вряд ли будет понятен большинству отечественных историков, но это ― четкая авторская позиция.

В целом О. В. Соколов исходил из концептуального положения об общих глобальных геополитических интересах России и Франции. Александра I он вполне обоснованно определил одним из главных организаторов антифранцузской коалиции. Причем, российский император, как заметил автор, «не был англофилом».

Но О. В. Соколов сделал вывод, что в основе действий Александра I лежала «личная неприязнь к Наполеону Бонапарту». Другой причины, или объяснения его поведения историк найти не смог («геополитические соображения или вопросы чести и престижа страны никак не могли диктовать Александру враждебность по отношению к Бонапарту и его державе»). Этот тезис на страницах монографии неоднократно и усиленно повторяется: «Этой личной ненависти будут подчинены все действия царя, ради этого, несмотря ни на какие геополитические интересы, несмотря ни на какую холодность и нежелание вступать в союз европейских монархов, несмотря на надменную, пренебрегающую всеми российскими интересами политику Англии, он будет упорно, буквально пинками, заталкивать всю Европу в коалицию против своего врага»; «Ничто не могло остановить поистине одержимую, не знающую никаких доводов разума жажду Александра воевать с Францией»; «ничто не заставляло царя очертя голову броситься в водоворот кровопролитной войны ― ни геополитические интересы, ни общественное мнение страны». В силу такой авторской позиции вся вина за возникновение военных действий была возложена не на Наполеона, как ранее привыкла считать отечественная академическая наука, а на русского монарха: «Поэтому война 1805 г. была развязана исключительно по причине желания и комплексов, обуревавших одного человека ― императора России Александра I». Вывод напрашивается сам собой ― русский монарх не учитывал интересов своего государства и действовал в противовес им («Ни о каких интересах страны ни царь, ни его подручные и не думали»)[630].

Собственно эта же концепция положена и в основу представленной книги (в ней часто дословно повторяется текст вышеуказанной монографии). Кратко изложим ее суть: Наполеон не хотел войны с Россией, а желал только союза с ней. В противовес миролюбию Наполеона, именно Александр I (из-за личной неприязни и даже ревности) взял курс на войну и хотел первым нанести превентивный удар против Наполеона. Личная неприязнь и даже ревность у российского императора возникла в начале царствования, когда в Россию приехала его теща, супруга маркграфа Баденского, которая решила ставить Наполеона в пример своему молодому зятю («быть может, эти речи..

вызвали в сердце Александра жгучую зависть и раздражение по отношению к Бонапарту» ― с. 76–77).

В этой работе также неоднократно повторяется, что русский монарх не учитывал геополитических интересов России. А в чем заключались эти интересы, автор никак и нигде не проясняет, только указывает, что за интересы Великобритании «во многом и лилась русская кровь» (с. 138). Естественно, вся вина за развязывание войны возлагается на Александра I, а французский же император просто вынужден был начать военные действия в 1812 г. в ответ на русские демарши. И объяснение достаточно прозаичное ― «Во главе России стоял человек, который поставил во главу угла только одну задачу ― удовлетворить чувство личной зависти и мстительности по отношению к Наполеону» (с. 709). Поэтому, по мнению автора, «было бы совершенно необоснованно не учитывать ту огромную, поистине роковую роль, которую сыграл в истории Европы русский царь Александр I» (с. 706).

Но исследователи царствования Александра I, даже признавая его чрезмерное честолюбие, вряд ли смогут согласиться с таким объяснением причин антинаполеоновской позиции России («личная неприязнь» ее императора). Причем не только потому, что малопривлекательный образ российского монарха обрисован в негативных черно-белых тонах, а цветовая гамма, как известно, всегда богаче. Человеческий фактор в международных отношениях всегда играл и будет играть определенную и довольно значительную роль. Но политик такого масштаба как Александр I, при принятии стратегических решений никогда не руководствовался лишь личными мотивами. Этому противоречит слишком много фактов из биографии российского императора. Мир политики всегда оставался исключительной сферой государственного эгоизма и расчета. Даже в России, проводя внутриполитический курс, будучи самодержцем, Александр I был вынужден учитывать интересы русской аристократии, придворных группировок и «партий», назначать на значимые посты людей, которых, мягко говоря, недолюбливал, или не уважал, но делал это из соображений государственной целесообразности. Подобными мотивами были продиктованы и многие его решения в международной политике. А уж скольких европейских коронованных особ Александр I лично «недолюбливал», трудно даже перечислить (легче указать тех, кого он уважал), тем не менее, встречался с ними, общался, делал комплименты, заключал договоры и союзы ― этого требовала государственная необходимость. Поэтому «личная неприязнь» императора как причина войны выглядит в данном случае очень неубедительно. Равным образом не выдерживает, критики и обвинение в том, что он не руководствовался в своей деятельности национальными интересами.

Поскольку О. В. Соколов исходил из постулатов геополитической теории об общности интересов России и Франции, рассматривая их как естественных и потенциальных союзников (правда, подробно не останавливаясь на этом положении), попробуем рассмотреть этот ключевой вопрос более пристально: в чем состояли противоречия и насколько объективно совпадали или не совпадали интересы этих двух держав?

Самое главное ― Россия была тогда феодальным государством! Основу ее экономики составляло крепостническое сельское хозяйство. Товарооборот во внешней торговле, в основном, почти полностью ориентировался на Англию. Экономический фактор был, бесспорно, очень важен, но не менее важными являлись социальные и идеологические аспекты.

Главной социальной базой и цементировавшим стержнем самодержавного строя являлось дворянство, оно же тогда было единственной общественной силой, единственным сословием, имеющим в империи политическое значение. Только идеалисты могли считать, что царь или император повелевал Россией в одиночку. Бесспорно, российские цари и императоры были деспотическими фигурами. Но, не опираясь на господствующий класс (а другой опоры у самодержавия не было, отсюда проистекало и проведение внутренней и внешней политики с ориентацией на интересы этого слоя), монарх не был в состоянии править страной. Русское дворянство быстро лишало его этой возможности, если политический вектор изменялся не в пользу этого сословия, а «государь» пренебрегал их интересами и даже настроениями. Как свидетельствует опыт ХVIII столетия, в этом случае государи долго на троне не засиживались, монархи могли потерять не только корону, но и свою жизнь.

Что же могла предложить Франция на рубеже двух веков русскому императору, феодальной России и, в первую очередь, российскому дворянству, благополучие которого во многом напрямую зависело от крепостной деревни и внешней торговли? Идеи о свободе, равенстве и братстве (очень актуально для крепостников!), отрицание религии, лозунг «Смерть королям!» (читай, и дворянам тоже) и в придачу французскую гегемонию в Европе! И, что же, после этого дворянство, поставлявшее Российской империи управленческие кадры для военной и гражданской службы, полностью осознав прогрессивные интересы французских буржуа, должно было убедить свое правительство, что Франция ― это единственный и естественный союзник России?

Напротив, дворянство тогда очень хорошо осознавало, что революционная «зараза» представляет собой вполне реальную угрозу социальным устоям государства и их положению. Ведь еще не прошло и 30 лет со времени Пугачевского бунта, а испытанный тогда ужас сохранялся в воспоминаниях нескольких поколений господствовавшего класса. Призрак второй пугачевщины неотступно присутствовал в умах дворян ― сравнительно небольшого по численности благородного сословия в многомиллионной крестьянской стране. Русскому дворянству тогда было что терять. Поэтому Россия крепостническая (а другой России тогда не было) очень четко определяла Францию, даже сохранявшую к тому времени лишь тень революционных традиций, как своего главного идеологического противника.

Идеи революции всегда опаснее ее штыков (при условии массового потребительского спроса на эти идеи). Сегодня историки сколько угодно могут рассуждать, что Франция при Наполеоне переродилась, усилиями своего императора старалась адаптироваться под «старый режим», стала рядиться в тогу просвещенного абсолютизма и примеривала феодальные одежды. Проблема состоит в том, что русские дворяне, владельцы крепостных крестьян, продолжали пребывать в убеждении, что наследник революции «безродный» Наполеон Бонапарт мало чем отличался от французских безбожников-санкюлотов. Для них он, в силу психологической предубежденности, по прежнему оставался «новым Пугачевым».

Автор, видимо, искренне удивляется, когда констатирует сделанный им вывод об антифранцузской политики России: «Но ничто не могло остановить поистине одержимую, не знающих никаких доводов разума жажду Александра воевать с Францией» (с. 113). Поистине, удивительная сентенция о кровожадности русского самодержца (в чем можно усомнится). Или полное отсутствие желания понять внутреннюю логику поведения обличенных государственной властью высших представителей России. Им даже не анализируется и не берется в расчет то, что именно такая проводимая Александром I международная политика имела мощную подпитку со стороны русского дворянства, поскольку именно этот внешнеполитический курс полностью соответствовал и выражал интересы этого слоя русского общества.

Уж кто-кто, а сын Павла I очень хорошо понимал расклад внутриполитических сил в России. Он прекрасно знал, какое сословие надо следует особо выделять на фоне социального пейзажа России, на кого необходимо ориентироваться в своей политике, чтобы сохранить не только власть, но и жизнь. Дворянство уже четко определилось, что с Францией Бонапарта ему не по пути. В этом и заключалось идеологическое обоснование курса Александра I и мотивов государственного эгоизма, определяемого экономической, финансовой и политической пользой страны.

Поэтому можно с уверенностью сказать, что политика, проводимая Александром I имела вполне внятную и логичную мотивировку, а не диктовалась его эгоистической «личной неприязнью» или «ревностью». Любая государственная политика ― вещь весьма прагматичная, она всегда направлена на соблюдение определенных интересов. В данном случае, российский император очень отчетливо определял цель государственной деятельности и геополитического позиционирования страны на самом высшем уровне, четко выдерживал свой курс, исходя из идеологических, социальных и экономических приоритетов русского дворянства.

Этого требовал от российского императора и сухой анализ расклада политических сил в Европе, даже с точки зрения основ геополитики. Географический компонент действительно дает основания предполагать, что Франция и Россия при определенных условиях являлись естественными союзниками. Они не имели до 1807 г. общих границ и никаких точек соприкосновения, но между ними располагались, помимо Пруссии, земли многочисленных немецких государств. Это была огромная территория, где как раз прямо сталкивались в то время французские и российские интересы.

В начале ХIХ в. германской угрозы в Европе еще не существовало. Следовательно, не имелось и прямой необходимости в союзе между Францией и Россией против Германии. Британские острова территориально находились в стороне от континента, и у России не было даже малейшей надобности объединяться с кем-либо, а тем более с Францией, против Англии. Наоборот, все великие европейские державы в первую очередь боролись в то время за преобладание и влияние в немецких землях. И самой реальной тогда (что подтвердила сама история) была угроза французской гегемонии в Германии, а это ― центр континента, поэтому речь шла о будущем всей Европы. Геополитический фактор не мог сыграть на руку франко-русскому сближению. Этому, в первую очередь, препятствовали идеологические и социальные моменты, в немалой степени барьером стала и агрессивная и вызывающая политика новоиспеченного французского императора.

Будучи императором феодальной России, Александр I должен был, по мнению некоторых сторонников геополитической теории (в том числе и О. В. Соколова), повинуясь законам этой теории, вступить в союз с Наполеоном ради соблюдения национальных интересов своей империи.

Как раз с точки зрения основ геополитики англо-русский союз имел тогда гораздо больше шансов на реализацию, несмотря на существовавшие противоречия и разные подходы при решении конкретных задач европейской политики. Такой союз был вполне закономерен, так как оба государства имели сходные интересы в отношении Центральной Европы, им оставалось только договориться между собой. Поэтому необходимо признать, что первоначальный исходный посыл О. В. Соколова о «личной неприязни» российского императора ошибочен, мало того, он создает неправильное и превратное представление о позиции России в этом военном конфликте. Неправильная оценка причин войны ведет за собой и шлейф искажений в описании характера кампании и русской стратегии в целом.

Другой вопрос: существовало ли осознание общности своих геополитических и стратегических интересов Франции и России? Попробуем даже несколько упростить задачу, сформулировав вопрос по-иному: насколько заключенный союз в 1807 г. в Тильзите отвечал и соответствовал долговременным интересам каждого государства? Собственно в дипломатии, политике и экономике этот критерий и определяет прочность любых соглашений. Заключенный договор действует до тех пор, пока устраивает партнеров, если же выгода односторонняя, или другая сторона вынуждена была заключить соглашение под давлением каких-либо обстоятельств, то всегда существует угроза досрочного расторжения достигнутых договоренностей.

Был ли выгоден союз в Тильзите Франции? Бесспорно, ― да. Наполеон (он всегда являлся сторонником франко-русского сближения) был крайне заинтересован в упрочении альянса, так как он давал ему возможность решать основную внешнеполитическую задачу ― эффективно бороться с главным противником (Великобританией) и попутно решать другие локальные проблемы в Европе, имея со стороны России защищенные тылы и не опасаясь ударов в спину.

Другой очень важный вопрос: отвечал ли союз российским интересам? Неужели буржуазно-аристократическая Англия для России, как и для Франции, была главным врагом? Возможно, если геополитики действительно правы, было бы лучше русскому царю «зажмуриться» и вступить в настоящий альянс с Наполеоном против Англии? Но отвечал бы этот по-настоящему подлинный заключенный (а не вынужденный, как в Тильзите) союз российским интересам? Даже учитывая все англо-российские противоречия и британские «грехи» перед Россией, думаю, тем не менее, что ответ на последний вопрос будет отрицательным.. Представим себе гипотетический результат такого франко-российского «брака»: в борьбе с туманным Альбионом Наполеон при помощи (или нейтралитете) русских оказался бы победителем. Даже не важно ― экономическими средствами или военным путем французы поставили бы Британию на колени. Что в итоге получали бы русские? Они оказались бы без союзников, один на один с могущественной империей, политически и экономически безраздельно доминирующей в Европе. Нетрудно предугадать, куда после Англии была бы направлена победная поступь наполеоновских орлов ― против единственной оставшейся крупной державы в Европе, то есть против России. Такой поход на Восток состоялся бы обязательно ― это был только вопрос времени. Вот объективность реалий и стратегических последствий подобного решения. Вряд ли Александр I не просчитывал подобную ситуацию, вероятно, он все же сохранил способность к политической калькуляции средней сложности.

Автор весьма необычно интерпретирует неудачное сватовство Наполеона к сестрам российского императора («пощечина, которую Наполеон получил от русского царя» ― с. 712) и сразу задается вопросом: «что могло помешать Александру I выдать свою сестру замуж за императора Франции, если бы царь действительно желал мира?». И дает исчерпывающий ответ: «Отказывая Наполеону в руке своей сестры, Александр толкал императора французов на союз с Австрией и на поддержку поляков; следовательно это была сознательная провокация, направленная на разжигание военного конфликта» (с. 343). Ясно, что вся вина за развязывание войны 1812 г. перекладывается на плечи русского монарха. Но это логика, выраженная через восприятие действительности самого Наполеона или француза-бонапартиста, абсолютно не учитывающая умонастроение русского дворянства. Не будем разбирать в данном случае все межгосударственные противоречия и политические причины отказа ― их множество. Попробуем рассмотреть лишь социальные и идеологические моменты, если бы Наполеон получил согласие на брак от русской стороны. В первую очередь, Александр I сразу же потерял бы доверие и уважение к себе как монарх в среде всего дворянского сословия, что, вероятно, стало бы причиной для очередного дворцового заговора и переворота. С точки зрения дворянского менталитета это стало бы позором династии, неизмеримо большим, чем проигранные сражения при Аустерлице и Фридланде. Именно поэтому, для отлично ориентировавшегося в придворных интригах и остро чувствовавшего дворянские настроения российского монарха такое решение было неприемлемым. Чтобы было хорошо для сына бедного корсиканского дворянина и наследника революции, являлось гибельным для чести и престижа российского императора.

В тексте книги чувствуется желание автора противопоставить «плохого» Александра, по вине которого, как инициатора войны 1812 г., проливалась солдатская кровь, «хорошей» стране ― России и ее армии. Но вряд ли в целом этот замысел удался. Александр I в глазах современников являлся не только помазанником Божьим, но его имя являлось олицетворением всей российской империи. Например, в былые времена военные давали присягу не России, а клялись на верность новому самодержцу при всякой смене правления. Поэтому, бросая обвинение в развязывании войны российскому монарху, О. В. Соколов автоматически инкриминирует вину всей стране, выполнявшей все высочайшие повеления.

Это, в основном, концептуальные просчеты и ошибки автора, хотя отметим, в книге встречаются интересные источниковедческие наблюдения и находки. Мы не рассматриваем мелкие замечания, поскольку их много, а это значительно увеличило бы объем отзыва. Имеются также некорректные ссылки (например, вместо: Энциклопедия «Отечественная война 1812 года», дается: Сборник Отечественная война 1812 года и др.). Налицо разнобой в оформлении научного аппарата, иногда без указания страниц, а судя по сноскам, очень слабо использованы новейшие работы отечественных историков.

Рецензия на книгу: Богданович М. И. «История войны 1813 года за независимость Германии»[631]

Модест Иванович Богданович, генерал-лейтенант, профессор Николаевской академии Генерального штаба и известный военный историк, относится к первому поколению отечественных авторов, которое смогло глубоко перепахать целину исторических событий эпохи 1812 г. Собственно эту плеяду исследователей, оформивших официальную правительственную концепцию Отечественной войны 1812 г. (тем самым заложившим научные основы историографии), у нас теперь принято называть классиками военно-исторической литературы. Если сравнивать его как с предыдущей генерацией историков первой половины XIX столетия, так и с последующими его коллегами, то необходимо признать, что его работы по истории наполеоновских войн это определенный историографический пик, которого достигла дореволюционная историческая наука. После М. И. Богдановича эту вершину уже никому из исследователей оказалось не по силам покорить, прямо скажем, что они не смогли превысить его труды по богатству и насыщенности фактического материала, по масштабности и охвату военно-политических событий эпохи. Поэтому вполне очевиден вклад М. И. Богдановича как первопроходца в освещении военной истории России в период наполеоновских войн, также как и его заслуги в фундаментальной разработке основных концептуальных аспектов военно-исторической проблематики.

После 1856 г. М. И. Богданович, уже достаточно известный и маститый автор, сосредоточился исключительно на изучении и описании войн наполеоновской эпохи. В 1863 г. в Санкт-Петербурге увидело свет его новое двухтомное сочинение, посвященное заграничному походу 1813 г., ставшее продолжением «Истории войны 1812 года». Как написал сам автор в предисловии: «История войны 1813 года за независимость Германии» есть продолжение составленной мной «Истории Отечественной войны 1812 года». Отметим, что именно в 1863 г. он был произведен в чин генерал-лейтенанта и стал официальным историографом. Затем в 1865 г. была опубликована в двух томах «История войны 1814 года во Франции и низложение Наполеона I, по достоверным источникам», удостоенная половинной Демидовской премии. Таким образом автор закончил описание военных событий 1812–1814 гг., завершивших низложение Наполеона.

Данные труды Богдановича были написаны сразу после участия России в Крымской войне. В эти годы необходимо было напомнить всей Европе исторические заслуги российских войск, которые всячески умалчивались, даже не сколько во Франции и Великобритании, а особенно в Германии. Как известно, Пруссия и Австрия во время Крымской войны занимали не совсем дружескую позицию по отношению к России.

