Луиза Мэй Олкотт

Все истории о маленьких женщинах и маленьких мужчинах

LOUISA MAY ALCOTT

В коллаже на обложке использованы репродукции работ художника Уильяма Джона Хеннесси

© Батищева М. Ю., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Маленькие женщины

Глава 1

Игра в пилигримов

– Без подарков и Рождество не Рождество, – недовольно проворчала Джо, растягиваясь на коврике перед камином.

– Как это отвратительно – быть бедным! – вздохнула Мег и опустила взгляд на свое старое платье.

– Это просто несправедливо, что у одних девочек полно красивых вещей, а у других совсем ничего нет, – обиженно засопев, добавила маленькая Эми.

– Зато у нас есть папа и мама, и все мы есть друг у друга, – с удовлетворением отозвалась из своего угла Бесс.

При этих ободряющих словах четыре юных лица, освещенные огнем камина, на мгновение оживились, но тут же омрачились снова, так как Джо сказала печально:

– Нет у нас папы и долго не будет.

Она не произнесла: «Быть может, никогда», но каждая из них добавила эти слова про себя, задумавшись об отце, который так далеко от них – там, где сражаются[1].

С минуту все молчали; затем Мег заговорила другим тоном:

– Вы же знаете, почему мама предложила не делать друг другу подарков на Рождество. Зима предстоит тяжелая, и мама считает, что нам не следует тратить деньги на удовольствия, в то время как мужчины несут все тяготы фронтовой жизни. Мы мало чем можем помочь им, но все же способны принести свои маленькие жертвы и должны делать это с радостью. Но, боюсь, в моей душе этой радости нет. – И Мег покачала головой, с грустью подумав обо всех тех красивых вещах, которые ей хотелось иметь.

– А по-моему, те небольшие карманные деньги, какие у нас есть, не могут принести заметную пользу. У каждой из нас всего лишь доллар, и вряд ли мы так уж поможем армии, если пожертвуем ей эти деньги. Я согласна не ожидать никаких подарков от мамы и от вас, но очень хочу купить себе «Ундину и Синтрама»[2]. Я так долго об этом мечтала! – сказала Джо, которая была известной пожирательницей книг.

– Я собиралась потратить свой доллар на новые ноты, – проронила Бесс с таким легким вздохом, что его услышали лишь стоявшие поблизости подставка для чайника и щетка для выметания очага.

– А я куплю себе коробку цветных карандашей. Мне они совершенно необходимы, – заявила Эми решительно.

– Мама ничего не говорила о наших карманных деньгах, и она, конечно, не станет требовать, чтобы мы полностью отказались от всяких удовольствий. Пусть каждая из нас купит что хочет, и мы хоть немного порадуемся. По-моему, мы заслужили это тем, что так усердно трудились! – воскликнула Джо, по-мужски оглядывая каблуки своих стоптанных туфель.

– Уж мне-то действительно пришлось нелегко – учить этих надоедливых детей чуть ли не целыми днями, когда так хочется домой, – снова начала Мег жалобным тоном.

– Тебе было далеко не так тяжело, как мне, – заявила Джо. – Как бы тебе понравилось часами сидеть взаперти с суматошной и капризной старухой, которая не дает тебе ни минуты покоя, вечно недовольна и надоедает до такой степени, что ты готова выброситься из окна или зарыдать?

– Нехорошо, конечно, жаловаться, но я считаю, что мыть посуду и поддерживать порядок в доме – самая неприятная работа на свете. От нее я становлюсь раздражительной, а руки делаются как деревянные, так что я даже не могу как следует играть гаммы. – И Бесс взглянула на свои загрубевшие руки со вздохом, который на этот раз услышали все.

– А я думаю, что ни одна из вас не страдает так сильно, как я! – воскликнула Эми. – Ведь вам не приходится ходить в школу и сидеть там с наглыми девчонками, которые ябедничают на тебя, если ты не знаешь урока, смеются над твоими платьями, оскорбляют тебя из-за того, что у тебя не очень красивый нос, и чистят твоего отца, так как он небогат.

– Если ты хочешь сказать честя́т, то так и скажи, а не говори об отце так, как будто он закопченный чайник, – посоветовала Джо со смехом.

– Я прекрасно знаю, что я хочу сказать, и ни к чему обращаться ко мне с таким старказмом. Это очень похвально – употреблять хорошие слова и пополнять свой лисикон, – с достоинством парировала Эми.

– Не клюйте друг друга, детки. Разве тебе, Джо, не хотелось бы, чтобы у нас сейчас были те деньги, которых папа лишился, когда мы были маленькими? – сказала Мег, которая была старшей и могла припомнить лучшие времена. – Боже мой! Какими счастливыми и доброжелательными были бы мы, если бы у нас не было забот!

– А на днях ты говорила, что, по твоему мнению, мы гораздо счастливее, чем дети Кингов, несмотря на все их богатство, потому что они только и делают, что ссорятся да дерутся.

– Конечно, Бесс, я это говорила и действительно думаю, что мы счастливее их, пусть даже нам и приходится работать. Ведь зато мы умеем повеселиться, и вообще мы «теплая компания», как сказала бы Джо.

– Джо всегда употребляет такие вульгарные выражения! – заметила Эми, укоризненно взглянув на длинную фигуру, растянувшуюся на коврике.

Джо немедленно села, засунула руки в карманы и засвистела.

– Перестань, Джо, это так по-мальчишески!

– Именно поэтому и свищу.

– Терпеть не могу грубых, невоспитанных девочек!

– Ненавижу жеманных и манерных недотрог!

– «Птички в гнездышке своем все щебечут в лад», – запела Бесс с таким забавным выражением лица, что раздраженные голоса сменились смехом и «птички» на время перестали клевать друг друга.

– Право же, девочки, обе вы заслуживаете порицания, – рассудительно сказала Мег, принимаясь за поучения на правах старшей сестры. – Ты, Джозефина, уже достаточно взрослая, чтобы отказаться от этих мальчишеских выходок и вести себя как подобает девушке. Твои манеры не имели большого значения, пока ты была маленькой. Однако теперь, когда ты такая высокая и делаешь себе «взрослую» прическу, тебе следует помнить, что ты уже барышня, а не мальчишка-сорванец.

– Никакая я не барышня! А если я делаюсь барышней оттого, что укладываю волосы, то уж лучше я буду носить две косы, пока мне не исполнится двадцать! – воскликнула Джо, стянув с волос сетку и стряхивая вниз свою густую каштановую гриву. – Противно даже подумать, что мне придется стать взрослой, называться мисс Марч, носить длинные платья и быть чопорной, как какая-нибудь китайская астра! И так уж скверно быть девчонкой, когда я люблю все мальчишеское: и работу, и игры, и манеры! Мне никак не свыкнуться с тем, что я не мальчик, а теперь даже еще тяжелее, потому что я до смерти хочу пойти в армию и сражаться плечом к плечу с папой, а вместо этого приходится сидеть дома и вязать, словно какая-нибудь сонная старуха! – И Джо так свирепо тряхнула синим солдатским носком, что спицы застучали друг о друга, как кастаньеты, а клубок запрыгал по комнате.

– Бедная Джо! Это ужасно, но ничего тут не поделаешь. Придется тебе довольствоваться тем, что ты превратила свое имя в мужское и играешь роль брата по отношению к нам, девочкам, – сказала Бесс, гладя всклокоченную голову Джо своей маленькой рукой, прикосновение которой никакая самая тяжелая работа на свете никогда не смогла бы сделать грубым.

– А что касается тебя, Эми, – продолжила Мег, – то ты чересчур привередлива и церемонна. Пока это просто смешно, но если ты не остережешься вовремя, то, когда вырастешь, превратишься в глупую жеманную гусыню. Мне нравится и твоя благовоспитанность, и приятная манера выражаться, но лишь до тех пор, пока ты не начинаешь изощряться. Все эти твои нелепые слова ничуть не лучше, чем жаргон Джо.

– Если Джо – мальчишка-сорванец, а Эми – жеманная гусыня, то, будь добра, скажи, кто же я, – попросила Бесс, готовая выслушать упреки и в свой адрес.

– Ты просто прелесть, вот и все, – ответила Мег с теплотой, и никто не возразил ей, потому что Мышка, как называли Бесс, была любимицей всей семьи.

Юные читатели всегда интересуются тем, «как люди выглядят», и потому мы воспользуемся этим моментом, чтобы дать им краткое описание внешности четырех сестер, которые сидели с вязаньем в руках в декабрьские сумерки, когда за окнами тихо падал пушистый снег, а в гостиной весело потрескивал огонь. Это была уютная старая комната; правда, ковер был выцветшим, а мебель очень простой, но зато на стенах висело несколько хороших картин, стенной шкаф был заполнен книгами, на подоконниках цвели хризантемы и маленькие розочки, и все кругом дышало домашним уютом и покоем.

Маргарет, старшей из сестер, было шестнадцать, и она была очень хороша собой: полненькая и беленькая, с большими глазами, мягкими темными волосами, прелестным ртом и белыми ручками, которыми она особенно гордилась. Пятнадцатилетняя Джо, очень высокая, худая, смуглая, напоминала жеребенка, так как, казалось, совершенно не знала, что делать со своими длинными руками и ногами, которые всегда ей мешали. У нее был четко очерченный рот, забавный нос и колючие серые глаза, которые, похоже, видели все сразу и смотрели то свирепо, то насмешливо, то задумчиво. Длинные густые волосы были ее единственной красой, однако обычно она сворачивала их в узел и укладывала в сетку, чтобы не мешали. Джо была сутулой, с большими кистями рук и стопами, к одежде своей относилась равнодушно и беззаботно. В целом она производила впечатление девочки, которая стремительно превращается в женщину и очень этим недовольна. Элизабет – или Бесс, как все ее называли, – была румяная тринадцатилетняя девочка с гладкими волосами и яркими глазами, застенчивая, робкая, с неизменно кротким выражением лица. Отец называл ее «Маленькая Безмятежность», и это имя отлично ей подходило, ибо она, казалось, жила в своем собственном счастливом мире, решаясь покинуть его лишь для встречи с теми немногими, кому доверяла и кого любила. Эми, хоть и младшая, была самой важной особой в семействе – по крайней мере, в ее собственных глазах. Настоящая снегурочка с голубыми глазами, вьющимися золотистыми волосами, спускающимися на плечи, бледная и стройная, она всегда следила за своими манерами, стараясь вести себя как юная леди. Что же касается характеров четырех сестер – выяснение этого вопроса мы оставим на будущее.

Часы пробили шесть, и, выметя золу из камина, Бесс положила перед ним домашние туфли матери, чтобы согреть их. Вид этих старых туфель вызвал у девочек приятные чувства, потому что скоро должна была вернуться мама, и все с радостью готовились встретить ее: Мег перестала отчитывать сестер и зажгла лампу, Эми вылезла из самого удобного кресла, хотя ее даже не просили об этом, Джо забыла о своей усталости и села, чтобы подержать мамины туфли поближе к огню.

– Маме нужна новая пара, эти совсем сношенные.

– Я куплю ей на мой доллар, – сказала Бесс.

– Нет, я это сделаю! – закричала Эми.

– Я старшая, – начала Мег, но тут решительно вмешалась Джо:

– Пока папы нет, я в семье за мужчину, и я куплю ей туфли, потому что он, уезжая, велел мне заботиться о ней.

– Слушайте, что я придумала, – сказала Бесс. – Пусть каждая из нас сделает ей какой-нибудь подарок на Рождество, а для себя покупать ничего не будем.

– Отлично, дорогая! Как это на тебя похоже! Что же мы купим? – радостно воскликнула Джо.

На минуту все глубоко задумались, затем Мег объявила, так, словно идея была подсказана ей видом ее собственных хорошеньких ручек:

– Я подарю ей пару красивых перчаток.

– Армейские туфли, лучше быть не может! – закричала Джо.

– Несколько носовых платочков, подрубленных и с меткой, – сказала Бесс.

– Я куплю маленькую бутылочку одеколона. Он ей нравится, и к тому же это будет недорого, так что у меня останутся деньги и на карандаши, – добавила Эми.

– А как мы вручим ей подарки? – спросила Мег.

– Положим все на стол, приведем ее и будем смотреть, как она разворачивает свертки, – ответила Джо. – Помните, как это бывало раньше в наши дни рождения?

– Мне всегда было страшно, когда приходил мой черед сидеть в большом кресле с короной на голове и смотреть, как вы все маршируете кругом и вручаете мне подарки с поцелуями. Меня радовали и подарки, и поцелуи, но было просто ужасно, что вы сидите и глядите на меня, пока я разворачиваю подарки, – сказала Бесс, подрумянивая на огне одновременно и свое лицо и ломтики хлеба к чаю.

– Пусть мама думает, что мы хотим купить подарки для себя, а потом мы устроим ей сюрприз. За покупками придется пойти завтра после обеда. До Рождества остается совсем немного, а нам еще столько всего нужно подготовить для постановки, – сказала Джо, поглядывая на всех свысока и расхаживая взад и вперед по комнате с заложенными за спину руками.

– Я, наверное, в последний раз принимаю участие в постановке. Я становлюсь слишком взрослой для подобных развлечений, – заметила Мег, которая оставалась сущим ребенком, когда дело доходило до всяких шалостей с переодеванием.

– Ну, я уверена, что, пока есть возможность разгуливать в белом платье, с распущенными волосами и носить драгоценности из золотой бумаги, ты от этого не откажешься. Ты лучшая актриса среди нас, и, если ты бросишь сцену, нашему театру придет конец, – сказала Джо. – Давайте прямо сейчас проведем репетицию. Эми, иди сюда, разыграем еще раз сцену, где ты падаешь в обморок, а то у тебя в ней такой вид, словно ты аршин проглотила.

– Что ж я могу поделать? Я никогда не видела, как падают в обморок, а грохаться плашмя, как ты, и делаться от этого сплошь в синяках я не собираюсь. Если я не могу опуститься плавно, то уж лучше мне упасть в кресло, и все будет очень изящно. И пусть даже Гуго подходит ко мне с пистолетом, меня это мало волнует, – возразила Эми, которая не обладала драматическим талантом, но получила роль главной героини потому, что была достаточно маленькой, чтобы злодей в пьесе мог утащить ее за кулисы.

– Сделай так: сцепи руки – вот так – и, шатаясь, отступай и отчаянно кричи: «Родриго! Спаси меня! Спаси!» – И Джо продемонстрировала этот маневр с мелодраматическим воплем, от которого дрожь пробирала до костей.

Эми последовала ее примеру, но при этом выставила вперед совершенно прямые руки и двигалась резкими толчками, словно заведенная, а ее «О-о!» наводило на мысль скорее об уколе булавкой, чем о страхе и душевных муках. У Джо вырвался стон отчаяния, Мег открыто засмеялась, а Бесс, с интересом заглядевшись на происходящее, дала хлебу подгореть.

– Бесполезно! Ладно, сделай, что сможешь, когда придет время, но, если публика будет смеяться, меня не вини. Теперь ты, Мег.

Дальше все пошло гладко: дон Педро, отец героини, бросил вызов миру в речи длиной в две страницы, произнесенной не переводя дыхания; волшебница Хейгар пропела ужасные заклинания над кипящим на медленном огне котелком, полным ядовитых жаб, добиваясь тем самым сверхъестественного результата; Родриго, главный положительный герой, решительно разорвал в куски свои цепи, а Гуго, главный злодей, умер в мучениях, вызванных мышьяком и угрызениями совести, с леденящим кровь «ха, ха, ха!».

– Это лучшая из всех наших постановок, – сказала Мег, когда мертвый злодей поднялся и сел, потирая ушибленные локти.

– И как это тебе удается сочинять и ставить такие замечательные пьесы, Джо? Ты настоящий Шекспир! – воскликнула Бесс, которая твердо верила, что все ее сестры обладают чудесными талантами во всех сферах.

– Ну, не совсем, – отвечала Джо скромно. – Я считаю, что моя опера «Проклятие волшебницы» – неплохая вещь, но я охотно попыталась бы поставить «Макбета»[3], если бы только мы могли устроить на сцене люк для духа Банко. Мне всегда хотелось исполнить роль убийцы. «Кинжал ли вижу пред собою?» – пробормотала Джо, дико вращая глазами и судорожно хватая руками воздух, как это делал какой-то знаменитый трагик, которого она видела однажды в театре.

– Нет, это всего лишь вилка для поджаривания хлеба, а вместо хлеба на ней мамина туфля! – воскликнула Мег, и репетиция закончилась общим взрывом хохота.

– Как это приятно, что я застала вас такими веселыми, девочки мои, – раздался у дверей радостный голос; и актеры и зрители обернулись, чтобы приветствовать высокую женщину с ласковым материнским взглядом и приятным выражением лица, которое, казалось, всегда говорило: «Не могу ли я помочь вам?» – и было поистине восхитительным. Несмотря на скромную одежду, вид у нее был очень благородный, и девочки считали, что под простым серым плащом и немодной шляпкой скрывается самая замечательная мама на свете.

– Ну, дорогие мои, как вы поживали без меня сегодня? У меня было много работы – мы готовили рождественские посылки, так что я не смогла прийти домой на обед. Кто-нибудь заходил, Бесс? Как твой насморк, Мег? Джо, у тебя такой усталый вид. Поцелуй меня, Эми, крошка.

И с этими материнскими расспросами миссис Марч сняла мокрый плащ и шляпку, надела теплые туфли, села в удобное кресло и привлекла к себе Эми, готовясь провести самые счастливые часы своего полного трудов и забот дня. Девочки засуетились, стараясь – каждая по-своему – сделать все для ее удобства. Мег накрывала на стол, Джо принесла поленья для камина и теперь расставляла стулья, с грохотом роняя и переворачивая все, к чему прикасалась, Бесс тихо и деловито сновала между кухней и гостиной, в то время как Эми сидела сложа руки и давала всем указания.

Когда все уже сидели за столом, миссис Марч сказала с особенно счастливым выражением лица:

– У меня есть чем угостить вас после ужина.

Быстрые, живые улыбки словно солнечный луч пробежали по лицам. Бесс сложила руки, забыв о печенье, которое держала, а Джо подбросила вверх свою салфетку с криком:

– Письмо, письмо! Да здравствует папа!

– Да, чудесное длинное письмо. Он здоров и считает, что перенесет холодное время года гораздо лучше, чем мы думали. Он шлет всем нам самые добрые пожелания к Рождеству и отдельно обращается к вам, девочки, – сказала миссис Марч, прикасаясь к своему карману так, словно там лежало сокровище.

– Быстро доедаем – и все! Хватит тебе, Эми, сгибать мизинчик и жеманиться над тарелкой! – закричала Джо, в спешке заглатывая чай и роняя хлеб маслом вниз на ковер.

Бесс больше не могла есть; она снова скользнула в свой темный уголок и, сидя там, размышляла о предстоящем удовольствии.

Наконец все были готовы.

– Это просто замечательно, что папа отправился на войну капелланом, хотя он уже старше призывного возраста и здоровье у него не такое хорошее, чтобы быть солдатом, – сказала Мег с теплотой.

– Как я хотела бы отправиться на войну барабанщиком или vivan…[4] Как они там называются?.. Или медсестрой, чтобы я могла быть рядом с папой и помогать ему, – простонала Джо.

– Должно быть, очень неприятно спать в палатке, есть всякую невкусную пищу и пить из жестяной кружки, – вздохнула Эми.

– Когда он вернется домой, мама? – спросила Бесс с чуть заметной дрожью в голосе.

– Не скоро, дорогая, если только не заболеет. Он останется там и будет свято исполнять свой долг столько, сколько сможет, и мы не имеем права просить его вернуться ни одной минутой раньше того момента, когда без него смогут обойтись. А теперь садитесь и слушайте.

Все сели поближе к огню: мама – в большом кресле, Бесс – у ее ног, Мег и Эми уселись с двух сторон на ручках кресла, а Джо прислонилась сзади к спинке, чтобы никто не увидел признаков волнения на ее лице, если письмо окажется трогательным. А лишь немногие из писем, написанных в то тяжелое время, не были трогательными, особенно это касалось тех писем, что посылали домой отцы. В этом письме мало говорилось о переносимых изо дня в день трудностях, о грозящих опасностях или упорно заглушаемой тоске по дому. Это было бодрое, полное надежд послание с живыми описаниями солдатской жизни, походов, военных новостей, и лишь в конце сердце автора переполнялось отцовской любовью и тоской по оставшимся дома дочкам: «Передай им мою глубокую любовь и поцелуй их за меня. Скажи им, что я думаю о них днем, молюсь за них ночью и черпаю лучшее утешение в мыслях об их любви. Целый год предстоит нам ожидать встречи; это такой долгий срок, но напомни им, что, пока мы ждем, мы можем трудиться, и потому эти тяжелые дни не должны пропасть зря. Я знаю, они помнят все, о чем я говорил им, и будут любящими и заботливыми детьми для тебя, будут честно исполнять свой долг, упорно бороться со своими внутренними врагами и побеждать их так решительно и красиво, что, когда я вернусь к ним, я смогу еще сильнее любить моих маленьких женщин и гордиться ими».

Все вздохнули, когда прозвучал этот отрывок письма. Джо не стыдилась огромной слезы, скатившейся на кончик носа, а Эми не обратила внимания на то, что взъерошивает волосы, когда спрятала лицо на плече у матери и всхлипнула:

– Я такая эгоистка! Но я очень постараюсь стать лучше, так что он, может быть, не разочаруется во мне, когда вернется.

– Мы все будем стараться! – воскликнула Мег. – Я знаю, что слишком много думаю о моей внешности и не люблю работать, но больше этого не будет, насколько это в моих силах.

– Я постараюсь стать той «маленькой женщиной», какой он хочет меня видеть, не буду грубой и необузданной и исполню мой долг здесь, дома, вместо того чтобы мечтать оказаться где-нибудь в другом месте, – сказала Джо, думая при этом, что владеть собой, оставаясь дома, окажется для нее куда более трудной задачей, чем встретиться лицом к лицу с одним или двумя мятежниками-южанами.

Бесс не сказала ничего, она просто утерла слезы синим солдатским носком и принялась вязать изо всех сил, чтобы, не теряя времени, начать исполнять свой непосредственный долг. В глубине своей кроткой души она давала себе обещание стать такой, какой надеялся встретить ее отец, когда следующий год принесет ему счастливое возвращение домой.

Миссис Марч нарушила молчание, которое последовало за словами Джо, сказав бодрым голосом:

– Помните, как мы играли в пилигримов, когда вы были маленькими? Как вы радовались, когда я привязывала вам на спину мои мешочки с лоскутками вместо котомок, давала вам шляпы, палки и бумажные свитки с напутствиями и отправляла вас в путешествие по дому из погреба, который был Городом Разрушения, на самую крышу, где из разных красивых вещей мы создавали Небесный Город?[5]

– О, как это было замечательно, особенно пробираться мимо львов, сражаться с Аполлионом[6], проходить через долину злых эльфов! – воскликнула Джо.

– Я очень любила тот момент, когда мы наконец сбрасывали наши котомки и они катились вниз по лестнице, – сказала Мег.

– Мне было приятнее всего, когда все мы выходили на плоскую крышу, где были наши горшки с цветами и прочие красивые вещи, и стояли там и пели от радости в лучах солнца, – сказала Бесс с улыбкой, словно вновь переживая эти прекрасные мгновения.

– А я помню только, что боялась погреба и темной передней, но зато любила молоко и пирожки, которые мы ели на крыше. Если бы я не была теперь слишком взрослой для таких развлечений, то, пожалуй, снова поиграла бы, – сказала Эми, которая заговорила об отказе от детских забав в зрелом двенадцатилетнем возрасте.

– Дорогая моя, мы никогда не становимся слишком взрослыми для этой игры, потому что так или иначе играем в нее всю свою жизнь. Наши котомки всегда за спиной, наша дорога перед нами, а стремление к добру и счастью – тот проводник, что ведет нас через множество огорчений и ошибок к душевному покою, который и есть настоящий Небесный Город. А теперь, мои маленькие пилигримы, почему бы вам не начать сначала, только не понарошку, а на самом деле, и посмотрим, как далеко вы доберетесь, прежде чем папа вернется домой.

– Ты это серьезно, мама? А где наши котомки? – спросила Эми, которая была очень прозаичной юной особой.

– Каждая из вас уже сказала, какую ношу ей предстоит нести. И только Бесс промолчала. Я думаю, что у нее такой ноши нет, – заметила миссис Марч.

– У меня она тоже есть. Моя ноша – мытье посуды и вытирание пыли, а еще я завидую девочкам, которые могут играть на хорошем фортепьяно, и боюсь людей.

Ноша Бесс оказалась такой забавной, что всем захотелось рассмеяться, но никто не сделал этого, не желая ее обидеть.

– Так двинемся в путь, – сказала Мег задумчиво. – Игра в пилигримов – это просто другое название стремления стать лучше. Может быть, игра поможет нам; ведь хотя мы и хотим быть хорошими, это тяжелый труд для нас, и часто мы забываем о намеченных целях и делаем для их достижения меньше, чем могли бы.

– Сегодня вечером мы сидели в Болоте Уныния, а мама пришла и вытащила нас, словно Надежда в книжке[7]. Но нам тоже нужны свитки с напутствиями. Где мы их возьмем? – спросила Джо, в восторге от того, что эта игра внесет хоть немного романтики в такую скучную задачу, как исполнение долга.

– Загляните под подушку в рождественское утро, и вы найдете там свой путеводитель, – отвечала миссис Марч.

Они обсудили этот новый план, пока старая Ханна убирала со стола. Затем были извлечены четыре маленькие рабочие корзинки, и замелькали иголки – девочки подшивали простыни для тети Марч. Это было совсем не интересное занятие, но в тот вечер никто не роптал. Работа спорилась, так как они приняли предложение Джо: разделить каждый из длинных швов на четыре части, назвать их Европа, Азия, Африка и Америка и, делая стежки на каждой из этих частей, беседовать о разных странах этих континентов.

В девять все прекратили работу и, прежде чем отправиться в постель, пропели хором несколько песен. Никто, кроме Бесс, не мог извлечь мелодичные звуки из старого фортепьяно; лишь она одна знала, как нужно коснуться пожелтевших клавиш, чтобы звучали под музыку те простые песни, которые они пели. Голос Мег напоминал звуки флейты; она и мать вели маленький хор. Эми стрекотала как сверчок, а Джо была на седьмом небе от счастья и блуждала там как ей заблагорассудится, вечно умудряясь испортить самую задумчивую мелодию неожиданной трелью или хриплыми низкими звуками. Девочки пели с тех самых пор, как научились говорить, и это вечернее пение стало семейной традицией, ибо мать была прирожденной певицей. Первыми звуками, раздававшимися в доме по утрам, были звуки ее голоса, когда она шла по комнатам, распевая словно жаворонок, и последнее, что слышалось вечером, были те же радующие душу звуки, ибо девочки так и не стали слишком взрослыми, чтобы отказаться от привычной материнской колыбельной.

Глава 2

Счастливое Рождество

Джо была первой, кто проснулся, когда забрезжил седой рассвет рождественского утра. Ни одного чулка с подарками не висело у камина, и на мгновение она ощутила такое же глубокое разочарование, какое испытала однажды в раннем детстве, когда ее чулок упал, так как был битком набит подарками. Потом она вспомнила об обещании матери, сунула руку под подушку и достала небольшую книжечку в малиновой обложке. Она очень хорошо знала эту книжку, ибо это была прекрасная старая история о замечательной жизни, лучшей из всех когда-либо прожитых на земле, и Джо всей душой почувствовала, что это настоящий путеводитель для каждого пилигрима, отправляющегося в дальний путь. Она разбудила сестру радостным восклицанием: «Счастливого Рождества, Мег!» – и предложила ей тоже заглянуть под подушку. Оттуда появилась такая же книжка, только в зеленой обложке, с той же самой картинкой внутри и теми же напутственными словами, написанными матерью. Надпись эта делала подарки по-настоящему драгоценными в глазах девочек. Проснувшиеся Бесс и Эми тоже заглянули под подушки и нашли там свои маленькие книжечки – серебристую и голубую, – и теперь все сидели, разглядывая подарки и беседуя, а восток все сильнее разгорался розовым светом приближающегося дня.

Несмотря на некоторую суетность и тщеславие, Маргарет отличалась кротостью и набожностью, чем невольно влияла на сестер, особенно на Джо, которая нежно ее любила и следовала ее советам, так как давались они мягко и с любовью.

– Девочки, – сказала Мег серьезно, переводя взгляд с растрепанной головы рядом с собой на две головки в ночных чепчиках на постели в смежной комнате, – мама хочет, чтобы мы с любовью и вниманием читали эту книгу, и мы должны начать прямо сейчас. Прежде мы добросовестно относились к подобным вещам, но, с тех пор как папа ушел в армию и трудности, связанные с войной, выбили нас из колеи, мы многое стали упускать из виду. Вы, конечно, как хотите, но я буду держать мою книжку здесь, на ночном столике, и читать понемногу каждое утро, как только проснусь. Я уверена, что это принесет мне пользу и будет поддерживать меня в течение всего дня.

Затем она открыла свою новую книжку и начала читать. Джо обняла ее и, прижавшись щекой к ее щеке, тоже погрузилась в чтение со спокойным выражением, которое так редко можно было увидеть на ее подвижном лице.

– Какая умница Мег! Давай, Эми, и мы поступим так же. Я помогу тебе, если встретятся трудные слова, а они объяснят нам, если что-то окажется непонятным, – шепнула Бесс, под глубоким впечатлением от красивых книжек и примера старших сестер.

– Я рада, что моя – в голубой обложке, – пробормотала Эми.

Затем в комнатах воцарилась тишина, которую нарушал лишь шелест переворачиваемых страниц, а зимнее солнце заглядывало в окна, чтобы в ласковом рождественском приветствии коснуться блестящих волос и серьезных лиц.

– А где же мама? – спросила Мег у Ханны, когда полчаса спустя они с Джо сбежали вниз, чтобы поблагодарить мать за подарки. Ханна жила в семье со времени рождения Мег и считалась скорее другом, чем служанкой.

– Да кто ж ее знает! Приходил тут мальчуган какой-то милостыню просить, вот ваша мамаша и пошла прямо к нему домой, чтоб поглядеть, чем там помочь можно. Не было на свете другой такой женщины, что так раздаривала бы еду да питье, одежду да дрова, – отвечала Ханна.

– Я думаю, она скоро вернется, Ханна, так что все равно грейте булочки и накрывайте на стол, – сказала Мег, выдвигая из-под дивана корзинку, где были спрятаны и ожидали своего часа подарки, предназначенные для мамы. – А где же подарок Эми? – спросила она, обнаружив, что флакончика с одеколоном в корзинке нет.

– Она только что вытащила свою бутылочку и унесла, чтобы перевязать ленточкой или что-то в этом роде, – ответила Джо, пританцовывая в новеньких туфлях, чтобы немного размять их, прежде чем вручить маме.

– Красивые у меня получились платочки, правда? Ханна выстирала и выгладила их для меня, а я сама вышила на них метки, – сказала Бесс, с гордостью глядя на не очень ровные буквы, которые стоили ей немалых трудов.

– Вот это да! Она взяла и вышила на них «Мама» вместо «Миссис Марч». Ну и смех! – воскликнула Джо, взяв в руки один из платочков.

– Разве это плохо? Я подумала, что так будет лучше, ведь у Мег те же инициалы – «М. М.», а я хотела, чтобы никто, кроме мамы, не пользовался этими платками, – отозвалась Бесс с обеспокоенным видом.

– Все замечательно, дорогая. Очень хорошая идея, вполне разумная; теперь никто не ошибется. И ей очень понравится, я знаю, – сказала Мег, с неодобрением взглянув на Джо и с улыбкой на Бесс.

– Мама идет! Прячь корзинку, живо! – приказала Джо, когда в передней хлопнула дверь и послышались шаги.

В комнату торопливо вошла Эми; она смутилась, увидев, что все сестры ждут ее.

– Где ты была? И что ты прячешь за спиной? – спросила Мег, удивленная тем, что, судя по капору и плащу, ленивая Эми выходила из дома так рано.

– Только не смейся надо мной, Джо! Я хотела, чтобы никто не узнал раньше времени. Я сбегала и поменяла маленькую бутылочку на большую и отдала за нее все мои деньги. И честное слово, я постараюсь больше не быть такой эгоисткой.

С этими словами Эми показала красивый большой флакон, который заменил прежний, дешевый, и выглядела она такой искренней и смиренной в этом маленьком усилии самоотречения, что Мег тут же обняла ее, а Джо объявила «молодцом», в то время как Бесс подбежала к окну и выбрала самую красивую из своих розочек, чтобы украсить ею внушительный флакон.

– Понимаете, мне стало стыдно за мой подарок, после того как сегодня утром мы говорили и читали о том, как быть хорошими. И как только я встала, сразу побежала в магазин. Я так рада, потому что мой подарок теперь самый красивый!

Снова послышался стук парадной двери – и корзинка исчезла под диваном, а девочки поспешили к столу, который уже был накрыт к завтраку.

– Счастливого Рождества, мама! Спасибо за книжки! Мы уже читали их сегодня и будем делать это каждое утро! – закричали они хором.

– Счастливого Рождества, доченьки! Я очень рада, что вы сразу начали читать, и надеюсь, что будете возвращаться к этой книге снова и снова. Но прежде чем мы сядем за стол, я хочу кое-что сказать вам. В одном из домов неподалеку отсюда лежит бедная женщина с новорожденным младенцем. Шесть ее детишек, съежившись, прижались друг к другу в одной постели, чтобы не замерзнуть, потому что у них нет дров. В доме нет никакой еды, и старший мальчик пришел сказать мне, что они страдают от голода и холода. Девочки мои, вы согласны подарить им на Рождество свой завтрак?

Девочки были голодны более обычного, после того как прождали завтрак целый час, и с минуту все молчали – только минуту, а потом Джо воскликнула с жаром:

– Как хорошо, что ты пришла прежде, чем мы начали есть!

– Можно я пойду с тобой и помогу отнести еду этим бедным детям? – спросила Бесс горячо.

– Я понесу сливки и булочки, – добавила Эми, героически отказываясь от того, что больше всего любила.

Мег уже накрывала горшочек с гречневой кашей и складывала ломтики хлеба в одну большую тарелку.

– Я знала, что вы поступите именно так, – сказала миссис Марч с улыбкой удовлетворения. – Мы пойдем все вместе, и вы поможете мне, а когда вернемся, то позавтракаем хлебом и молоком.

Вскоре все были готовы и двинулись в путь. К счастью, время было раннее и шли они по маленьким улочкам, так что лишь немногие видели их и никто не посмеялся над этой странной процессией.

И вот – жалкая, голая комната с выбитыми стеклами, без огня, лохмотья на постели, больная мать, плачущий младенец и несколько бледных, голодных детей, скорчившихся от холода под одним старым одеялом. Как засияли большие глаза и заулыбались посиневшие губы этих детей, когда девочки вошли в комнату!

– Mein Gott![8] Добрые ангелы пришли к нам! – воскликнула бедная женщина, заплакав от радости.

– Ну и ангелы! В капорах и в перчатках! – сказала Джо, и все рассмеялись.

Через несколько минут и в самом деле могло показаться, что за дело взялись добрые духи. Ханна, которая принесла с собой полено, развела огонь, заткнула разбитые стекла старыми шляпами и занавесила собственным плащом. Миссис Марч дала больной чаю и жидкой овсянки и теперь, сидя рядом с ней, утешала ее обещаниями помощи и пеленала младенца с такой нежностью, как если бы он был ее собственным. Тем временем девочки распаковали провизию, усадили детей у огня и кормили их словно голодных птенцов, смеясь, болтая и пытаясь понять забавно исковерканный английский.

– Das ist gut! Die Engel-Kinder![9] – восклицали бедняжки, пока ели и грели свои красные руки у уютно потрескивавшего пламени.

Девочек никогда еще не называли ангелами, и они нашли это очень приятным, особенно Джо, которую считали Санчо[10] с самого ее рождения. И хотя они ничего не ели, это был их самый счастливый завтрак, а когда они ушли, то оставили за собой тепло и уют. И я думаю, что не было в тот день во всем городе четырех более веселых людей, чем эти четыре голодные девочки, которые отказались от завтрака и поели в то рождественское утро лишь хлеба с молоком.

– Вот это и значит любить ближнего больше, чем себя самого, и мне это нравится, – сказала Мег, когда они снова достали из-под дивана корзинку с подарками, пока мать наверху собирала одежду для бедного семейства Хаммелей.

Конечно, подарки не являли собой великолепного зрелища, но сколько любви было вложено в эти четыре маленьких свертка и какой праздничный вид придавала столу, на котором они лежали, высокая ваза с красными розами, белыми хризантемами и зелеными веточками петуньи!

– Идет! Начинай, Бесс! Открывай дверь, Эми! Да здравствует мама! – вскричала Джо, пританцовывая и подбегая следом за Мег к двери.

Бесс заиграла самый веселый марш, Эми распахнула дверь, а Мег торжественно провела мать к почетному месту. Миссис Марч была удивлена и тронута. Глаза ее наполнились слезами радости, и она, улыбаясь, рассматривала подарки и читала приложенные к ним записочки. Туфли были немедленно надеты, новый носовой платочек надушен одеколоном Эми и положен в карман, а о красивых перчатках сказано, что они «ну совсем как раз». Немало было здесь смеха, поцелуев, веселых объяснений – и все это в той простой, уютной, исполненной любви домашней атмосфере, которая делает семейные праздники такими приятными и заставляет с нежностью вспоминать о них долгие годы.

А потом все принялись за работу. Посещение Хаммелей и церемония вручения подарков заняли так много времени, что весь остаток дня пришлось посвятить приготовлениям к вечернему спектаклю. Все еще слишком юные, чтобы часто посещать театр, и не такие богатые, чтобы позволить себе большие расходы, девочки пускали в ход всю свою изобретательность и – нужда всему научит – сами делали все, что было необходимо для домашних представлений. Некоторые из их изобретений были весьма удачными: гитары из досок для разделки теста; старинные лампы из старомодных масленок, обернутых серебряной бумагой; великолепные платья из старых ситцевых, с пришитыми к ним сверкающими кусочками жестяных консервных банок; доспехи, покрытые вырезанными в форме ромбов кусочками тех же очень полезных жестянок. Мебель обычно использовали не по прямому назначению, а переворачивая ее вверх дном, и большая гостиная оказывалась сценой множества невинных развлечений.

Никакие мальчики к участию в представлениях не допускались, так что Джо могла исполнять мужские роли сколько душе угодно и всегда с огромным удовлетворением надевала пару сапог из некрашеной кожи, подаренных ей одним из друзей, который был знаком с одной дамой, близко знавшей настоящего актера. Эти сапоги, старая рапира и камзол с разрезами, однажды использованный каким-то художником, писавшим историческую картину, были главными сокровищами Джо и неизменно появлялись на сцене в каждом спектакле.

Ограниченность численного состава труппы делала необходимым для двух главных актеров играть по нескольку ролей в каждой постановке, и они, конечно же, заслуживали похвал за тяжкий труд, который принимали на себя, разучивая по три или четыре роли, молниеносно меняя костюмы во время представления и успевая вдобавок управляться с переменой декораций. Это являлось как великолепной тренировкой памяти, так и безобидным развлечением, занимавшим немало часов, которые иначе оказались бы скучными, ничем не заполненными или проведенными в менее благотворных занятиях.

В рождественский вечер около десятка девочек набилось в кровать, изображавшую бельэтаж, и сидело там перед желто-голубым занавесом из мебельного ситца в самом лестном для актеров состоянии нетерпеливого ожидания. За занавесом было немало шорохов и шепота, несколько раз доносилось хихиканье возбужденной Эми, зрители чувствовали запах дыма от керосиновой лампы. Наконец прозвенел звонок, занавес раздвинулся, и спектакль начался.

«Мрачный лес», обещанный театральной программкой, был изображен несколькими комнатными растениями в горшках, куском зеленого сукна на полу и пещерой на заднем плане. Пещера была сделана из двух письменных столов вместо стен и рамы для сушки белья вместо крыши. В ней виднелась маленькая печь с черным котелком на фоне ярко пылающего огня, над которым склонялась старая волшебница. На сцене было темно, и жар печи произвел великолепное впечатление, особенно потому, что, когда волшебница приподняла крышку, из котелка повалил настоящий пар. Выдержав минутную паузу, чтобы улеглось первое волнение среди публики, вошел Гуго, злодей с черной бородой, позвякивающим мечом на боку, в фетровой шляпе с большими опущенными полями, в широком плаще и сапогах из некрашеной кожи. Походив взад и вперед по сцене в большом волнении, он ударил себя по лбу и, не в силах сдержать неистовую страсть, запел о своей ненависти к Родриго, любви к Заре и решимости убить первого и добиться любви от второй. Грубоватые звуки голоса Гуго, переходящие иногда от избытка чувств в крик, произвели глубокое впечатление, и в тот момент, когда он остановился, чтобы перевести дух, зрители бурно зааплодировали. Поклонившись с видом человека, привыкшего к сценическому успеху, Гуго приблизился к пещере и обратился к волшебнице Хейгар с приказом: «Эй ты, старуха! Выходи! Ты мне нужна!»

Появилась Мег с длинными седыми волосами из конского хвоста, в красно-черном платье, с посохом в руке и каббалистическими знаками на плаще. Гуго потребовал у нее одного зелья, чтобы заставить Зару полюбить его, и другого, чтобы извести Родриго. Хейгар в прекрасной, исполненной драматизма арии пообещала ему то и другое и приступила к вызову духа, способного доставить любовный напиток:

Дух любви, из роз рожденный,

Сладкой вскормленный росою,

Чудной властью наделенный

Над любой людской судьбою.

Я к тебе, о дух, взываю:

Где волшебная вода?

Я тебя с ней ожидаю.

Дух любви, сюда, сюда!

Нежная мелодия отзвучала, и в задней части пещеры появилась маленькая фигура в чем-то белом, со сверкающими крыльями и золотыми волосами, украшенными венком из роз. Взмахнув золотым жезлом, это видение запело:

Из страны сладких грез

Я напиток принес.

Но навек ты запомнить должна:

Для добра одного

Служит сила его,

А иначе иссякнет она.

И, уронив маленькую позолоченную бутылочку к ногам волшебницы, дух исчез. Новая песнь Хейгар вызвала появление другого призрака – на этот раз совсем не привлекательного, ибо из пещеры с шумом появился противный черный чертенок и, прокричав свой ответ, швырнул в Гуго черную бутылочку и исчез с издевательским смехом. Мелодично излив свою благодарность и засунув обе бутылочки за голенища сапог, Гуго удалился, а Хейгар сообщила публике, что в прошлом он убил нескольких ее друзей и поэтому она прокляла его и намерена отомстить, разрушив все его планы. Вслед за этим занавес закрылся, и в перерыве публика отдыхала, ела печенье и обсуждала достоинства оперы.

Довольно долго со сцены доносился стук молотка, но, когда занавес вновь раздвинулся и стало очевидным, какой шедевр плотницкого искусства был возведен за время антракта, никто не посмел жаловаться на задержку. Зрелище было поистине великолепным! До самого потолка поднималась башня, а посередине ее располагалось освещенное лампой окно, в котором из-за белой занавески появилась в прелестном голубовато-серебристом платье Зара, ожидающая Родриго. И он появился – в великолепном наряде, в шляпе с перьями, в красном плаще, с выпущенным на лоб каштановым локоном, с гитарой и, разумеется, в тех же самых сапогах из некрашеной кожи, в которых в первом действии появлялся Гуго. Преклонив колено у подножия башни, он запел чувствительнейшую серенаду. Зара отвечала и после музыкального диалога согласилась на побег. И тут произошла самая эффектная сцена спектакля. Родриго извлек из кармана веревочную лестницу, забросил наверх один конец и предложил Заре спуститься. Она робко выскользнула из-за решетки окна, положила руку на плечо Родриго и уже собиралась грациозно спрыгнуть вниз, когда – увы, бедняжка Зара забыла о своем шлейфе, и он зацепился за окно – башня зашаталась, наклонилась вперед и, упав с грохотом, погребла несчастных влюбленных в развалинах! Раздался всеобщий вопль, над руинами отчаянно задергались ноги в сапогах из некрашеной кожи, а рядом с ними появилась золотистая головка, восклицающая: «Я тебе говорила! Я тебе говорила!» В этот момент в дело с удивительным присутствием духа вмешался дон Педро, жестокосердный родитель Зары. Он извлек свою дочь из-под развалин, коротко заметив: «Не смейся! Играй как ни в чем не бывало!» – а затем приказал Родриго встать и с гневом и презрением изгнал его из своего королевства. Хотя и явно потрясенный падением башни, Родриго не повиновался величественному старцу и отказался двинуться с места. Своим примером неустрашимый возлюбленный зажег Зару: она также бросила вызов своему суровому родителю, и в результате он отправил обоих в глубочайшее подземелье замка. Явился маленький, толстенький и румяный стражник с цепями и увел влюбленных, имея при этом очень испуганный вид и, очевидно, забыв речь, которую ему надлежало произнести.

Третье действие разворачивалось в одном из залов замка, куда явилась Хейгар, чтобы освободить влюбленных и разделаться с Гуго. Услышав его шаги, она прячется и наблюдает, как он выливает содержимое волшебных бутылочек в два кубка вина и приказывает маленькому робкому слуге: «Снеси то пленникам в темницу и передай, что скоро я приду». Слуга отводит Гуго в сторону, чтобы что-то сказать ему, а тем временем Хейгар заменяет отравленные кубки на другие, безвредные. Фердинандо, слуга, уносит их, а Хейгар выставляет обратно на стол кубок, в котором находился предназначенный для Родриго яд. Гуго, возжаждавший после долгих трелей, выпивает его, теряет рассудок и, после продолжительного сжимания кулаков и топанья ногами, падает плашмя и умирает, в то время как Хейгар в арии, исполненной исключительной силы и мелодичности, сообщает ему о том, что она сделала.