Для тогдашней немецкоязычной литературы было характерно переплетение разных, порой противоречащих друг другу концепций. Но можно было без особого труда вычленить преобладающие направления в тогдашней историографии, выделить основные стереотипные положения и ценностные ориентации: об особой роли германских монархов (в первую очередь Гогенцоллернов) и о патриотическом подъеме в Пруссии, обеспечившем победу в войне за национальное освобождение всей Германии в 1813 г. Со временем там стала доминировать «общенемецкая» точка зрения, что именно Пруссия избавила всю Германию от Наполеона, вдохнула «германский дух» и нашла «государственную германскую идею». Авторы, ратуя за обретение германского единства, полно и скрупулезно описывали все кампании в Европе, но, безусловно, наибольшее внимание уделяли участию Пруссии и Австрии в военных действиях 1813–1814 гг. Естественно приоритет отдавался известным патриотам и прусской армии во главе с ее вождями. Акцент делался на героизме и стойкости немецких воинов. Роль России, Александра I и русских войск в событиях тех лет, особенно в 1813 г., в лучшем случае уходила в тень немецкого героизма. Не случайно еще в середине XIX столетия известный и ярый критик трудов классиков русской военной литературы И. П. Липранди с горечью и сарказмом писал о германских исторических трудах: «Наши военные литераторы равнодушно допускали всех немецких писателей приписывать все себе, в продолжение 1813 и 1814 гг. Русские ставятся ими в их описаниях, не только что на втором, но часто на третьем плане, а иногда и вовсе не упоминают об них, и в тех битвах, где русские выносили всю Германию на себе: Русские им, дескать, во многом мешали; они одни распорядились бы лучше, т. е. опять впустили бы в свои столицы французских военных генерал-губернаторов, а в крепости наполеоновские гарнизоны».

Необходимо отметить, что Богданович поставил целью создать достоверную картину участия России в кампании 1813 г. и показать ее роль в расстановке сил в Европе и в окончательной победе сил союзников, поскольку политические и военные события, описанные в иностранных изданиях, не были полны и исторически достоверны. Отдавая дань немецкой исторической литературе, автор осторожно написал в предисловии: «Но, при всем достоинстве немецких сочинений, во многих из них проглядывает желание скрыть важность влияния русских в деле освобождения Германии». Собственно уже в своем предисловии он, чтобы не выглядеть голословным, постарался привести обобщающие аргументы и факты: «Никто не вправе отнять у русских того, что в войне, для них чуждой, они весьма часто были главными решителями дела: под Лютценом число русских и прусских войск было одинаково; под Бауценом ― более двух третей союзной армии состояло из русских; на Кацбахе ― было более русских, нежели пруссаков, и достойные наши союзники торжественно признали Сакена главным сподвижником Блюхера; под Кульмом ― горсть русских спасла от поражения союзную армию; под Лейпцигом ― русские войска сражались на решительных пунктах поля сражения, у Вахау и Пробстгейде, и почти половина общей потери союзников состояла из русских».

Безусловно, с этой точки зрения его сочинение было очень четко политически мотивированным трудом. Оно было рассчитано на восприятие не только российским читателем, но и западноевропейским. В то же время его работа была выполнена в соответствии с требованиями того времени на высоком научном уровне. Хотя это было сочинение описательного характера в рамках военной истории, но весьма добротное; при его создании был освоен огромный массив фактического материала, включая значительную часть источников и литературы на иностранных языках. Подробно рассматривая и анализируя все военные и политические события, Богданович дал полную картину участия российской армии и сравнил с действиями других иностранных контингентов в составе сил союзников. Выводы, которые можно сделать при прочтении, однозначно говорили об огромной и ключевой роли России в 1813 г., в частности в освобождении всей Германии от наполеоновского господства.

Это подтверждает и современный объективный исследовательский анализ действий союзников: главную роль в событиях 1813 г. играла российская армия и российская дипломатия. В самом начале 1813 г. Россия была единственной державой, находящейся на континенте в военном противостоянии с наполеоновской Францией, а к концу года уже смогла присоединить и увлечь за собой практически все европейские государства. Как было сказано в манифесте Александра I, подписанным 6 декабря 1813 г. в Карлсруэ: «Не проходит еще года как уже победоносные наши знамена веют на берегах Рейна и ополчавшаяся против нас Европа ныне добровольно шествует с нами».

Русские войска весь 1813 г. выносили на своих плечах наибольшие невзгоды военных неудач и являлись основным цементирующим началом, позволявшим добиться громких побед. Русские составляли костяк всех четырех армий союзников, а деятельность русской дипломатии (в первую очередь императора Александра I) способствовала с самого начала созданию, а затем и сплочению и расширению сил коалиции. Во всех крупных сражениях (Лютцен, Бауцен, Дрезден, Гросс-Беерен, Кульм, Деннивиц, Кацбах, Лейпциг) именно русские солдаты принимали на себя главные удары противника, несли наибольшие потери и являлись основными виновниками всех побед, подорвавших неоспоримое военное превосходство Наполеона в Европе. Необходимо также отметить, что пруссаки в этот период благодаря российской армии почувствовали не только горечь поражений, но и вкус побед. Воюя бок о бок вместе с русскими, они обрели уверенность в своих силах. Именно за спиной России Пруссия вновь стала ощущать себя великой державой, способной влиять на европейские, в первую очередь, германские государства, именно с русской помощью она стала лидером своего национального региона.

В настоящий время можно констатировать высокую степень мобильности информационных потоков, создающих атмосферу современного историографического пространства, в связи с чем оно быстро и принципиально меняется. Но переиздание труда крупного и талантливого русского историка является оправданным, поскольку в современной отечественной литературе, как не парадоксально, до сих пор отсутствует монография о военной кампании 1813 г. Сочинение Модеста Ивановича Богдановича, написанное в середине ХIХ столетия, оказалось поднято на такую высокую планку, которую не смогли преодолеть последующие поколения исследователей.

Ермак Тимофеевич

Неизвестный художник. Первая четверть ХIХ в.

Офицер донских казаков

Гравюра Л. Ф. Куше по оригиналу П. Финара.

Первая четверть XIX в.

Два конных казака

Гравюра неизвестного художника. Начало ХIХ в.

Группа конных казаков

Гравюра неизвестного французского художника.

Начало ХIХ в.

П. А. Чуйкевич

Литография неизвестного художника.

1820-е гг.

Титульный лист книги

П. А. Чуйкевича

«Рассуждения о войне

1812 года»

Д. С. Дохтуров

Художник Д. Доу. 1826 г.

А. А. Закревский

Художник И. Сергиев.

1825 г.

Организация русской агентурной разведки во время Отечественной войны 1812 года

Е. И. Властов

Литография неизвестного художника. 1830-е гг.

Копия с выписки из формулярного списка генерал-лейтенанта Е. И. Властова на 1829 г.

М. И. Платов

Гравюра В. Сэя по оригиналу Т. Филипса. 1814 г.

Атаман Платов в сопровождении казаков, калмыков и татар

Гравюра А. Гревариуса по оригиналу Г. Шадова. 1813 г.

Внезапное нападение

Гравюра неизвестного художника. Первая половина ХIХ в.

Генерал Войска Донского. 1809–1812 гг.

Литография неизвестного художника. ХIХ в.

Офицеры Войска Донского. 1807–1809 гг.

Литография неизвестного художника. ХIХ в.

Смотр российской пехоты на Дворцовой площади в Петербурге

Литография неизвестного художника. 1800-е гг.

Наполеон и Александр I на Немане

Гравюра Ф. Арнольда. Первая четверть ХIХ в.

Александр I представляет Наполеону калмыков, казаков, башкир русской армии. 9 июля 1807 г.

Художник П. Н. Бержере. 1810 г.

«Огонь с четырех углов или пятеро братьев» (Наполеон Бонапарт делит Европу между родственниками)

Гравюра неизвестного художника. Англия. Начало ХIХ в.

Наполеон под Смоленском

Гравюра Ш. Ф. Леваше по оригиналу О. Верне.

Первая четверть ХIХ в.

Переход через Неман 12 июня и начало войны 1812, 1813, 1814 гг.

Гравюра в мастерской Д. Бажетти. После 1814 г.

Российская пехота. 1812–1815 гг.

Гравюра Р. Кнетеля. 1890 г.

Русские егеря. 1812–1815 гг.

Гравюра Р. Кнетеля. 1890 г.

Типы русской кавалерии

Офорт неизвестного художника. Первая половина ХIХ в.

Кто кого?

Художник В. В. Мазуровский. 1912 г.

Военный совет в Филях

Художник А. Д. Кившенко. 1880 г.

Кутузовская изба

Прибавление к газете «Санктпетербургские ведомости» № 73 с сообщением донесения М. И. Кутузова императору Александру I о Бородинском сражении и последующем отходе к Москве

Санкт-Петербург. 10 сентября 1812 г.

Сражение под Малоярославцем 12 октября 1812 г.

Литография с раскраской акварелью Виктора по оригиналу П. Гесса. 1843 г.

Схема сражения под Малоярославцем 12 октября 1812 г.

Манифест императора Александра I об окончании Отечественной войны и о своем намерении возвести в Москве в память победы храм Христа Спасителя. Вильно. 25 декабря 1812 г.

М. Б. Барклай де Толли

Художник Н. Яш. Копия с оригинала Дж. Доу. 1883 г.

Титульный лист книги А. Г. Тартаковского «Неразгаданный Барклай: легенды и быль 1812 года»

Донские казаки в Гамбурге. 18 марта 1813 г. Гравюра Корнелиуса Зура по оригиналу Кристофа Зура. 1814 г.

Золотое оружие «За храбрость». Россия.

Первая четверть XIX в.

Кавалерийские пистолеты и гусарская ташка. Россия.

Первая четверть XIX в.

Победа при р. Кацбах 26 августа 1813 г. Гравюра А. Бартша по оригиналу И. А. Клейна. 1840-е гг.

Прусский ландвер в бою. 1813 г.

Гравюра Р. Кнетеля. 1890 г.

Бивуак казаков на Елисейских полях в Париже в апреле 1814 г.

Гравюра Г. Э. Опица. После 1814 г.

Разрушение всемирной империи

Акварель И. И. Теребенева. 1813 г.

Шляпа, которую император Наполеон носил во время кампании 1812 г. в России

Наполеон Бонапарт после отречения

Раскрашенная гравюра П. Делароша. 1845 г.

Восемь эпизодов жизни Наполеона

Художник Ш. О. фон Штебен. 1826 г.

Наполеон претерпевает кораблекрушение

Литография, офорт раскрашенный акварелью И. И. Теребенева. 1813 г.

Храм Христа Спасителя в Москве

Литография неизвестного художника. 1862 г.

Серебряная медаль в память Отечественной войны 1812 года (аверс и реверс)

Серебряная медаль в память Отечественной войны 1812 года на Андреевской ленте

Бронзовая медаль в память Отечественной войны 1812 года на Анненской ленте

Примечания

1

Опубликовано: Российский архив. Вып. II–III. М., 1992. С. 50–68.

2

Российский государственный военно-исторический архив (далее ― РГВИА). Ф. 474. Д. 19. Л. 42; Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (далее ― ОР РНБ). Ф. 152. Оп. 1. Д. 247. Л. 37.

3

Труды Императорского ― Русского военно-исторического общества (далее ― ИРВИО). Т. 7. Кн. 3. М., 1912. С. 110, 229; Записки генерала В. И. Левенштерна // Русская старина. 1900. Т. 104. № 2. С. 568–569. В 1813 г. Мориц де Лезер был оправдан и вновь принят на военную службу (РГВИА. Ф. 103. Оп. 208а. Св. 118. Д. 8. Л. 442–443 об.; Св. 141. Д. 31. Ч. 1. Л. 21–22; Ф. 395. Оп. 123. Д. 162. Л. 4; Сборник Русского исторического общества (далее ― Сборник РИО). Т. 73. СПб., 1890. С. 485).

4

РГВИА. Ф. 103. Оп. 208а. Св. 55. Д. 5/44. Л. 46.

5

Там же. Ф. 29. Оп. 153а. Св. 12. Д. 133. Л. 2; Св. 28. Ч. 16. Л. 10; Св. 175. Ч. 18. Л. 16.

6

Там же. Св. 175. Ч. 4. Л. 36 об.

7

Одним из авторов был правитель канцелярии Комиссии по составлению воинских уставов и уложения коллежский советник Новицкий, а также руководитель русской разведки в Военном министерстве флигель-адъютант полковник А. В. Воейков (РГВИА. Ф. 30. Оп. 1/125. Св. 10. Д. 5. Л. 151–151 об.).

8

М. И. Кутузов: сборник документов. Т. IV. Ч. 2. М., 1955. С. 593.

9

Шильдер Н. Два доноса в 1831 г. // Русская старина. 1898. Т. 96. № 12. С. 518, 520. Высшая воинская полиция оставалась в армии, претерпев реорганизацию в 1815 и 1826 гг.

10

ОР НРБ. F-IV. Д. 826.

11

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 10. Д. 30029. Л. 154–155.

12

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 517. Л. 12. Подлинник.

13

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 517. Л. 13. Подлинник. (Копия, заверенная Я. И. де Сангленом, хранится в РГВИА. Ф. 474. Оп. 1. Д. 9. Л. 1.)

14

То есть военному советнику Якову Ивановичу де Санглену (17761864). Он родился в Москве в семье выходца из Франции. На гражданской службе с 1793 г. В 1804–1806 гг. ― преподаватель Московского университета. В начале 1812 г. был назначен директором Особенной канцелярии Министерства полиции, но после «дела Сперанского» переведен императором в военное ведомство и занял пост директора высшей воинской полиции при военном министре. Во время войны совмещал также должность генерал-гевальдигера 1-й Западной армии (22 июля ― 13 августа 1812). 2 сентября 1812 г. был отправлен в Петербург, где до 1816 г. исполнял свои обязанности. В царствование Николая I получил известность как сочинитель в московских литературных кругах. Оставил интересные мемуары (Записки Якова Ивановича де Санглена // Русская старина. 1883. Т. 37. № 1–3).

15

Термин «агент» в начале XIX в. больше соответствовал современному слову «сотрудник». Под этот разряд тогда подпадали как чиновники разведывательных организаций, так и резиденты, действовавшие за границей. Четкого разделения не существовало, но вообще как бы подразумевался определенный уровень грамотности «агентов» по сравнению с «лазутчиками».

16

Имеются в виду агенты окружных управлений (см. документ № 6).

17

Слово подчеркнуто двумя чертами.

18

Здесь имеются в виду сотрудники или чиновники высшей полиции, в чьи обязанности входила организация разведывательной работы на местах, сбор необходимых сведений и вербовка лазутчиков. Такие инструкции обнаружены: подполковнику Е. Г. Кемпену от 7 июня 1812 г. (РГВИА. Ф. 474. Оп. 1. Д. 21. Л. 1–2; ОР НРБ. Ф. 152. Оп. 1. Д. 241. Л. 3–5) и подполковнику М. Л. де Лезеру, датированные маем 1812 г. (Отечественная война 1812 года. Т. XI. СПб., 1909. С. 308–310). Они почти полностью совпадают с параграфами 1–11 Инструкции директору вышшей воинской полиции (см. документ № 5).

19

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 517. Л. 14–14 об. Копия. (Еще одна копия под № 11 от 13 апреля 1812 г. хранится в РГВИА. Ф. 474. Оп. 1. Д. 9. Л. 2–2 об.)

20

Присягу принимали, вероятно, только чиновники высшей полиции. Часть сотрудников, занимавшихся оперативной деятельностью, была взята из Министерства полиции: коллежский асессор барон П. Ф. Розен, отставной поручик (принятый вновь на военную службу) И. А. Лешковский, надворный советник П. А. Шлыков. В начале войны в контрразведку попали оставшиеся не у дел полицмейстеры городов Вильно и Ковно надворный советник А. Вейс (пропал без вести под Полоцком) и майор Е. А. Бистром (погиб в Бородинском сражении), таможенный чиновник А. Бартц и житель Виленской губернии Я. И. Закс. Были приняты и несколько отставных офицеров, имевших опыт боевых действий: подполковник Е. Г. Кемпен, капитан К. Ф. Ланг, а также отставной ротмистр австрийской службы итальянец Винцент Ривофиннолли. В штат канцелярии поступили губернский секретарь Протопопов, коллежский секретарь В. П. Валуа, студент Петросевич.

21

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 517. Л. 15.

22

В дуэли двух разведок русские часто прибегали к перевербовке агентов противника. Одним из самых удачных «двусторонних» агентов русской контрразведки можно назвать отставного ротмистра Давида Савана. В начале 1811 г. он был завербован наполеоновской разведкой и отправлен с заданием в Вильно. Но, прибыв в Россию, добровольно явился к русскому командованию. Поэтому контрразведка решила использовать его в своих целях, и он доставил в Варшаву подготовленные в русском штабе сведения. В начале 1812 г. Саван был вновь командирован французской разведкой на пять месяцев в Вильно, где с его помощью контрразведке де Санглена удалось выявить четверых французских агентов, пресечь связи группы прибалтийских банкиров, снабжавших по договоренности с варшавскими банками агентуру Наполеона в Литве. Кроме того, во время пребывания в Вильно в мае 1812 г. личного посланца французского императора графа Л. Нарбонна Саван три раза тайно встречался с ним и передал специально подобранные в штабе Барклая сведения. То есть с помощью Савана удалось перед войной создать надежный канал дезинформации противника (РГВИА. Ф. ВУА. Д. 433. Л. 5–7; Д. 436. Ч. I. Л. 153–156 об.; Ф. 474. Оп. 1. Д. 8, 10, 11).

23

Во время войны существовала такая практика засылки французских дезертиров. Например, 21 июля 1812 г. по приказу Барклая к противнику были отправлены обратно один португалец и один испанец (Отечественная война 1812 года. Т. XIV. СПб., 1910. С. 189).

24

В документах удалось отыскать факты двойной деятельности только на одного русского агента ― жителя Белостока X. М. Цыгана. В 1810–1811 гг. он был «двусторонним лазутчиком» русского полковника К. К. Щица и французского резидента А. Беллефруа. После того как удалось узнать, что он передал за границу сведения о поездках русских разведчиков А. И. Нейгарта и Г. Альперина в герцогство Варшавское и они там были взяты под стражу, Цыгана арестовали (РГВИА. Ф. ВУА. Д. 435. Л. 195–196; Отечественная война 1812 года. Т. I. Ч. 1. СПб., 1900. С. 109; Ч. 2. СПб., 1900. С. 262, 318; Т. II. СПб., 1901. C. 66, 85, 89–90, 95, 166–167, 293; Т. III. СПб., 1902. C. 84–90; T. IV. СПб., 1903. C. 78, 261; T. V. СПб., 1904. C. 248–249).

25

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 517. Л. 16–24. Копия. (Аналогичные копии см.: РГВИА. Ф. ВУА. Д. 482. Л. 8–12; ОР НРБ. Ф. 152. Оп. 1. Д. 250. Л. 3–5.)

26

В документах высшей полиции не было найдено ни одного упоминания об округах, поэтому, вероятно, во время войны § 3–5 не выполнялись.

27

Большое количество таких агентов было в Восточной Пруссии, многие из которых попали в поле зрения русской разведки еще в 1805–1807 гг. Значительно меньше подобной агентуры находилось в герцогстве Варшавском.

28

Удалось разыскать сведения лишь об одной женщине среди русского агентурного контингента ― жительнице г. Риги Таубе Адельсон, выполнявшей разведзадания в 1806–1807 гг. В 1812 г. она вновь была послана в тыл противника для сбора информации (РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 2. Д. 2535. Л. 37; Ф. ВУА. Д. 3500. Л. 12 об.).

29

Таковых в русской контрразведке было мало, в основном ее контингент информаторов состоял из «лазутчиков второго рода».

30

Такой «разнощицей тайных переписок» у русской агентурной группы, действовавшей во время французской оккупации в Полоцке, была Федора Миронова, крепостная помещика Гласнова. В качестве связной она несколько раз без всяких подозрений проникала в занятый французами Полоцк и доставляла оттуда от русских разведчиков письменные донесения командованию. Ныне в Полоцке ее именем названа одна из улиц.

31

В практике того времени бюджет контрразведки составлялся из так называемых экстраординарных сумм, которые выдавались военачальниками во время войны.

32

Так, за октябрь ― декабрь 1812 г. в 3-й Западной армии на оплату агентов и лазутчиков, выполнивших задания, было израсходовано 95 червонцев, 717 рублей серебром и 2300 рублей ассигнациями (РГВИА. Ф. 103. Оп. 208б. Св. 108. Д. 1. Ч. 2. Л. 3–4 об.).

33

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 517. Л. 25–34 об. Копия. (Аналогичную копию см.: РГВИА. Ф. ВУА. Д. 482. Л. 1–7.)