Это была по-настоящему захватывающая сцена, хотя некоторые, возможно, сочли, что неожиданно выбившиеся из-под шляпы в огромном количестве густые длинные волосы изрядно испортили впечатление от смерти злодея. Публика громко вызывала Гуго, и он с большим достоинством выходил кланяться, ведя за руку Хейгар, чье пение рассматривалось как самое замечательное в спектакле, более замечательное, чем все остальное, вместе взятое.

Четвертое действие представляло отчаявшегося Родриго на грани самоубийства после сообщения о том, что Зара изменила ему. Но в последний момент, уже приставив кинжал к сердцу, он слышит под окном прелестную песню, из которой узнает, что Зара верна ему, но находится в опасности и что он может спасти ее, если пожелает. В окно брошен ключ, который откроет дверь, и в порыве восторга Родриго рвет свои цепи и бросается вон из темницы, чтобы найти и спасти возлюбленную.

Пятое действие открывалось бурной сценой между Зарой и доном Педро. Он требует, чтобы она удалилась в монастырь, но она не желает и слышать об этом и, излив трогательные мольбы, готова лишиться чувств, когда врывается Родриго и требует ее руки. Но он беден, и дон Педро отказывает ему. Герои отчаянно кричат и жестикулируют, но никак не могут прийти к согласию, и Родриго уже собирается унести измученную Зару, когда входит робкий слуга с письмом и мешком от Хейгар, которая таинственно исчезла. В письме она объявляет присутствующим, что завещает юной паре несметные богатства, и угрожает обречь на ужасную кончину дона Педро, если он будет противиться их счастью. Мешок развязан, и жестяные деньги сыплются на сцену, пока вся она не начинает блестеть, поражая великолепием. Это окончательно обезоруживает «сурового родителя». Он уступает без звука, все сливаются в радостном хоре, и занавес закрывает влюбленных, опустившихся на колени, чтобы получить благословение дона Педро, в позах, исполненных самой романтической грации.

Последовавшие бурные аплодисменты натолкнулись на неожиданное препятствие, ибо складная кровать, на которой был возведен «бельэтаж», неожиданно закрылась и тем подавила энтузиазм публики. Родриго и дон Педро бросились на помощь, и все были извлечены целыми и невредимыми, хотя многие не могли говорить от хохота. Едва волнение улеглось, как появилась Ханна с поздравлениями от миссис Марч и приглашением к ужину.

Приглашение явилось приятным сюрпризом даже для актеров, а когда они увидели стол, то переглянулись в изумлении и восторге. Конечно, мама часто старалась устроить для них маленькое угощение, но столь великолепное пиршество, как это, было неслыханным с давно ушедших в прошлое дней достатка. Здесь было мороженое, и даже двух видов – розовое и белое, торт, фрукты и совершенно умопомрачительные французские конфеты, а в центре стояли четыре больших букета оранжерейных цветов!

Все были поражены и, затаив дыхание, уставились сначала на стол, а затем на миссис Марч, которая, судя по ее виду, необычайно наслаждалась происходящим.

– Кто это сделал? Феи? – спросила Эми.

– Это Санта-Клаус[11], – сказала Бесс.

– Это мама! – И Мег улыбнулась самой нежной улыбкой, несмотря на свою седую бороду и лохматые белые брови.

– У тети Марч было хорошее настроение, и она прислала нам этот ужин! – воскликнула неожиданно осененная этой мыслью Джо.

– Не угадали. Это прислал старый мистер Лоренс, – улыбнулась в ответ миссис Марч.

– Мистер Лоренс! Да как это ему такое в голову пришло! Ведь мы его совсем не знаем! – воскликнула Мег.

– Ханна рассказала одному из его слуг о вашем сегодняшнем завтраке. Мистер Лоренс немного странный старик, но то, что он услышал от слуги, ему понравилось. Много лет назад он был знаком с моим отцом и сегодня прислал мне любезную записку, в которой выразил надежду, что я позволю ему проявить дружеские чувства к моим детям и передать им небольшое угощение в честь праздника. Я не могла отказать, и поэтому сегодня у вас будет небольшой вечерний пир, чтобы возместить скудный завтрак.

– Это его внук подал ему такую идею, я точно знаю! Он отличный парень, и я очень хотела бы познакомиться с ним поближе. Похоже, он и сам не прочь с нами подружиться. Только он очень застенчивый, а Мег такая церемонная, что не позволяет мне заговорить с ним, когда мы проходим мимо, – сказала Джо, когда блюда пошли по кругу и мороженое начало исчезать на глазах под охи и ахи восторга.

– Вы говорите о ваших соседях, которые живут в большом каменном доме, да? – спросила одна из приглашенных. – Моя мама знает старого мистера Лоренса. Она говорит, что он очень гордый и не желает общаться с соседями. И внука своего он держит взаперти и заставляет целыми днями учиться. Мальчик только иногда ездит верхом или гуляет со своим наставником. Мы однажды пригласили его на вечеринку, но он не пришел. Мама говорит, что он очень милый, но он никогда не разговаривает с нами, девочками.

– Когда наша кошка как-то раз убежала в их сад, он принес ее назад, и мы с ним поговорили у забора – про крикет[12] и все такое – и отлично поладили, но как только он увидел, что Мег идет, так сразу ушел. Но я все равно собираюсь познакомиться с ним поближе, потому что ему одиноко и грустно, я в этом уверена, – сказала Джо решительно.

– Мне нравятся его манеры, он выглядит как настоящий юный джентльмен; так что я не возражаю, чтобы вы познакомились с ним, если представится подходящий случай. Он сам принес эти цветы, и я охотно пригласила бы его зайти, если бы точно знала, что происходит тут у вас наверху. У него был такой печальный вид, когда он уходил, слыша звуки веселья, которого явно лишен сам.

– Какое счастье, что ты не пригласила его зайти, мама! – засмеялась Джо, глядя на свои сапоги. – Но ничего, потом мы поставим другую пьесу, такую, что и он сможет увидеть или даже принять участие в спектакле. Весело будет, правда?

– Я никогда не видела таких цветов! Какие красивые! – Мег разглядывала букеты с большим интересом.

– Просто прелесть! Но все же мне милее розы Бесс, – сказала миссис Марч, нюхая уже начинающий вянуть букетик, приколотый к ее платью.

Бесс прижалась к ней и шепнула нежно:

– Как я хотела бы, чтобы можно было послать мой букет папе. Боюсь, у него не такое веселое Рождество, как у нас.

Глава 3

Внук мистера Лоренса

– Джо! Джо! Где ты? – кричала Мег с нижней ступеньки чердачной лестницы.

– Здесь! – отозвался сверху хриплый голос, и, взбежав на чердак, Мег нашла там сестру, которая лежала, закутавшись в шерстяной платок, на старом трехногом диване возле освещенного солнцем окна, грызла яблоко и заливалась слезами над «Наследником Рэдклиффа»[13]. Чердак был излюбленным убежищем Джо, и сюда она обычно удалялась с полудюжиной яблок и хорошей книжкой, чтобы насладиться тишиной и обществом ручной крысы по прозвищу Скрэбл[14], которая жила поблизости и ничуть не возражала против присутствия Джо. Когда появилась Мег, Скрэбл юркнула в свою норку, а Джо смахнула слезы со щек и приготовилась выслушать новости.

– Такая радость! Только взгляни! Настоящий пригласительный билет! От миссис Гардинер, на завтрашний вечер! – восклицала Мег, размахивая драгоценной бумажкой, а затем с восторгом прочла ее вслух: – «Миссис Гардинер будет рада видеть мисс Маргарет Марч и мисс Джозефину Марч в своем доме на небольшом ужине с танцами по случаю Нового года». Мама согласна нас отпустить, но что мы наденем?

– Что ты спрашиваешь, когда и так знаешь, что мы наденем наши поплиновые платья, потому что других у нас нет, – отвечала Джо с набитым ртом.

– Жаль, что у меня нет шелкового, – вздохнула Мег. – Мама говорит, что, может быть, получу шелковое, когда мне исполнится восемнадцать. Но ждать два года… Это целая вечность!

– Я уверена, что наши поплиновые выглядят ничуть не хуже шелковых, и для нас они вполне сойдут. Твое совсем как новое, только вот я забыла, что прожгла свое сзади. Хоть дырка и залатана, здорово заметно. Что же мне делать?

– Тебе придется сидеть смирно и не поворачиваться спиной, а спереди все в порядке. У меня будет новая лента для волос, мама даст мне надеть свою булавку с жемчугом, а мои новые туфли – просто прелесть, и перчатки сойдут, хотя они и не такие красивые, как мне хотелось бы.

– Мои испорчены лимонадом, а новых взять негде, так что придется пойти без перчаток, – сказала Джо, которую никогда особенно не волновали ее туалеты.

– Ты должна быть в перчатках, иначе я не пойду, – решительно заявила Мег. – Перчатки даже важнее, чем все остальное. Без перчаток не ходят на танцы, и, если бы ты пошла без перчаток, это было бы таким унижением для меня!

– Но я же все равно не буду танцевать. И вообще, не люблю я бальные танцы. Что за удовольствие семенить под ручку по комнате! Я люблю скакать и выкидывать коленца.

– Ты не можешь просить у мамы новые перчатки; они такие дорогие, а ты такая неаккуратная. Когда ты испортила вторую пару, она сказала, что больше не купит тебе перчаток в эту зиму. Нельзя ли все-таки как-нибудь обойтись этой парой? – спросила Мег с тревогой.

– Я могу зажать их в руке, и никто не увидит, что на них пятна. Это все, что я могу сделать… Нет! Слушай, как мы можем устроиться: каждая наденет одну хорошую, а в руке будет нести одну плохую. Понимаешь?

– У тебя руки больше моих, и ты ужасно растянешь мою перчатку, – начала Мег, для которой перчатки всегда были больным вопросом.

– Тогда я пойду без перчаток. И наплевать мне, что скажут люди! – воскликнула Джо, снова взявшись за книгу.

– Хорошо, хорошо, я дам тебе мою! Только не сажай на нее пятен и веди себя прилично. Не закладывай руки за спину, не вытаращивайся ни на кого и воздержись от этой своей любимой присказки «Христофор Колумб!»[15], хорошо?

– Не волнуйся за меня. Я постараюсь держаться как можно чопорнее и не попаду ни в какие переделки, если, конечно, смогу. Теперь иди и ответь на приглашение, а мне дай дочитать эту замечательную историю.

И Мег отправилась, чтобы «принять с благодарностью» приглашение, оглядеть свое платье и, счастливо распевая, пришить к нему свою единственную рюшечку из настоящих кружев, пока Джо кончала свою книжку, четыре яблока и возню со Скрэбл.

Накануне Нового года в гостиной не было ни души, потому что обе младшие девочки присутствовали в качестве камеристок в комнате старших, поглощенных крайне важным делом – приготовлениями к вечеринке. При всей простоте их туалетов было немало беготни вверх и вниз по лестнице, смеха, болтовни, а на некоторое время дом даже наполнился сильным запахом паленых волос. Мег пожелала иметь несколько кудряшек надо лбом, и Джо зажала завернутые в бумажки пряди волос горячими щипцами.

– Разве должно так пахнуть? – спросила Бесс, усевшаяся на спинку кровати.

– Это влага высыхает, – пояснила Джо.

– Какой странный запах! Похоже на паленую курицу, – заметила Эми, с видом превосходства поглаживая свои собственные красивые локоны.

– Ну вот, а теперь я сниму бумажки – и вы увидите пушистое облако мелких колечек, – объявила Джо, отложив щипцы.

Она сняла бумажки, но обещанного «облака колечек» не оказалось – обожженные волосы остались в бумажках, и перепуганная парикмахерша положила целый ряд маленьких обгоревших комочков на туалетный столик перед своей жертвой.

– О-о-о! Что ты наделала! Все испортила! Как я теперь пойду? О, мои волосы! – причитала Мег, с отчаянием глядя на неровные завитки надо лбом.

– Не везет мне, как всегда! Зря ты меня попросила это сделать. Вечно-то я все испорчу. Ох, как мне жаль! Но щипцы оказались слишком горячими, и вот – я такое устроила! – стонала бедная Джо, взирая со слезами раскаяния на лежащие на столе черные блинчики.

– Ничего не испорчено, просто подкрути их и завяжи лентой так, чтобы концы чуть-чуть свисали на лоб, и будет выглядеть как по последней моде. Я видела, так многие девочки носят, – сказала Эми в утешение.

– Так мне и надо за то, что хочу быть элегантной. Лучше бы я оставила свои волосы в покое! – воскликнула Мег с досадой.

– Я тоже так думаю; они были такие гладкие и красивые. Но они скоро снова отрастут, – сказала Бесс, подбегая, чтобы поцеловать и утешить бедную стриженую овечку.

После разнообразных, не столь значительных неудач Мег была наконец готова, и объединенными усилиями всего семейства Джо была облачена в платье, а ее волосы уложены в высокую прическу. Обе выглядели очень хорошо в своих простых платьях – Мег в серебристо-сером, с кружевной рюшечкой и жемчужной булавкой, с синей бархатной лентой на голове, а Джо – в темно-бордовом, с жестким, почти мужским льняным воротничком и белой хризантемой в качестве единственного украшения. Каждая надела одну хорошую чистую перчатку и держала в руке другую, испачканную, и все сошлись на том, что вид у них был «вполне изящный и непринужденный». Туфли Мег на высоких каблуках были очень тесными и жали, хотя она и не признавалась в этом, а все девятнадцать шпилек в волосах Джо, казалось, впивались ей прямо в голову, что было не совсем приятно – но, Боже мой, будем элегантны или умрем!

– Желаю вам весело провести время, дорогие мои! – сказала миссис Марч, когда сестры легкой походкой двинулись по дорожке. – Не ешьте много за ужином и возвращайтесь в одиннадцать, когда я пришлю за вами Ханну. – Ворота уже захлопнулись за ними, но из окна снова донесся голос: – Девочки, девочки! А носовые платки вы не забыли?

– Все в порядке, платки чистые, а у Мег даже надушен одеколоном! – крикнула Джо, добавив со смехом, когда они зашагали дальше: – Мама наверняка спросила бы нас об этом, даже если бы мы выскакивали из дома во время землетрясения.

– Это одна из ее аристократических склонностей. И такая забота вполне обоснованна, так как настоящую леди всегда узнаешь по чистым ботинкам, перчаткам и носовому платку, – отозвалась Мег, у которой было немало собственных маленьких «аристократических склонностей».

– Так не забудь, Джо: постарайся, чтобы никто не видел твое платье сзади. Как мой пояс, в порядке? А волосы очень плохо выглядят? – спросила Мег, когда наконец отвернулась от зеркала в гардеробной дома миссис Гардинер после продолжительного охорашивания.

– Я непременно о чем-нибудь забуду. Как увидишь, что я делаю что-то не то, подмигни мне, ладно? – отозвалась Джо, резко дернув свой воротничок и торопливо поправляя волосы.

– Нет, подмигивать – это неженственно. Я приподниму брови, если что-то не так, или кивну, если все в порядке. А теперь держи спину прямо и делай маленькие шаги. И если тебе кого-нибудь представят, не пожимай ему руку – дамам это не подобает.

– И как ты все это запомнила? Я вот никак не могу. Какая веселая музыка, а?

Они спустились вниз, чувствуя себя несколько неуверенно, так как редко бывали в обществе и даже такая скромная вечеринка, как эта, была для них большим событием. Миссис Гардинер, величавая пожилая дама, любезно приветствовала их и подвела к старшей из своих шести дочерей. Мег была знакома с Салли и очень скоро почувствовала себя непринужденно, но Джо, которую мало интересовали девочки и девичья болтовня, стояла в стороне, предусмотрительно повернувшись спиной к стене, и чувствовала себя так же не на месте, как жеребенок в оранжерее. Несколько мальчиков оживленно беседовали о коньках в другом конце зала, и ей очень захотелось подойти и присоединиться к ним, так как коньки были для нее одной из утех жизни. Она телеграфировала о своем желании сестре, но брови Мег взлетели вверх в такой тревоге, что Джо не осмелилась двинуться с места. Никто не заговорил с ней; стоявшие поблизости девочки отходили одна за другой, пока Джо не осталась в одиночестве. Она не могла побродить по залу и развлечься, так как при этом взорам всех открывалось бы испорченное полотнище юбки, так что она стояла и довольно печально глядела на окружающих.

Начались танцы. Мег сразу была приглашена, и тесные туфли замелькали так проворно, что никто даже не догадывался о боли, которую их обладательница переносила с улыбкой. Джо увидела, что высокий рыжий юноша приближается к ее уголку, и, испугавшись, как бы он не вздумал пригласить ее, быстро скользнула в задернутую шторой нишу, в надежде, что сможет подглядывать оттуда и спокойно и приятно провести вечер. К несчастью, некто застенчивый уже избрал для себя убежищем эту нишу, и когда штора упала за спиной Джо, она обнаружила, что очутилась лицом к лицу с внуком мистера Лоренса.

– Ох, я не знала, что здесь кто-то есть! – пробормотала Джо, запнувшись и собираясь вылететь так же быстро, как влетела.

Но мальчик засмеялся и сказал любезно, хотя и выглядел при этом несколько встревоженным:

– Ничего страшного, оставайтесь, если хотите.

– Я вам не помешаю?

– Ничуть. Я зашел сюда просто потому, что почти никого здесь не знаю и, понимаете, почувствовал себя как-то неловко сначала.

– Со мной то же самое. Не уходите, пожалуйста, если, конечно, я вам не мешаю.

Мальчик снова сел, молча уставившись на свои лакированные бальные туфли. Наконец Джо сказала, стараясь быть вежливой и побороть смущение:

– Кажется, я имела удовольствие встречать вас прежде. Вы наш сосед, не правда ли?

– Сосед. – Он поднял глаза и засмеялся, ибо церемонные манеры Джо показались ему довольно забавными, когда он вспомнил, как они болтали о крикете у забора в тот день, когда он принес убежавшую кошку.

Джо сразу почувствовала себя непринужденно. Она тоже засмеялась и сказала самым дружеским тоном:

– Мы чудесно провели время за ужином, который вы прислали нам на Рождество.

– Это дедушка прислал.

– Но вы подали ему эту идею, правда?

– А как поживает ваша кошка, мисс Марч? – спросил мальчик, стараясь смотреть серьезно, хотя его черные глаза светились озорством.

– Отлично, спасибо, мистер Лоренс, но я не мисс Марч, а всего лишь Джо, – отвечала юная леди.

– А я не мистер Лоренс, а просто Лори.

– Лори Лоренс – какое странное имя!

– Мое настоящее имя Теодор, но я его не люблю, потому что приятели зовут меня Дорой. Поэтому я заставил их называть меня Лори.

– Я тоже терпеть не могу свое имя – такая сентиментальщина! Я хотела бы, чтобы все говорили Джо вместо Джозефина. А как вам удалось добиться, что мальчишки перестали называть вас Дорой?

– Я их лупил.

– Я не могу отлупить тетю Марч, так что мне, наверное, придется терпеть и дальше. – И Джо со вздохом покорилась судьбе.

– Вы не любите танцевать, мисс Джо? – спросил Лори; судя по его виду, он счел, что это имя ей отлично подходит.

– Очень люблю, но только если много места и все просто веселятся. А в таком зале, как этот, я непременно что-нибудь опрокину, наступлю кому-нибудь на ногу или сделаю еще что-нибудь ужасное, так что я стараюсь держаться подальше от греха и предоставляю Мег одной порхать по залу. А вы танцуете?

– Иногда. Понимаете, я несколько лет прожил за границей, а здесь еще мало бывал в обществе и не знаю, как у вас танцуют.

– За границей! – воскликнула Джо. – О, расскажите! Я так люблю, когда рассказывают о путешествиях.

Лори, казалось, не знал, с чего начать, но заинтересованные вопросы Джо вскоре помогли ему, и он рассказал ей о том, как жил при школе в Веве[16], где мальчики никогда не носили шляп и катались на лодках по озеру, а каникулы проводили, путешествуя пешком по Швейцарии со своими учителями.

– Как бы я хотела там пожить! – воскликнула Джо. – А в Париже вы были?

– Мы провели там всю прошлую зиму.

– И вы умеете говорить по-французски?

– В школе нам не разрешали говорить ни на каком другом языке.

– Скажите что-нибудь! Я могу читать по-французски, но произносить не умею.

– Quel nom a cette jeune demoiselle en les pantoufles jolies?[17] – сказал Лори добродушно.

– Как это у вас здорово выходит! Дайте подумать… Вы сказали: «Кто эта молодая девушка в красивых туфлях», да?

– Oui, mademoiselle[18].

– Это моя сестра Маргарет. Вы знали, что это она? Вы думаете, что она красивая?

– Да, она напомнила мне немецких девушек. Она такая приятная, спокойная и прекрасно танцует.

Джо даже зарумянилась от удовольствия, услышав эту похвалу сестре, и постаралась запомнить, чтобы потом повторить Мег. Оба выглядывали из-за шторы, критиковали и просто болтали, пока не почувствовали себя как старые добрые знакомые. Застенчивость Лори скоро прошла, так как мальчишеские манеры Джо забавляли его и позволяли ему держаться свободно, а Джо была опять такой же веселой, как всегда, ибо платье ее было забыто и никто не поднимал бровей в знак неудовольствия. Внук мистера Лоренса нравился ей все больше, и она несколько раз внимательно взглянула на него, чтобы суметь потом подробно описать его сестрам. У них не было братьев и было очень мало кузенов, и потому мальчики являлись для них почти неведомыми существами.

«Вьющиеся черные волосы, смуглое лицо, большие черные глаза, правильный нос, ровные зубы, маленькие кисти рук и ступни, выше меня, очень вежливый и вообще славный малый. Интересно, сколько ему лет?»

Вопрос уже вертелся у нее на кончике языка, но она вовремя спохватилась и с необычным для себя тактом попыталась выяснить это окольным путем.

– Вы, вероятно, готовитесь в университет? Я видела, что вы корпите над книжками… о, то есть я хотела сказать, прилежно занимаетесь. – И Джо покраснела из-за этого ужасного «корпите», которое вырвалось так неожиданно.

Лори усмехнулся, но, казалось, не был обижен и ответил, пожав плечами:

– Через год или два, во всяком случае, не раньше, чем мне исполнится семнадцать.

– Вам только пятнадцать? – спросила Джо, которая была уверена, что этому высокому юноше никак не может быть меньше семнадцати.

– Шестнадцать, в следующем месяце.

– Как я хотела бы пойти в университет! А вы, похоже, этому не рады.

– Терпеть не могу этих университетов! Или зубрежка, или глупые развлечения. Мне вообще не нравится, как юноши живут в этой стране.

– А как бы вы хотели жить?

– Я хотел бы жить в Италии и заниматься тем, чем мне нравится.

Джо очень хотелось спросить, чем именно ему нравится заниматься, но его черные брови сдвинулись так сурово, что она предпочла переменить тему и сказала, постукивая ногой в такт:

– Отличная полька! Почему бы вам не пойти потанцевать?

– Только с вами, – ответил он с галантным полупоклоном.

– Не могу. Я обещала Мег, что не буду танцевать, потому что… – Здесь Джо запнулась и взглянула на него в нерешительности, не зная, рассмеяться ей или продолжить.

– Почему? – спросил Лори с любопытством.

– Вы никому не скажете?

– Никогда!

– Понимаете, у меня скверная привычка стоять близко к огню, и поэтому я вечно подпаливаю платья, а это даже прожгла, и хотя оно аккуратно зачинено, все равно очень заметно, и Мег велела мне сидеть смирно, чтобы никто не увидел. Можете смеяться, если хотите. Это смешно, я знаю.

Но Лори не засмеялся; он на мгновение опустил взгляд, и выражение его лица озадачило Джо, когда он сказал очень мягко:

– Не беда, я скажу вам, как мы поступим: здесь рядом длинный зал, и мы можем великолепно потанцевать в конце его, и никто нас не увидит. Пожалуйста, пойдемте.

Джо поблагодарила и охотно пошла, хотя, увидев красивые жемчужно-серые перчатки своего партнера, пожалела, что не обе ее перчатки чистые. Длинный зал был пустым, а полька – великолепной. Лори танцевал очень хорошо и научил Джо новым немецким па, которые привели ее в восторг, – столько в них было свободы и живости. Когда музыка умолкла, они сели на ступенях лестницы, чтобы отдышаться. Лори увлеченно рассказывал ей о студенческих фестивалях в Гейдельберге[19], когда в зал в поисках сестры вошла Мег. Она кивнула, и Джо неохотно последовала за ней в боковую комнату, где обнаружила ее на диване, бледную и держащуюся за щиколотку.

– Я вывихнула ногу. Этот глупейший каблук подвернулся, и теперь мне так больно, я едва могу стоять. Не знаю, как я вообще доберусь до дома, – сказала она, раскачиваясь взад и вперед от боли.

– Я была уверена, что ты повредишь себе ноги в этих дурацких туфлях. Вот несчастье! Но я не знаю, что тут можно сделать, разве только нанять экипаж или остаться здесь на всю ночь, – отвечала Джо, нежно растирая ногу сестры.

– Нанять экипаж стоит огромных денег. К тому же, боюсь, нам не найти наемный экипаж, потому что большинство гостей приехало в собственных, а до ближайшей конюшни далеко и послать некого.

– Я сбегаю.

– Нет, ни в коем случае! Уже десятый час, и на улице – тьма египетская. Но и здесь я остаться не могу: в доме полно гостей. К Салли приехало несколько подруг. Я отдохну, пока придет Ханна, а потом постараюсь встать.

– Я попрошу Лори, и он сбегает за экипажем, – сказала Джо с чувством облегчения, как только эта отличная идея пришла ей в голову.

– Помилуй, ни в коем случае! И не проси никого, и не говори никому. Дай мне мои галоши, а эти туфли положи к остальным нашим вещам. Я не могу больше танцевать, но как только ужин кончится, поищи Ханну и, когда она появится, тотчас дай мне знать.

– Все уже идут ужинать. Я лучше останусь с тобой.

– Нет, дорогая, сбегай и принеси мне кофе. Я так устала, мне с места не сдвинуться.

И Мег откинулась на спинку дивана, старательно закрыв галоши складками платья, а Джо неуверенно направилась на поиски столовой, в которой очутилась лишь после того, как сначала забрела в стенной шкаф с фарфором, а затем распахнула дверь комнаты, где подкреплялся в одиночестве мистер Гардинер. Войдя в столовую, она бросилась к столу и завладела чашкой кофе, которую немедленно расплескала, сделав тем самым переднюю часть своего платья ничуть не лучше задней.

– Ну что я за растяпа! – воскликнула Джо, оттирая платье перчаткой Мег.

– Не могу ли я помочь вам? – раздался дружеский голос. Это был Лори с полной чашкой кофе в одной руке и тарелкой мороженого в другой.

– Я хотела отнести что-нибудь Мег, она очень устала… но кто-то толкнул меня… и теперь я в таком отличном виде, – отвечала Джо, в ужасе переводя взгляд с пятна на юбке на перчатку цвета кофе.

– Сочувствую! А я искал кого-нибудь, чтобы предложить вот это. Можно я отнесу это вашей сестре?

– О, спасибо! Я покажу вам, где она сидит. Я не предлагаю отнести сама, потому что боюсь влипнуть в новые неприятности.

Джо указала путь, и Лори так, словно он давно привык обслуживать дам, принес маленький столик, вторую порцию кофе и мороженого для Джо и был так любезен, что даже привередливая Мег объявила его «милым мальчиком». Они приятно провели время за конфетами с девизами[20], и игра в «звонок»[21], которой они занялись вместе с двумя-тремя молодыми людьми, случайно зашедшими в комнату, была в самом разгаре, когда появилась Ханна. Мег забыла о своей ноге и проворно вскочила, но тут же схватилась за руку Джо, вскрикнув от боли.

– Тише! Ничего не говори, – шепнула она, добавив вслух: – Ничего страшного. Просто я слегка подвернула ногу, – и захромала вверх по лестнице, чтобы одеться.

Ханна ворчала, Мег плакала, а Джо была в полной растерянности, пока не решила взять дело в свои руки. Выскользнув из гардеробной, она сбежала вниз, отыскала слугу и попросила его найти экипаж. Но, к несчастью, это оказался нанятый на один вечер официант, который не знал, где находились ближайшие конюшни. Джо растерянно озиралась кругом, ища помощи, когда Лори, услышавший ее слова, подошел и предложил экипаж своего дедушки, который, по его словам, был только что прислан за ним.

– Но ведь еще так рано! Вы, наверное, не собирались уезжать, – начала Джо с чувством облегчения, но все же не решаясь принять предложение.

– Я всегда уезжаю рано… всегда, правда! Пожалуйста, позвольте мне отвезти вас домой. Это по пути, вы же знаете… и, говорят, идет дождь.

Это обстоятельство оказалось решающим, и, рассказав ему о несчастье, постигшем Мег, Джо с благодарностью приняла предложение и бросилась наверх, чтобы доставить вниз остальную компанию. Ханна, которая боялась дождя, как кошка, не стала возражать, и они покатили в роскошном закрытом экипаже, с ощущением праздничности и комфорта. Чтобы Мег могла расположиться свободно и поднять ногу повыше, Лори сел на козлы, и по пути девочки без стеснения могли обсуждать события этого вечера.

– Я отлично провела время. А ты? – спросила Джо, взъерошивая волосы и устраиваясь поудобнее.

– Да, пока не подвернула ногу. Я понравилась Энни Моффат – это подруга Салли, – и она пригласила меня приехать к ней на недельку, когда у нее будет гостить Салли. Салли собирается к ней весной, когда приедет оперная труппа. Это будет великолепно, если только мама позволит мне поехать, – отвечала Мег, оживившись при этой мысли.

– Я видела, как ты танцевала с этим рыжим, от которого я убежала. Он тебе понравился?

– О, очень! И волосы у него совсем не рыжие, а каштановые. Он очень любезный, и я с большим удовольствием танцевала с ним рейдовак[22].

– Он выглядел как сумасшедший кузнечик, когда выделывал эти новые па. Мы с Лори просто умирали от смеха. Слышно было?

– Нет, но все равно это очень некрасиво. Что вы делали все это время там, за шторой?

Джо принялась рассказывать о своих приключениях, и к тому времени, когда она кончила, экипаж подкатил к дому. Рассыпавшись в благодарностях, они попрощались и тихонько вошли в дом, надеясь никого не побеспокоить, но как только дверь их комнаты скрипнула, тут же появились два маленьких ночных чепчика и два сонных, но нетерпеливых голоса воскликнули:

– Расскажите о танцах! Расскажите!

Проявив то, что Мег назвала «ужасной невоспитанностью», Джо ухитрилась припрятать несколько конфет для младших сестер; скоро, выслушав описание самых волнующих событий вечера, они были удовлетворены.

– У меня такое чувство, словно я элегантная юная леди, которая вернулась домой с танцев в своем экипаже и сидит в пеньюаре у зеркала, а вокруг хлопочет горничная, – сказала Мег, обращаясь к Джо, которая только что привязала ей на ногу компресс с арникой[23] и теперь расчесывала ей волосы.

– Я уверена, что мы получаем от танцев ничуть не меньше удовольствия, чем элегантные юные леди, несмотря на наши подпаленные волосы, старые платья, испачканные перчатки и тесные туфли, в которых мы вывихиваем ноги, если у нас хватает глупости их надеть.

И я думаю, что Джо была совершенно права.

Глава 4

Ноши пилигримов

– Ах, как трудно снова поднять свою котомку и зашагать дальше, – вздохнула Мег на следующее утро после танцев. Праздники кончились, но неделя отдыха и веселья не прибавила ей желания взяться за работу, которую она никогда не любила.

– Хорошо бы все время было Рождество или Новый год! Вот было бы весело, а? – отвечала Джо, свирепо зевая.

– Тогда мы не радовались бы праздникам так, как радуемся сейчас. Но это так приятно – есть мороженое и получать букеты, ходить на танцы и возвращаться домой в экипаже, и читать, и отдыхать, и не работать. Ведь живут так другие девочки. Я всегда им завидую. Я так люблю роскошь, – сказала Мег, одновременно пытаясь решить, какое из двух поношенных платьев менее поношенное.

– Ну, нам она недоступна, так что не будем роптать, а просто взвалим на плечи свои ноши и двинемся в утомительный путь так же радостно, как это делает мама. Я думаю, что тетя Марч для меня – настоящий шейх моря из сказок «Тысяча и одна ночь»[24], но, может быть, когда я научусь таскать ее на себе не жалуясь, она свалится или сделается такой легкой, что я перестану ее замечать.

Эта мысль пришлась по вкусу Джо и привела ее в хорошее настроение, но Мег не развеселилась, ибо ее ноша, представлявшая собой четырех избалованных детей, казалась тяжелее, чем когда-либо. У нее даже недостало духу, чтобы, как обычно, надеть на шею голубую ленточку и уложить волосы в свою самую любимую прическу.

– Какой смысл выглядеть привлекательно, когда никто меня не видит, кроме этих злых карликов, и никому и дела нет, красива я или некрасива? – пробормотала она, резким движением закрывая ящик комода. – Так я и буду убиваться на этой работе до конца моих дней, только изредка позволяя себе развлечься, и сделаюсь старой, некрасивой, угрюмой из-за того, что я бедна и не могу наслаждаться жизнью, как это делают другие девушки. Как это обидно!

И Мег сошла вниз с оскорбленным видом и была совсем не приветливой за завтраком. Да и все остальные, казалось, были не в духе и не прочь поворчать. У Бесс болела голова, и она лежала на диване, пытаясь утешиться обществом кошки и трех котят; Эми злилась, потому что не сделала уроки и не могла найти свои галоши; Джо свистела и роняла все подряд, поднимая невероятный шум; миссис Марч была очень занята: она пыталась закончить письмо, которое необходимо было срочно отправить; а Ханна ходила мрачнее тучи, так как поздно ложиться спать было не в ее привычках.

– Второй такой злющей семейки не найдешь! – воскликнула Джо, потеряв терпение, после того как опрокинула чернильный прибор, разорвала оба шнурка в ботинках и уселась на свою шляпу.

– А ты в ней самая злющая! – отвечала Эми, смывая совершенно неправильный ответ арифметической задачи слезами, которые капали на ее грифельную дощечку.

– Бесс, если ты не будешь держать своих гадких кошек в подвале, мне придется их утопить! – с гневом воскликнула Мег, безуспешно пытаясь освободиться от котенка, который вскарабкался ей на спину и пристал там как смола, повиснув вне пределов досягаемости.

Джо смеялась, Мег негодовала, Бесс умоляла, Эми подвывала, так как не могла сообразить, сколько будет девятью двенадцать.

– Девочки, прошу вас, замолчите хоть на минуту! Мне надо отправить это письмо с утренней почтой, а вы отвлекаете меня своей возней! – воскликнула миссис Марч, зачеркивая уже третье испорченное предложение в своем письме.

Наступило затишье, прерванное лишь Ханной, которая торжественно вошла, поставила на стол два свежеиспеченных полукруглых пирожка и так же торжественно удалилась. Для Джо и Мег стало традицией, отправляясь на работу, брать с собой эти пирожки, которые они называли «муфтами», так как настоящих муфт у них не было, а выходить из дома в холодную погоду с горячим свертком в руке было очень приятно. Ханна, как бы занята или сердита она ни была, никогда не забывала испечь эти пирожки, ведь погода была холодной и ветреной, путь неблизким, а бедняжки не получали второго завтрака там, где работали, и редко возвращались домой раньше двух.

– Обнимайся со своими кошками, Бесс, и лечи головную боль. До свидания, мама. Мы были шайкой мерзавок в это утро, но вечером вернемся домой сущими ангелочками. Пошли, Мег! – И Джо зашагала по дорожке, чувствуя, что пилигримы отправляются в путь отнюдь не так, как следовало бы.

Прежде чем свернуть за угол, они всегда оглядывались на родной дом, потому что мама обычно стояла у окна, кивая и улыбаясь, и махала им рукой. Им казалось, что они не смогут прожить предстоящий день без этого прощания, и, в каком бы настроении они ни покидали дом, последнее мимолетное видение ласкового лица матери неизменно действовало на них словно луч солнца.

– Если бы мама потрясла нам вслед кулаком, вместо того чтобы посылать воздушные поцелуи, то и поделом бы нам было, потому что более неблагодарных негодниц, чем мы, свет не видывал! – воскликнула Джо, испытывая мрачное, полное раскаяния удовлетворение от прогулки по снегу на пронизывающем ветру.

– Не употребляй таких ужасных выражений, – отозвалась Мег из глубин своей шали, в которую она закуталась, словно монахиня, смертельно уставшая от мира.

– Я люблю хорошие, сильные слова, которые что-то значат, – возразила Джо, судорожно хватаясь за шляпу, которая подпрыгнула у нее на голове, пытаясь улететь совсем.

– Себя ты можешь называть как хочешь, но я не «мерзавка» и не «негодница» и не желаю, чтобы меня так называли.

– Ты – разочарованное существо, а сегодня явно сердита из-за того, что не можешь окружить себя роскошью. Но ничего! Подожди, бедняжка моя, вот сделаю карьеру, и тогда ты будешь наслаждаться экипажами, мороженым, туфлями на высоких каблуках, букетами и рыжими кавалерами для танцев.

– Какая ты смешная, Джо! – Но, посмеявшись над этой нелепой идеей, Мег почувствовала себя лучше.

– И хорошо, что смешная, а то, если бы я напускала на себя хандру и старалась быть такой же угрюмой, как ты, были бы мы сейчас в премилом виде. К счастью, я всегда могу найти что-нибудь смешное, чтобы не падать духом. И ты тоже не ворчи больше, а возвращайся домой веселой и будешь умницей.

Джо ободряюще похлопала сестру по плечу, и они расстались; каждая зашагала своей дорогой, каждая несла свой теплый пирожок, каждая старалась быть бодрой, несмотря на холодную ветреную погоду, предстоящую неприятную работу и неудовлетворенные желания жаждущей удовольствий юности.

Когда мистер Марч в попытке помочь неудачливому другу лишился своего состояния, старшие дочери попросили, чтобы им было позволено взяться за какую-нибудь работу, которая по меньшей мере обеспечивала бы их содержание. Твердо веря, что никогда не рано развивать в детях энергию, трудолюбие и независимость, родители согласились, и обе девочки взялись за работу, преисполненные рвения, которое, какие бы ни встретились на пути препятствия, непременно ведет к успеху. Маргарет нашла место гувернантки и теперь чувствовала себя богатой, получая скромное жалованье. Как мы уже слышали, она «любила роскошь», и поэтому самым большим несчастьем для нее была бедность, переносить которую ей было труднее, чем остальным, ибо она хорошо помнила то время, когда дом был красивым, жизнь легкой и полной удовольствий, а нехватки и лишения – чем-то совершенно неизвестным. Она старалась не завидовать и оставаться довольной, однако было вполне естественным, что она, как и любая молоденькая девушка, стремилась к красивым вещам, веселым друзьям, развитию собственных талантов и счастью. В доме Кингов она каждый день наблюдала то, о чем мечтала, ибо старшие сестры ее воспитанников часто выезжали в свет, и Мег не раз мельком видела прелестные бальные платья и букеты, слышала оживленные разговоры о театрах, концертах, катаниях на санях и всевозможных развлечениях, видела, как деньги бездумно тратятся на пустяки, которые были бы для нее настоящими драгоценностями. Бедная Мег редко жаловалась, но сознание несправедливости порой вызывало в ее душе ожесточение против всех и каждого, так как она еще не научилась ценить те сокровища, которыми обладала, не сознавая, что им одним под силу сделать жизнь счастливой.

Что же касается Джо, то ей случилось приглянуться тете Марч, которая хромала и нуждалась в присутствии и помощи какого-нибудь энергичного человека. Эта бездетная леди сразу после того, как на семью Марч обрушились несчастья, предлагала удочерить одну из девочек и была очень обижена тем, что ее предложение было отклонено. Друзья предупреждали Марчей, что они потеряют всякую возможность получить что-либо в наследство от своей богатой пожилой родственницы, но эти «не от мира сего» Марчи только сказали в ответ: «Мы не откажемся от наших девочек ни за какие сокровища в мире. В богатстве или в бедности, но мы останемся вместе и найдем свое счастье друг в друге».

Старая леди некоторое время не желала даже разговаривать со своими строптивыми родственниками. Но однажды она случайно встретила Джо у знакомых, и что-то в забавном лице и простодушных манерах девочки пришлось ей по душе. В результате она предложила взять Джо в компаньонки. Такая работа была совсем не по вкусу Джо, но она согласилась, так как ничего лучшего не подвернулось и, ко всеобщему удивлению, замечательно поладила со своей обидчивой и раздражительной родственницей. Правда, порой бывали и бури, а однажды Джо отправилась домой, заявив, что больше терпеть она не в силах, но тетя Марч была отходчива и послала за ней снова с такой настойчивой просьбой вернуться, что Джо, которой в глубине души нравилась вспыльчивая старая леди, не смогла ей отказать.

Впрочем, я подозреваю, что подлинной приманкой для Джо оказалась отличная большая библиотека, которая после смерти дяди Марча была предоставлена в распоряжение пыли и пауков. Джо хорошо помнила доброго старика, который позволял ей строить дороги и мосты из своих огромных словарей, рассказывал удивительные истории о том, что было изображено на картинках в его латинских книгах, а каждый раз, встречая ее на улице, покупал ей в ближайшей лавке имбирную коврижку. Темная пыльная комната с бюстами, взирающими с высоких книжных шкафов, удобные кресла, глобусы и, самое главное, целые залежи книг, в которых можно было рыться сколько угодно, превращали библиотеку в настоящий рай в глазах Джо. Стоило тете Марч задремать или заняться очередным гостем, как Джо спешила в это укромное место и, свернувшись калачиком в удобном кресле, пожирала поэзию, романы, исторические книги, описания путешествий и иллюстрированные альбомы словно настоящий книжный червь. Но это счастье, как и всякое другое, длилось недолго, так как обычно в тот самый момент, когда она добиралась до самого захватывающего эпизода романа, самого прелестного стиха сонета или самого опасного приключения путешественников, до нее доносился пронзительный старческий голос, взывающий: «Джозе-фина! Джозе-фина!» – и ей приходилось покидать свой рай, чтобы разматывать пряжу, мыть пуделя или часами читать очерки Белшема[25].

Мечтой Джо было совершить что-нибудь замечательное; что именно, она пока не имела понятия, но надеялась, что это подскажет ей время. А пока она считала величайшим несчастьем своей жизни то обстоятельство, что не может читать, бегать и скакать верхом столько, сколько ей хочется. Вспыльчивость, острый язык, беспокойный дух вечно навлекали на нее неприятности, и вся ее жизнь представляла собой непрерывную череду взлетов и падений, которые были одновременно и комическими и трогательными. Но работа в доме тети Марч была именно той жизненной школой, в которой нуждалась Джо, а мысль о том, что она сама зарабатывает себе на жизнь, делала ее счастливой, несмотря на вечное «Джозе-фина!».

Бесс была слишком робкой, чтобы учиться вне дома; ее пытались посылать в школу, но она так страдала, что попытки пришлось оставить. Она занималась дома под руководством отца, и даже теперь, когда он ушел на войну, а мать посвятила всю свою энергию и умение деятельности Общества поддержки армии, Бесс продолжала добросовестно учить уроки и старалась изо всех сил. Она была очень хозяйственным маленьким существом и помогала Ханне поддерживать в доме чистоту и порядок и при этом никогда не думала ни о какой иной награде, кроме любви. Долгие спокойные дни проводила она без скуки и праздности, так как ее маленький мир был населен воображаемыми друзьями, а сама она по натуре была трудолюбива как пчелка. У нее было шесть кукол, которых каждое утро нужно было разбудить и одеть, так как Бесс все еще оставалась ребенком и по-прежнему горячо любила своих подопечных. Среди них не было ни одной целой или красивой; когда старшие сестры с возрастом переставали поклоняться этим идолам, Бесс принимала отверженных на свое попечение, ибо Эми не желала иметь ничего старого или некрасивого. Но Бесс лелеяла их всех еще нежнее именно по этой причине и устроила настоящий приют для увечных кукол. Никакие булавки не впивались в их тряпичные тела, никакие резкие слова или удары никогда не обрушивались на них, никакое невнимание со стороны хозяйки никогда не печалило сердце самой уродливой из них – все были одеты и накормлены, окружены заботой и осыпаны ласками с нежностью и любовью, которым не было конца. Одна из таких отверженных представительниц кукольного рода прежде принадлежала Джо и на исходе своей бурной жизни оказалась в плачевном виде в мешке с лоскутками. Из этой мрачной богадельни бедняжка была спасена Бесс и поступила в ее приют. У куклы не было верхней части головы, поэтому Бесс надела на нее аккуратную маленькую шапочку, а отсутствие рук и ног скрыла, завернув ее в одеяло, и предоставила этой неизлечимой больной лучшую из кукольных кроваток. Я думаю, что, если бы кто-нибудь узнал о том, какой нежнейшей заботой была окружена эта кукла, это, несомненно, тронуло бы его сердце, пусть даже и вызвало бы улыбку. Она приносила кукле букетики, читала ей вслух, выносила ее подышать свежим воздухом, спрятав под пальто на груди, пела ей колыбельные и никогда не ложилась спать без того, чтобы не поцеловать ее замаранное личико и не шепнуть ласково: «Надеюсь, ты хорошо будешь спать в эту ночь, милая моя бедняжка».

У Бесс, так же как и у остальных, были свои огорчения, и, будучи не ангелом, но обычной девочкой, она часто «поплакивала», как выражалась Джо, из-за того, что не могла брать уроки музыки и играть на хорошем фортепьяно. Она так глубоко любила музыку, так усердно училась, так терпеливо играла гаммы на позвякивающем старом инструменте, что казалось, кто-то (без всякого намека на тетю Марч) должен был обратить на это внимание и прийти ей на помощь. Никто, однако, не сделал этого, и никто не видел, как Бесс порой вытирала слезы с пожелтевших клавиш, когда из-под ее пальцев раздавались фальшивые звуки. За работой она всегда распевала как птичка, никогда не отказывалась поиграть для матери и сестер и изо дня в день с надеждой повторяла себе: «Я знаю, что получу хорошее фортепьяно, если буду хорошей».