34

Как правило, агентура предпочитала получать за свои услуги звонкой монетой. Одноразовые выплаты составляли от 5 до 30 червонцев, от 15 до 100 рублей серебром или 200–300 рублей ассигнациями. При перерасчетах 100 рублей ассигнациями приравнивались в документах разведки к 25 рублям серебром (РГВИА. Ф. 103. Оп. 208б. Св. 108. Д. 1. Ч. 2. Л. 3–4 об.).

35

Например, немецкие офицеры, сотрудничавшие с русской разведкой, соглашались брать деньги только на путевые издержки для выполнения заданий на территории Германии. Стать платными агентами для них было равносильно потере дворянского достоинства.

36

Так, симпатическими чернилами (видимыми только на просвет или после держания бумаги над огнем) во время своего нахождения в герцогстве Варшавском пользовался для передачи разведывательных сведений в Россию в письмах на имя своего брата в Ригу упоминавшийся Д. Саван.

37

Речь идет о системе разрезных купонов или карточек. Она использовалась только до начала войны при отправлении русских разведчиков за границу. На границе купон неровно разрезался на две части. Одна выдавалась агенту, другую передавали на таможню, через которую должен был возвращаться этот разведчик. На обратном пути он предъявлял свою часть карточки и, если они сходились, беспрепятственно следовал дальше (Отечественная война 1812 года. Т. XI. СПб, 1908. С. 58–60; Т. XII. СПб., 1909. С. 46). Необходимо указать, что способы агентурной деятельности и сообщений вполне соответствовали тогдашнему уровню развития техники и связи.

38

Ретирада ― устаревший термин, соответствует современному «отступление».

39

В 1812 г., например, при 1-м корпусе генерал-лейтенанта П. X. Витгенштейна находился сотрудник высшей полиции поручик И. А. Лешковский, а в отдельный корпус генерал-лейтенанта Ф. Ф. Эртеля в Мозыре во второй период войны был направлен подполковник Е. Г. Кемпен.

40

Речь идет о войсковой разведке. Какие уставные требования предъявлялись к этому виду разведки в 1812 г. выяснить не удалось. Сохранились лишь «Общие правила для рекогносцировок», подписанные адмиралом П. В. Чичаговым 8 сентября 1812 г. Для разведывательного отряда считалось нормальным, если он состоял из роты егерей и 50 казаков, улан или гусар (РГВИА. Ф. 103. Оп. 208а. Св. 0. Д. 13. Л. 299–302). Для захвата пленных практиковалось переодевание в форму противника. Так, 8 сентября 1812 г. на р. Стырь генерал-майор К. О. Ламберт для внезапного нападения, снятия постов противника и получения «языков» использовал 15 «охотников» Татарского уланского полка, знавших немецкий язык и переодетых в австрийские плащи и каски (См.: Епанчин Н. Очерк событий 1812 года в пределах Киевского военного округа // Военно-исторический вестник. 1911. № 7–8. C. 8).

41

Во время войны пять человек, чья принадлежность к французской разведке была доказана, в августе 1812 г. были расстреляны после суда в Мозыре (РГВИА. Ф. 1. Т. 2. Д. 2535. Л. 30–32). Такая же участь постигла пойманного на Дону руководителя особой разведывательной группы противника из трех человек полковника графа А. Платтера (РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 798. Л. 4). Смертная казнь применялась только во время боевых действий 1812 г. В документах не удалось отыскать ни одного факта расстрела «за шпионство» до войны и после окончания кампании 1812 г. После 1815 г. большая часть пойманных наполеоновских агентов была прощена и отпущена на свободу, а иностранцам было разрешено вернуться на родину.

42

В рассказах, записанных со слов А. П. Ермолова его братом Н. П. Ермоловым, сохранились интересные зарисовки о деятельности французского агента Ружанского, арестованного в Смоленске русской контрразведкой: «В 1812 году (во время пребывания Наполеона в Москве) был у нас (двойной) шпион капитан-исправник из Дорогобужа ― он же доставлял известия Наполеону и нашей армии, но так как его семейство было в наших руках (отправлено в Тамбовскую губернию) и мы платили вдвое более французов, отсылали деньги прямо в семейство, он служил нам. Сведения составляли Беннигсен и А. П. Ермолов… Это продолжалось до тех пор, пока Коновницын (храбрый, но ограниченный человек) имел неосторожность похвалиться, что мы все знаем, что делается в Москве. Тогда шпион отказался еще туда возвратиться…» (РГАДА. Ф. 1406. Оп. 1. Д. 999. Л. 1 об.). Русская контрразведка пыталась также использовать пойманного в Риге в 1812 г. прусского разведчика Карла Цебе, написавшего под диктовку русских донесение своему начальнику, генералу Г.-Д.-Л. Йорку фон Вартенбургу. Но так как обратного послания не было получено, К. Цебе расстреляли (РГВИА. Ф. 29. Оп. 153а. Св. 5. Д. 532. Л. 1–5; Ф. ВУА. Д. 3574. Ч. 2. Л. 38).

43

В 1812 г. все пленные допрашивались «порознь». Кроме того, неоднократно отдавались приказы сразу же обыскивать пленных, «невзирая на особу», а все найденные бумаги немедленно присылать в главное дежурство армии (РГВИА. Ф. 103. Оп. 208 в. Св. 55. Д. 5/44. Л. 79; Материалы для истории войны 1812 года. Приложения к запискам Алексея Петровича Ермолова. М., 1864. С. 61).

44

Забвение основных положений этого параграфа во время боевых действий 1812 г. имело весьма негативные последствия для русских в одном из драматических эпизодов под занавес событий. В конце кампании главные силы Наполеона были окружены в районе р. Березины. Для французов ситуация сложилась почти катастрофическая. Три возможных пути для спасения лежали через р. Березину, но их контролировала армия адмирала П. В. Чичагова. Поэтому Наполеон решил имитировать концентрацию своих частей на юге, а сам намеревался прорываться на севере. С этой целью была проведена операция по дезинформации Чичагова. На юге у д. Ухолоды демонстративно началось строительство ложной переправы. Кроме того, собрали совет местных жителей и внушили им «под большим секретом», что именно здесь французские части будут готовиться переходить через Березину. Конечно, сразу же нашлись добровольцы, решившие предупредить русское командование. Трое жителей ночью перебрались к русским и сообщили эту новость Чичагову, который их щедро наградил, но оставил при себе. Главные силы адмирал стянул к Ухолодам, но события стали разворачиваться по другому сценарию. Французы начали переправляться на север у д. Студенка, там, где русских сил было крайне мало. Когда стало ясно, что Наполеон, перехитрив, вырвался из окружения, то по приказу Чичагова эти трое невольных участников операции французской разведки были повешены. (См.: Военский К. Наполеон и борисовские евреи в 1812 году // Военный сборник. 1906. № 9. С. 211–219).

45

При отступлении русская контрразведка оставила большие агентурные группы в Белостоке, Велиже, Полоцке и Могилеве, которые активно действовали весь период французской оккупации.

46

Фактор ― от латинского «делающий», «производящий». Посредник, маклер, комиссионер, то есть человек, заключающий сделки и выполняющий деловые поручения.

47

Большую часть агентуры русской контрразведки в западных областях Российской империи составляли евреи, преимущественно мелкие торговцы и ремесленники.

48

В мае 1812 г. во время пребывания в Вильно графа Л. Нарбонна по заданию русской контрразведки камердинером к этому французскому дипломату устроился некто Станкевич. Станкевич не только вел наблюдение, но и сумел скопировать копию секретной инструкции Наполеона своему посланцу о военных задачах миссии в Вильно, в то время как Нарбонн и его свита находились на очередном светском рауте. С этой инструкцией был ознакомлен император Александр I и его ближайшее окружение (ОР РНБ. Ф. 152. Оп. 1. Д. 134. Л. 2).

49

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 517. Л. 35–56 об. Копия.

50

Опубликовано: События Отечественной войны 1812 года на территории Калужской губернии. Проблемы изучения. Источники. Памятники. Малоярославец, 1995. С. 10–37.

51

РГВИА. Ф. 489. Оп. I. Д. 7046. Л. 120–121, 276–277; Столетие военного министерства. 1802–1902. Т. III. Отд. 5. СПб., 1909. С. 77–78.

52

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 421. Л. 19.

53

Там же. Ф. 37. Оп. 191. Св. 3. Д. 18. Л. 22.

54

Отечественная война 1812 года. Отд. 1. Т. ХШ. СПб., 1910. С. 74–80.

55

Там же. С. 277, 314.

56

Там же. Т. ХIV. СПб., 1911. С. 282; Донские казаки в 1812 году. Ростов н/Д, 1954. С. 125, 133; Труды Московского отделения ИРВИО. Т. IV. Ч. 1. М., 1913. С. 183; РГВИА. Ф. 29. Оп. 153а. Д. 1144. Л. 1–2 об.

57

Бородино. Документы, письма, воспоминания. М., 1962. С. 399.

58

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 466. Л. 22.

59

Там же. Д. 496. Л. 404 об.; Отечественная война и русское общество. 1812–1912. Т. V. М., 1912. С. 85–86.

60

Столетие Военного министерства… Т. III. Отд. 5. С. 486.

61

См.: Отечественная война 1812 года. Т. I. Ч. 2. СПб., 1900. С. 1–6.

62

Генерал Багратион. Сборник документов и материалов. Л., 1945. С. 130–138.

63

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 3482.

64

Отечественная война 1812 года. Т. XI. СПб., 1909. С. 61–63, 324–333.

65

Там же. Т. V. СПб., 1904. С. 108–111; РГВИА. Ф. 103. Оп. 4/210. Св. 20. Д. 123.

66

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 3574, 3584, 3730; Ф. 29. Оп. 9. Д. 207. Л. 2 об.

67

Там же. Ф. ВУА. Д. 427, 3464, 3523; Отечественная война 1812 года. Т. III. СПб., 1902. С. 83–93.

68

Божерянов Н. Н. Граф Егор Францевич Канкрин. СПб., 1897. С. 16–17.

69

Отечественная война 1812 года. Т. X. СПб., 1908. С. 253–275; РГВИА. Ф. ВУА. Д. 3365.

70

Там же. Д. 3683 Л. 5–12; Ф. 103. Оп. 4/ 210. Св. 20. Д. 129. Л. 22–31.

71

Лыжин Н. П. Дюмурье в Англии и его планы во время войны 1812 и 1813 годов // Русский вестник. 1861. № 12. С. 427–428.

72

Борисов В. К. К вопросу о плане Пфуля // Военный сборник. 1898. № 4. С. 255; РГВИА. Ф. ВУА. Д. 432. Л. 40; Д. 439. Л. 39–40; Д. 3574. Ч. 1. Л. 1–18 об.; Ф. 29. Оп. 9. Д 206. Л. 4.

73

Богданович М. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам: в 3 т. Т. 1. СПб., 1859. С. 466.

74

Харкевич В. 1812 год: От Немана до Смоленска. Вильно, 1902. С. 80; Попов А. Н. Эпизоды из истории двенадцатого года // Русский архив. 1892. № 3. С. 344.

75

Отечественная война 1812 года. Т. IV. СПб., 1903. С. 1–73; Т. VII. СПб., 1907. С. 217–242.

76

РГВИА. Ф. 103. Оп. 4/210. Св. 20. Д. 123. Л. 2 об. – 10 об.; Ф. ВУА. Д. 432. Л. 59 об.; Д. 3483. Л. 1–4.

77

Отечественная война 1812 года. Т. V. СПб., 1904. С. 238–241.

78

РГВИА. Ф. 29. Оп. 153а, Св. 12. Д. 1287. Л. 1–2; Ф. ВУА. Д. 432. Л. 65 об.

79

Там же. Ф. 103. Оп. 4/210. Св. 20. Д. 123. Л. 12–26; Mémoires militaires et historiques pour sérvir á lʼhistoire de la guerre depuis 1792 jusquʼen 1815 inclusivement par m. le baron Crossard. T. 4. Paris, 1829. P. 302–327.

80

РГВИА. Ф. 29. Оп. 9. Д. 207. Л. 3; Ф. ВУА. Д. 17918. Л. 6–37.

81

Там же. Ф. 37. Оп. 191. Св. 3. Д. 18. Л. 26 об.; Ф. ВУА. Д. 431.

82

Отечественная война 1812 года. Т. VII. СПб., 1907. С. 209–217.

83

Там же. Т. II. СПб., 1902. С. 213–233.

84

Там же. Т. XIII. СПб., 1910. С. 379–402.

85

Там же. Т. IX. СПб., 1908. С. 190–192; Т. Х. СПб., 1908. С. 68–69; Т. XII. СПб. 1909. С. 286–291.

86

Отечественная война 1812 года. Т. V. СПб., 1904. С. 139; Т. IХ. СПб., 1908. С. 66–70; Записка флигель-адъютанта Чернышева о средствах к предупреждению вторжения неприятеля в 1812 году // Военный сборник. 1902. № 1. С. 183–192.

87

М. И. Кутузов: сборник документов… Т. IV. Ч. 1. М., 1954. С. 221.

88

РГВИА. Ф. 37. Оп. 191. Св. 3. Д. 18. Л. 24 об.

89

Внешняя политика России ХIХ и начала ХХ века. Серия I. Т. 6. М., 1962. С. 267–271.

90

Из современников письмо могло быть адресовано или к графу А. А. Аракчееву, или графу (в 1814) М. Б. Барклаю де Толли, имевшим прямой выход на императора и бывшим в начале кампании 1812 г. в литовском местечке Видзы.

91

Инсурекция ― вооруженное восстание.

92

Перевод с фр.: Подумаем над историческими летописями, и мы увидим твердые духом народы, не боящиеся великодушия и преодолевающие опасности.

93

Экспедитор ― чиновничья должность в государственных учреждениях Российской империи в XIX в. Чуйкевич в 1810–1812 гг. занимал должность экспедитора 1-го стола секретной экспедиции Военного министерства (РГВИА. Ф. ВУА. Д. 459. Л. 140; Д 496. Л. 22; Д. 485. Л. 1; Ф. 29. Оп. 153а. Св. 10. Д. 988. Л. 1).

94

Чуйкевич на титульном листе указал старое название органа, в котором он служил. В начале 1812 г. секретная экспедиция была преобразована на основе утверждения императором нового положения «Образования военного министерства» и стала именоваться Особенной канцелярией Военного министерства (РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 2. Д. 2436. Л. 303; Ф. 30 Оп. 125б. Св. 11. Д. 2. Л. 2 об; Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое (далее ― ПСЗРИ). Т. ХХХII. 1812–1815. СПб., 1830. № 24971. § 133).

95

В оглавлении перепутаны местами параграфы № 6 и № 7.

96

Порта Оттоманская ― Турция.

97

Имеется в виду участие России в войнах против Франции в 1799–1800, 1805–1807 гг.

98

Компания 1807 г., когда военные действия вплотную приблизились к русской территории.

99

Тильзитский мирный договор между Россией и Францией был заключен в 1807 г.

100

Речь идет о присоединении 13 декабря 1810 г. к Французской империи территории герцогства Ольденбургского вместе с ганзейскими городами (Duverier T. B. Collection complête des lois, décrets, ordonnances, réglements et avis du Conceil dʼEtat. T. XVII. Paris, 1826. P. 264). Присоединение герцогства было явным нарушением Тильзитского договора, являлось прямым вызовом России, и более того ― оскорблением лично Александра I, так как герцогством владела династия Гольштейн-Готторпов, к которой принадлежали и русские императоры. Кроме того, герцог Георг Петр Фридрих Ольденбургский был мужем сестры императора великой княгини Екатерины Павловны.

101

Русско-турецкая война 1806–1812 гг. и Русско-иранская война 18041813 гг.

102

По смыслу Тильзитского мирного договора, подписанного после неудачной кампании 1807 г., Россия вынуждена была присоединиться к Континентальной блокаде.

103

Русская внешняя торговля традиционно до 1807 г. ориентировалась на английский рынок. Разрыв русско-английских отношений и полное свертывание торговли губительно сказалось на русской экономике, привело к падению курса русского рубля и к полному бездействию российских портов. Русско-французский товарооборот не мог ни в коей мере заменить русско-английскую торговлю (См.: Тарле Е. В. Сочинения: в 12 т. Т. 3. М., 1958. С. 340–367).

104

То есть подписанные во дворце Тюильри в Париже.

105

То есть территории континентальной Европы.

106

Утверждается, что наполеоновская пропаганда опаснее французского оружия.

107

В 1810 г. наследным принцем и регентом Шведского королевства был избран французский маршал и родственник Наполеона (шурин его старшего брата Жозефа) Ж.-Б.-Ж. Бернадот под именем Карла-Юхана. В 18121815 гг. шведские войска под его командованием воевали против наполеоновской Франции. Опасения автора не оправдались.

108

В период наполеоновских войн Великобритания обладала самым мощным флотом, но имела слабые сухопутные вооруженные силы. В силу этого нельзя было рассчитывать на серьезную поддержку английской армии на континентальном театре военных действий и даже на десантные операции в районе Балтийского побережья.

109

То есть как в Испании.

110

Чуйкевич так оценивает численность первого эшелона сил вторжения. По сведениям французского Генерального штаба на 10 марта 1812 г. в 9-ти из 11-ти корпусах, предназначенных для войны в России, находилось в наличии 397 951 человек, а вместе с австрийскими и прусскими войсками, также вступившими на территорию России, ― 450 тысяч человек (См.: Вандаль А. Наполеон и Александр I: Франко-русский союз во времена Первой империи. Т. 1–3. Т. 3. СПб., 1913. С. 334; Lefebvre G. Napoléon. T. 12. Paris, 1935. P. 514; Madelin L. Histoire du consulat et de lʼempire. Т. 12. Раris, 1949. P. 47–48).

111

Имеется в виду Восточная Пруссия.

112

Из подготовительных резервов накануне войны была сформирована 3-я Обсервационная армия, также созданы два резервных корпуса у Торопца и у Мозыря, кроме того г. Ригу защищал отдельный отряд, состоявший из запасных частей.

113

Эта фраза почти дословно повторяет мысль, высказанную А. И. Чернышевым в одном из своих разведывательных донесений из Парижа (См.: Сборник РИО. Т. 21. СПб., 1877. С. 240–243).

114

Фабий Максим, прозванный Кунктатором (Медлителем) ― римский полководец во время 2-й Пунической войны. С успехом применил против карфагенского полководца Ганнибала план уклонений от активных военных действий.

115

Веллингтон Артур Уэлсли (1769–1852) ― английский полководец. С 1808 г. командовал английской армией на Пиринейском полуострове. Имея немногочисленные силы (20–30 тысяч англичан) и опираясь на развернувшееся в Испании партизанское движение, Веллингтон применил стратегию, направленную на изматывание французов и превращение театра военных действий в пустыню, что лишало наполеоновские части источников продовольствия.

116

Когда события второго этапа кампании 1812 г. стали разворачиваться так, как предвидел Чуйкевич, то основные, можно сказать, катастрофические потери французская армия понесла от действий российской кавалерии, в первую очередь от казачьих полков.

117

То есть казачьи войска, а также национальные формирования (калмыки, башкиры, тептяри, крымские татары).

118

Фактически автор пишет о создании армейских партизанских отрядов, что было осуществлено на практике в ходе военных действий 1812 г., когда отдельным офицерам отдавался в командование отряд, составленный из казаков, легкой кавалерии и егерей и ставилась задача действовать в тылу и на флангах противника.

119

Мария-Терезия (1717–1780) ― австрийская императрица.

120

Семилетняя война 1756–1763 гг. В ней приняли участие почти все европейские государства. Две противоборствующие коалиции: с одной стороны ― Англия и Пруссия; с другой ― Франция, Россия, Саксония, Швеция, Австрия и др.