Много есть таких Бесс на свете, робких, тихих, сидящих по своим уголкам и живущих для других так радостно, что никто не замечает их самопожертвования, пока маленький сверчок за печью не перестанет стрекотать и присутствие чего-то милого, солнечного не завершится, оставив за собой лишь тень и молчание.

Если бы кто-нибудь спросил Эми, что досаждает ей в жизни больше всего, она, ни минуты не раздумывая, ответила бы: «Мой нос». Когда она была младенцем, Джо случайно уронила ее в ведерко с углем, и Эми упорствовала в том, что это падение навеки испортило ее нос. Он не был ни большим, ни красным, а просто немного приплюснутым, но никакое усердное пощипывание не могло придать ему аристократическую форму. Никто, кроме нее, не обращал на это внимания, и нос очень старался вырасти, но Эми глубоко переживала отсутствие греческого носа и покрывала целые листы бумаги изображениями прекрасных носов, чтобы утешиться.

«Маленький Рафаэль»[26], как называли ее сестры, обладал явными способностями к рисованию. Больше всего она любила изображать цветы, придумывать и рисовать фей и иллюстрировать книжки необычными образчиками живописи. Учителя жаловались, что, вместо того чтобы решать задачи, она рисовала на своей грифельной дощечке животных, на чистых страницах ее географического атласа появлялись копии карт, а карикатуры самого смехотворного свойства вылетали из ее учебников в самые неподходящие моменты. Она справлялась с учебой как могла и умудрялась избегать замечаний благодаря своему образцовому поведению. Одноклассницы любили ее за спокойный нрав и счастливый дар завоевывать симпатию без усилий, а присущая ей некоторая манерность даже вызывала большое восхищение, так же как и ее разнообразные таланты, включавшие кроме умения рисовать еще и умение играть двенадцать разных мелодий на фортепьяно, вышивать тамбуром и читать по-французски с неправильным произношением не более двух третей всех слов. Она имела обыкновение жалобно сообщать: «Когда папа был богат, мы делали то-то и то-то», что было очень трогательно, а ее «умные» слова, которые она так любила употреблять, были, по мнению прочих девочек, «совершенно изысканными».

Эми была на верном пути к тому, чтобы сделаться избалованной, так как все потакали ей, и ее мелкое тщеславие и эгоизм росли как на дрожжах. Впрочем, одно обстоятельство все же несколько умеряло ее самомнение: ей приходилось донашивать одежду двоюродной сестры. А так как мама Флоренс не имела ни капли вкуса, то Эми глубоко страдала, надевая красную шляпку вместо синей, некрасивые платья и аляповатые переднички, которые к тому же были не впору. Вся одежда была добротной, хорошо сшитой, мало ношенной, но Эми, с ее художественным вкусом, была в отчаянии, особенно в эту зиму, когда ее школьное платье оказалось мрачного темно-фиолетового цвета в желтую крапинку и без какой бы то ни было отделки.

– Единственное мое утешение, – со слезами на глазах говорила она Мег, – это то, что мама не подгибает подол моего платья в наказание за плохое поведение, как это делает мама Мэри Паркс. Боже мой, это просто ужасно, потому что иногда она так плохо ведет себя, что платье лишь прикрывает колени и она не может пойти в школу. Стоит мне подумать об этой дискириминации, как я чувствую, что могу вынести даже мой приплюснутый нос и фиолетовое платье с желтым фейерверком на нем.

Мег была доверенным лицом и наставницей Эми, а Джо по какому-то странному взаимному влечению противоположностей играла ту же роль в отношении кроткой Бесс, которая с одной лишь Джо делилась своими мыслями и которая неосознанно оказывала на свою порывистую сестру гораздо большее влияние, чем кто-либо иной в семье. Старшие девочки были очень привязаны друг к другу, но каждая приняла на себя заботу об одной из младших и опекала ее на свой лад – это называлось у них «играть в мамочку». Тем самым они, повинуясь материнскому инстинкту маленьких женщин, поставили младших сестер на место забытых кукол.

– Расскажите что-нибудь интересное! День был такой ужасный, что теперь мне до смерти хочется отвлечься, – сказала Мег, когда все четверо уселись за шитье в тот вечер.

– У меня сегодня вышла такая забавная история с тетей, и так как в результате я здорово выиграла, то расскажу вам, как это случилось, – начала Джо, которая страстно любила рассказывать. – Я опять читала ей этого бесконечного Белшема и бубнила без всякого выражения. Я так всегда делаю, чтобы она поскорее задремала и можно было достать какую-нибудь хорошую книжку и пожирать страницу за страницей, пока она не проснется. Но в этот раз я саму себя чуть не вогнала в сон, и, прежде чем она начала клевать носом, я зевнула во весь рот, так что она спросила меня, не собираюсь ли уж я проглотить всю книгу целиком. «Жаль, что я не могу покончить с ней таким способом», – сказала я, стараясь не показаться дерзкой. Тут она прочитала мне нудную проповедь о моих прегрешениях и велела посидеть и подумать о них, пока она на минуточку «забудется». Но так как ей обычно нужно много времени, чтобы «вспомниться», то, как только ее чепец начал клониться, словно тяжелая далия на тонком стебле, я выхватила из кармана «Векфильдского священника»[27] и принялась читать, но одним глазом косила на тетю. Я дошла до того места, где все они свалились в воду, и тут не удержалась и расхохоталась. Тетя проснулась, и так как, подремав, сделалась более добродушной, то велела мне немного почитать вслух, чтобы она могла узнать, какое пустое чтиво я предпочитаю достойному и поучительному Белшему. Тут уж я постаралась, и тете явно понравилось, хотя она сказала только: «Не пойму, о чем тут речь. Начни сначала, детка». И я начала с первой главы и постаралась изобразить Примрозов[28] как можно интереснее. А один раз я даже остановилась в каком-то захватывающем месте и спросила смиренно, но не без коварства: «Боюсь, это чтение утомляет вас, мэм; может быть, не стоит читать дальше?»

Она подхватила вязанье, которое выпало у нее из рук, взглянула на меня сердито через очки и сказала, как всегда, коротко: «Дочитывайте главу, мисс, и не дерзите».

– Она призналась, что ей понравилось? – спросила Мег.

– Ну что ты, конечно нет! Но она оставила в покое старика Белшема, а когда я собиралась домой и забежала назад за перчатками, она все сидела и так увлеклась «Векфильдским священником», что не слышала, как я смеялась и отплясывала джигу в передней от радости, что наступают хорошие времена. Какой приятной она могла бы сделать свою жизнь, если бы только захотела! Я не очень ей завидую, несмотря на все ее деньги, потому что, на мой взгляд, у богатых ничуть не меньше огорчений, чем у бедных, – заключила Джо.

– Твои слова напомнили мне, – сказала Мег, – что у меня тоже есть о чем рассказать. Правда, это событие совсем не смешное в отличие от истории Джо, но я думала о нем всю дорогу домой. Сегодня у Кингов все были в волнении, и одна из младших девочек сказала, что старший из их братьев сделал что-то ужасное и отец хочет прогнать его. Я слышала, как миссис Кинг плакала, а мистер Кинг кричал, а Грейс и Элен отвернулись, когда столкнулись со мной в коридоре, чтобы я не увидела, какие у них заплаканные лица. Я ни о чем, разумеется, не спрашивала, но мне было так жаль их, и я была рада, что у меня нет никаких распущенных братьев, которые позорили бы семью гадкими поступками.

– А я думаю, что оказаться опозоренной в школе гораздо мучительнее, чем быть скомпроментированной самым гадким поступком распущенного брата, – сказала Эми, покачав головой, как особа, умудренная жизненным опытом. – Сузи Перкинс пришла сегодня в школу с прелестным колечком из красного сердолика. Мне ужасно хотелось такое, и я всей душой жалела, что не могу оказаться на ее месте. А потом она нарисовала на своей дощечке мистера Дэвиса с чудовищным носом и горбом на спине, а изо рта у него выходили слова: «Я все вижу!» И мы все смеялись над этой картинкой, когда вдруг оказалось, что он действительно «все видит», и он велел Сузи принести ему ее дощечку. Она была паррилизована страхом, но подошла. И что, вы думаете, он сделал? Он взял ее за ухо – за ухо! только вообразите! какой ужас! – и вывел на помост у классной доски и велел полчаса стоять там с дощечкой в руках так, чтобы все могли видеть.

– И девочки не смеялись над картинкой? – спросила Джо, с удовольствием слушавшая эту историю.

– Смеялись? Ни одна! Все сидели тихо как мыши, а Сузи все глаза выплакала, я уверена, что выплакала. И я больше ей не завидовала, так как чувствовала, что и миллион сердоликовых колечек не мог бы сделать меня счастливой после такого драматического инцидента. – И Эми продолжила свою работу с гордым сознанием как собственной добродетели, так и успешного произнесения двух трудных слов подряд без запинки.

– А я сегодня утром видела сценку, которая мне очень понравилась. Я собиралась рассказать вам о ней за обедом, но забыла, – сказала Бесс, не отрываясь от своего занятия, – она приводила в порядок рабочую корзинку Джо, где все было перевернуто вверх дном. – Ханна послала меня в рыбную лавку за устрицами, а там был в это время мистер Лоренс, но он не видел меня, потому что я стояла за бочкой. Он беседовал с мистером Каттером, хозяином лавки. Вдруг вошла какая-то бедная женщина с ведром и шваброй. Она спросила мистера Каттера, не позволит ли он ей вымыть полы за кусочек рыбы, потому что у нее нет обеда для детей и она не смогла найти сегодня никакой другой работы. Мистер Каттер был очень занят и ответил «нет» довольно сердито. Она уже собралась уходить, и вид у нее был голодный и печальный, когда мистер Лоренс подцепил загнутым концом своей трости большую рыбу и подал ей. Она так обрадовалась и удивилась, что схватила ее обеими руками и принялась без конца благодарить его. А он велел ей пойти и сварить рыбу, и она торопливо ушла, такая счастливая! Как он замечательно поступил! И как смешно она прижимала к себе большую скользкую рыбу и желала мистеру Лоренсу «покойной постели» в небесах.

Отсмеявшись, девочки попросили мать тоже рассказать что-нибудь, и после минутного раздумья она начала очень серьезно:

– Сегодня я кроила синие фланелевые куртки и, работая, все время думала о папе и о том, как одиноки и беспомощны окажемся мы, если с ним что-нибудь случится. Конечно, это было неразумно, но я продолжала думать и волноваться, пока не пришел старик с запиской, по которой он должен был получить одежду. Он сел рядом со мной, и я заговорила с ним, потому что он показался мне бедным, усталым, встревоженным. «У вас сын в армии?» – спросила я, потому что записка, которую он принес, была адресована не мне и я не знала, что там написано. «Да, мэм. Было четверо, но двое убиты, один – в плену, а я еду к четвертому, который тяжело ранен и лежит в госпитале в Вашингтоне», – ответил он спокойно. «Как много вы отдали стране, сэр», – сказала я, чувствуя уже не жалость, а уважение. «Ни крупицей больше, чем был должен, мэм. Я пошел бы и сам, если б от меня мог быть какой-то прок; а так как я не иду, я отдаю моих мальчиков, и отдаю их, ничего не требуя взамен». Он говорил так страстно, смотрел так искренне и, казалось, был так рад отдать все самое дорогое для него, что мне стало стыдно за себя. Я отдала стране лишь одного человека и думала, что это много, а он отдал четверых и не жалел об этом. У меня дома четыре дочки, в которых я могу найти свое утешение, а его последний сын где-то за много миль отсюда ждет его, чтобы, быть может, только сказать последнее прости! И, думая о дарованных мне благах, я почувствовала себя такой богатой, такой счастливой, что вручила ему большую посылку, дала денег и сердечно поблагодарила за урок, который он преподал мне.

– Расскажи еще что-нибудь, мама, и тоже с моралью. Я люблю потом размышлять о твоих историях, если они настоящие и не слишком нравоучительные, – сказала Джо после минутного молчания.

Миссис Марч много лет рассказывала разные истории этой маленькой компании слушателей и знала, как угодить им. Она улыбнулась и начала так:

– Жили-были четыре девочки, у которых было вполне достаточно еды, питья и одежды, немало удовольствий и развлечений, добрые друзья и любящие родители, и все же эти девочки не были довольны. – Здесь слушательницы украдкой обменялись лукавыми взглядами и начали шить прилежнее. – Эти девочки очень хотели быть хорошими и принимали немало похвальных решений, но не слишком твердо их придерживались. Они постоянно говорили: «Вот если бы у нас было это» или «Вот если бы у нас было то», совершенно забывая, как много всего уже имеют и как много удовольствий им доступно. Однажды они спросили одну добрую старушку, какое волшебство могло бы сделать их счастливыми, и та ответила им: «Когда вы чувствуете, что недовольны своей судьбой, вспоминайте о дарованных вам радостях и будьте благодарны». (Здесь Джо быстро подняла глаза, словно хотела заговорить, но раздумала, видя, что рассказ не окончен.) Девочки были разумными и решили последовать совету старушки. Вскоре они с удивлением увидели, что все пошло замечательно. Одна из них обнаружила, что никакие деньги не могут уберечь дома богачей от позора и горя; другая узнала, что хотя она и бедна, но все же гораздо счастливее со своей юностью, здоровьем и бодростью, чем некая раздражительная и немощная старая леди, которая не может наслаждаться окружающими ее удобствами; третья поняла, что хоть и неприятно помогать готовить обед, но еще тяжелее, когда приходится выпрашивать его, а четвертая увидела, что даже сердоликовое кольцо не так ценно, как хорошее поведение. Так что все девочки согласились перестать жаловаться. Они решили радоваться тем сокровищам, какими уже обладали, и стараться быть достойными их, чтобы Провидение не отняло их, вместо того чтобы умножить. И я точно знаю: эти девочки ни разу не пожалели, что последовали совету доброй старушки.

– Но, мама, это нечестно! Обратить против нас наши же истории и прочитать поучение вместо сказки! – воскликнула Мег.

– Мне нравятся такие поучения. Такие мы и от папы слышали, – заметила Бесс задумчиво, ровно втыкая иголки в подушечку Джо.

– Я жалуюсь меньше других, и я буду еще более осмотрительной впредь, так как трагедия Сузи послужила мне предостережением, – сказала Эми с добродетельным видом.

– Нам был нужен этот урок, и мы его не забудем. Ну а если забудем, ты просто скажи нам, как старая Хлоя в «Хижине дяди Тома»[29]: «Думайте о ваших благах, дети! Думайте о ваших благах!» – добавила Джо, которая, хоть убей, не могла удержаться и не обратить в шутку эту маленькую проповедь, хотя приняла ее смысл так же близко к сердцу, как и остальные.

Глава 5

По-соседски

– Джо, скажи на милость, куда это ты отправляешься? – спросила Мег однажды холодным снежным днем, когда после обеда сестра в резиновых ботах, старом пальто и капоре, с метлой в одной руке и лопатой в другой, громко топая, прошла через переднюю.

– Иду на улицу размяться, – отвечала Джо, задорно сверкнув глазами.

– Мне кажется, что двух долгих прогулок, на работу и обратно, вполне достаточно для одного дня! Оставайся лучше, как я, дома у камина. Здесь тепло и сухо, а на дворе сыро, холодно, мрачно, – сказала Мег с содроганием.

– Выслушай совет и поступи по-своему! Не могу сидеть неподвижно целый день – я не кошка, чтобы дремать у огня. Я люблю приключения и собираюсь их поискать.

Мег вернулась греть ноги у камина и читать «Айвенго»[30], а Джо с огромной энергией принялась расчищать дорожки возле дома. Снег был легким, и, решительно орудуя метлой, она вскоре расчистила дорожку вокруг сада, чтобы Бесс могла прогуляться по ней, когда выйдет солнце, а увечным куклам будет необходимо подышать свежим воздухом. Сад отделял дом Марчей от дома мистера Лоренса. Стояли дома на окраине большого города, напоминавшей своими рощами и лужайками, большими садами и тихими улочками сельскую местность. Низкая живая изгородь разделяла владения соседей. С одной стороны от нее стоял старый, потемневший от времени дом Марчей, который в зимнюю пору, когда побеги плюща не закрывали его стен, а под окнами не было цветов, казался голым и запущенным. По другую сторону изгороди располагался величественный каменный особняк, где все – от большого каретного сарая и ухоженных газонов до оранжереи и видневшихся между богатыми занавесями в окнах красивых предметов обстановки – говорило о всевозможных удобствах и роскоши. И все же этот великолепный дом выглядел унылым и безжизненным: на лужайках не резвились дети, не улыбалось в окне материнское лицо и очень мало людей, кроме старого мистера Лоренса и его внука, входило в дом и выходило из него.

Для Джо, обладавшей живой фантазией, этот прекрасный особняк был чем-то вроде заколдованного дворца, полного сокровищ и источников наслаждения, которыми никто не пользовался. Она давно мечтала увидеть это скрытое от посторонних глаз великолепие и поближе познакомиться с «внуком мистера Лоренса», который, казалось, и сам был не прочь завести знакомство с соседками, но только не знал, с чего начать. После памятной вечеринки с танцами желание Джо стало еще сильнее, чем прежде, и она придумывала все новые способы подружиться с соседом; но в последние недели его совсем не было видно, и Джо уже начала бояться, что он уехал, когда однажды высмотрела в одном из окон второго этажа смуглое лицо со взглядом, печально устремленным в их сад, где Бесс и Эми играли в снежки.

«Этот мальчик страдает без друзей и развлечений, – сказала она себе. – Его дедушка просто не понимает, что полезно для внука, и держит его взаперти, а ему нужна компания веселых мальчишек, с которыми можно поиграть, или хотя бы присутствие кого-нибудь молодого и веселого. И я твердо намерена когда-нибудь пойти и высказать мое мнение этому старому господину!»

Идея захватила Джо, которая любила дерзкие, смелые поступки и своим необычным поведением неизменно приводила в ужас благоразумную Мег. Намерение «пойти и высказать» не было забыто, и в этот снежный день Джо решила предпринять первую попытку. Она увидела, как отъехал от дома в экипаже мистер Лоренс, и вышла в сад, чтобы расчистить себе путь к изгороди. Там она остановилась и окинула взглядом особняк. Все тихо – шторы в окнах нижнего этажа спущены, слуг не видно, и ни следа человеческого присутствия, кроме кудрявой черной головы, опущенной на худую руку, в окне второго этажа.

«Это он, – подумала Джо. – Бедняга! Совсем один и больной в такой мрачный день. Нехорошо! Брошу-ка я снежок, чтобы он выглянул, и скажу ему доброе слово».

Горсть мягкого снега взлетела к окну – кудрявая голова мгновенно обернулась, и показалось лицо, сразу утратившее равнодушное выражение: большие глаза оживились, а губы растянулись в улыбке. Джо кивнула, засмеялась и, помахав метлой, закричала:

– Как поживаешь? Болеешь?

Лори открыл окно и прокаркал хрипло, словно ворон:

– Уже лучше, спасибо. Сильно простудился, сидел дома целую неделю.

– Сочувствую. А как развлекаешься?

– Никак. Тоскливо тут, как в могиле.

– Читаешь?

– Немного. Мне не позволяют.

– И некому почитать тебе вслух?

– Дедушка читает иногда, но мои книжки ему неинтересны, а все время обращаться с просьбами к мистеру Бруку мне не хочется.

– Тогда позови кого-нибудь в гости.

– Здесь нет никого, кого мне хотелось бы видеть. Мальчишки вечно поднимают ужасный гвалт, а я все еще чувствую слабость.

– А разве нет какой-нибудь славной девчонки, которая могла бы прийти, чтобы почитать вслух и развлечь тебя? Девочки обычно тихие и милые. Они любят играть в сиделок.

– Да я ни одной не знаю.

– Ты знаешь нас, – начала было Джо, но тут же рассмеялась и умолкла.

– В самом деле! Приходи, пожалуйста! – крикнул Лори.

– Я, конечно, не тихая и не милая, но я приду, если мама позволит. Сейчас спрошу у нее. Будь умницей, закрой окно и жди, пока я приду.

С этими словами Джо забросила метлу на плечо и зашагала к своему дому, думая о том, что скажут мать и сестры.

Мысль о возможности обрести новое общество привела Лори в приятное возбуждение, и он носился по комнате в последних приготовлениях к ожидаемому визиту. Как справедливо отметила миссис Марч, он был настоящий юный джентльмен и поэтому в знак уважения к гостье причесал свою взлохмаченную кудрявую голову, надел свежий воротничок и попытался прибрать в комнате, которая, несмотря на присутствие в доме полудюжины слуг, была отнюдь не опрятной.

Наконец послышался громкий звонок, а затем решительный голос, спросивший мистера Лори, и удивленный слуга бегом поднялся по лестнице, чтобы объявить о визите молодой леди.

– Отлично; проведите ее сюда, это мисс Джо, – сказал Лори, подходя к двери своей маленькой гостиной, чтобы встретить гостью, которая вскоре появилась, румяная, веселая, совершенно непринужденная; в одной руке она держала накрытое блюдо, а на другой висели трое котят Бесс.

– Вот и я, со всеми пожитками, – заговорила она оживленно. – Мама велела передать привет и сказала, что будет рада, если я чем-нибудь смогу помочь тебе. Мег захотела, чтобы я отнесла тебе ее бланманже, оно у нее неплохо получается; а Бесс решила, что ее котята принесут тебе облегчение. Я знала, что ты над этим посмеешься, но не смогла отказать – она так хотела что-нибудь сделать для тебя.

Забавная посылка Бесс оказалась наилучшим средством для завязывания знакомства: посмеявшись над котятами, Лори забыл свою застенчивость и сразу стал общительным.

– Пожалуй, это слишком красиво, чтобы есть, – сказал он, довольно улыбаясь, когда Джо открыла блюдо и показала ему бланманже, окруженное гирляндой зеленых листиков и алых цветов любимой герани Эми.

– Ничего особенного, просто у всех были самые дружеские чувства и все хотели это показать. Скажи горничной, путь унесет и оставит это тебе к чаю. Бланманже не тяжелое для желудка, так что и больным его есть можно, и к тому же оно мягкое – запросто проскочит и не повредит твоему больному горлу… Какая уютная комната!

– Была бы уютной, если бы здесь убирали как следует; но горничные ничего не хотят делать, а я не знаю, как заставить их следить за порядком. Хотя это меня не очень волнует.

– Я в две минуты все исправлю; нужно только вымести из камина… вот так… поставить все ровно на каминной полке… так… книжки положить сюда, а бутылочки с лекарствами сюда… твой диван отвернуть от света, а подушки немного взбить. Ну вот, все в порядке.

Так оно и было: не переставая говорить и смеяться, Джо быстро рассовала вещи по местам, чем придала комнате совершенно новый вид. Лори наблюдал за ее действиями в почтительном молчании, а когда она указала ему на диван, он сел со вздохом удовлетворения и сказал с благодарностью в голосе:

– Ты очень добра! Спасибо. Это именно то, что было нужно сделать в этой комнате. А теперь, пожалуйста, садись в то большое кресло и позволь мне, как хозяину, чем-нибудь развлечь мою гостью.

– Ну нет, это я пришла развлечь тебя. Хочешь, почитаю вслух? – И Джо бросила нежный взгляд на несколько заманчивых книжек, лежавших поблизости.

– Спасибо! Я уже все их читал, и, если ты не против, давай лучше поболтаем, – ответил Лори.

– Я ничуть не против. Я могу болтать весь день, если только меня завести. Бесс говорит, что я не знаю, где остановиться.

– Бесс – это та румяная, которая все время дома и только иногда выходит с маленькой корзинкой? – с любопытством спросил Лори.

– Да, это Бесс. Она моя девочка, и очень славная к тому же.

– Красивая – это Мег, а кудрявая – Эми; кажется, так?

– Как ты узнал?

Лори покраснел, но ответил совершенно честно:

– Видишь ли, я часто сижу здесь наверху в одиночестве и слышу, как вы зовете друг друга, и не могу удержаться, чтобы не смотреть на ваш дом. Вы, кажется, всегда так весело проводите время. Я должен попросить прощения за дерзость, но иногда вы забываете опустить шторы в окне, где растут цветы, и, когда лампы зажжены, словно смотришь на картину: камин и все вы вокруг стола с вашей мамой; ее лицо прямо напротив, и оно такое милое в окружении цветов, что я не могу не смотреть. Понимаешь, у меня нет мамы. – И Лори помешал кочергой в камине, чтобы скрыть невольную дрожь губ, с которой не мог справиться.

Унылый, страдальческий взгляд его черных глаз проник прямо в отзывчивое сердце Джо. Ее так просто воспитывали, что в пятнадцать лет она была бесхитростной и простодушной, как дитя. Лори был болен и одинок, и, чувствуя себя богатой домашней любовью и счастьем, она с готовностью попыталась поделиться с ним этими сокровищами. Выражение ее лица было самым дружеским, а резкий голос приобрел необычную мягкость, когда она сказала:

– Мы больше не будем занавешивать это окно, и можешь смотреть сколько хочешь. Только лучше бы ты пришел к нам в гости, вместо того чтобы подглядывать. Мама – просто прелесть, и тебе было бы очень полезно познакомиться с ней. А Бесс спела бы для тебя, если бы я ее попросила, а Эми станцевала бы. А мы с Мег показали бы тебе наш забавный театральный реквизит и декорации, и все вместе отлично провели бы время. Как ты думаешь, твой дедушка отпустит тебя?

– Думаю, что да, если твоя мама попросит его об этом. Он очень добрый, хоть и суровый на вид; он часто позволяет мне делать то, что я хочу, но только он боится, что я могу причинить много хлопот чужим людям, – начал Лори, все больше оживляясь.

– Мы не чужие, а соседи, и даже не думай, будто причинишь нам какие-то хлопоты. Мы сами очень хотим подружиться с тобой, и я давно пыталась завязать знакомство. Мы живем здесь не так уж давно, но уже знаем всех соседей, кроме вас.

– Понимаешь, дедушка живет среди своих книг, его не очень волнует, что происходит вокруг. Мистер Брук, мой учитель, не живет в нашем доме постоянно, так что мне часто не с кем погулять и я остаюсь дома и развлекаюсь как могу.

– Очень плохо. Тебе надо бы сделать усилие над собой и начать ходить всюду, куда тебя приглашают. Тогда у тебя будет много друзей, и в их домах ты сможешь приятно провести время. Ничего, что ты застенчивый. Это скоро пройдет, когда ты начнешь ходить в гости.

Лори снова покраснел, но не обиделся на это обвинение в застенчивости. В тоне Джо было столько доброжелательности, что было невозможно превратно истолковать ее откровенные речи.

– Тебе нравится школа, где ты учишься? – спросил мальчик, меняя тему разговора, после небольшой паузы, во время которой он неотрывно смотрел на огонь, а Джо с большим удовольствием разглядывала комнату.

– Я не хожу в школу – я работаю. Ухаживаю за моей двоюродной бабушкой, и должна признаться, что старушка она пресердитая, – отвечала Джо.

Лори раскрыл было рот, чтобы задать новый вопрос, но, вовремя вспомнив, что неприлично слишком интересоваться чужими делами, снова закрыл его с неловким видом. Джо оценила его тактичность, но была не прочь посмеяться над тетей Марч и живо описала ему суетливую старую леди, ее жирного пуделя, попугая, говорящего по-испански, и библиотеку, где она, Джо, наслаждается отличными книгами. Все это необыкновенно позабавило Лори, а когда она рассказала о том, как однажды к тете Марч приходил свататься некий церемонный старый господин и как, к его великому ужасу, во время его изысканнейшей речи попугай сорвал с бедняги парик, мальчик упал на диван и хохотал до слез, так что горничная заглянула в дверь, чтобы посмотреть, в чем дело.

– О! Мне невероятно полезно посмеяться. Пожалуйста, расскажи еще! – воскликнул он, отрывая лицо от диванной подушки, красный и сияющий улыбкой.

Окрыленная успехом, Джо «рассказала еще» – об их пьесах и планах, надеждах и опасениях за отца, о самых интересных событиях маленького мира, в котором жили четыре сестры. Потом разговор зашел о книгах, и, к своему восторгу, Джо обнаружила, что Лори тоже любит читать и прочел даже больше, чем она.

– Если ты так любишь книги, пойдем вниз, и ты увидишь нашу библиотеку. Дедушки нет, так что тебе нечего бояться, – сказал Лори, вставая.

– Я ничего не боюсь, – отвечала Джо, встряхнув головой.

– Да уж вижу! – воскликнул мальчик, глядя на нее с восхищением, хотя в глубине души был уверен, что у Джо, несомненно, появились бы веские основания немного побаиваться старого мистера Лоренса, если бы она встретила его, когда он был не в духе.

Во всем доме было тепло как летом; Лори вел Джо из комнаты в комнату, позволяя ей останавливаться и разглядывать все, что поражало ее воображение, и так наконец они добрались до библиотеки, где Джо сцепила руки и затанцевала, что она делала всегда, когда приходила в особенный восторг. Вдоль стен тянулись огромные книжные шкафы, здесь были и картины, и статуи, и вызывающие любопытство маленькие шкафчики с монетами и антикварными вещицами, и удобные глубокие кресла, и забавные столики, и бронзовые канделябры, и – самое великолепное – открытый очаг, выложенный затейливыми изразцами.

– Какая роскошь! – вздохнула Джо, ныряя в глубины бархатного кресла и оглядываясь кругом с видом огромного удовлетворения. Потом она добавила: – Теодор Лоренс, вы, должно быть, самый счастливый мальчик на свете!

– Человек не может жить одними книгами, – сказал Лори, покачав головой, и взгромоздился на стол напротив Джо.

Это было все, что он успел сказать. Зазвонил колокольчик, и Джо вскочила, воскликнув с тревогой:

– Боже мой! Это твой дедушка!

– Ну так что же? Ведь ты ничего не боишься, – возразил мальчик, лукаво взглянув на нее.

– Похоже, что я все-таки немного боюсь его, хотя не знаю почему. Мама разрешила мне прийти, и я думаю, что тебе от этого не было вреда, – сказала Джо, овладев собой, хотя и продолжала с беспокойством поглядывать на дверь.

– Мне это даже очень полезно, и я тебе от души признателен. Боюсь только, ты устала от наших долгих разговоров, но мне было так приятно, что хотелось говорить и слушать без конца, – сказал Лори с благодарностью.

– К вам доктор, – сказала горничная, поманив Лори рукой.

– Извини, но мне придется покинуть тебя на минутку. Я думаю, что должен выйти к нему, – сказал Лори.

– Не волнуйся за меня. В таком месте я скучать не буду, – отвечала Джо.

Лори вышел, а его гостья приятно провела время в обществе книг и картин. В тот момент, когда дверь снова открылась, Джо стояла перед великолепным портретом старого мистера Лоренса. Не оборачиваясь, она решительно заявила:

– Теперь я уверена, что мне нечего бояться твоего дедушки. У него добрые глаза, хотя рот очень суровый и, судя по его виду, воля у него громадная. Он не такой красивый, как мой дедушка, но очень мне нравится.

– Спасибо, мэм, – раздался у нее за спиной грубоватый голос. Она обернулась и, к своему великому ужасу, увидела стоящего в дверях старого мистера Лоренса.

Бедная Джо покраснела так, что покраснеть сильнее было уже невозможно, и сердце ее забилось неприятно быстро, когда она подумала о том, что сказала. На мгновение ее охватило отчаянное желание убежать, но это было бы трусостью, и сестры дома стали бы смеяться над ней; поэтому она решила остаться и постараться выбраться из этой неприятной ситуации. Взглянув внимательнее, она увидела, что живые глаза под лохматыми седыми бровями были еще более добрыми, чем на портрете; и был в них лукавый огонек, который значительно умерил ее страхи. Но грубый голос звучал еще грубее, чем прежде, когда после пугающей паузы старик сказал резко:

– Значит, вы не боитесь меня, мисс, так?

– Не очень, сэр.

– И думаете, что я не такой красивый, как ваш дедушка?

– Не совсем, сэр.

– И у меня громадная воля, так?

– Я только сказала, что я так думаю.

– Но я вам нравлюсь, несмотря на все это?

– Да, сэр.

Ответ доставил удовольствие старику; он коротко рассмеялся, пожал ей руку, а потом, чуть приподняв пальцем ее подбородок, серьезно взглянул ей в лицо и опустил руку, сказав с легким кивком:

– У тебя характер твоего дедушки, хоть лицом ты на него не похожа. Он был замечательным человеком, дорогая моя, и что еще важнее – он был храбрым и честным, и я горжусь, что был его другом.

– Спасибо, сэр. – Теперь Джо чувствовала себя уверенно, так как сказанное стариком совпадало с ее собственным мнением.

– А что ты делала здесь у моего мальчишки, а? – прозвучал следующий резко поставленный вопрос.

– Просто пыталась действовать по-соседски. – И Джо рассказала о том, что привело к ее визиту.

– Значит, ты считаешь, что его надо немного подбодрить и развлечь?

– Да, сэр. Мне кажется, что ему одиноко и общество ровесников принесло бы ему пользу. Конечно, мы не мальчики, а девочки, но были бы рады помочь, чем можем, потому что мы не забыли о вашем замечательном рождественском подарке.

– Ну-ну, не будем об этом! Это все дело рук моего мальчишки. Кстати, как там эта бедная женщина с ребятишками?

– Неплохо, сэр. – И Джо продолжила, скороговоркой сообщив все, что знала о Хаммелях, судьбой которых ее мать сумела заинтересовать друзей, более богатых, чем они сами.

– Так всегда делал добро ее отец. На днях непременно схожу повидать твою мать. Скажи ей об этом. А вот и к чаю звонят. Мы сейчас пьем чай рано из-за болезни мальчика. Пойдем, и продолжай «действовать по-соседски».

– Если вы этого хотите, сэр.

– Не просил бы, если б не хотел. – И мистер Лоренс со старомодной галантностью предложил ей руку.

«Что скажет об этом Мег?» – подумала Джо, шагая рядом с ним, а в глазах ее заплясали веселые огоньки, когда она представила, как рассказывает об этом дома.

– Эге! Что за черт вселился в этого парня? – воскликнул старик, когда Лори сбежал вниз по лестнице и резко остановился, пораженный неожиданным зрелищем – Джо под руку с его грозным дедушкой.

– Я не знал, что вы вернулись, сэр, – начал он, когда Джо бросила на него торжествующий взгляд.

– Это очевидно, если судить по тому, с каким грохотом ты слетел вниз по лестнице. Идемте пить чай, сэр, и ведите себя, как подобает джентльмену. – И, ласково потрепав мальчика за волосы, мистер Лоренс проследовал в столовую, в то время как Лори за его спиной прошел через целую серию комических превращений, которые едва не вызвали у Джо взрыв смеха.

Старик мало говорил, пока пил свои четыре чашки чая. Но он внимательно наблюдал за молодыми людьми, которые вскоре уже болтали как старые друзья, и от его внимания не ускользнула перемена, происшедшая с внуком. В лице мальчика были теперь краски, свет, жизнь, в манерах – живость, а в смехе – непритворное веселье.

«Она права, мальчику одиноко. Посмотрим, чем могут помочь ему эти девочки», – думал мистер Лоренс, слушая и наблюдая. Ему понравилась Джо, так как ее немного странная прямота была ему близка и понятна; к тому же эта девочка, казалось, понимала Лори так хорошо, как если бы сама была мальчишкой.

Окажись Лоренсы из тех, кого Джо называла «тупые и чопорные», она не сумела бы завоевать их расположение, так как в обществе подобных людей всегда оказывалась робкой и неуклюжей, но, найдя их свободными и естественными, она стала такой сама и потому произвела хорошее впечатление. Когда все поднялись из-за стола, она собралась уходить, но Лори сказал, что хочет еще кое-что показать ей, и повел ее в оранжерею, где по такому случаю было включено освещение. Оранжерея показалась Джо сказочной страной: она прогуливалась туда и сюда по длинным проходам, восхищаясь цветущими зелеными стенами с обеих сторон, мягким светом, влажным сладким воздухом, удивительными ползучими растениями и высокими деревьями, склонявшимися над ее головой, а в это время ее новый друг срезал для нее красивейшие цветы, пока в руках его не оказалась целая душистая охапка; тогда он перевязал букет лентой и сказал, сияя счастливой улыбкой, которую так приятно было видеть Джо:

– Пожалуйста, передай это твоей маме и скажи ей, что мне очень понравилось лекарство, которое она мне прислала.

Вернувшись в дом, они застали мистера Лоренса в большой гостиной, где он стоял перед камином, но внимание Джо сразу привлек раскрытый рояль.

– Ты играешь? – с уважением спросила она, оборачиваясь к Лори.

– Немного, – ответил он скромно.

– Поиграй, пожалуйста. Я хочу послушать, чтобы потом рассказать Бесс.

– Не хочешь ли попробовать первая?

– Не умею. Слишком тупа, чтобы выучиться, но музыку люблю страстно.

Лори сел за рояль и заиграл, а Джо слушала, с наслаждением зарывшись носом в пахучие гелиотропы и розы. Ее уважение и дружеское расположение к внуку мистера Лоренса еще больше возросло, так как играл он замечательно и нисколько не задавался из-за этого. Она пожалела, что Бесс не слышит его игру, но не сказала об этом вслух, а только принялась так хвалить его, что он совершенно смутился, и дедушка пришел ему на помощь:

– Хватит, хватит, моя юная леди. Слишком много лести. Это ему вредно. Играет он неплохо, но я надеюсь, что он сумеет добиться таких же успехов и в более важных делах. Уходишь? Ну, я весьма тебе обязан и надеюсь, что ты придешь к нам еще не раз. Мое почтение вашей матушке. Доброй ночи, доктор Джо.

Он ласково пожал ей руку, но все же ей показалось, будто он был чем-то недоволен, и, выйдя в переднюю вдвоем с Лори, она спросила, не сказала ли, сама того не зная, что-нибудь некстати. Лори покачал головой:

– Нет, это я виноват; он не любит слушать, когда я играю.

– Почему?

– Я потом тебе расскажу. Мистер Брук проводит тебя домой – мне еще нельзя выходить.

– Это лишнее. Я не барышня, и потом, здесь всего два шага. Поправляйся!

– Хорошо. Но ты придешь еще, я надеюсь?

– Если ты пообещаешь навестить нас, когда поправишься.

– Обещаю.

– Доброй ночи, Лори!

– Доброй ночи, Джо, доброй ночи!

Выслушав рассказ Джо о событиях этого вечера, все семейство Марч в полном составе пожелало посетить соседей, так как и мать, и каждая из девочек нашли что-нибудь очень заманчивое для себя в большом доме по другую сторону изгороди. Миссис Марч хотела поговорить о своем отце со старым человеком, который хорошо помнил его, Мег желала прогуляться по оранжерее, Бесс вздыхала о рояле, а Эми мечтала увидеть картины и статуи.

– Мама, а почему мистеру Лоренсу не нравится, что Лори играет? – спросила Джо, которая была очень любопытной по характеру.

– Точно не знаю, но, думаю, потому, что его сын, отец Лори, женился на итальянке, музыкантше, которая не нравилась гордому старику. Девушка была и доброй, и милой, и талантливой, но ему она не нравилась, и он перестал встречаться с сыном после его женитьбы. Лори был еще совсем маленьким, когда умерли его родители, и дедушка взял его к себе. Я полагаю, что мальчик, который родился в Италии, в мягком климате, не очень крепок здоровьем. Старик боится потерять внука и от этого так дрожит над ним. Лори очень похож на свою мать и, вероятно, унаследовал от нее любовь к музыке. Как я полагаю, дедушка боится, что внук захочет стать музыкантом. Во всяком случае, способности мальчика к музыке напоминают мистеру Лоренсу о женщине, которая ему не нравилась, поэтому-то он и «мрачнеет», как ты выражаешься, Джо.

– Ах, как это романтично! – воскликнула Мег.

– Как это глупо! – сказала Джо. – И пусть станет музыкантом, если хочет, и нечего мучить его учебой в университете, если он этих университетов терпеть не может.

– Теперь я понимаю, откуда у него такие красивые черные глаза и приятные манеры. Итальянцы вообще очень привлекательны, – заметила Мег, которая была немного сентиментальна.

– Что ты знаешь о его глазах и манерах? Ты с ним даже ни разу не говорила, – возразила Джо, которая ничуточки не была сентиментальной.

– Я видела его на танцах, а из твоих слов можно заключить, что он умеет себя вести. Как это мило он сказал о лекарстве, которое ему послала мама!

– Он, наверное, имел в виду твое бланманже.

– О, как ты глупа! Он, конечно же, имел в виду тебя.

– Да что ты говоришь? – И Джо широко раскрыла глаза; такое никак не могло прийти ей в голову.

– В жизни не видела такой девушки! Не понимает, что ей сделали комплимент! – воскликнула Мег с видом многоопытной юной особы, которой известно все об этом предмете.

– Я считаю, что все эти комплименты – полнейшая чепуха, и буду тебе очень благодарна, если ты не станешь своими домыслами портить мне все удовольствие. Лори – отличный парень; мне он нравится, и я не хочу слышать никакой сентиментальной ахинеи насчет комплиментов и прочих глупостей. Мы все будем добры к нему, потому что у него нет мамы. Ведь он может прийти к нам в гости, правда, мама?

– Конечно, Джо, мы все будем рады видеть твоего нового друга, и надеюсь, Мег не будет забывать, что дети должны оставаться детьми столько, сколько могут.

– Я не называю себя ребенком, хотя мне еще только двенадцать, – заметила Эми. – А что ты думаешь, Бесс?

– Я думаю о нашей игре в пилигримов, – ответила Бесс, не слышавшая ни слова из этого разговора. – Решив быть хорошими, мы выбрались из Пучины Отчаяния и с усердием поднимаемся вверх на крутой холм, а там нас, быть может, ожидает дом, полный радостей и чудес, и он станет нашим Прекрасным Дворцом.

– Но сначала нам придется пройти мимо грозных львов, – сказала Джо таким тоном, словно ее очень радовала эта перспектива.

Глава 6

Бесс находит прекрасный дворец

Особняк за изгородью и в самом деле оказался Прекрасным Дворцом, хотя попали они туда не сразу, а необходимость пройти мимо львов, самым грозным из которых был старый мистер Лоренс, явилась тяжелым испытанием для робкой Бесс. Впрочем, никто, кроме нее, уже не боялся строгого старика, после того как он посетил их и сказал что-нибудь доброе или забавное каждой из девочек и побеседовал о прежних временах с их матерью. Другим стоящим на пути «львом» могло считаться то обстоятельство, что они бедны, а Лори богат, в силу чего сначала они не решались принимать любезности и одолжения, на которые не могли ответить тем же. Но через некоторое время стало ясно, что это он считает их своими благодетельницами и не знает, что еще можно сделать, чтобы выразить глубокую признательность за материнское гостеприимство миссис Марч, за приятное общество девочек, за утешение и поддержку, которые он находил в их скромном доме. Так что скоро они забыли о своей гордости и обменивались услугами, не задумываясь, кто у кого в долгу.

Немало приятного для всех случилось в это время, когда новая дружба росла не по дням, а по часам. Всем нравился Лори, а сам он по секрету сообщил своему наставнику, мистеру Бруку, что соседки «по-настоящему замечательные девочки». С восторженным энтузиазмом юности они приняли одинокого мальчика в свой круг и уделяли ему много внимания, и он находил очаровательным общество этих наивных, простодушных девочек. Никогда не знавший матери или сестер, Лори быстро почувствовал влияние своих новых знакомых, а их неизменная занятость и деловитость заставили его устыдиться той праздной жизни, которую он вел. Он успел устать от книг и теперь находил общение с живыми людьми таким интересным, что мистер Брук был вынужден представить мистеру Лоренсу крайне неблагоприятные отзывы о достижениях своего ученика, так как Лори все время прогуливал уроки и убегал к Марчам.

– Ничего, пусть отдохнет, потом все наверстает, – отвечал старик. – Наша добрая соседка говорит, что он слишком утомлен учебой и ему нужно общество юных, развлечения, прогулки, и я подозреваю, что она права и я сыграл тут роль бабушки, занянчив мальчишку. Пусть делает что хочет, лишь бы был счастлив. С ним не случится ничего плохого в этом маленьком женском монастыре по соседству, а миссис Марч влияет на него гораздо сильнее, чем можем повлиять мы.

И будьте уверены, все они отлично проводили время! Какие игры и живые картины, какие прогулки на санях и катания на коньках, какие приятные вечера в старой гостиной дома Марчей, а порой еще и веселые праздники в особняке Лоренсов! Мег могла гулять в оранжерее, когда ей вздумается, и радовать себя прекрасными букетами, ненасытная Джо паслась в новой для себя библиотеке и потрясала старого мистера Лоренса своими критическими замечаниями в адрес различных писателей, Эми копировала картины и наслаждалась красотой обстановки сколько душе угодно, а Лори играл роль «владельца поместья» самым восхитительным образом.

Но Бесс, хотя и стремилась увидеть и услышать прекрасный рояль, никак не могла набраться храбрости, чтобы отправиться в «Обитель Блаженства», как называла соседский особняк Мег. Однажды она пошла туда вместе с Джо, но мистер Лоренс, не зная о ее необыкновенной робости, очень сурово взглянул на нее из-под нависших бровей и громко сказал «Хм!», чем так напугал бедняжку, что у нее, как призналась она потом матери, «задрожали колени», и она убежала, объявив дома, что никогда больше не пойдет к соседям, даже ради чудесного фортепьяно. Ни уговоры, ни заманчивые обещания не могли заставить ее преодолеть свой страх, пока весть об этом неким таинственным образом не дошла до ушей мистера Лоренса, который решил поправить дело. Во время одного из своих кратких визитов в дом Марчей он, незаметно переведя беседу на музыкальные темы, заговорил о великих певцах, которых видел на сцене, и замечательных органах, которые слышал, и рассказал такие увлекательные истории из жизни музыкантов, что даже для Бесс оказалось невозможным оставаться в своем дальнем уголке. Она как зачарованная подходила все ближе и ближе к рассказчику. За спинкой его кресла она остановилась и замерла, слушая с широко раскрытыми глазами и возбужденно пылающими щеками. Обратив на нее не больше внимания, чем если бы она была мухой, мистер Лоренс заговорил об учебе и учителях Лори и через минуту, так, словно эта мысль только что пришла ему в голову, сказал миссис Марч:

– Мальчик забросил сейчас свои занятия музыкой, и я даже рад этому; боюсь, он слишком увлекался ею. Но для рояля вредно стоять без употребления. Может быть, кто-нибудь из ваших девочек захочет иногда забежать к нам и поиграть, просто для того, чтобы рояль оставался настроенным, вы ведь понимаете, мэм?