121

В начале 1812 г. французские войска оккупировали Шведскую Померанию. Это обстоятельство во многом ускорило подписание русско-шведского союзного договора 24 марта 1812 г. В статье IV этого договора каждая из сторон брала обязательство «совместно осуществить диверсию, которая расстроила бы операции войск Франции и ее союзников, направив объединенный корпус в состав 25–30 тысяч шведов и 15–20 тысяч русских различных родов войск в тот из пунктов на побережье Германии, который будет сочтен тогда наиболее подходящим для ведения действий против армий Франции и ее союзников». (Внешняя политика России XIX и начала XX века. Серия 1. Т. 6. М., 1962. С. 324.) Автор публикуемой записки еще не знал, находясь в г. Вильно, о заключении этого секретного союза, но, имея доступ к разведывательной информации, предполагал о возможности десанта русских войск в Германию совместно со шведами и англичанами.

122

Речь идет о командире «гусар смерти» прусском майоре Фердинанде Шилле, действовавшем против французов в Северной Германии во время франко-австрийской войны в 1809 г. В том же году в Германии произошли неудачные попытки поднять восстания против французов в г. Стендаль и в Гессене.

123

Доказательств взрывоопасного положения и зреющего национального подъема в Германии можно привести еще больше. Автор записи делал свои выводы, исходя как из недавно происшедших событий, так и на основе разведывательной информации, поступавшей в Военное министерство России от многочисленных агентов в немецких государствах, в первую очередь из Пруссии. Выводы Чуйкевича были подтверждены и последующими событиями 1812–1813 гг. Сразу же после начала войны с Францией в России был специально создан комитет по делам Германии. Одной из главных задач этого комитета стало создание из немцев-эмигрантов и военнопленных добровольческого Русско-немецкого легиона. Сформированный в Ревеле восьмитысячный легион в 1813 г. принял участие в боевых действиях против Наполеона в Северной Германии, то есть, там, куда Чуйкевич предлагал направить экспедицию. (См.: Фадеев А. В. К истории создания Русско-немецкого легиона в России в 1812–1813 гг. // Освободительная война 1813 года против наполеоновского господства. М., 1965. С. 264–275.) Уже в самом начале 1813 г., после катастрофы Наполеона в России, произошли восстания в Берге, Ганау, Гессене, Вестфалии, а затем в Северной Германии, в районе, где предполагалось «воздвигнуть … инсуррекцию».

124

Упомянуты молодые казачьи командиры, отличавшиеся в последних войнах и находившиеся в начале 1812 г. в составе Молдавской армии: полковники Сысоев Василий Алексеевич (1772–1840), Иловайский Василий Дмитриевич (12-й) (1788–1860), Иловайский Осип Васильевич (10-й) (1775–1839). Все трое были переведены в 1812 г. на театр военных действий с французами, отличились на полях сражений в Отечественную войну и за отличие получили чин генерал-майора.

125

Во время кампаний 1812–1814 гг. русская армия была усилена 26 (ополченческими) донскими казачьими полками, 24 башкирскими и тептярскими, 10 калмыцкими, 4 конно-татарскими и 19 украинскими казачьими полками.

126

Устилуг ― город на границе с герцогством Варшавским и Австрийской империей.

127

То есть предоставить все права главнокомандующего на основании положения об «Учреждении для управления Большой действующей армии».

128

Чуйкевич указал двух кандидатов, которые с его точки зрения, могли бы возглавлять такую экспедицию. Оба незадолго до 1812 г. были произведены в генерал-майоры за отличие в войне с турками: граф Михаил Семенович Воронцов (1782–1856) и граф Карл Антонович де Бальмен (1786–1812). Оба были молоды и имели в армии отличную репутацию предприимчивых боевых командиров. В 1812 г. Воронцов отличился в Бородинском сражении, командуя 2-й сводно-гренадерской дивизией. Де Бальмен не участвовал в боевых действиях, так как скончался от полученных ран до начала кампании.

129

Имеется в виду кампания 1807 г., в которой участвовал Чуйкевич.

130

Охотниками называли добровольцев, вызвавшихся выполнить какое-либо, чаще всего опасное, задание командования.

131

Экстраординарная сумма давалась на непредвиденные расходы сверх утвержденных законом смет. В период боевых действий в первую очередь деньги из этой суммы использовались для ведения разведки. (См.: Безотосный В. М. Документы русской военной контрразведки в 1812 г. // Российский архив. 1992. Вып. II–III. С. 50–68.)

132

Автор предлагал полностью отказаться от обозов, имевшихся у армейской кавалерии по штатному расписанию, и организовать экспедицию на казачий манер. Казаки не имели колесного обоза, для этих целей они использовали вьючных лошадей. Каждый казак помимо строевого коня имел в наличии вьючную лошадь.

133

Автор предложил выдать всем участникам экспедиции годовое денежное содержание авансом за год вперед и сверх положенного («не в зачет») полугодовое жалование. И кроме того эти выплаты произвести серебром, а не ассигнациями, как практиковалось в то время в армии; 100 руб. ассигнациями при обмене приравнивались в 1812 г. к 25 руб. серебром (РГВИА. Ф. 103. Оп. 208б. Св. 108. Д. 1. Ч. 2. Л. 3–4 об).

134

Шлезия ― имеется в виду прусская область Силезия.

135

Саксония в то время была королевством и одним из основных союзников Наполеона в Германии.

136

Тотлебен Готлиб Курт Генрих (1710–1773) ― граф, генерал-майор русской армии. Во время Семилетней войны командовал рейдом, в результате которого был взят Берлин. Был награжден орденом Св. Александра Невского. Во время Франко-австрийской войны 1809 г. австрийский отряд (7 тысяч человек) захватил Дрезден и смог удержать город до окончания военных действий.

137

События 1813 г. подтвердили эту уверенность Чуйкевича, что именно район Северной Германии поднимется против наполеоновского господства.

138

В распоряжении русского командования имелось большое количество немецких офицеров, которые перед началом боевых действий добровольно прибыли в Россию, желая сражаться против Наполеона. Еще мае 1811 г. русский посол в Берлине X. А. Ливен доносил, что многие прусские офицеры «выразили желание поступить на службу в нашу армию в случае войны с Францией» (Внешняя политика России… Серия 1. Т. 6. С. 115–116).

139

Дефиле ― узкий проход через естественный рубеж. Дефиле часто было единственным местом для прохождения войск через труднодоступную местность.

140

Здесь имеются в виду немецкие государства, через территории которых предстояло бы пройти экспедиции.

141

Подвижные магазейны (магазины) ― подвижные склады. Здесь по смыслу текста имеются в виду обозы с продовольствием.

142

Из-за отсутствия колесного обоза казаки, в отличие от регулярной конницы, в полном смысле являлись легкой кавалерией. Они, используя не регламентируемые в уставах приемы, представляли универсальный вид легких войск и славились большой подвижностью (проходили до 100 верст в день), высокой проходимостью по бездорожью, стремительностью внезапных атак. В 1812 г. «безлошадные» казаки были большой редкостью, так как в крайнем случае отбивали коней у противника.

143

Александр I еще в 1811 г. за нейтралитет или союз с Россией предлагал Австрии Дунайские княжества, но австрийское правительство разгадало достаточно прозрачное намерение столкнуть ее интересы с Турцией и Францией и отклонило русский демарш. Приближение войны с Наполеоном побудило русских дипломатов урезать свои требования к Турции и свести их лишь к присоединению Бессарабии и турецкому обязательству предоставления внутренней автономии Сербии. Дунайские княжества остались у Турции. (Внешняя политика России… Серия 1. Т. 6. С. 57, 413.)

144

Австро-французский союзнический договор, направленный против России, был подписан 14 марта 1812 г. (Шедивы Я. Меттерних против Наполеона. М., 1991. С. 151). Уже 7 апреля 1812 г. Александр I послал военному министру М. Б. Барклаю де Толли текст этого договора и потребовал скорректировать планы военных действий, чтобы австрийцы в начале войны не оказались позади левого фланга русских войск (Попов А. Н. Эпизоды из истории двенадцатого года… № 3. С. 343). Чуйкевичу во время составления документа было неизвестно о точной позиции Австрии в отношении войны между Францией и Россией.

145

Здесь Чуйкевич ошибается, так как венгры принадлежали к финноугорским народам и не могли считаться «одноплеменниками» с русскими.

146

Александра Павловна Романова (1783–1801) ― дочь императора Павла I. С 1799 г. до своей смерти была женой австрийского эрцгерцога Иосифа, венгерского палатина.

147

В России было несколько предложений использовать антигабсбургские настроения в Венгрии. От этих планов пришлось отказаться по стратегическим соображениям. Непосредственное участие Австрии в предстоящей войне с Россией ограничивалось 30-тысячным вспомогательным корпусом. Русская дипломатия получила заверения от австрийцев, что численность этого контингента не будет увеличена, поэтому было не в интересах России нагнетать русско-австрийские противоречия. Кроме того, бралась в расчет венгерская конституция, согласно которой Венгрия обязывалась выставлять свои войска лишь в случае оборонительной войны со стороны Австрии (Горяинов С. 1812. Документы Государственного и С[анкт]-Петербургского главного архивов. Ч. 2. СПб., 1912. С. 57–60).

148

Али-паша Янинский (1741–1822) ― правитель Албании, находившийся номинально в зависимости от Турции. Русская дипломатия со времен Екатерины II поддерживала с ним контакты, пытаясь использовать его как союзника в борьбе с Турцией, «подавая ему обнадеживания на независимость и на признание его королем епирским» (Из инструкции Александра I адмиралу П. В. Чичагову 9 апреля 1812 г. // Внешняя политика России… Т. 6. С. 363). Эпир ― древнее название Албании.

149

Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга (далее ― ЦГИА). Ф. 1409. Оп. 1. Д. 845. Л. 1–2.

150

Опубликовано: Эпоха 1812 года: Исследования. Источники. Историография. М., 2002. С. 218–219.

151

Опубликовано: Эпоха 1812 года: Исследования. Источники. Историография. М., 2002. С. 212–213.

152

Павел Евграфович Кромин (1787 ― после 1835) ― генерал-майор. В 1812 г. ― адъютант М. Б. Барклая де Толли. После оставления последним армии по ходатайству А. А. Закревского перешел на адъютантскую должность к Ф. В. Ростопчину.

153

Имеется в виду граф Ф. В. Ростопчин.

154

Так А. А. Закревский назвал М. И. Кутузова.

155

Ростопчин распространял в армии копию своего письма (составленного в язвительном тоне) к Кутузову, она ходила в рукописном виде и, по словам А. А. Шаховского, вредила «доверенности подчиненных к начальнику, от которого зависела судьба России» (Воспоминания князя А. А. Шаховского // Русский архив. 1886. № 11. С. 395–396).

156

Александр Александрович Поликарпов ― сосед А. А. Закревского по дому в Петербурге, камер-юнкер 5-го класса, чиновник канцелярии у принятия прошений на высочайшее имя.

157

Заседатель московского Совестного суда майор Николай Иванович Иванов.

158

Доктор Карл Андреевич Шнауберт (1779–1859), врач Ф. В. Ростопчина.

159

Василий Александрович Обрезков (1782–1834), в 1812 г. ― поручик (затем штаб-ротмистр) Кавалергардского полка, адъютант Ф. В. Ростопчина.

160

Попов ― чиновник при Ф. В. Ростопчине.

161

Михаил Васильевич Гудович ― капитан лейб-гвардии Драгунского полка.

162

Опубликовано: Эпоха 1812 года: Исследования. Источники. Историография. М., 2002. С. 214–215.

163

Петр Христианович Витгенштейн (1768–1843), князь, генерал-фельдмаршал, в 1813 г. ― генерал от кавалерии.

164

Фаддей Федорович Штейнгель (1762–1831), граф, генерал от инфантерии, в 1813 г. ― генерал-лейтенант, непосредственный начальник А. А. Бельгарда.

165

Опубликовано: Эпоха 1812 года: Исследования. Источники. Историография. М., 2002. С. 215–217.

166

РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 7062. Л. 706–714; ОПИ ГИМ. Ф. 160. Оп. 1. Д. 238. Л. 69–72; Военная галерея 1812 года. СПб., 1912. С. 43.

167

Для генерал-лейтенанта просимая сумма в 100 тысяч руб. не считалась чересчур большой, но обычно такие деньги русские военачальники просили на покрытие долгов.

168

Опубликовано: Металлы Евразии. 1998. № 1. С. 116–119.

169

Опубликовано: Матвей Иванович Платов. М., 2007.

170

Опубликовано: Родина. 1999. № 3. С. 50–54.

171

Опубликовано: Великие императоры Европы: Наполеон I и Александр I. М., 2000. С. 30–38.

172

Опубликовано: Наполеон и Лувр. Каталог выставки. М., 2010. С. 25–29.

173

Верещагин В. Наполеон I в России. 1812. Тверь, 1993. С. 187.

174

Сборник географических, топографических и статистических материалов по Азии. Вып. XXIII. СПб., 1886; Проект сухопутной экспедиции в Индию, предложенный императору Павлу Петровичу первым консулом Наполеоном Бонапарте. М., 1847.

175

В своих мемуарах шведский посол в России граф К. Б. Стединг писал: «Павел уже приказал собрать 50 000 казаков для этой экспедиции перед своей смертью» (Mémoires posthumes du feld-maréchal comte de Stedingk. T. II. Paris,1845. P. 7).

176

Судя по архивным документам, в поход отправились 40 донских полков: Атаманский ― тысячного состава, четыре полка генерал-майоров ― 6-сотенные, остальные ― 5-сотенные, а также один калмыцкий полк Асанова ― 5-сотенный (РГВИА. Ф. 26. Оп. 1/152. Д. 107. Л. 105, 275).

177

Внешняя политика России ХIХ и начала ХХ века… Т. 1. С. 11; РГВИА. Ф. 26. Оп. 1/152. Д. 107. Л. 273–274.

178

Correspondance de Frédéric-César de la Harpe et Alexandre I-er. T. II. Neuchâtel, 1979. P. 44–45.

179

Например, об этом оставили письменные свидетельства К. Меттерних и Ш.-М. Талейран (См.: Шедивы Я. Меттерних против Наполеона… С. 135, 139.). В данном случае необходимо отметить, что большинство государственных деятелей европейских держав (потенциальных союзников России ― Австрии, Пруссии, Швеции, Англии) скептически оценивали перед 1812 г. шансы Александра I на успех и были уверены, что после ряда поражений русские пойдут на заключение мира с Наполеоном.

180

«С этих пор, ― писал Н. К. Шильдер, ― при обстановке, созданной браком Наполеона, полный разрыв между тильзитскими друзьями становился только вопросом времени» (Шильдер Н. К. Император Александр I. Его жизнь и царствование: в 4 т. Т. 3. СПб., 1897. С. 14).

181

Цит. по кн.: Валлоттон А. Александр I. М., 1991. С. 149–150.

182

Ж. Тюлар, оценивая борьбу с Англией как краеугольный камень всей внешней политики Наполеона, считал, что «любое государство, не участвующее в континентальной блокаде, превращалось во врага: невозможно было сохранять нейтралитет в том противостоянии, которое Наполеон навязал “океанократам”». По его мнению: «Разрыв с Францией, к которому стремился русский царь, отвечал политическим и экономическим интересам России» (Тюлар Ж. Наполеон, или миф о «спасителе». М., 1996. С. 170, 316).

183

М. И. Кутузов: сборник документов… Т. IV. Ч. 2. М., 1955. С. 610.

184

Цит. по кн.: Savant J. Napoléon. Paris, 1974. P. 238.

185

Это признавал даже декабрист И. Д. Якушкин, оставивший в своих воспоминаниях следующую запись: «В 13-м году император Александр перестал быть царем русским и обратился в императора Европы. Подвигаясь вперед с оружием в руках и призывая каждого к свободе, он был прекрасен в Германии, но был еще прекраснее, когда мы пришли в 14-м году в Париж» (Якушкин И. Д. Мемуары. Статьи. Документы. Иркутск, 1993. С. 77–78).

186

А. О. Чубарьян считал, что «идеи равенства трансформировались в гегемонистские планы», а сам Наполеон силой оружия пытался «не только завоевать и покорить европейские страны и народы, но и “унифицировать” их» (См.: Чубарьян А. О. Европейская идея в истории. Проблемы войны и мира. М., 1987. С. 158).

187

См.: Русский Двор в конце ХVIII и начале ХIХ столетия: Из записок князя Адама Чарторыйского. 1795–1805. М., 2007. С. 146, 174, 195–196, 200.

188

Вандаль А. Наполеон и Александр I: Франко-русский союз во времена Первой империи. Т. 1–3. СПб., 1910–1913; Трачевский А. Франко-русский союз в эпоху Наполеона // Исторический вестник. 1891. № 6.

189

Татищев С. С. Мировой раздел: От Тильзита до Эрфурта (по неизданным источникам) // Русский вестник. 1890. № 3, 4; 1891. № 2, 9, 11, 12; он же. Из прошлого русской дипломатии: Исторические исследования и полемические статьи. СПб., 1890.

190

Манфред А. З. Наполеон Бонапарт. М., 1971.

191

См.: Абалихин Б. С., Дунаевский В. А. 1812 год на перекрестках мнений советских историков 1917–1987. М., 1990. С. 179; Шеин И. А. Война 1812 года в отечественной историографии. М., 2002. С. 147–149.

192

Соколов О. Аустерлиц. Наполеон, Россия и Европа 1799–1805 гг.: в 2 т. Т. 1. М., 2006. С. 78–79, 96, 127, 128, 131, 140.

193

Можно привести мнение одного из самых талантливых отечественных историков А. К. Дживелегова, который считал, что в России «господствующим классом было дворянство, держащее при дворе и в бюрократии свои передовые отряды», а русский деспотизм он называл «щитом обороняющегося феодального дворянства» (Дживелегов А. К. Александр I и Наполеон: Исторические очерки. М., 1915. С. 27, 29).

194

Предтеченский А. В. Отражение войн 1812–1814 гг. // Исторические записки. Т. 31. М., 1950. С. 227, 229.

195

Приведем точку зрения на это О. В. Соколова: «Общественное мнение России, за исключением, конечно, салонов, где господствовали эмигранты, не слишком переживало из-за усиления Франции» (Соколов О. Аустерлиц. Наполеон, Россия и Европа… Т. 1. С. 95). Вряд ли подобное утверждение соответствовало действительности.

196

А. В. Предтеченский писал, что только в первые годы ХIХ в. и только в либеральных кругах отношение к Наполеону было благожелательным и не враждебным: «Общий либеральный дух, царивший тогда в части дворянской общественности, накладывал свой отпечаток на отношение к Наполеону» (Предтеченский А. В. Отражение войн 1812–1814 гг. … С. 222). Положение это, правда, вскоре очень быстро изменилось даже у либеральной интеллигенции, особенно после расстрела герцога Энгиенского и дальнейших внешнеполитических шагов Н. Бонапарта.

197

См.: Казаков Н. И. Наполеон глазами его русских современников // Новая и новейшая история. 1970. № 3–4; Гросул В. Я. Общественные настроения в России во время Отечественной войны 1812 года и заграничных походов // Российская история. 2012. № 6. С. 117–128.

198

Регсдейл Х. Просвещенный абсолютизм и внешняя политика России в 1762–1815 гг. // Отечественная история. 2001. № 3. С. 13–15, 23. Автор, правда, оговорился, что этот вывод он сделал на основании изучения документов дипломатических ведомств Сардинии, Неаполя, Швеции, Дании, Пруссии, т. к. он в свое время не получил доступа к российским архивам.

199

Цит. по: Шебунин А. Из истории дворянских настроений 20-х годов ХIХ века // Борьба классов. 1924. № 1–2. С. 51.

200

Карамзин Н. М. Соч.: в 2-х т. Т. 2. Л., 1984. С. 221.

201

Вандаль А. Наполеон и Александр I… Т. 1. С. 1.

202

См.: Ливен Д. Россия и наполеоновские войны: Первые мысли новичка // Русский сборник: Исследования по истории России. Т. IV. М., 2007. С. 35.

203

Крейе Э. Э. Политика Меттерниха: Германия в противоборстве с Наполеоном 1799–1814. М., 2002. С. 86.

204

Вяземский П. А. Полное собрание сочинений: в 12 т. Т. 7. СПб., 1882. С. 442–443.

205

Дегоев В. В. Внешняя политика России и международные системы: 1700–1918 гг. М., 2004. С. 136. Подобные мысли можно найти и в монографии Ч. Д. Исдейла, см.: Исдейл Ч. Д. Наполеоновские войны. Ростов н/Д, 1997. С. 50–51.