Бесс шагнула вперед и крепко сжала руки, чтобы не захлопать в ладоши; это предложение оказалось непреодолимым искушением для нее, и при мысли о том, что можно будет играть на замечательном инструменте, у нее перехватило дыхание. Прежде чем миссис Марч ответила, мистер Лоренс, странно кивнув, продолжил с улыбкой:

– И нет необходимости спрашивать разрешения или говорить с кем-либо, пусть заходят в любое время. Я сижу в своем кабинете в другом конце дома, Лори почти все время отсутствует, а слуги после девяти часов не появляются в гостиной.

Лучшего нельзя было и желать, и Бесс решилась заговорить. Старик поднялся, собираясь уходить, и сказал:

– Так что, пожалуйста, передайте вашим девочкам о том, что я сказал, но, конечно, если у них нет желания, то… что ж – ничего не поделаешь.

Здесь маленькая рука скользнула в его ладонь, и Бесс, подняв к его лицу глаза, полные благодарности, сказала, как всегда, серьезно, но робко:

– О, сэр, у них есть желание, очень, очень большое!

– Ты любишь музыку? – спросил он без всякого пугающего «Хм!» и посмотрел на нее очень ласково.

– Да. Я Бесс. Я горячо люблю музыку, и я приду, если вы уверены, что меня никто не услышит и я никому не помешаю, – добавила она, боясь показаться невежливой, и, говоря это, задрожала от собственной смелости.

– Ни единой душе ты не помешаешь, моя дорогая. Дом полдня пуст, так что приходи и барабань на рояле сколько хочешь. Я буду тебе только благодарен.

– Как вы добры, сэр!

Под его дружеским взглядом Бесс зарделась как роза, но теперь ей было совсем не страшно, и она с чувством пожала его большую руку, так как не могла найти слов, чтобы поблагодарить его за сделанный ей драгоценный подарок. Старик нежно отвел волосы с ее лба и, склонившись, поцеловал ее, сказав тоном, который немногим доводилось слышать от него:

– Прежде у меня тоже была маленькая девочка, с такими же глазами, как у тебя. Благослови тебя Господь, дорогая. До свидания, мадам. – И он торопливо вышел.

Бесс излила свой восторг матери, а затем бросилась к себе в комнату, чтобы поделиться восхитительной новостью с семьей кукол-калек, так как сестер дома не было. Как радостно распевала она в тот вечер и как все смеялись над ней, когда ночью она разбудила Эми, играя во сне пальцами на ее лице, словно на рояле. На следующий день, увидев, как оба соседа, старый и молодой, вышли из дома, Бесс, после двух или трех отступлений, благополучно вошла в боковую дверь особняка и бесшумно, точно мышка, пробралась в гостиную, где стоял предмет ее мечтаний. На рояле – разумеется, совершенно случайно – лежали ноты несложных милых песен, и, дрожащими пальцами, часто останавливаясь, чтобы оглядеться и прислушаться, Бесс наконец коснулась клавиш огромного инструмента и сразу же забыла свои страхи, себя саму и все на свете, кроме невыразимого счастья, которое доставляла ей музыка, звучавшая словно голос дорогого друга.

Она оставалась там, пока не пришла Ханна, чтобы позвать ее к обеду, но у нее совсем не было аппетита, и она просто сидела за столом, улыбаясь всем, в состоянии полного блаженства.

После этого маленькая фигурка, увенчанная коричневым капором, почти каждый день проскальзывала через изгородь, а большую гостиную особняка посещал пленительный музыкальный дух, который и приходил и уходил никем не видимый. Она не знала, что мистер Лоренс часто приоткрывает дверь своего кабинета, чтобы послушать свои любимые старинные мелодии; она никогда не видела Лори, несущего стражу на подступах к гостиной и предупреждающего слуг, чтобы они не входили; она не подозревала, что фортепьянные упражнения и ноты новых песен, которые она находила на пюпитре, были положены там специально для нее, а когда Лори приходил в дом Марчей и говорил с ней о музыке, она думала только о том, как это чудесно, что он дает ей именно те советы, в которых она нуждается. Теперь она была совершенно счастлива и обнаружила – а случается это с нами не всегда, – что с удовлетворением своего желания она получила все, что ей было нужно. Возможно, именно потому, что она была так благодарна судьбе за этот подарок, ей был послан еще больший дар; во всяком случае, заслужила она их оба.

– Мама, я хочу вышить домашние туфли для мистера Лоренса. Он так добр ко мне, я должна поблагодарить его, а я не знаю другого способа. Ты позволишь? – спросила Бесс спустя несколько недель после памятного и принесшего столь важные последствия визита старика.

– Конечно, дорогая. Это доставит ему большую радость и окажется очень милым способом выражения благодарности. Девочки помогут тебе, а я заплачу за покупки, – ответила миссис Марч, которой было особенно приятно откликаться на просьбы Бесс, потому что та редко просила что-нибудь для себя.

После долгих и серьезных дискуссий с Мег и Джо был выбран образец для вышивки, куплен материал, и работа началась. Букетик скромных, но радостных анютиных глазок на фоне глубокого фиолетового цвета был признан очень красивым и вполне подходящим рисунком, и Бесс трудилась и утром и вечером, с воодушевлением преодолевая встречавшиеся порой трудности. Маленькая вышивальщица была усердной и проворной, и туфли были закончены, прежде чем кому-нибудь успели надоесть разговоры о них. Тогда она написала простенькую короткую записку и с помощью Лори тайком пронесла однажды утром свой подарок в особняк и оставила его на столе в кабинете, прежде чем старик встал.

Когда все волнения и тревоги оказались позади, Бесс стала ждать, что будет дальше. Прошел весь день и часть следующего, а ответа все не было, и она уже начала бояться, не обиделся ли на нее ее капризный друг. Вечером второго дня она вышла из дома с каким-то поручением и взяла с собой бедную Джоанну, куклу-калеку, чтобы обеспечить ей ежедневный моцион. Возвращаясь домой, она увидела с улицы три, даже четыре головы, появлявшиеся и исчезавшие в окнах гостиной. Ее заметили, и несколько рук замахали, а несколько голосов закричали:

– Письмо от мистера Лоренса! Иди скорее читай!

– О, Бесс, он прислал тебе… – начала было Эми, жестикулируя с невиданной энергией, но продолжить она не смогла, так как Джо, захлопнув окно, заставила ее умолкнуть.

Бесс поспешила в дом с трепетом ожидания в душе. У дверей сестры подхватили ее под руки и торжественно ввели в гостиную; все одновременно указывали и говорили хором:

– Смотри, смотри!

Бесс посмотрела и побледнела от удивления и восторга – перед ней было маленькое изящное пианино, а на его блестящей крышке лежало письмо, адресованное «мисс Элизабет Марч».

– Мне? – задыхаясь, вымолвила Бесс и схватилась за Джо, чувствуя, что сейчас упадет, – она была совершенно ошеломлена.

– Да, тебе, тебе, драгоценная моя! Разве не замечательно? Разве он не самый милый старик на свете? Вот, ключ в письме. Мы еще не распечатали, но умираем от желания узнать, что он пишет! – закричала Джо, обнимая сестру и протягивая ей письмо.

– Прочитай лучше ты! Я не могу, у меня голова кружится! Ах, это слишком прекрасно! – И Бесс спрятала лицо в передник Джо, окончательно потеряв самообладание.

Джо развернула письмо и рассмеялась, так как первыми словами, какие она увидела, были: «Мисс Марч, сударыня…»

– Как мило звучит! Вот бы мне кто-нибудь так написал! – воскликнула Эми, которая нашла это старомодное обращение чрезвычайно изысканным.

У меня было много пар домашних туфель на протяжении жизни, но я никогда не имел таких, что подходили бы мне лучше, чем Ваши, – продолжала Джо. – Анютины глазки – мои любимые цветы, и эта вышивка всегда будет напоминать мне о милой дарительнице. Я люблю платить свои долги и уверен, что Вы позволите «старому мистеру Лоренсу» послать Вам то, что некогда принадлежало его маленькой внучке, которую он навсегда утратил.

С сердечной благодарностью и наилучшими пожеланиями остаюсь

Ваш верный друг и покорный слуга

Джеймс Лоренс.

– О, Бесс, я уверена, что это честь, которой стоит гордиться! Лори говорил мне, как горячо мистер Лоренс любил свою покойную внучку и как он дорожил всеми ее вещами. Подумать только, он отдал тебе ее пианино! Вот что бывает, когда у тебя большие голубые глаза и любовь к музыке, – сказала Джо, пытаясь успокоить Бесс, которая дрожала и выглядела взволнованной, как никогда прежде.

– Смотри, какие прелестные подсвечники по бокам, и чудесный зеленый шелк, весь в складочках и с золотой розой посередине, и красивый пюпитр, и стульчик – все с одинаковой отделкой, – добавила Мег, открывая инструмент и демонстрируя его красоты.

– «Ваш покорный слуга Джеймс Лоренс». Подумать только! Он написал это тебе! Я расскажу девочкам в школе. Все будут восхищены, – сказала Эми, находившаяся под большим впечатлением от письма.

– Попробуй поиграть, милочка. Послушаем, что за звук у этого пианино-крошки, – предложила Ханна, которая всегда разделяла все семейные радости и горести.

Бесс заиграла, и все единодушно признали, что это было самое замечательное фортепьяно, какое они слышали. Оно явно было только что настроено и приведено в образцовый порядок, но, при всех его совершенствах, настоящее очарование этой минуты, как думаю, было в самых счастливых из всех счастливых лиц, которые склонились над Бесс, когда она любовно коснулась красивых белых и черных клавиш и нажала блестящие педали.

– Тебе придется пойти и поблагодарить его, – сказала Джо в виде шутки, так как мысль о том, что Бесс действительно решится на такое, даже не приходила ей в голову.

– Да, я собиралась. Пожалуй, я пойду прямо сейчас, прежде чем я успела подумать об этом и испугаться. – И к невыразимому удивлению всей семьи, Бесс неспешно прошла через сад, миновала изгородь и исчезла за дверью дома Лоренсов.

– Ох, помереть мне на этом месте, если я видала что-нибудь диковиннее этого! Да у нее, видно, в голове помутилось от подарка! Будь она в своем уме, так ни за что не решилась бы пойти туда! – воскликнула Ханна, изумленно уставившись ей вслед, в то время как девочки просто онемели перед лицом такого чуда.

Но они были бы изумлены еще больше, если бы могли видеть, что Бесс сделала потом. Если вы поверите мне, она пошла и постучала в дверь кабинета, не дав себе времени подумать, а когда грубый голос произнес: «Войдите!», она вошла, подошла прямо к мистеру Лоренсу, которого, казалось, совершенно застала врасплох, протянула руку и сказала лишь с чуть заметной дрожью в голосе:

– Я пришла поблагодарить вас, сэр, за…

Но она не договорила: он смотрел на нее так дружески, что она забыла все, что хотела сказать, и, помня лишь, что он потерял свою маленькую девочку, которую любил, обняла его обеими руками за шею и поцеловала.

Даже если бы с дома внезапно сорвало крышу, мистер Лоренс не был бы более удивлен, но ему понравилась эта ласка – о да, это так поразительно, но она понравилась ему, – и он был так тронут и доволен этим доверчивым поцелуем, что вся его обычная сдержанность исчезла. Он посадил ее к себе на колени и прижался своей морщинистой щекой к ее румяной щеке с таким чувством, словно снова обрел свою маленькую внучку. С этой минуты Бесс перестала бояться его. Она сидела, беседуя с ним так свободно, как будто знала его всю жизнь, ибо любовь изгоняет страх, а благодарность способна победить гордость. Когда Бесс пошла домой, он проводил ее до дверей дома, сердечно пожал ей руку, почтительно коснулся шляпы и зашагал назад, очень величественный, прямой, красивый, с воинской выправкой.

Увидев эту сцену, Джо затанцевала джигу, чтобы выразить свое удовлетворение, Эми чуть не вывалилась из окна от удивления, а Мег, воздев руки к небу, воскликнула:

– Да это прямо конец света!

Глава 7

Эми в долине унижения

– Этот мальчик – настоящий циклоп! – сказала однажды Эми, когда Лори с топотом проскакал на лошади мимо их окна, помахав кнутиком в знак приветствия.

– Как ты смеешь говорить такое, когда у него целы оба глаза? И к тому же они очень даже красивые! – с негодованием воскликнула Джо, которую возмущали любые пренебрежительные замечания в адрес ее друга.

– Но я же ничего не говорила о его глазах! Не понимаю, почему ты вдруг вспылила. Я просто восхищаюсь его посадкой на лошади.

– Ах ты господи! Эта маленькая гусыня хотела сказать «кентавр», а вместо этого назвала Лори «циклопом»! – воскликнула Джо, разразившись смехом.

– Ну зачем такие грубости! Ведь это просто «ляпсус лингвы»[31], как говорит мистер Дэвис, – возразила Эми, окончательно убивая Джо своей латынью. – Как я хотела бы иметь хоть малую долю денег, какие Лори тратит на эту лошадь, – добавила она словно про себя, но надеясь, что сестры услышат.

– Зачем? – спросила Мег ласково, так как Джо уже выбежала из комнаты, хохоча над латынью Эми.

– Мне очень нужны деньги. Я по уши в долгах, а моя очередь получить на карманные расходы настанет только через месяц.

– В долгах? Что ты хочешь сказать? – Мег строго взглянула на сестру.

– Понимаешь, я должна вернуть девочкам в школе по меньшей мере десяток лимонных цукатов, но я не могу это сделать, так как у меня нет денег, а мама запретила мне брать что-либо в лавке на наш счет.

– Расскажи мне поподробнее. Что, эти цукаты – сейчас модное увлечение? В наше время было модно протыкать кусочки резины и делать шарики. – Мег постаралась удержаться от улыбки, так как вид у Эми был очень серьезный и важный.

– Видишь ли, их покупают сейчас все девочки, и если не хочешь прослыть скупой, то тоже должна это делать. Сейчас всех занимают только цукаты, все сосут их под партой во время уроков, а на переменах меняют их на карандаши, колечки из бусин, бумажных кукол или еще что-нибудь. Если одной девочке нравится другая, она дает ей цукат, а если сердита на нее, то ест цукат у нее на глазах и даже не дает пососать. Все угощают по очереди, и мне уже много раз давали, а я не могу отплатить тем же, хоть и должна. Ведь ты понимаешь, это долг чести.

– Сколько нужно, чтобы отплатить за угощение и восстановить твой кредит? – спросила Мег, вынимая свой кошелечек.

– Двадцати пяти центов хватит с избытком, ну и еще несколько центов сверх того, чтобы угостить тебя. Ты любишь цукаты?

– Не очень, можешь взять мою долю себе. Вот деньги. Постарайся растянуть, это не так уж много, ты сама знаешь.

– О, спасибо! Как, должно быть, приятно самой зарабатывать и всегда иметь карманные деньги! Теперь я устрою себе настоящий пир, а то я не пробовала ни одного цуката на этой неделе. Я была в таком неловком положении и не могла даже принять угощение, так как знала, что не смогу вернуть долг, и вся прямо-таки исстрадалась.

На следующий день Эми явилась в школу довольно поздно, но не смогла отказать себе в удовольствии продемонстрировать одноклассницам, с простительной гордостью, сверток во влажной коричневой бумаге, прежде чем препроводить его в глубочайший тайник своей парты. В следующие несколько минут слух о том, что в парте у Эми Марч лежат двадцать четыре восхитительных цуката (один она съела по дороге в школу) и что она собирается угощать, разнесся в ее «кругу», и внимание всех ее подружек было совершенно поглощено этим фактом. Кейти Браун сразу же пригласила ее к себе на следующую вечеринку; Мэри Кингсли настояла на том, чтобы одолжить Эми свои часы – поносить во время перемены; а Дженни Сноу, язвительная юная особа, бесчестно попрекавшая Эми во время ее бедственного бесцукатного состояния, быстро решила заключить перемирие и предложила поделиться ответами к некоторым наводящим ужас арифметическим задачам. Но Эми не забыла колких замечаний мисс Сноу насчет «некоторых, чьи носы не слишком приплюснутые, чтобы не чувствовать запах чужих цукатов», и «тех задавак, которые не слишком горды, чтобы попрошайничать», а потому немедленно разрушила все надежды «этой Сноу» телеграммой следующего уничтожающего содержания: «Ни к чему делаться вдруг такой любезной, потому что ты ничего от меня не получишь».

В то утро некий высокий гость неожиданно посетил школу, и красивые карты, нарисованные Эми, удостоились его похвалы; эта почесть, оказанная врагу, влила яд в душу мисс Сноу, а сама мисс Марч сразу же приобрела повадки спесивого молодого павлина. Но увы, увы! Гордыня не доводит до добра, и мстительная мисс Сноу успешно взяла реванш! Как только высокий гость произнес обычные затасканные комплименты и откланялся, Дженни под предлогом необходимости задать важный вопрос подошла к мистеру Дэвису и сообщила ему, что в парте у Эми Марч лежат лимонные цукаты. Мистер Дэвис еще прежде объявил, что цукаты будут рассматриваться в школе как контрабандный товар, и торжественно пообещал публично наказать линейкой первого, кто осмелится нарушить этот закон. Сей стойкий человек после долгой и ожесточенной борьбы успешно провел в жизнь запрет на жевательную резинку, не раз разводил костер из конфискованных романов и газет, подавил деятельность частной почты, запретил корчить рожи, давать прозвища и рисовать карикатуры – словом, сделал все, что может сделать один человек, чтобы поддерживать порядок среди полусотни мятежных девиц. Мальчики – тяжкое испытание для человеческого терпения, но иметь дело с девочками, видит Бог, несравненно мучительнее, особенно для нервных джентльменов с деспотическим характером и талантом к преподаванию не большим, чем у доктора Блимбера[32]. Мистер Дэвис обладал некоторыми познаниями в греческом, латыни, алгебре и всевозможных «логиях», так что его называли прекрасным учителем, а манеры, нравственный облик и подаваемый ученицам пример не рассматривались при этом как сколько-нибудь важные.

Это был самый удобный момент для разоблачения Эми, и Дженни это знала. Мистер Дэвис явно выпил слишком крепкого кофе в то утро, ветер дул восточный, что всегда плохо отражалось на невралгиях учителя, а его ученицы не показали своих знаний с тем блеском, на какой, по его мнению, он вправе был рассчитывать, а потому, если употребить выразительный, пусть и не слишком изысканный язык школьниц, «зол он был как черт», и, произнеся слово «цукаты», Дженни лишь поднесла огонь к пороху. Желтое лицо учителя запылало, он стукнул кулаком по столу с такой силой, что Дженни помчалась на свое место с необычайной скоростью.

– Юные леди, внимание! Прошу внимания!

После этого сурового воззвания жужжание в классе прекратилось, и пятьдесят пар голубых, черных, серых и карих глаз послушно остановились на его свирепой физиономии.

– Мисс Марч, подойдите сюда.

Эми поднялась со своего места, сохраняя внешнее спокойствие, но тайный страх подействовал на нее угнетающе, ибо цукаты тяжким грузом лежали на ее совести.

– Захватите с собой цукаты, которые лежат у вас в парте! – Этот неожиданный приказ задержал ее, прежде чем она успела сделать первый шаг.

– Не бери все, – шепнула ей соседка по парте, юная особа, отличавшаяся завидным хладнокровием.

Эми поспешно вытряхнула из пакета полдюжины цукатов, а остальное положила перед мистером Дэвисом, чувствуя, что любой, кто обладает человеческим сердцем, должен смягчиться в ту же минуту, когда этот восхитительный аромат коснется его ноздрей. К несчастью, мистер Дэвис терпеть не мог этот запах, и чувство отвращения усилило его гнев.

– Это все?

– Не совсем, – с запинкой пробормотала Эми.

– Немедленно принесите остальное.

Окинув свой «круг» взглядом, полным отчаяния, она повиновалась.

– Вы уверены, что там ничего не осталось?

– Я никогда не лгу, сэр.

– Хорошо, я вижу. Теперь берите эту гадость по две в каждую руку и бросайте в окно.

Последовал всеобщий вздох, вызвавший что-то вроде небольшого порыва ветра: исчезла последняя надежда, и угощение было отторгнуто от алчущих уст. Багровая от стыда и гнева, Эми шесть ужасных раз прошла туда и обратно, и каждый раз ей стоило огромных усилий выпустить из рук обреченные цукаты – о! какие пухлые и сочные! – и каждый раз доносившийся с улицы крик усиливал мучения девочек, ибо свидетельствовал, что угощение приводит в ликование ирландских ребятишек, которые были их заклятыми врагами. Это… это было уже слишком, все бросали негодующие или молящие взгляды на безжалостного мистера Дэвиса, а одна страстная любительница цукатов даже разразилась слезами.

Когда Эми возвратилась из своего последнего похода к окну, мистер Дэвис издал зловещее «Гм!» и сказал самым внушительным тоном:

– Юные леди, вы помните, что я сказал неделю назад. Мне жаль, что так случилось, но я никому не позволяю нарушать установленные мною правила, и я всегда держу слово. Мисс Марч, протяните руку.

Эми вздрогнула и спрятала обе руки за спину, устремив на него умоляющий взгляд, говоривший больше, чем слова, которых она была не в силах произнести. Она была до некоторой степени любимицей «старого Дэвиса», как его называли, и лично я убеждена, что он нарушил бы свое слово, если бы одна неукротимая юная особа не выразила свое глубокое возмущение свистом. Этот свист, каким бы он ни был слабым, еще пуще раздражил вспыльчивого мистера Дэвиса и решил судьбу преступницы.

– Вашу руку, мисс Марч! – было единственным ответом на ее безмолвный призыв, и, слишком гордая, чтобы плакать или умолять, Эми сжала губы, с вызовом откинула назад голову и, не дрогнув, приняла несколько обжигающих ударов на свою маленькую ладонь. Ударов было не много, и были они не очень сильными, но для нее это уже не имело значения. Впервые в жизни ее ударили, и Эми считала этот позор ничуть не меньшим, чем если бы от его удара она свалилась с ног. – А теперь вы останетесь у доски и будете стоять здесь до перерыва, – сказал мистер Дэвис, решив довести дело до конца, раз уж начал.

Это было ужасно. Тяжело было бы даже просто отправиться на свое место и увидеть жалость на лицах подруг или удовлетворение в глазах немногочисленных врагов, но оказаться после такого позора лицом к лицу со всей школой представлялось невыносимым, и на секунду у нее появилось чувство, что сейчас она упадет прямо там, где стоит, и зарыдает. Горькое чувство несправедливой обиды и мысль о Дженни Сноу помогли ей преодолеть себя, и, заняв позорное место, она устремила глаза на дымоход печи, поверх того, что теперь казалось морем лиц, и стояла там, такая неподвижная и бледная, что девочкам было очень трудно сосредоточиться на учебе, имея перед глазами эту трагическую фигуру.