206

Correspondance de Frédéric-César de la Harpe et Alexandre I-er. T. II. Neuchâtel, 1979. P. 44–45.

207

С. А. Тучков следующим образом охарактеризовал систему военного управления: «При Александре двор его сделался почти совсем похож на солдатскую казарму. Ординарцы, посыльные, ефрейторы, одетые для образца разных войск, солдаты, с которыми проводил несколько часов, делая заметки мелом своей рукой на мундирах и исподних платьях, ― наполняли его кабинет вместе с щетками для усов, сапог, дощечками для чищения пуговиц и другими подобными мелочами» (Записки Сергея Алексеевича Тучкова 1766–1808. М., 2011. С. 350).

208

Внешняя политика России ХIХ и начала ХХ века. Т. III. С. 755, 758.

209

Соловьев С. Император Александр Первый. Политика ― дипломатия. СПб., 1877. С. 149.

210

Искюль С. Н. Внешняя политика Россия и Германские государства (1801–1812). М., 2007. С. 131, 145. В инструкциях уполномоченным вести переговоры в Тильзите Александр I очень четко указал: «Вопрос, интересующий меня превыше всего, ― это восстановление короля прусского в его владениях» (Внешняя политика России ХIХ и начала ХХ века. Т. III. С. 756).

211

См.: Внешняя политика России ХIХ и начала ХХ века. Т. III. С. 632, 638.

212

См.: Ливен Д. Указ соч. С. 36, 56.

213

«Бездымной» эту войну назвал известный русский историк Н. Ф. Дубровин. См.: Дубровин Н. Ф. Русская жизнь в начале ХIХ в. // Русская старина. 1901. № 9. С. 449–450.

214

Пресняков А. Е. Александр I. Петербург, 1924. С. 118.

215

Опубликовано: II этап Отечественной войны 1812 года: Проблемы изучения. Источники. Памятники. Малоярославец, 1997. С. 9–15.

216

Подробнее о противоборстве русской и французской разведок см.: Безотосный В. М. Разведка Наполеона в России перед 1812 г. // Вопросы истории. 1982. № 10.

217

Отечественная война 1812 года. Материалы ВУА. Отд. I. Т. 2. СПб., 1901. С. 296–299; РГВИА. Ф. ВУА. Д. 326. Ч. 1. Л. 153–156 об.; Д. 496. Л. 6868 об., 198–199 об.; Ф. 474. Д. 8. Л. 33.

218

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 496. Л. 68–68 об., 198–199 об.

219

Margueron L. Campagne de Russie. T. 2. Paris, s/a. P. 7–10; Отечественная война 1812 года. Материалы ВУА. Отд. 2. Т. 1. СПб., 1903. С. 166, 193.

220

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 496. Л. 198.

221

Там же. Л. 198 об.

222

Там же; ОР РНБ. Ф. 152. Оп. 1. Д. 248. Л. 47.

223

Записки Якова Ивановича де Санглена // Русская старина. 1883. № 3. С. 542; РГВИА. Ф. 474. Д. 10. Л. 1–50; Д. 16. Л. 8, 23 об.; ОР РНБ. Ф. 152. Оп. 1. Д. 239. Л. 4–13; Д. 248. Л. 48.

224

Записки Якова Ивановича де Санглена // Русская старина. 1883. № 3. С. 544; РГВИА. Ф. 474. Д. 8. Л. 17, 50–51 об.; Д. 10. Л. 9; Д. 16. Л. 23 об.; ОР РНБ. Ф. 152. Оп. 1. Д. 248. Л. 3–5, 48.

225

РГВИА. Ф. 25. Оп. 160. Св. 124. Д. 72. Л. 1–1 об.; СВ. 239. Д. 44. Л. 1919 об.; Ф. ВУА. Д. 496. Л. 69, 99; ОР РНБ. F IV. Д. 828. Л. 2 об., 5 об., 11; Ф. 152. Оп. 1. Д. 244. Л. 2–9.

226

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 496. Л. 69 об.; Ф. 474. Д. 8. Л. 50; Д. 10. Л. 9; Д. 16. Л. 15; Ф. 103. Оп. 208а. Св. 120. Д. 11. Л. 6–7 об.; Св. 136. Д. 19. Л. 90; ОР РНБ. Ф. 152. Оп. 1. Д. 248. Л. 33–34, 46–48.

227

Handelsman M. Instrukcje I depesze rezydentȯw francuskich w Warszawie. T. 1. Warszawa, 1914. S. 267; Отечественная война 1812 года. Материалы ВУА. Отд. I. Т. 4. СПб., 1903. С. 255; РГВИА. Ф. ВУА. Д. 435. Л. 33–33 об., 195–196; Ф, 474. Д. 8. Л. 27; Ф. 103. Оп. 4/210. Св. 20. Д. 122. Л. 9–9 об.; Ф. 152. Оп. 1. Д. 248. Л. 33–34.

228

Fain. A.-J.-F. Manuscrit de mil huit cent douze. Paris, 1827. P. 59; Ernouf. Maret, duc de Bassano. Paris, 1878. P. 369.

229

См. текст инструкции: Шильдер Н. К. Император Александр I… Т. 3. СПб., 1905. С. 374; Попов А. Н. Эпизоды из истории двенадцатого года… № 3. С. 351–352; Chuquet A. Etudes d᾽histoire. Serie 5. Paris, 1912. P. 22–23; ОР РНБ. Ф. 859. Картон 7. Брульон № 6. Л. 76.

230

Попов А. Н. Эпизоды из истории двенадцатого года… № 3. С. 351.

231

Chuquet A. Op. cit. P. 22; Военский К. Приезд генерал-адъютанта Наполеона I графа Нарбонна в Вильну в мае 1812 года // Русская старина. 1907. № 8. С. 220–221.

232

Там же. С. 224–235; РГВИА. Ф. 29. Оп. 153а. Св. 26. Ч. 6. Д. 14.

233

Chuquet A. Op. cit. P. 22; Записки Якова Ивановича де Санглена. С. 544; ОР РНБ. F IV. Д. 828. Л. 5; ИРЛИ. Ф. 265. Оп. 2. Д. 2499. Д. 30–31.

234

Военский К. Приезд генерал-адъютанта Наполеона I графа Нарбонна… С. 231–233; Chuquet A. Op. cit. P. 21; РГВИА. Ф. ВУА. Д. 496. Л. 69, 199; Ф. 474. Д. 16. Д. 24.

235

Подробнее о разработке военных планов Наполеона перед началом кампании 1812 г. см.: Бонналь А. Виленская операция. СПб., 1909.

236

См.: Коленкур А. Мемуары: Поход Наполеона в Россию. М., 1943. С. 85–86.

237

РГВИА. Ф. 474. Д. 11. Л. 20 об ― 21.

238

РГВИА. Ф. 474. Д. 16. Л. 24; Ф. ВУА. Д. 433. Л. 5–7.

239

Опубликовано: II этап Отечественной войны 1812 года. Проблемы изучения. Источники. Памятники. Малоярославец, 1997. С. 15–18.

240

Опубликовано на французском языке: L’organisation de l’armée russe (1810–1812) // Napoléon Bonaparte. Correspondance générale. T. 12 (La campagne de Russie. 1812). Paris, 2012. P. 1377–1388.

241

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 17914.

242

Симанский П. «Два наставления» // Русский инвалид. 1912. № 176; Военный сборник. 1902. № 7. С. 238–244.

243

Это сочинение написано, видимо, в 1811 г., т. к. так как автор ведет отсчет от 1792 г.

244

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 17915. Л. 7.

245

Там же. Д. 17916.

246

Там же. Д. 17917.

247

К этим документам можно добавить и сведения, поступающие от русской разведки из-за границы.

248

Отечественная война 1812 года. Материалы ВУА. Т.1. Ч. П. С. 7; РГВИА. Ф. 12. Оп. 11. Д. 4560. Л. 3.

249

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 421. Л. 9–8 об.

250

РГВИА. Ф. 492. Д. 189. Л. 6–12; Ф. ВУА. Д. 429. Л. 119–I28; Д. 16847. Л. 3–3 об; см. также схему № 2.

251

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 429. Л. 37–45; Ф. 12. Оп. 4/63. Д. 758. Л. 2–6; Д. 759. Л. 23 об. – 28.

252

При Барклае была сформирована 27-я пехотная дивизия, а всего число дивизий в полевой армии было 29.

253

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 16847. Л. 4–8.

254

Отечественная война 1812 года. Материалы ВУА. Т. I. Ч. I. СПб., 1900. С. 80.

255

Такой вывод сделан на основании потерь за 1812 г. Кексгольского мушкетерского полка. См.: Военно-исторический вестник. 1912. Кн. IV. С. 39, 46–47.

256

Внешняя политика России. Т. VII. М.,1970. С. 293.

257

Труды ИРВИО. Т. VI. Кн. 2. СПб., 1912. С. 69.

258

Отечественная война 1812 года. Материалы ВУА. Т. I. Ч. 1. С. 53–54.

259

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 429. Л. 95–96.

260

Военный сборник. 1902. № 7. С. 244.

261

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 17944. Пункт третий.

262

Там же. Д. 429. Л. 50–52, 56–58, 61–63, 65–66, 73–76, 79–80, 85, 91–97, 105–107, 110 об., 129–130, 132–135, 136–137, 139–140, 154–155 об., 181–161 об.

263

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 429. Л. 77–78 об.

264

Там же. Ф. 25. Оп. 160. Св. 215. Д. 9. Л. 14–18; Д. 28. Л. 2.

265

Отечественная война 1812 года. Материалы ВУА. Т. I. Ч. 1. С. 90.

266

Там же. С. 91.

267

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 429. Л. 58–58 об.; Ф. 103. Оп. 208 в. Св. 55. Д. 5/44. Л. 31.

268

Воинский устав о пехотной службе. СПб., 1812 (Отд. «О ротном учении»). С. 198.

269

РГВИА. Ф. ВУА Д. 429. Л. 103 об.

270

Там же. Л. 132–134.

271

ПСЗ. Т. 32. № 24971, 24975.

272

Филатов Д. В. Полевое управление войск. СПб., 1912. С. 45.

273

Учреждение для управления большой действующей армии. СПб., 1812. § I. С. 3.

274

Записки, мнения и переписка адмирала А. С. Шишкова: в 2 т. Т. 1. Берлин, 1870. С. 125.

275

В приказе говорилось: «…приспело время предводимым самим монархом твердо противостать дерзости и насилиям». См.: Столетие Военного министерства… Т. III. Отд. 4. СПб., 1907. С. 139.

276

Записки, мнения и переписка адмирала А. С. Шишкова. Т. 1. С. 143.

277

Подробно см.: Воронов П. Кто управлял русскими войсками в июне 1812 года, после переправы армии Наполеона через Неман // Русcкая старина. 1912. Т. 151. № 7. С. 145–163.

278

Опубликовано: Родина. 2012. № 6. С. 4–8.

279

Карамзин Н. М. Соч.: в 2-х т. Т. 2. Л.,1984. С. 221.

280

О том, что русские дворяне боялись Наполеона «как носителя идеи свободы и прежде всего крестьянской свободы», писал А. В. Предтеченский, а это, в свою очередь, способствовало тесному единению сословия дворян вокруг трона (Предтеченский А. В. Отражение войн 1812–1814 гг. … С. 227, 229).

281

Англофильские настроения в российском общество того времени, особенно в среде аристократии, проследил А. В. Предтеченский. И он пришел к выводу: «В период наполеоновских войн до Тильзитского мира английское влияние достигает своего апогея» (Предтеченский А. В. Англомания // Анатолий Васильевич Предтеченский: Из творческого наследия. СПб., 1999. С. 44). Аристократы-англофилы получили тогда в русском обществе клички «англоруссов» и «торристов», по аналогии с консервативной партией в Великобритании.

282

См.: Безотосный В. М. Борьба генеральских группировок в русской армии эпохи 1812 года // Эпоха 1812 года. Исследования. Источники. Историография. М., 2002. С. 16–22.

283

П. Г. Дивов именовал ее «лифляндской партией при дворе, в челе которой была обер-гофмейстерина графиня Ливен, действующая чрез внушения, чинимые ею матери императора» (Повествование о царствовании императора Александра I, для него одного писанное // Русская старина. 1899. № 10. С. 88). Историк С. С. Татищев полагал, что «Будберг и Ливен считались глазами “немецкой шайки”, со времени возвращения Александра из Аустерлицкого похода и сближения его с Пруссией, получившей при дворе большой вес и значение» (Татищев С. С. Мировой раздел: От Тильзита до Эрфурта // Русский вестник. 1891. № 12. С. 11).

284

К ней относили немногочисленный кружок братьев графов Румянцевых, князя А. Б. Куракина и М. М. Сперанского, хотя сторонников Франции или Наполеона среди них найти было нельзя, скорее их можно было назвать сторонниками мирного развития событий в отношениях с Францией.

285

Подобные бездоказательные обвинения и подозрения выдвигались против многих сановников и их беспочвенность была очевидной даже для властей. Примечательно, что принадлежность к иллюминатству некоторые горячие головы приписывали не только Н. М. Карамзину, но даже самому главному «обличителю» ― Ф. В. Ростопчину (См.: Пыпин А. Н. Общественное движение в России при Александре I. С. 309).

286

Н. И. Казаков в своей работе привел интересную подборку мнений и отзывов (в основном отрицательных) представителей русского общества того времени о французском императоре и проводимой им политики. См.: Казаков Н. И. Наполеон глазами его русских современников…

287

Соколов О. Аустерлиц. Наполеон, Россия и Европа… Т. 1. С. 75–76.

288

В Петербурге до 1807 г. одним из лидеров роялистов называли неаполитанского посланника герцога А. М. Серра-Каприола. По свидетельствам современников: «Его дом не переставал быть центром постоянной оппозиции против императора французов» и являлся «своего рода петербургским штабом роялистов» (Степанов М. [Шебунин А. Н.] Жозеф де Местр в России // Литературное наследство. М.,1937. С. 588, 590).

289

В 1812 г. в составе русской армии воевали, по крайней мере, одиннадцать генералов, бывших подданных французского короля и подпадавших под определение роялистов (См.: Безотосный В. М. Российские генералы французского происхождения в 1812–1815 гг. // Калужская губерния на II этапе Отечественной войны 1812 года: Проблемы изучения. Персоналии. Памятники. Малоярославец, 1998. C. 13–16).

290

Тартаковский А. Г. Военная публицистика 1812 года. М., 1967. С. 7.

291

Греч Н. И. Записки о моей жизни. М., 1990. С. 212.

292

Военно-статистический сборник. Вып. IV. (Россия). Отд. 1. СПб., 1871. С. 50; Колокольников П. Н. Хозяйство России после войны 1812 года // Отечественная война и русское общество. Т. VII. М., 1912. C. 115; Кабузан В. М. Народонаселение России в ХVIII ― первой половине ХIХ в. (по материалам ревизий). М., 1963. С. 164.

293

См. энциклопедию: Отечественная война 1812 года. М., 2004. С. 522. К примеру, укажем, что авторы труда «Столетие Военного министерства» на разных страницах одного тома (Столетие Военного министерства / Исторический очерк комплектования войск в царствование императора Александра I. Т. IV. Ч. 1. Кн. 1. С. 72, 134) давали разную численность ополчения в 1812 г.: 310 535 и 280 951 человек.

294

Журавский Д. П. Указ. соч. С. 184.

295

Столетие Военного министерства / Исторический очерк комплектования войск в царствование императора Александра I. Т. IV. Ч. 1. Кн. 1. С. 132.

296

Керсновский А. А. История Русской армии: в 4 т. Т. 1. М., 1999. С. 204–205.

297

Внешняя политика России ХIХ и начала ХХ века. Серия I. Т. VII. М., 1970. С. 292–293.

298

Греч Н. И. Записки. С. 211.

299

Глинка Ф. Письма русского офицера. М., 1987. С. 273.

300

Опубликовано: Эпоха 1812 года: Исследования. Источники. Историография. Вып. VI. М., 2007. С. 109–127.

301

[Бутурлин Д.] Был ли у нас план военных действий в 1812 году? // Военный сборник. 1902. № 2.

302

См. подробнее: Безотосный В. М. Разведка и планы сторон в 1812 году. М., 2005. С. 28–31. Укажем также недавно вышедшую последнюю статью на эту тему: Монахов А. Л. Система оборонительной войны, дотоле неизвестная // Вестник Музея-панорамы «Бородинская битва». Вып. II. М., 2005. С. 31–40.

303

Иногда назывались «Военные известия», «Известия из армии», «Известия об армии», «Известия Главной армии», а дословный перевод с французского языка ― «Официальные известия из армии» («Nouvelles officielles de l’armée»).

304

Тартаковский А. Г. Военная публицистика… С. 10.

305

Листовки Отечественной войны 1812 года. М., 1962. С. 147.

306

Тартаковский А. Г. Военная публицистика… С. 55–56. Цензурная политика над всей печатной продукцией с 1811 г. курировалась Министерством полиции.

307

Рига и рижский отряд в октябре ― декабре 1812 г. // Военный сборник. 1906. № 1. С. 39.

308

Автобиографические заметки графа Аракчеева // Русский архив. 1866. Ст. 925–926.

309

См. опубликованный нами текст аналитической записки одного из руководителей разведки П. А. Чуйкевича в апреле 1812 г. в кн.: Российский архив: История Отечества в свидетельствах и док. XVIII–XX вв. Вып. VII. М., 1996. С. 41–57. Здесь также уместно привести выдержки из дневника офицера Свиты по квартирмейстерской части Н. Д. Дурново, сделанные им в Вильно. Они не только прекрасно иллюстрируют царившие настроения, но и дают возможность понять степень информированности русских штабных офицеров. Запись от 9 июня 1812 г.: «Говорят об отступлении к Свенцянам и переводе туда Главной квартиры». Запись от 12 июня 1812 г.: «Весь день разговоры о французах, из этого больше не делают тайны. Утверждают, что они скоро переправятся через Неман у Ковно». Запись от 13 июня 1812 г.: «Я был еще в постели, когда Александр Муравьев пришел мне объявить, что французы перешли через нашу границу в количестве пятисот тысяч человек» (1812 год…Военные дневники. М., 1990. С. 76–77). А. Н. Муравьев, если верить его мемуарам, в ночь с 12 на 13 июня находился на знаменитом балу в Закрете, где и узнал о переправе французов. «День 13[-го], ― вспоминал он, ― был употреблен на приготовление к отступлению» (Муравьев А. Н. Сочинения и письма. Иркутск, 1986. С. 91). По мнению С. Г. Волконского, известие о переправе на балу «осталось тайной нескольких лиц, облеченных доверием царя», лишь «рано утром на другой день получено всеми в Главной квартире приказание о выступе оной из Вильны…» (Волконский С. Г. Записки. Иркутск, 1991. С. 192).

310

Прибавление к Санктпетербургским ведомостям № 50 в пятницу июня 21-го 1812 года. Хочу поблагодарить кандидата исторических наук А. И. Сапожникова, любезно предоставившего мне возможность сделать копии «Прибавлений к Санктпетербургским ведомостям» № 50–90.

311

См. подробнее: Безотосный В. М. Разведка и планы сторон в 1812 году. С. 85–108.

312

Прибавление к Санктпетербургским ведомостям № 51 во вторник июня 25-го дня 1812 года; Прибавление 2-е к Санктпетербургским ведомостям № 51 во вторник июня 25-го дня 1812 года.

313

Прибавление к Санктпетербургским ведомостям № 52 в пятницу июня 28-го дня 1812 года.

314

Письма Императора Александра I адмиралу Чичагову // Военно-исторический сборник. 1912. № 3. С. 199–200, 204.

315

Отечественная война 1812 года. Т. ХVIII. СПб.,1911. С. 275–276.

316

Приказы по 1-й Западной армии // Российский архив. Вып. VII. С. 98.

317

Так Барклай в письме 14 июня к Александру I, торопившего его с отходом от Вильно, писал: «Не хочу отступать, покуда достоверно не узнаю о намерениях Наполеона. Не видя пред собою превосходного неприятеля, не почитаю нужным отходить назад» (Цит. по кн.: Михайловский-Данилевский А. И. Описание Отечественной войны 1812 года. Ч. I. СПб.,1839. С. 180). Как видно из письма Барклая к П. И. Багратиону от 12 июня, он не исключал возможности дать сражение под Вильно или Свенцянами: «Если 1-й армии не можно будет дать выгодного сражения пред Вильною, … она будет сосредоточена около Свенцян, где быть может и дано будет сражение. Впрочем, если обстоятельства дозволят, то 1-я армия от Свенцян и сама пойдет вперед атаковать неприятеля» (Генерал Багратион. Сборник документов и материалов. М., 1945. С. 161).

318

Пугачев В. В. К вопросу о первоначальном плане войны 1812 года // 1812 год. К стопядесятилетию Отечественной войны. М., 1962. С. 44–45.

319

Прибавление к Санктпетербургским ведомостям № 53 во вторник июля 2-го дня 1812 года.

320

Приказы по 1-й Западной армии // Российский архив. Вып. VII. С. 108–109.

321

Русская старина. 1912. № 6. С. 610.

322

Дубровин Н. Ф. Письма главнейших деятелей в царствование императора Александра I (1807–1818). СПб., 1883. С. 60–61.

323

Дубровин Н. Ф. Отечественная война в письмах современников (18121815 гг.). СПб., 1882. С. 37–38.

324

Прибавление к Санктпетербургским ведомостям № 54 в пятницу июля 5-го дня 1812 года. Очень интересна запись в дневнике адъютанта князя П. М. Волконского Н. Д. Дурново, сделанная им 27 июня 1812 г.: «Не было никаких известий о движении неприятеля. Одни предполагают, что он направился на Ригу, другие ― на Минск, я придерживаюсь последнего мнения» (1812 год… Военные дневники. С. 81).

325

2-е Прибавление к Санктпетербургским ведомостям № 54. Весьма любопытен вывод, который был сделан И. П. Оденталем на основе помещенной в Прибавление реляции: «Она должна нас приготовить к важным известиям, которые весьма скоро нас обрадуют. Французы с своими ненадежными союзниками кидаются в разные стороны, чтоб открыть где-нибудь удачное для себя дело. Видят, что везде ожидает их штык или пика ― они с артиллериею не отваживаются на решительную битву. Как же решатся атаковать нас в ретрашиментах? Нет! Их храбрование кончилось. Все готово. Мы на них наступаем. Гоним, бьем их. Ежели они вздумают приостановиться, так тем скорее совершится истребление их сил… О россы! Победа вам принадлежит, но без повиновения и она не может иметь плодов. Положитесь на предусмотрительность ваших начальников! Они знают, для чего медлют доставить вам случай увенчать себя лаврами» (Русская старина. 1912. № 6. С. 136–137).

326

Прибавление к Санктпетербургским ведомостям № 55 во вторник июля 9-го дня 1812 года.

327

Прибавление к Санктпетербургским ведомостям № 56 в пятницу июля 12-го дня 1812 года.

328

Прибавление к Санктпетербургским ведомостям № 57 во вторник июля 16-го дня 1812 года.

329

Прибавление к Санктпетербургским ведомостям № 59 во вторник июля 16-го дня 1812 года; I-е Прибавление к Санктпетербургским ведомостям № 60 в пятницу июля 26-го дня 1812 года; II-е Прибавление к Санкт-петербургским ведомостям № 61 во вторник июля 30-го дня 1812 года.

330

II-е Прибавление к Санктпетербургским ведомостям № 60 в пятницу июля 26-го дня 1812 года; I-е Прибавление к Санктпетербургским ведомостям № 61 во вторник июля 30-го дня 1812 года.

331

Русская старина. 1912. № 6. С. 140–141.

332

Вестник Европы. 1874. Т. 4. С. 587.

333

Атеней. 1858. Ч. III. С. 485.

334

Русская старина. 1912. № 8. С. 165.

335

Приказы по 1-й Западной армии // Российский архив. Вып. VII. С. 116–117.

336

Там же. С. 120.

337

Прибавление к Санктпетербургским ведомостям № 63 во вторник августа 6-го дня 1812 года.

338

Прибавление к Санктпетербургским ведомостям № 70 в пятницу августа 30-го дня 1812 года.

339

Переписка императора Александра I и Барклая де Толли в Отечественную войну после оставления государем армии // Военный сборник. 1903. № 11. С. 242–243.

340

Там же. С. 246.

341

Дубровин Н. Ф. Отечественная война в письмах современников (18121815 гг.). С. 98.

342

Письма императора Александра I адмиралу Чичагову // Военно-исторический сборник. 1912. № 3. С. 210–211.

343

Например, см.: Соколов О. Погоня за миражом: Политическая обстановка и план Наполеона накануне войны // Родина. 1992. № 6–7. С. 18–21; он же. Битва двух империй 1805–1812. М. ― СПб., 2012. С. 716–719.

344

В мае 1812 года // Русская старина. 1912. № 5. С. 434.

345

Цит. по кн.: Богданович М. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. T. I. С. 46.

346

Исторические мемуары об императоре Александре и его дворе графини Софии Шуазель-Гуфье, урожденной графини Фитценгауз, бывшей фрейлины при Российском дворе. М., 2007. С. 65.

347

Замечания А. С. Шишкова на проект манифеста о причинах и начале войны 1812 года // Харкевич В. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Вильна, 1903. Вып. 2. C. 38.

348

Отечественная война 1812 года. Материалы Военно-ученого архива. Отд. I. Т. ХI. СПб., 1909. С. 1–3.

349

Попов А. Н. Эпизоды из истории двенадцатого года // Русский архив. 1892. № 3. С. 343; Михайловский-Данилевский А. И. Описание Отечественной войны 1812 года. Ч. 1. СПб., 1839. С. 88–89.

350

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 3501. Л. 28–30, 36 об; Отечественная война 1812 года. Материалы Военно-ученого архива. Отд. I. Т. ХII. СПб., 1909. С. 188; Безотосный В. М. Приказы по 1-й Западной армии // Российский архив. М., 1996. Вып. VII. С. 65–72.

351

Из памятных записок графа Павла Христофоровича Граббе. М., 1873. С. 6–7.

352

О деятельности разведок подр. см.: Безотосный В. М. Разведка и планы сторон в 1812 году. М., 2005.

353

Подробнее см.: Бонналь. Виленская операция. СПб., 1909; Безотосный В. М. Россия в наполеоновских войнах 1805–1815 гг. М., 2014. С. 248–251.

354

Собрание Высочайших манифестов, грамот, указов, рескриптов, приказов войскам и разных извещений, последовавших в течение 1812, 1813, 1814, 1815 и 1816 годов. СПб., 1816. С. 1.

355

Там же. С. 9; ПСЗРИ. Собр. 1-е. Т. XXXII. № 25141.

356

Histoire de l’ambassade dans le grand duché de Varsovie en 1812, par m. de Pradt. Paris, 1817. P. 215; Дубровин Н. Отечественная война в письмах современников (1812–1815 гг.). СПб., 1882. С. 419; Потоцкая А. Мемуары. М., 2005. С. 218.

357

Цит. по кн.: Великие императоры Европы: Наполеон I и Александр I. М., 2000. С. 194.

358

Внешняя политика России ХIХ и начала ХХ века. Серия I. М., 1962. Т. VI. С. 442.

359

Шильдер Н. К.. Император Александр Первый. Его жизнь и царствование. Т. III. С. 85; Богданович М. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. T. I. С. 131–132). Правда, до начала открытия военных действий Александр I не раз предлагал сесть за стол переговоров, об этом свидетельствует и его письмо к Наполеону, написанное 11 июня 1812 г., но не отправленное по назначению в связи с началом войны (См.: Шильдер Н. К. Указ. соч. Т. III. С. 82).

360

См. подробнее: Безотосный В. М. Эпизод из истории русской разведки // II этап Отечественной войны 1812 года. Проблемы изучения. Источники. Памятники. Малоярославец, 1997; Тартаковский А. Г. «Бюллетень» М. Ф. Орлова о поездке во французскую армию в начале войны 1812 г. // Археографический ежегодник за 1961 г. М., 1962.

361

Николай Михайлович, великий князь. Император Александр I. М., 1999. С. 262.

362

Император Александр Павлович в действующей армии в начале Отечественной войны и возращение его через Москву в Петербург // Русская старина. 1912. № 6. С. 371; Попов А. Н. Эпизоды из истории двенадцатого года // Русский архив. 1882. С. 371; Рэй М. П. Страшная трагедия: Новый взгляд на 1812 год. М., 2015. С. 69.

363

Де Санглен Я. И. Записки 1793–1831. М., 2016. С. 164.

364

Де Местр. Ж. Петербургские письма 1803–1817. СПб., 1995. С. 208.

365

Исторические мемуары об императоре Александре и его дворе графини Софии Шуазель-Гуфье, урожденной графини Фитценгауз, бывшей фрейлины при Российском дворе. С. 58.

366

Например, А. Трачевский прямо считал, что эти все шаги делались лишь с тем, чтобы «Европе было известно, что не мы начинаем войну» (Трачевский А. Новая история. Т. II. СПб.,1908. С. 364).

367

Прибавление к Санктпетербургским ведомостям № 50 в пятницу июня 21-го 1812 года.

368

Опубликовано: Барклая помнит вся Россия. Калининград, 2019. С. 11–30.

369

Архив князя Воронцова. Т. 23. М., 1882. С. 145.

370

См. подробнее: Безотосный В. М. Материалы П. А. Чуйкевича // События Отечественной войны 1812 года на территории Калужской губернии. Малоярославец, 1995. С. 14–15.

371

Переписка императора Александра I и Барклая де Толли в Отечественную войну после оставления государем армии // Военный сборник. 1904. № 1. С. 234–236.

372

Донское казачество в Отечественной войне 1812 г. и заграничных походах русской армии 1813–1814 гг. Ростов-на-Дону, 2012. С. 52–53.

373

Клаузевиц К. 1812 год. М., 1937. С. 30–31. Он также писал про Фуля: «Ему приписывалось гораздо более значительное влияние на события, чем это вообще возможно для личности, обладавшей такими качествами… Император понимал, что при таком положении на Фуля можно смотреть лишь как на отвлеченный ум и что ему нельзя поручить никакой активной роли» (Там же. С. 28–29).

374

Это подтверждается и мнением Ф. В. Ростопчина: «Так как московское общество очень склонно к подозрительности и щедро на эпитеты, то бедный Фуль был первым, которого объявили предателем» (Тысяча восемьсот двенадцатый год в записках графа Ф. В. Ростопчина // Отечественная война 1812 года в воспоминаниях современников. М., 2008. С. 41).

375

Как писал А. А. Закревский: «Проклятого Фуля надо повесить, расстрелять и истиранить, яко вредного человека нашему государству» (Архив князя Воронцова. Т. 37. М., 1891. С. 229).

376

Де Местр Ж. Петербургские письма 1803–1817. СПб., 1995. С. 211.

377

См.: Попов А. Н. Эпизоды из истории двенадцатого года // Русский архив. 1892. № 4. С. 437, 440.

378

См.: Соколов О. В. План Фуля (по первоисточнику) // 1812 год. Люди и события великой эпохи. М., 2013. С. 300–309.

379

Можно засвидетельствовать мнение Барклая в первые недели войны, высказанное им в Свянцанах 19 июня (1 июля) 1812 г. в письме жене: «Хотя мы и уступили противнику значительные территории, нам удалось предотвратить осуществление его главного замысла: окружить и разгромить наши корпуса поодиночке» (Письма генерал-фельдмаршала князя Барклая де Толли 1812–1815 гг. // Эпоха 1812 года: Исследования. Источники. Историография. Т. XI. М., 2013. С. 232).

380

Записки генерала В. И. Левенштерна // Русская старина. 1900. № 11. С. 351.

381

Письма генерал-фельдмаршала князя Барклая де Толли 1812–1815 гг. // Эпоха 1812 года: Исследования. Источники. Историография. Т. XI. С. 233.

382

Тартаковский А. Г. Неразгаданный Барклай: Легенды и быль 1812 года. М., 1996. С. 42–136.

383

Как отголосок этих настроений приведем в пример мнение, изложенное в мемуарах А. П. Ермоловым: «Барклая де Толли долго невидная служба покоряла общему порядку постепенного возвышения и, стесняя надежды, стесняла честолюбие; сознание непосредственных способностей не внушало доверия к самому себе, доверия, могущего открыть пути, от обыкновенного порядка не зависящие» (Записки Алексея Петровича Ермолова. М., 1963. С. 65–66).

384

Из записок старого офицера (К. Мартенса) // Русская старина. 1902. № 1. С. 96–97.

385

Фонвизин М. А. Сочинения и письма. Т. 2. Иркутск, 1982. С. 161.

386

См. подробнее: Безотосный В. М. Национальный состав российского генералитета 1812 года // Вопросы истории. 1999. № 7. С. 60–71.

387

Целорунго Д. Г. Офицерский корпус русской армии эпохи 1812 года по формулярным спискам. Дис. канд. ист. наук. М., 1996. С. 248; он же. Военная карьера офицеров русской армии 1812 года ― выходцев из различных регионов России и стран зарубежья // 185 лет Отечественной войне 1812 года. Саратов, 1997. С. 101–109.

388

В историографии еще полностью не исследованы вопросы о составе, деятельности и идеологии данной группы, не устоялось и ее название как термин. Например, В. В. Пугачев считал, что «русская» партия сложилась лишь после окончания наполеоновских войн и возглавлял ее П. М. Волконский (Пугачев В. В. Денис Давыдов и декабристы // Труды музея истории и реконструкции Москвы. Вып. VIII. М., 1963. С. 111). В монографии А. Г. Тартаковского, в которой едва ли не впервые разбираются генеральские распри первого периода войны, эта группировка названа «партией» Багратиона (Тартаковский А. Г. Неразгаданный Барклай: Легенды и быль 1812 года. С. 83). См. подробнее: Безотосный В. М. Российский титулованный генералитет в 1812–1815 годах // От Москвы до Парижа (1812–1814 гг.). Малоярославец, 1998. С. 9–45. Современный исследователь А. Ю. Минаков в состав «русской партии» 1812 г. причислил всех известных консерваторов: А. С. Шишкова, Ф. В. Ростопчина, А. А. Аракчеева, Н. М. Карамзина, С. М. Глинку, но деятельность каждого из них рассмотрел по отдельности (См.: Минаков А. Ю. Русский консерватизм в первой четверти ХIХ века. Воронеж, 2011. С. 178).

389

См.: Волкова Н. Принц ― человек долга и чести… // Тверская старина. 2014–2015. № 35. С. 17; Киселев С. Три жизни Екатерины Павловны: великой княгини Романовой (Санкт-Петербург); «Тверской полубогини» ― принцессы Ольденбургской (Тверь); королевы Вюртембергской (Штутгарт) // Тверская старина. 2014–2015. № 35. С. 28–32.

390

Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 года, собранные и изданные П. И. Щукиным. Ч. VIII. М., 1904. С. 167.

391

«Эти убеждения Ермолова, ― писал штабной офицер А. Н. Муравьев, ― скоро перешли в понятия всех почти русских генералов и лучших офицеров и коснулись даже простого ратника, который с пренебрежением отзывался о главнокомандующем, называя его не Барклай де Толли, а болтай да и только» (Муравьев А. Н. Сочинения и письма. Иркутск, 1986. С. 96).

392

Отечественная война 1812 года. Отд. I. Т. ХVI. СПб., 1911. С. 210; Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 года, собранные и изданные П. И. Щукиным. Ч. VIII. С. 167.

393

Приложения к запискам А. П. Ермолова. Ч. 1. М., 1865. С. 179.

394

Сборник исторических материалов извлеченных из архива первого отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии. Вып. 14. Ч. 2. СПб.,1913. С. 11–13, 17.

395

Там же. Вып. 2. СПб., 1889. С. 417.

396

Обширное опубликованное эпистолярное наследие А. П. Ермолова в период войн и после дает представление, как о характере этого генерала, так и высвечивает значительный круг его друзей и корреспондентов. См.: Архив князя Воронцова. Т. 36. М., 1890; Сб. ИРИО. Т. 73. СПб., 1890; Кавказские письма А. П. Ермолова М. С. Воронцову. СПб., 2011. Например, А. С. Меньшиков, разыскивая адрес Ермолова, писал А. А. Закревскому: «Уведомь меня… где обретается Калиостро или Вейсгаупт или Ал. Петрович в сих трех ипостасях один сущий…» (Сб. ИРИО. Т. 78. СПб., 1891. С. 425).

397

Справедливости ради укажем, что в письмах Ермолов достаточно объективно обрисовывал ситуацию, но ратовал и подводил за назначение Багратиона: «Государь! Нужно единоначалие, хотя усерднее к пользам отечества, к защите его, великодушнее в поступках, наклонение к приятию предложений, быть невозможно достойного князя Багратиона, но не весьма часты примеры добровольной подчиненности» (Донесения и письма А. П. Ермолова // Русская старина. 1872. № 11. С. 496).

398

См.: Письма А. П. Ермолова к князю П. И. Багратиону, на походе 1812 года // Чтения ОИДР. 1861. Кн. III. С. 217–222.

399

Приведем характерную тогда реакцию на сдачу Смоленска штабного полковника А. А. Закревского: «Теперь мы не Русские, оставляем город старый» (Архив князя Воронцова. Т. 37. С. 230).

400

«Барклай-туфля, ― писал своему брату Константину из Москвы 13 августа 1812 г. А. Я. Булгаков, выражая общее мнение дворянских кругов ― им все недовольны; с самой Вильны он все пакостит только» (Братья Булгаковы. Переписка. Т. 1. М., 2010. С. 299).

401

Дней прошлых гордые следы. Переписка Марии Аполлоновны Волковой. 1812–1813 годы. М., 2012. С. 92, 98.

402

Записки генерала М. С. Воронцова // 1812–1814: Секретная переписка генерала П. И. Багратиона. М., 1992. С. 278.

403

См., например, описание одного из конфликтов в воспоминаниях А. Н. Муравьева (Муравьев А. Н. Сочинения и письма. С. 103–104). Про высылку Константина из армии Г. И. Вилламов в дневнике дал сноску на письмо императора: «у них с Барклаем это было дело решенное» (Дневник статс-секретаря Григория Ивановича Вилламова // Русская старина. 1912. № 7. С. 92).

404

Де Местр Ж. Указ. соч. С. 195, 219.

405

Из памятных записок Павла Христофоровича Граббе. М., 1873. С. 5657; Попов А. Н. От Смоленска до приезда Кутузова в армию // Русская старина. 1893. № 12. С. 507–508.

406

Тартаковский А. Г. Неразгаданный Барклай. С. 79–93.

407

Как писал сам Багратион в письме к А. А. Аракчееву 15 августа 1812 г.: «Министр на меня жаловаться не может; я не токмо учтив против него, но повинуюсь как капрал, хотя старее его. Это больно» (Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 года, собранные и изданные П. И. Щукиным. Ч. VIII. С. 169).

408

М. Б. Барклай де Толли писал в оправдательной записке: «В сие время два главнокомандующие двух соединенных армий равно зависели от Вашего Императорского Величества и равно уполномочены были властью, принадлежащею к сему сану; каждый имел право непосредственно доносить Вашему Императорскому Величеству и располагал по своему усмотрению вверенною армиею» (Барклай де Толли М. Б. Изображение военных действий 1812 года. М., 2013. С. 10).

409

Дубровин Н. Отечественная война в письмах современников (18121815 гг.) СПб., 1882. С. 97. В другом письме он писал: «Отнять же команду я не могу у Барклая, ибо нет на то воли Государя» (Там же. С. 99).

410

К примеру, даже такой маститый историк как Н. А. Троицкий писал, что, «как военный министр Барклай был вправе от своего имени или даже от имени царя давать указания командующим другими армиями» (Троицкий Н. А. 1812: Великий год России. М., 1988. С. 92).

411

Греч Н. И. Записки о моей жизни. М., 1990. С. 331. Этот эпизод В. Р. Марченко описал следующим образом: «Граф Буксгевден, главнокомандующий финляндскою армиею, отставлен за то, что партикулярным письмом просил с большею внимательностью к правде делать ему замечания» (Автобиографическая записка государственного секретаря Василия Романовича Марченко // Воспоминания современников эпохи 1812 года. М., 2011. С. 28).

412

Вот что написал про Буксгевдена А. И. Михайловский-Данилевский: «Думаю, что он был бы давно забыт, если бы не осталось после него смелого письма к страшному и всесильному тогда военному министру графу Аракчееву, которое находится в руках у всех и содержит в себе упреки временщику в надменном его поведении, излишних взысканиях и присвоении себе власти требовать отчеты от главнокомандующих, между прочим граф Буксгевден спрашивает Аракчеева: «знает ли он, что такое значит главнокомандующий?» (Михайловский-Данилевский А. И. Журнал 1813 года // 1812 год… Военные дневники. М., 1990. С. 313).

413

Барклай де Толли М. Б. Изображение военных действий 1812 года. М., 2013. С. 10.

414

Попов А. Н. Славянская заря в 1812 году // Русская старина. 1892. № 12. С. 620; Кизеветтер А. А. Исторические очерки. М., 1912. С. 335; Переписка императора Александра I и Барклая де Толли в Отечественную войну после оставления государем армии // Военный сборник. 1903. № 11. С. 255.

415

Сборник исторических материалов извлеченных из архива первого отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии. Вып. 14. Ч. 1. СПб., 1913. С. 48, 53, 66–68.

416

Даже в отчетах III отделения указывалось: «Во времена Императрицы Екатерины II высшее московское общество представляло собой как бы особый род аристократической республики и руководило общественным мнением» (Россия под надзором: Отчеты III отделения 1827–1869. М., 2006. С. 18).

417

Дубровин Н. Указ. соч. С. 99.

418

Вильсон Р. Т. Повествование о событиях, случившихся во время вторжения Наполеона Бонапарта в Россию и при отступлении французской армии в 1812 году. М., 2008. С. 118; Попов А. Н. От Смоленска до приезда Кутузова в армию // Русская старина. 1893. № 12. С. 509–510.

419

Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 года, собранные и изданные П. И. Щукиным. Ч. VIII. С. 168. Нечто подобное мы найдем в письме А. П. Ермолова к П. И. Багратиону: «Боюсь, чтобы опасность, угрожаемая древней столице нашей, не заставила прибегнуть к миру, но это ― мера малодушных и робких» (Приложение к запискам А. П. Ермолова. Ч. I. С. 181).

420

Дубровин Н. Указ. соч. С. 96; Вильсон Р. Т. Дневник и письма 1812–1813. СПб., 1995. С. 50, 135–136, 255–258; он же. Повествование о событиях, случившихся во время вторжения Наполеона Бонапарта в Россию… С. 118–122.

421

М. И. Кутузов: сборник документов. Т. VI. Ч. 1. М., 1954. С. 158–159.

422

Там же. С. 185.

423

Там же. С. 176, 183, 190.

424

Тотфалушин В. П. М. Б. Барклай де Толли в Отечественной войне 1812 года. Саратов, 1991. С. 102.

425

М. И. Кутузов: сборник документов. Т. VI. Ч. 1. С. 220–221; Бородино: Документы, письма, воспоминания. М., 1962. С. 187–188. Автором документа предположительно являлся К. Ф. Толь.

426

См.: Сапожников А. И. Граф Матвей Иванович Платов. Опыт научной биографии. Дис. на соискание ученой степени кандидата исторических наук. СПб., 1995. С. 121.

427

По словам адъютанта Кутузова А. Б. Голицына В. С. Ланской был приглашен в качестве генерал-интенданта только после окончания Военного совета (См.: Записка о войне 1812 года князя А. Б. Голицына // Военский К. Исторические очерки и статьи, относящиеся к 1812 году. М., 2011. С. 194).

428

Барклай де Толли М. Б. Изображение военных действий 1812 года. М., 2012. С. 36–37.

429

Тысяча восемьсот двенадцатый год в записках графа Ф. В. Ростопчина // Русская старина. 1889. № 12. С. 717.

430

Отечественная война 1812 года. Материалы Военно-ученого архива. Т. XVIII. СПб., 1911. С. 242–245.

431

Беннигсен Л. Л. Письма о войне 1812 г. Киев, 1912. С. 79; Отечественная война 1812 года. Материалы ВУА. Т. XVIII. С. 242.

432

Левенштерн В. И. Записки: 1790–1815. М., 2018. С. 241.

433

Записки А. П. Ермолова. 1798–1826. М., 1991. С. 203.

434

Там же. С. 200–203.

435

Барклай де Толли М. Б. Изображение военных действий 1812 года. С. 37.

436

Беннигсен Л. Л. Письма о войне 1812 г. С. 80–81.

437

См. подр.: Смирнов А. А. «Я ― Солдат»: Хроника жизни Александра Ивановича Остермана-Толстого. М., 2017. С. 79–82. Если верить участникам, он оказался единственным, кто задал Беннигсену вопрос: «Может ли он удостоверить в успехе?» (См.: Записки А. П. Ермолова. С. 205; Беннигсен Л. Л. Письма о войне 1812 г. С. 82; Барклай де Толли М. Б. Изображение военных действий 1812 года. С. 37–38).

438

Записки А. П. Ермолова. С. 204.

439

Тотфалушин В. П. М. Б. Барклай де Толли в Отечественной войне 1812 года. С. 105.

440

См.: Аналитический проект военных действий в 1812 г. П. А. Чуйкевича // Российский архив. Т. VII. М., 1996. C. 41–57.

441

М. И. Кутузов: сборник документов. Т. IV. Ч. I. C. 221, 234.

442

Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 года, собранные и изданные П. И. Щукиным. Ч. I. М., 1897. С. 95; М. И. Кутузов: сборник документов. Т. VI. Ч. 1. С. 233–234.

443

М. И. Кутузов: сборник документов. Т. VI. Ч. 1. С. 253–254; Сборник исторических материалов извлеченных из архива первого отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии. Вып. 2. СПб., 1889. С. 18.

444

М. И. Кутузов: сборник документов. Т. VI. Ч. 1. С. 274–275.

445

Михайловский-Данилевский А. И. Журнал 1813 года // 1812 год… Военные дневники. М., 1990. С. 314.

446

Письма Д. С. Дохтурова к его супруге // Русский архив. 1874. № 5. Столб. 1098–1099.

447

Маевский С. И. Мой век 1793–1826. М., 2016. С. 33.

448

Тысяча восемьсот двенадцатый год в записках графа Ф. В. Ростопчина // Отечественная война 1812 года в воспоминаниях современников. М., 2008. С. 90, 92–93; Нарышкина Н. 1812 год, граф Ростопчин и его время. СПб., 2016. С. 175–176.

449

Письма генерал-фельдмаршала князя Барклая де Толли 18121815 гг. // Эпоха 1812 года: Исследования. Источники. Историография. Т. XI. М., 2013. С. 235–236.

450

М. И. Кутузов: сборник документов. Т. VI. Ч. 2. М., 1955. С. 225.

451

Клаузевиц К. О войне. Т. 1. М., 1932. С. 37.

452

Там же. С. 166.

453

Михайловский-Данилевский А. И. Два отрывка из истории 1812 года // России двинулись сыны: Записки об Отечественной войне 1812 года ее участников и очевидцев. М., 1988. С. 501.

454

Полосин И. И. Кутузов и пожар Москвы 1812 г. // Исторические записки. Т. 34. М., 1950. С. 146, 152–154, 158, 163.

455

Письма Д. С. Дохтурова к его супруге // Русский архив. 1874. № 5. Стлб. 1099.

456

Correspondance de Napoléon I-er. T. 24. P. 235.

457

Среди высших сановников к «партии мира» современники причисляли канцлера Н. П. Румянцева, а иногда А. А. Аракчеева, А. Д. Балашева (см., напр.: Надлер В. К. Император Александр I и идея Священного союза. Т. 2. Рига, 1886. С. 38, 62).

458

См. письмо Екатерины Павловны и ответ Александра I: Николай Михайлович, вел. кн. Переписка императора Александра I с сестрой великой княгиней Екатериной Павловной. СПб., 1910. С. 83–84, 86–93.

459

Цит. по кн.: Шильдер Н. К. Император Александр Первый: Его жизнь и царствование. Т. III. СПб., 1897. С. 112.

460

Письма императора Александра I адмиралу Чичагову // Военно-исторический сборник. 1912. № 3. С. 210–211.

461

Опубликовано: События Отечественной войны 1812 года на территории Калужской губернии. Материалы научной конференции, посвященной 180-летию Малоярославецкого сражения. Малоярославец, 1993. С. 19–23.

462

Большевик. 1947. № 3. С. 8.

463

Correspondence de Napoléon I-er. T. 24. Paris, 1868. Р. 246–247.

464

Ibid. Р. 283.

465

Ibid. Р. 235–236.

466

Абалихин Б. С. О стратегическом плане Наполеона на осень 1812 года // Вопросы истории. 1985. № 2. С. 70.

467

Correspondance de Napoléon I-er. T. 24. Р. 235

468

Опубликовано: Российская история. 2012. № 6. С. 27–37.

469

Клаузевиц К. 1806 год. М., 1938. С. 70–71.

470

ПСЗРИ. Собрание первое. Т. ХХIХ. № 22256.

471

Соловьев С. Император Александр Первый. Политика-дипломатия. СПб., 1877. С. 126.

472

См.: Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. М., 1991. С. 53–54.

473

Внешняя политика России ХIХ и начала ХХ века. Серия I. М., 1963. Т. III. С. 755, 758.

474

Искюль С. Н. Внешняя политика Россия и Германские государства… С. 131, 145. В инструкциях уполномоченным вести переговоры в Тильзите Александр I очень четко указал: «Вопрос, интересующий меня превыше всего ― это восстановление короля прусского в его владениях» (Внешняя политика России ХIХ и начала ХХ века. Серия I. Т. III. С. 756).

475

См.: Внешняя политика России ХIХ и начала ХХ века. Серия I. Т. III. С. 632, 638.

476

См.: Мартенс Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами. Т. 7. СПб., 1885. С. 24–37.

477

См.: Терешкина Е. А. Прусский вопрос во внешней политики России // Вестник Московского университета. Серия 8: История. 2007. № 5.

478

Богданович М. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. T. 1. СПб., 1859. С. 77.

479

Попов А. Н. Отечественная война 1812 года: Сношения России с иностранными державами перед войной 1812 года. Т. 1. М., 2008. С. 95.

480

Собрание Высочайших манифестов, грамот, указов, рескриптов, приказов войскам и разных извещений, последовавших в течение 1812, 1813, 1814, 1815 и 1816 годов. СПб., 1816. С. 99.

481

М. И. Кутузов: сборник документов… М., 1955. Т. IV. Ч. 2. С. 634.

482

Сборник исторических материалов, извлеченных из архива собственной Е. И. В. канцелярии. Вып. 16. СПб., 1917. С. 78–79, 88–89, 100, 110, 150, 195, 242, 291, 335.

483

М. И. Кутузов: сборник документов… Т. V. М., 1956. С. 276–281.

484

Норов В. С. Записки о походах 1812 и 1813 годов, от Тарутинского сражения до Кульмского боя. Ч. 2. СПб.,1834. С. 12.

485

Мешетич Г. П. Исторические записки войны россиян с французами и двадцатью племенами 1812, 1813, 1814 и 1815 годов // 1812 год: Воспоминания воинов русской армии. М., 1991. С. 55.

486

Офицерские записки, или воспоминания о походах 1812, 1813 и 1814 годов князя Н. Б. Голицына // Отечественная война в воспоминаниях современников. М., 2008. С. 160.

487

Поход русской армии против Наполеона в 1813 году и освобождение Германии. Сборник документов. М., 1964. С. 91–93.

488

Михайловский-Данилевский А. И. Журнал 1813 года // 1812 год…: Военные дневники. М., 1990. С. 327.

489

М. И. Кутузов: сборник документов… Т. V. С. 475–476.

490

Поход русской армии против Наполеона в 1813 году и освобождение Германии. Сборник документов. С. 142.

491

Цит. по статье: Орлов Н. А. Война за освобождение Германии в 1813 г. // История русской армии и флота. Т. IV. М., 1911. С. 72.

492

Богданович М. История войны за независимость Германии. Т. 2. СПб., 1863. С. 543–545.

493

М. И. Кутузов: сборник документов… Т. 4. Ч. 2. С. 455.

494

Поход русской армии против Наполеона в 1813 году и освобождение Германии… С. 103.

495

Казаков И. М. Поход во Францию 1814 г. // Русская старина. 1908. № 3. С. 530.

496

Поход русской армии против Наполеона в 1813 году и освобождение Германии… С. 115–116.

497

Михайловский-Данилевский А. И. Мемуары 1814–1815. СПб., 2001. С. 239.

498

Михайловский-Данилевский А. И. Журнал 1813 года… С. 366.

499

См.: Нерсисян М. Г. Отечественная война 1812 года и народы Кавказа. Ереван, 1965. С. 120–194.

500

Биографии этих генералов представлены в энциклопедических изданиях по эпохе 1812 года и справочнике «Отечественная война 1812 года: Биографический словарь». М., 2011.

501

Грузинский генералитет (1699–1921). Биографический справочник. Киев, 2001. С. 101.

502

См.: Рассказы бабушки: Из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово. Л., 1989. С. 127.

503

См.: Смирнов А. А. Генерал Александр Кутайсов. М., 2002. С. 3–4.

504

См.: Романович-Славатинский А. Дворянство в России от начала ХVIII века до отмены крепостного права. СПб., 1870. С. 154–155.

505

РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 7058. Ч. 3. Л. 1045; Ф. 395. Оп. 23. 1 отд. 1834 г. Д. 252. Л. 2–3.

506

См.: Булацель П. Забытый герой Отечественной войны, генерал-майор князь Иван Степанович Гурьялов // Вестник общества ревнителей истории. Вып. 1. Пг., 1914. С. 108–113.

507

РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 2312. Л. 2–3; Д. 7058. Ч. 2. Л. 670–673.

508

Сообщения Академии наук ГССР. Тбилиси, 1944. Т. 5. № 7. С. 743–746.

509

См.:Тарсаидзе Н. Г. Исторические этюды. Тбилиси, 1972. С. 144.

510

Военная галерея 1812 года. СПб., 1912. С. 13–15.

511

Там же. С. 288.

512

РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 2310. Л. 2–3, 22–23; Д. 2312. Л. 2–3.

513

Там же. Д. 7058. Ч. 1. Л. 236–239, 266–269.

514

Там же. Д. 2310. Л. 19–20; 2419. Л. 12–13.

515

Там же. Ф. 395. Оп. 81. 1826 г. 2 отд. Д. 588. Л. 3.

516

См.: Анисимов Е. Генерал Багратион: Жизнь и война. М., 2009.

517

См.: Дворянские роды Российской империи. Т. 4. СПб., 1996. С. 39, 145–1146, 155–157, 281–283.

518

См. подробнее: Бессонов В. А. Генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль (К вопросу об участии в заговоре против Павла I) // Эпоха наполеоновских войн: люди, события, идеи. М., 2000. С. 26–42.

519

Император Александр I и его сподвижники в 1812, 1813, 1814 и 1815 годах. Т. 2. СПб., 1846. Ст. «Гангеблов». С. 1.

520

См.: Безотосный В. М. Российский генералитет эпохи 1812 года: Опыт изучения коллективной биографии. М., 2018. Таблица 6. С. 459–508.

521

РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 7058. Ч. 1. Л. 164–167.

522

Там же. Ф. 395. Оп. 23. 1 отд. 2 стол. 1834 г. Д. 252. Л. 1–2.

523

Там же. Ф. 489. Оп. 1. Д. 1702. Л. 4–5.

524

Там же. Д. 7058. Ч. 1. Л. 238–239.

525

Там же. Д. 2419. Л. 12–13.

526

Братья Яшвили в правление императрицы Екатерины II были отправлены из Грузии генералом Г. К. Г. Тотлебеном в Россию для обучения военному делу (Дворянские роды Российской империи. Т. 4. С. 281–283).

527

Военная галерея 1812 года. С. 55–56, 85–86, 178–179, 260, 288–289.

528

Император Александр I и его сподвижники в 1812, 1813, 1814 и 1815 годах. Т. 2. Ст. «Гангеблов». С. 5.

529

РГВИА. Ф. 395. Оп. 140/413. 3 отд. 1834 г. Д. 483; Ф. 489. Оп. 1. Д. 7958. Ч. 3. Л. 1045–1046.

530

РГВИА. Ф. 395. Оп. 81. 1826 г. 2 отд. 2. Д. 588. Л. 3; Оп. 23. 1 отд. 2 стол. 1834 г. Д. 252. Л. 2–3; Ф. 474. Оп. 1. Д. 97. Л. 19, 67.

531

Там же. Ф. 489. Оп. 1. Д. 7058. Ч. 3. Л. 1045–1046.

532

Опубликовано: Вестник Новосибирского Государственного университета. Серия: История, филология. 2019. Т. 18. № 8. История. С. 39–47.

533

По данным польского историка Я. Чубатого, в начале ХIХ в. в рядах российской армии успели побывать в качестве добровольцев и рекрут до 20 тысяч поляков (Czubaty J. W słuzbue czarnych orłόw. Polscy ochotnicy w armiach zaborczych w latach 1795–1815 // Mόwia wieki. 2001. № 6. S. 18–20).

534

По данным Т. В. Янчаускаса, в русских полках регулярной кавалерии в этот период доля офицеров польского происхождения составляла 13,9 %. (Янчаускас Т. В. Социальное происхождение офицеров русской регулярной кавалерии в эпоху Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813–1814 гг. // Известия Пензенского Государственного педагогического университета им. В. Г. Белинского. Гуманитарные науки. 2012. № 27. С. 1160, 1162).

535

По мнению В. А. Артамонова, генералов польского происхождения в тот период было 14 человек, но он не перечислил их, а только указал самых известных троих генералов (См.: Артамонов В. А. Войско Польское и нашествие Наполеона на Россию // Бородино и наполеоновские войны: Битвы, поля сражений, мемориалы. М., 2003. С. 203).

536

Император Александр I и его сподвижники в 1812, 1813, 1814 и 1815 годах. Т. 5. СПб., 1849. С. 1.

537

См.: Заруба В. М. Козацька старшина Гетьманскоἰ Украἴни: Персональний склад та родиннἰ зв᾽язки (1648–1782). Днἰпропетроськ, 2011. С. 272.

538

РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 2269. Л. 91–92.

539

Греч Н. И. Записки о моей жизни. М., 1990. С. 212.

540

См.: Военная галерея 1812 года. СПб., 1912. С. 44, 92, 163, 192, 224.

541

РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 7058. Ч. 3. Л. 1313.

542

Там же. Ч. 1. Л. 428–437; ОПИ ГИМ. Ф. 137. Д. 862. Л. 61–99. Запись выглядела следующим образом: «Знает языки: латинский, греческий, французский, немецкий, российский и польский». Также сообщалось, что он «учился в заграничных университетах».

543

Поляком он назван императором Павлом I в приказе 7 июля 1799 г. С.-Петербургскому военному губернатору П. А. Палену: «Найдите поляков Червинского и Крейца, и за пустые известия или писания посадите в крепость» (Русская старина. 1872. № 2. С. 250).

544

ОПИ ГИМ. Ф. 160. Д. 238. Л. 65–68.

545

Н. П. Чулков полагал, что причиной его отставки являлось столкновение с П. И. Багратионом и П. Х. Витгенштейном, и даже привел слухи о его желании вызвать этих генералов на дуэль (Сборник биографий кавалергардов. Т. 3. СПб., 1906, С. 449). См. также: Кандаурова Т. Н. Начальник Южных военных поселений граф Иван Осипович Витт // Хозяева и гости усадьбы Вяземы. Материалы IV Голицынских чтений 18–19 января 1997 г. Ч. II. Большие Вяземы, 1997. С. 50–61.

546

1812–1814. Секретная переписка генерала П. И. Багратиона. М., 1992. С. 170.

547

Например, А. А. Аракчеев, считая его конкурентом по созданию военных поселений, называл его поляком (Маевский С. И. Мой век, или история генерала Маевского // Аракчеев. Свидетельства современников. М., 2000. С. 211).

548

РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 2994. Л. 2–3; Д. 7062. Л. 574–575.

549

РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 7062. Л. 496–510; ОПИ ГИМ. Ф. 160. Оп. 1. Д. 238. Л. 260–270.

550

Социальная трансформация и межэтнические отношения на Правобережной Украине: 19 ― начало 20 вв. М., 2005. С. 15.

551

Там же. С. 21–24.

552

РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 2994. Л. 2–3; 7062. Л. 574–575.

553

См.: Император Александр I и его сподвижники в 1812, 1813, 1814 и 1815 годах. Т. 5. С. 3; Безотосный В. М. Российский генералитет эпохи 1812 года: Опыт изучения коллективной биографии. М., 2018. С. 482, 485.

554

РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 7058. Л. 761–762; Д. 489. Л. 362–364.

555

Попов А. Н. Эпизоды из истории двенадцатого года // Русский архив. 1892. № 2. C. 176–177.

556

Он даже занимался размещением войск в Дрисском лагере (См.: Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 года, собранные и изданные П. И. Щукиным. Ч. IX. М., 1905. С. 220).

557

Отечественная война 1812 года. Отд. I. Т. ХIХ. СПб., 1912. С. 138, 140, 146.

558

См. подробнее: Безотосный В. М. Разведка и планы сторон в 1812 году. М., 2005. С. 118.

559

Польки славились своею красотой, но уже имели в обществе определенную репутацию. Например, Е. Ф. Комаровский вспоминал, что в юности его пытались женить на графине Потоцкой и даже велись об этом переговоры: «Фамилии, кажется, не хотелось, чтобы девица вышла замуж не за католика, да я и сам не очень желал быть женатым на польке, имея перед глазами множество примеров их непостоянства» (Записки графа Е. Ф. Комаровского. М., 1990. С. 66).

560

См.: Безотосный В. М. Российский генералитет эпохи 1812 года: Опыт изучения коллективной биографии. С. 389–393.

561

Походные записки артиллериста. С 1812 по 1816 год артиллерии подполковника И… Р… Ч. 3. М., 1835. С. 327.

562

Опубликовано: Эпоха 1812 года: Исследование. Источники. Историография. Вып. XV. М., 2017. С. 62–68

563

См. энциклопедии, вышедшие в последнее время: Отечественная война 1812 года. М., 2004; Отечественная война 1812 года. Биографический словарь. М., 2011; Отечественная война и освободительный поход русской армии 1813–1814 годов. Т. 1–3. М., 2012.

564

См.: Милорадович Г. А. Родословная книга Черниговского дворянства. Т. II. СПб., 1901. С. 131–133.

565

РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 7058. Л. 678–679; Д. 7060. Л. 375–376; ОПИ ГИМ. Ф. 160. Оп. 1. Д. 238. Л. 58–60.

566

Очерк повествования о Новороссийском крае из оригинальных источников почерпнутый. Тверь, 1857. С. 8.

567

Чтобы подчеркнуть свое дворянское достоинство, Р. Прерадович к своей фамилии на французский манер добавил частицу «де». В результате образовался новый вариант фамилии ― Депрерадович.

568

РГВИА. Ф. 395. Оп. 7/319. Д. 70; Оп. 8/324. Д. 94; Оп. 172. Д. 261.

569

Там же. Ф. 489. Оп. 1. Д. 7062. Л. 546–549; Д. 2996. Л. 3–4; ОПИ ГИМ. Ф. 160. Д. 238. Л. 134–136.

570

РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 1902. Л. 37–38; Д. 1907. Л. 15–16; Д. 7058. Л. 495–500.

571

Там же. Д. 1709. Л. 3–4.

572

Там же. Д. 1622. Л. 5–6: ОПИ ГИМ. Ф. 160. Оп. 1. Д. 238. Л. 159–160.

573

РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 2699. Л. 9–10; Д. 7062. Л. 582–585; ОПИ ГИМ. Ф. 160. Оп. 1. Д. 238. Л. 142–144.

574

РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 7062. Л. 721–730.

575

Там же. Д. 7058. Л. 408–409; Д. 7060. Л. 296–297; Д. 1907. Л. 297.

576

См.: Безотосный В. М. Материалы П. А. Чуйкевича // События Отечественной войны 1812 года на территории Калужской губернии. Малоярославец, 1995. С. 31.

577

Голицын Н. Б. Жизнеописание генерала от кавалерии Емануэля. СПб., 1851.

578

РГВИА. Ф. 26. Оп. 1/152. Д. 420. Л. 611–612; Ф. 29. Оп. 1/153 в. Д. 90. Л. 161 об. – 162. Голицын Н. Б. Жизнеописание генерала от кавалерии Емануеля. С. 11. (За указание на архивные данные приношу благодарность московскому исследователю И. С. Тихонову.)

579

Суворов А. В. Письма. М., 1986. С. 484–485; Энгельгардт Л. Н. Записки. М., 1997. С. 18.

580

Опубликовано: Калужская губерния на II этапе Отечественной войны 1812 года: Проблемы изучения. Персоналии. Памятники. Малоярославец, 1999. С. 13–16.

581

Милютин Д. А. Воспоминания. М., 1997. С. 424, 432.

582

Быт и нравы русской армии после 1812 года (По письмам генерала Фези из Польши и Кавказа). СПб., 1912. С. 73.

583

Клаузевиц К. 1812 год. М., 1937. С. 141.

584

ОПИ ГИМ. Ф. 160. Д. 238. Л. 225–227.

585

РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 2269.

586

Там же. Д. 7046. Л. 46–47; Д. 7058. Ч. 2. Л. 821–822; Д. 7053. Л. 2–3; Д. 7060. Л. 598–599.

587

Де Местр Ж. Петербургские письма. СПб., 1995. С. 37.

588

Греч Н. И. Записки о моей жизни. М., 1990. С. 211.

589

Опубликовано: URL: https://tass.ru/opinions/6759469.

590

Опубликовано: Эпоха 1812 года: Исследования. Источники. Историография. Вып. IV. М., 2005. С. 294–310.

591

См. наиболее известные труды: Бескровный Л. Г. Очерки по источниковедению истории русского военного искусства. М., 1954; он же. Очерки по источниковедению военной истории России. М., 1957; он же. Очерки военной историографии России. М., 1962; Тартаковский А. Г. 1812 год и русская мемуаристика. Опыт источниковедческого изучения. М.,1980; Tular J. Bibliographie critique des mémoires sur le Consulat et l’Empire. Genève; Paris, 1971; Васютинский А. М. Отечественная война во французской исторической литературе // Отечественная война и русское общество. Т. 7. М., 1912. С. 282–290; Алексеев В. И. Отечественная война в русской исторической литературе // Там же. С. 299–317; Абалихин Б. С., Дунаевский В. А. 1812 год на перекрестках мнений советских историков…; Безотосный В. М. Французские источники по истории Отечественной войны 1812 года // История СССР. 1990. № 3; Троицкий Н. А. Отечественная война 1812 года: История темы. Саратов, 1991; Земцов В. Н. Битва при Москве-реке. Армия Наполеона в Бородинском сражении. М., 1999. С. 6–29; Шеин И. А. Война 1812 года в отечественной историографии. М., 2003.

592

См.: Безотосный В. М. Рец. на кн.: Троицкий Н. А. Отечественная война 1812 года: История темы. Саратов, 1991 // Отечественная история. 1993. № 2. С. 205. Тогда мое мнение, за некоторым исключением, не было воспринято специалистами по эпохе 1812 года.

593

Шеин И. А. Война 1812 года в отечественной историографии. С. 9.

594

Богданович М. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам: в 3 т. СПб., 1859–1860.

595

Отечественная война 1812 года. Материалы ВУА. Отд. I. Т. I–XXI. СПб., 1900–1914; Отд. II. Т. 1. СПб., 1903; Харкевич В. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Материалы ВУА. Вып. 1–4. Вильна, 1900–1907; Военский К. А. Отечественная война 1812 г. в записках современников. Материалы ВУА. СПб., 1911; он же. Акты, документы и материалы для политической и бытовой истории 1812 года // Сб. РИО. Т. 128, 133, 139. СПб., 1909, 1911–1912.

596

Margueron L. Campagne de Russie. T. 1–4. Paris, s/a; Fabry G. Campagne de Russie (1812). T. 1–5. Paris, 1900–1903; Chuquet A. Ordres et apostilles de Napoléon. T. 1–4. Paris, 1911–1912; Ibid. 1812. La guerre de Russie, notes et documents. V. 1–2, Paris, 1912; Ibid. Lettres de 1812. 1 serie. Paris, 1911. Эти издания, к сожалению, практически оказались не востребованными советскими историками из-за незнания языка.

597

Отечественная война и русское общество. Т. 1–7. М., 1912.

598

Донские казаки в 1812 году. Ростов н/Д, 1954; М. И. Кутузов: сборник документов. Т. IV–V. М., 1955–1956; Листовки Отечественной войны 1812 года. М., 1962; Бородино. Документы, письма, воспоминания. М., 1962; Народное ополчение в Отечественной войне 1812 года. М., 1962; ВПР. Т. VI–VII. М., 1962–1970; К чести России. Из частной переписки 1812 года. М., 1988.

599

1812 год. Военные дневники. М., 1990; 1812 год. Воспоминания воинов русской армии. М., 1991; 1812–1814. Реляции, письма, дневники. М., 1992; 1812 год в воспоминаниях современников. М., 1995; Фельдмаршал Кутузов. Документы, дневники, воспоминания. М., 1995; 1812 год в воспоминаниях, переписке и рассказах современников. М., 2001; Бородино. Документальная хроника. М., 2004.

600

Де Местр Ж. Петербургские письма. СПб., 1995; Вильсон Р. Т. Дневник и письма 1812–1813. СПб., 1995; Мемуары, переписка, документы // Российский архив. Т. VII. М., 1996. С. 7–241; Записки донского атамана Денисова. СПб., 2000; Вигель Ф. Ф. Записки. М., 2000; Булгарин Ф. Воспоминания. М., 2000; Михайловский-Данилевский А. И. Мемуары 1814–1815. СПб., 2001; Записки графа Федора Петровича Толстого. М., 2001.

601

Русские генералы в войнах с наполеоновской Францией // Российский архив. Т. VII. М., 1996. С. 257–645; Подмазо А. А. Шефы и командиры регулярных полков Русской армии (1796–1915). М., 1997; Васильев А., Елисеев А. Русские соединенные армии при Бородине 24–26 августа 1812 года. Состав войск и их численность. М., 1997; Васильев А. А., Попов А. И. Война 1812 года. Хроника событий. Grande armée. Состав армии при Бородино. Харьков, 2002; Подмазо А. А. Большая европейская война 1812–1815. Хроника событий. М., 2003; Отечественная война 1812 года. Энциклопедия. М., 2004. Именно к справочной литературе сейчас стали предъявляться высокие требования. Например, суровой устной критике в исследовательских кругах подверглись отдельные статьи о русских генералах (Российский архив. Т. VII), что послужило главным толчком к написанию энциклопедии «Отечественная война 1812 года».

602

В данном случае необходимо отметить значение для будущей историографии работ А. Г. Тартаковского. Его труд «1812 год и русская мемуаристика», выпущенный в 1980 г., стал определенным эталоном для молодых историков.

603

Троицкий Н. А. 1812: Великий год России. М., 1988. По нашему мнению, и до сего дня из всех работ современных историков эта монография остается самой цитируемой.

604

Почтовая дуэль // В мире книг. 1988. № 1. С. 11–16; Троицкий Н. А. Кладезь ошибок: О книге О. В. Орлик «Гроза двенадцатого года…» // В мире книг. 1988. № 4. С. 86–87; он же. Повторение пройденного // Вопросы истории. 1989. № 2. С. 155–162; он же. Как спорят историки // Отечественная история. 1992. № 2. С. 195–197; он же. Небывалое бывает? Война 1812 года в изображениях советских писателей // Родина. 1994. № 9. С. 68–72.

605

Опубликовано: Краеведческие записки. 250 лет со дня рождения М. И. Платова. Вып. 6. Новочеркасск, 2003. С. 5–9.

606

Чуйкевич П. А. Подвиги казаков в Пруссии. СПб., 1810; Граф Платов или подвиги донских воинов. М., 1813; Глинка С. Н. Русская песня графа Матвея Ивановича Платова. М., 1814; Увенчанныя победы графа Платова и храбрых козаков. Ч. I–II. М., 1814.

607

См.: Вильсон Р. Т. Дневник и письма 1812–1813. СПб.,1995.

608

Смирной Н. Жизнь и подвиги графа Матвея Ивановича Платова. Ч. 1–3. М., 1821. С. IX.

609

Струсевич А. Герои Дона. Новочеркасск, 1895; Тарасов Е. И. Донской атаман Платов. СПб., 1902; Савельев Е. П. Атаман Платов и основание г. Новочеркасска. Новочеркасск, 1906; Донцы XIX века. Т. 1. Новочеркасск, 1907; Попов П. Х. Герои Дона. Новочеркасск, 1911; Краснов П. Н. Донцы и Платов в 1812 году. М., 1912; Жиров М. С. Материалы для биографии графа Матвея Ивановича Платова // СОВДСК. Вып. 11. Новочеркасск, 1913; Кириллов А. А. Войсковой атаман Войска Донского граф Матвей Иванович Платов и его административная деятельность // СОВДСК. Вып. 11. Новочеркасск, 1913; Вып. 13. Новочеркасск, 1915; Быкадоров И. Ф. Очерк участия Донского Войска в Отечественной войне 1812 г. и заграничных походах 1813–1814 гг. Новочеркасск, 1911; Пузанов В. Граф М. И. Платов // 1812-й год. 1912. № 5.

610

Астапенко М., Левченко В. М. И. Платов // Герои 1812 года. М., 1987; они же. Атаман Платов: Жизнеописание. М., 1988.

611

Сапожников А. И. Граф Матвей Иванович Платов: Опыт научной биографии. Дис. на соискание степени канд. ист. наук. СПб., 1995. Автореф. дис. … канд. ист. наук. СПб., 1995.

612

Увенчанныя победы графа Платова и храбрых козаков. Ч. I. М., 1814. С. 30–31.

613

Опубликовано: «Эпоха наполеоновских войн: Люди, события, идеи». Материалы III научной конференции. М., 2000. С. 155–181.

614

Замечания на рукопись диссертации В. И. Лесина «Донские казаки в войнах России с революционной и наполеоновской Францией» (Ростов н/Д, 2001), представленную на соискание степени доктора исторических наук на кафедру отечественной истории Исторического факультета МГУ.

615

Целорунго Д. Г. Офицерский корпус русской армии эпохи 1812 года по формулярным спискам: источниковедческое исследование. Дис. на соискание степени канд. ист. наук. М., 1996.

616

Могилевский Н. А. Дипломатическая и военная история Заграничного похода русской армии 1813–1814 гг. Дис. на соискание степени канд. ист. наук. М., 2011.

617

Опубликовано: Отечественная история. 1993. № 2. С. 202―207.

618

Троицкий Н. А. Отечественная война 1812 года: история темы. Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 1991 (112 с., тираж 2000 экз.).

619

Абалихин Б. С., Дунаевский В. А. 1812 год на перекрестках мнений советских историков. 1917–1987. М., 1990.

620

Большевик. 1947. № 3. С. 6.

621

Троицкий Н. А. 1812: великий год России. М., 1988. С. 210–214.

622

Столетие Военного министерства. Т. 1–13. СПб., 1902–1914.

623

Опубликовано: Вопросы истории. 1997. № 1. С. 202–207.

624

Тартаковский А. Г. Неразгаданный Барклай: легенды и быль 1812 г. М.: Изд-во «Археографический центр», 1996 (368 с., 3000 экз.).

625

См.: Балязин В. Н. Фельдмаршал М. Б. Барклай-де-Толли. М., 1990; Тотфалушин В. П. М. Б. Барклай де Толли в Отечественной войне 1812 года. Саратов, 1991.

626

См.: Материалы П. А. Чуйкевича // События Отечественной войны 1812 года на территории Калужской губернии. Малоярославец, 1995. С. 14–15.

627

Опубликовано: Российская история. 2012. № 6. С. 170–173.

628

Соколов О. В. Битва двух империй: 1805–1812. М.: Издательство «Астрель»; СПб.: Издательство «Астрель-СПб», 2012 (736 с., 5000 экз.).

629

Соколов О. В. Аустерлиц. Наполеон, Россия и Европа: 1799–1805: в 2 т. М., 2006.

630

Соколов О. В. Аустерлиц. Наполеон, Россия и Европа… Т. 1. С. 78–79, 96, 127, 128, 131, 140.

631

Богданович М. И. История войны 1813 года за независимость Германии. СПб., 1863.

Content

Виктор Михайлович Безотосный
Эпоха 1812 года и казачество: Страницы русской военной истории
Источники. Исследования. Историография

Предисловие

Источники

Документы русской военной контрразведки в 1812 г.

Документы русской военной контрразведки в 1812 г

Материалы П. А. Чуйкевича

Патриотическия мысли или Политическия и военныя разсуждения о предстоящей войне между Россиею и Франциею и предложение средств воздвигнуть в Германии Инсурекцию посредством вооруженной Експедиции

Д. С. Дохтуров – императору Александру I

Письма А. А. Закревского к А. Я. Булгакову

К биографии генерал-майора А. А. Бельгарда

Переписка русских генералов с императором Александром I

Исследования

Прими награду, атаман! Старинные казачьи награды «За многия и верныя службы»

«Вихорь-атаман»

«В победный век Екатерины»: «Герой Очакова и покоренья Крыма»

В ссылке и казематах Петропавловки

«Была бы булава, будет и голова»

На вершине воинского Олимпа

«В годину бед, в годину славы»

«Удивление Европы» – Становление легенды и слава на грядущие века

Дуван и «Вихорь-атаман»

Эпоха двух императоров: великий полководец и великий дипломат

Наполеон и Россия

Россия в эпоху наполеоновских войн: выбор союзников и противников

Эпизод из истории русской разведки в 1812 г.

Организация русской армии (1810–1812 гг.)

А была ли война Отечественной?

Спор о существовании русского плана первоначальных действий в 1812 г.: Анализ прямых и косвенных источников

Тайны Закрета или политический театр 1812 года

М. Б. Барклай де Толли и генеральская оппозиция в 1812 году

Совет в Филях – «уступление» Москвы и спасение отечества?

Значение событий под Малоярославцем в 1812 году

Российско-прусское боевое содружество в период наполеоновских войн

Генералы грузинского происхождения в эпоху 1812 года

Поляки в генеральских эполетах на российской службе в эпоху 1812 года

Российские генералы, выходцы с Балкан, в отечественной войне 1812 года

Российские генералы французского происхождения в 1812–1815 годах

Почему не победил Наполеон?

Историография

О путях развития современной историографии Отечественной войны 1812 года

М. И. Платов в отечественной истории: проблемы изучения биографии

Два ответа господину С. В. Корягину

Замечания на диссертацию В. И. Лесина «Донские казаки в войнах России с революционной и наполеоновской Францией»

Выступление на защите кандидатской диссертации Д. Г. Целорунго «Офицерский корпус русской армии эпохи 1812 года (источниковедческое исследование)»

Выступление на защите кандидатской диссертации Н. А. Могилевского «Дипломатическая и военная история заграничного похода русской армии 1813–1814 гг.»

Рецензия на книгу: Троицкий Н. А. «Отечественная война 1812 года: история темы»

Рецензия на книгу: Тартаковский А. Г. «Неразгаданный Барклай: легенды и быль 1812 года»

Рецензия на книгу: Соколов О. В. «Битва двух империй: 1805–1812»

Рецензия на книгу: Богданович М. И. «История войны 1813 года за независимость Германии»

Примечания