В течение последовавших пятнадцати минут гордая и чувствительная девочка страдала от стыда и боли, которых никогда не смогла забыть. Другим все это могло показаться смешным или незначительным происшествием, но для нее это было тяжкое испытание, так как все двенадцать лет жизни ее воспитывали лишь любовью и удары такого рода никогда не обрушивались на нее прежде. Но и саднящая рука, и душевная боль были ничто в сравнении с мучительной мыслью: «Мне придется рассказать об этом дома, и как все они разочаруются во мне!»

Пятнадцать минут показались ей часом, но и они наконец подошли к концу, а слово «Перерыв!» никогда не казалось ей таким желанным.

– Можете идти, мисс Марч, – сказал мистер Дэвис, чувствуя себя неловко. Не скоро забыл он полный упрека взгляд, который бросила на него Эми, когда, не сказав никому ни слова, направилась прямо в переднюю, где схватила свои вещи и покинула это место «навсегда», как пылко заявила она себе самой. Она была в ужасном состоянии, когда пришла домой, а по возвращении старших девочек немедленно было проведено бурное семейное собрание. Миссис Марч говорила мало, но выглядела обеспокоенной и утешала свою оскорбленную дочку самым нежным образом. Мег омыла поруганную ладонь глицерином и слезами, Бесс почувствовала, что даже ее любимые котята не могут послужить бальзамом в подобных горестях, Джо с гневом потребовала безотлагательного ареста мистера Дэвиса, а Ханна потрясала кулаком, посылая проклятия в адрес «негодяя», и разминала картофель к обеду так, словно это он был под ее пестом.

Бегство Эми не вызвало никаких вопросов или замечаний со стороны мистера Дэвиса, но наблюдательные девицы заметили, что после перерыва он сделался на редкость добрым, а также и необычайно встревоженным. Перед окончанием занятий в классе появилась Джо. Она с самым мрачным выражением лица величественно приблизилась к столу учителя и вручила ему письмо от своей матери, затем собрала вещи Эми и удалилась, тщательно вытерев ботинки о коврик перед дверью, словно желая отряхнуть от своих ног прах этого места.

– Да, ты можешь не ходить в школу, но я хочу, чтобы ты каждый день занималась дома вместе с Бесс, – сказала в тот вечер миссис Марч. – Я против телесных наказаний, особенно для девочек. Мне не нравятся методы обучения и воспитания, которые применяет мистер Дэвис, и я считаю, что общение с девочками, вместе с которыми ты учишься, не приносит тебе пользы, так что мы должны посоветоваться с папой, прежде чем отправить тебя в другую школу.

– Как хорошо! Вот бы все девочки ушли от него и его противная старая школа опустела! Я прямо-таки с ума схожу, как вспомню о моих прелестных цукатах, – вздохнула Эми с видом мученицы.

– Мне не жаль, что ты лишилась их, так как ты нарушила школьные правила и заслуживала наказания за непослушание, – таков был суровый ответ, изрядно разочаровавший юную леди, которая ожидала одного лишь сочувствия.

– Неужели ты рада, что я оказалась опозоренной перед всей школой? – воскликнула Эми.

– Я не избрала бы такой способ для исправления твоих недостатков, – ответила мать, – но я не уверена, что наказание не принесло тебе большей пользы, чем более мягкий подход. Ты становишься слишком самодовольной, дорогая моя, и пора бы тебе подумать о том, как исправиться. У тебя немало способностей и достоинств, но нет нужды выставлять их напоказ, ибо тщеславие портит даже прекраснейшего из гениев. Опасность, что подлинный талант или добродетель долго останутся незамеченными, невелика, но даже если это и случается, сознание того, что человек обладает ими, вполне может его удовлетворить, а самое большое очарование любого одаренного человека в его скромности.

– Именно так! – воскликнул Лори, который играл в шахматы с Джо в углу гостиной. – Я знал одну девочку, у которой были замечательные способности к музыке, а она не знала об этом и даже не догадывалась, какие чудесные мелодии она сочиняет, когда играет в одиночестве, и не поверила бы, если бы кто-нибудь сказал ей об этом.

– Вот бы мне познакомиться с этой милой девочкой! Может быть, она помогла бы мне, а то я такая глупая, – сказала Бесс, стоявшая у него за спиной и слушавшая с живым интересом.

– Ты ее знаешь, и она помогает тебе больше, чем мог бы помочь кто-либо другой, – отвечал Лори, глядя на нее так многозначительно и с таким озорством в веселых черных глазах, что Бесс сделалась очень красной и спрятала лицо в диванную подушку, пораженная этим неожиданным открытием.

В награду за эту похвалу Бесс Джо позволила Лори выиграть у нее очередную партию, но им так и не удалось уговорить Бесс после прозвучавшего так неожиданно комплимента поиграть для них на рояле. Лори одержал победу и, будучи в особенно радостном настроении по этому случаю, запел; в обществе Марчей он редко демонстрировал мрачную сторону своего характера.

Когда он ушел, Эми, которая весь вечер была очень задумчива, сказала вдруг, словно захваченная новой неожиданной мыслью:

– А Лори талантливый?

– Да, он получил отличное образование, и у него большие способности. Он станет замечательным мужчиной, когда вырастет, если только его не избалуют, – отвечала мать.

– И он не тщеславный, нет? – спросила Эми.

– Ничуть. Именно поэтому он так очарователен и так нам нравится.

– Понимаю. Хорошо иметь достоинства и быть элегантным, но не похваляться этим и не задирать нос, – сказала Эми глубокомысленно.

– Да, положительные качества человека всегда видны и чувствуются в манерах и разговоре, но нет необходимости назойливо выставлять их напоказ, – сказала миссис Марч.

– Точно так же, как и надевать на себя сразу все свои шляпки, платья и ленты, чтобы все знали, что они у тебя есть, – добавила Джо, и наставление завершилось общим смехом.

Глава 8

Джо встречает Аполлиона

– Девочки, куда вы идете? – спросила Эми, войдя в субботу после обеда в комнату сестер и обнаружив, что те куда-то собираются с очень таинственным видом, который подогрел ее любопытство.

– Не твое дело. Маленькие девочки не должны задавать много вопросов, – отвечала Джо резко.

Если есть что-либо унизительное в том, что мы молоды, так это то, что нам об этом напоминают, а уж получить приказ: «Беги к себе, детка!» – еще более мучительное испытание. Эми сдержалась и не ответила на оскорбление, но твердо решила, что узнает тайну, пусть даже придется домогаться ответа целый час. Обернувшись к Мег, которая никогда ни в чем не отказывала ей слишком долго, она заговорила вкрадчиво:

– Скажи мне, куда вы идете! Мне кажется, что вы могли бы взять с собой и меня, потому что Бесс теперь вечно торчит за своим пианино, а мне нечем заняться, и мне так одиноко.

– Не могу, дорогая, ведь тебя не приглашали, – начала Мег, но тут нетерпеливо вмешалась Джо:

– Мег, замолчи, или ты все испортишь. Мы не можем взять тебя, Эми, так что не будь младенцем и не хнычь из-за этого.

– Вы куда-то идете с Лори! Я знаю, идете! Вы шептались и смеялись вчера вечером на диване, а как только я вошла, сразу замолчали. Вы идете с ним, да?

– Да, с ним; а теперь помолчи и не приставай.

Эми придержала язык, но пустила в дело глаза и увидела, как Мег украдкой сунула в карман веер.

– Знаю! Знаю! Вы идете в театр на «Семь замков»! – закричала она и решительно добавила: – Я тоже пойду; мама сказала, что мне можно, и у меня есть свои карманные деньги. Это просто подлость, что вы не сказали мне заранее.

– Послушай меня, будь умницей, – сказала Мег примирительно. – Мама не хочет, чтобы ты ходила в театр на этой неделе: после болезни твоим глазам будет трудно вынести яркий свет этой сказочной пьесы. Ты пойдешь на следующей неделе, вместе с Бесс и Ханной, и вы отлично проведете время.

– Мне приятнее пойти с тобой и Лори. Пожалуйста, возьми меня. Я так давно сижу взаперти из-за этой простуды; я до смерти хочу развлечься! Мег, ну возьми меня! Я буду так хорошо себя вести, – умоляла Эми, стараясь глядеть как можно жалостнее.

– Может быть, возьмем ее? Я думаю, мама не будет возражать, если мы ее хорошенько укутаем, – начала Мег.

– Если она пойдет, то я останусь дома; а если я не пойду, думаю, что Лори это не понравится. И потом, это очень невежливо: взять и притащить с собой Эми, когда он приглашал только нас. Я думаю, что ей самой должно бы быть неприятно втираться туда, где ее не хотят видеть, – сердито сказала Джо, которой совсем не улыбалось портить себе удовольствие необходимостью надзирать за непоседливой девчонкой.

Ее тон и манеры разгневали Эми, которая начала обувать ботинки, бормоча при этом самым противным и раздражающим тоном:

– Я пойду. Мег говорит, что можно. А раз я сама заплачу за себя, то Лори это не касается.

– С нами ты сидеть не сможешь, так как для нас заранее заказаны только три места, и сидеть отдельно тебе нельзя; так что Лори придется уступить тебе свое место, и все удовольствие будет испорчено. Ни шагу отсюда! Оставайся, где сидишь! – гневно заявила Джо, еще сильнее рассердившись из-за того, что в спешке уколола булавкой палец.

Эми, сидя на полу с одним надетым ботинком, начала плакать, а Мег урезонивать ее, когда Лори окликнул их снизу, и старшие девочки поспешили к нему, оставив в одиночестве ревущую сестру, которая время от времени забывала о своих взрослых манерах и вела себя как избалованный ребенок.

Когда вся компания уже выходила из дома, Эми, перегнувшись через перила лестницы, крикнула с угрозой:

– Ты еще пожалеешь об этом, Джо, вот увидишь!

– Чепуха! – отозвалась Джо и хлопнула дверью.

Они замечательно провели время в театре, так как «Семь замков на Алмазном озере» были самым блестящим и чудесным представлением, какого только могла пожелать душа. Но, несмотря на забавных красных чертенят, сверкающих эльфов и великолепных принцев и принцесс, к радости Джо примешивалась и капля горечи: золотые кудри королевы фей напоминали ей об Эми, а в антракте она коротала время, строя догадки о том, что именно сделает сестра, чтобы заставить ее «пожалеть об этом». На протяжении жизни у Джо и Эми не раз случались горячие стычки, так как обе отличались вспыльчивостью и легко впадали в ярость. Младшая надоедала старшей, старшая раздражала младшую, и время от времени у обеих бывали вспышки гнева, за которые им было потом очень стыдно. Джо, хотя и была одной из старших, меньше всех умела владеть собой, и ей нелегко давались попытки обуздать свой пылкий нрав, который постоянно навлекал на нее неприятности. Но гнев ее никогда не был долгим, и, смиренно признав свою вину, она с искренним раскаянием старалась стать лучше. Сестры обычно говорили, что, пожалуй, даже неплохо, что Джо иногда впадает в ярость, потому что после этого она бывает сущим ангелом. Бедная Джо отчаянно старалась быть хорошей, но ее «внутренний враг» всегда был готов воспламенить ее чувства и нанести ей сокрушительное поражение; потребовались годы упорных усилий, чтобы усмирить его.

Вернувшись домой, они застали Эми в гостиной. Она приняла обиженный вид, когда они вошли, и не подняла глаз от книжки, которую читала, и не задала ни одного вопроса. Возможно, любопытство взяло бы верх над негодованием, если бы в комнате не было Бесс, чтобы расспросить обо всем и получить восторженное описание спектакля.

Поднявшись наверх, чтобы убрать в шкаф свою лучшую шляпу, Джо первым делом взглянула на комод, так как во время последней ссоры Эми дала выход своим чувствам, вывалив на пол содержимое верхнего ящика, принадлежавшего Джо. Все было, однако, на месте, и, быстро заглянув в разные свои шкафчики, мешочки и коробочки, Джо решила, что Эми простила ее и забыла обиду.

Но Джо ошибалась, и сделанное на следующий день открытие вызвало бурю в ее душе. Поздним вечером, когда Мег, Бесс и Эми сидели вместе в гостиной, туда неожиданно ворвалась Джо и с взволнованным видом, задыхаясь, потребовала ответа:

– Кто-нибудь брал мою книгу?

Мег и Бесс одновременно сказали: «Нет» – и взглянули на нее с удивлением. Эми помешала кочергой в камине и промолчала. Джо, увидев, как сестра краснеет, налетела на нее в ту же минуту:

– Эми, она у тебя!

– Нет, у меня ее нет.

– Тогда ты знаешь, где она!

– Не знаю.

– Врешь! – закричала Джо, схватив ее за плечи и так свирепо уставившись ей в глаза, что испугала бы и гораздо более храброго ребенка, чем Эми.

– Нет. У меня ее нет, я не знаю, где она сейчас, и мне до нее и дела нет.

– Ты что-то знаешь о ней и лучше говори сразу, а не то я заставлю тебя! – И Джо встряхнула ее.

– Ругайся сколько хочешь, а только ты больше никогда не увидишь своей дурацкой книжонки! – закричала Эми, возбуждаясь в свою очередь.

– Где она?

– Я ее сожгла.

– Что? Мою книжку, мою любимую книжку, над которой я столько трудилась и которую хотела закончить к папиному возвращению? Ты сожгла ее? – сказала Джо, сильно побледнев. Глаза ее засверкали, а пальцы судорожно впились в Эми.

– Да, сожгла! Я сказала тебе, что ты заплатишь за вчерашнее, и я…

Эми не смогла кончить, так как необузданный нрав Джо дал себя знать. Она затрясла Эми так, что у той застучали зубы, и в бешенстве от горя и гнева закричала:

– Ты подлая, подлая девчонка! Я никогда не смогу написать это снова, и я не прощу тебе этого до конца моих дней.

Мег бросилась спасать Эми, а Бесс – успокаивать Джо, но Джо была совершенно вне себя. Влепив сестре прощальную пощечину, она вылетела из комнаты и помчалась на чердак, где, упав на диван, в одиночестве преодолела последний приступ ярости.

Тем временем внизу атмосфера разрядилась, так как вернувшаяся домой миссис Марч, узнав о том, что произошло, быстро образумила Эми, дав ей понять, какое горе она причинила сестре. Книжка Джо была предметом ее величайшей гордости и рассматривалась всей семьей как многообещающий литературный росток. Состояла она всего лишь из полудюжины сказок, но Джо трудилась над ними с величайшим терпением, вкладывая в работу всю душу, и надеялась создать нечто достойное того, чтобы появиться в печати. Незадолго до этого она с большим тщанием переписала свои произведения в новую тетрадь и уничтожила старую рукопись, так что теперь Эми сожгла драгоценные плоды нескольких лет кропотливого труда. Прочим это не казалось очень большой потерей, но для Джо это было ужасное бедствие, и она чувствовала, что ничто и никогда не возместит ей эту потерю. Бесс оплакивала сожженную книжку так, как если бы это были усопшие котята, Мег отказалась защищать свою любимицу, миссис Марч выглядела печальной и озабоченной – и Эми почувствовала, что никто не будет любить ее, пока она не попросит у Джо прощения за свой поступок, о котором сожалела теперь больше всех.

Когда позвонили к чаю, появилась Джо, с таким мрачным и неприступным видом, что Эми потребовалось все ее мужество, чтобы сказать смиренно:

– Пожалуйста, прости меня, Джо. Мне очень, очень жаль, что я это сделала.

– Никогда не прощу, – таков был суровый ответ Джо, и с этого момента она совершенно перестала обращать внимание на Эми.

Никто не пытался заговорить о случившемся – даже миссис Марч, – ибо все знали по опыту, что, когда Джо была в таком настроении, слова оказывались бесполезны и самым мудрым решением было подождать, пока случай или ее собственная великодушная натура не смягчат ее сердце и не положат конец ссоре. Этот вечер нельзя было назвать счастливым, так как, хотя девочки шили как обычно, а мама читала вслух из Бремер, Скотта и Эджуорт[33], всем казалось, что чего-то не хватает, и сладость домашнего покоя была утеряна. Еще острее они ощутили это, когда пришло время петь перед сном. Бесс могла лишь играть, Джо стояла молча, с каменным лицом, Эми заплакала, так что Мег и мать пели вдвоем. Но, несмотря на все их старания петь беззаботно, словно птички, их мелодичные голоса, казалось, звучали не так хорошо, как обычно, и они чувствовали, что поют не в лад.

Когда Джо подошла к матери, чтобы, как обычно, получить поцелуй и пожелание доброй ночи, миссис Марч ласково шепнула:

– Дорогая, не держи долго обиды! Простите друг друга, помогите друг другу и начните завтра с чистой страницы.

Джо хотелось положить голову на грудь матери и выплакать все свое горе и гнев, но слезы были женской слабостью, и к тому же она чувствовала себя столь глубоко оскорбленной, что была еще не в силах простить. Поэтому она с усилием моргнула, покачала головой и сказала резко, так как Эми слушала:

– Это был отвратительный поступок, и она не заслуживает того, чтобы ее простить.

С этим она отправилась в постель, и в тот вечер в спальнях не было никакой веселой болтовни или доверительных разговоров.

Эми была глубоко обижена тем, что ее мирные предложения оказались отвергнуты. Она стала жалеть, что так унизилась, чувствовать себя невероятно оскорбленной и кичиться своей исключительной добродетелью.

На следующий день Джо по-прежнему была мрачнее черной тучи, и все дела шли у нее скверно. Утро оказалось пронизывающе-холодным, по дороге она умудрилась уронить в канаву свой драгоценный пирог, у тети Марч был приступ старушечьей суетливости, а вечером дома Мег была задумчивой, Бесс – печальной, а Эми то и дело вставляла замечания насчет людей, которые вечно твердят о том, как важно быть хорошими, но не пытаются стать таковыми, когда другие подают им достойный подражания пример.

«Какие все противные, позову-ка я лучше Лори покататься на коньках. Он всегда добрый и веселый, и, я знаю, он поможет мне привести себя в порядок», – сказала себе Джо и отправилась к Лори.

Услышав звон коньков, Эми выглянула в окно и с раздражением воскликнула:

– Ну вот! А ведь она обещала, что возьмет меня с собой в следующий раз, потому что это последний лед в эту зиму. Но теперь бесполезно просить эту злыдню взять меня.

– Не говори так. Ты поступила очень гадко, и ей тяжело примириться с потерей ее драгоценной книжки, но, может быть, она простит тебя сейчас. Да, я думаю, она простит тебя, если ты попросишь ее об этом в удачную минуту, – сказала Мег. – Догони их, но не говори ничего, пока Джо не станет добродушной, поболтав с Лори, а тогда выбери подходящий момент и просто поцелуй ее или сделай еще что-нибудь доброе и ласковое, и я уверена, она охотно помирится с тобой.

– Я постараюсь, – сказала Эми; совет пришелся ей по душе, и после торопливых сборов она выскочила из дома и помчалась вслед за друзьями, которые только что скрылись за холмом.

Река была недалеко, и оба уже успели надеть коньки, прежде чем Эми догнала их. Джо увидела, что сестра приближается, и отвернулась. Лори не видел Эми, он осторожно покатил вдоль берега, слушая лед, так как похолоданию этого дня предшествовала оттепель.

– Я проеду до первого поворота и посмотрю, все ли в порядке, а потом начнем гонки, – были его последние слова, которые услышала Эми, когда он заскользил прочь, очень напоминая русского молодца в своих обшитых мехом пальто и шапке.

Джо слышала, как Эми пыхтит после быстрого бега, топает ногой и дышит на неловкие озябшие пальцы, стараясь побыстрее надеть коньки. Но Джо не обернулась и медленно, выписывая зигзаги, заскользила вниз по реке, испытывая что-то вроде горького, угрюмого удовлетворения от того, что у сестры трудности. Она вынашивала свой гнев, пока он не усилился до того, что завладел ею целиком, как это всегда бывает со злыми мыслями и чувствами, если не отбросить их сразу. Огибая поворот, Лори обернулся и крикнул:

– Держись ближе к берегу, посередине опасно!

Джо услышала, но Эми, только что с трудом поднявшаяся на ноги, не разобрала слов. Джо оглянулась, но маленький демон, которого она лелеяла, шепнул ей на ухо: «Какое тебе дело, слышала она или нет? Пусть сама о себе позаботится».

Лори исчез за поворотом, Джо была на самой излучине, а Эми, далеко позади них, быстро неслась к гладкому льду посередине реки. На мгновение Джо замерла со странным чувством в душе, затем решила ехать дальше, но что-то удержало ее, и она обернулась как раз в то мгновение, когда Эми взмахнула руками и упала. Послышался треск подтаявшего льда, всплеск воды и крик, заставивший сердце Джо остановиться от страха. Она попыталась окликнуть Лори, но голоса не было; она хотела броситься вперед, но ноги были как ватные, и на секунду она замерла, уставившись с искаженным от ужаса лицом на маленький синий капор над черной водой. Что-то быстро промелькнуло мимо нее, и она услышала крик Лори:

– Тащи жердь! Быстро, быстро!

Потом она никогда не могла вспомнить, как сделала это, но в следующие несколько минут она действовала как одержимая, слепо повинуясь приказам Лори, который сохранял полное самообладание и, лежа на льду, поддерживал Эми рукой и клюшкой, пока Джо вытаскивала жердь из изгороди. Вдвоем им удалось вытащить девочку, больше испуганную, чем пострадавшую.

– Теперь надо как можно скорее доставить ее домой. Накинь на нее наши пальто, а я пока сниму эти дурацкие коньки! – крикнул Лори, закутывая Эми в свое пальто и дергая ремешки коньков, которые казались запутанными как никогда прежде.

Мокрую, дрожащую, плачущую Эми доставили домой, и после пережитых волнений она заснула перед жарким камином, завернутая в одеяла. Во время всей этой суматохи Джо не говорила почти ни слова, но носилась бледная и обезумевшая, полураздетая, в порванном платье, с руками в порезах и синяках от острого льда, жерди и непослушных пряжек коньков. Когда Эми уснула и в доме воцарилась тишина, миссис Марч, сидевшая у постели, позвала Джо и начала бинтовать ее поврежденные руки.

– Ты уверена, что с ней все в порядке? – шепотом спросила Джо, с раскаянием глядя на золотистую головку, которая могла навсегда скрыться из ее глаз под коварным льдом.

– Вполне, дорогая. С ней ничего не случилось, и я думаю, она даже не простудится. Вы молодцы, что завернули ее в свои пальто и быстро доставили домой, – ответила мать с улыбкой.

– Все это благодаря Лори. Мама, если бы она утонула, это была бы моя вина. – И Джо, разразившись слезами, упала на ковер возле постели и рассказала о случившемся, сурово осуждая себя за жестокосердие. Задыхаясь от рыданий, она благодарила судьбу за то, что не обрушилось на нее более тяжкое наказание. – Это все мой ужасный характер! Я стараюсь исправиться, и уже думаю, что исправилась, и тогда срываюсь опять, даже хуже, чем прежде. О, мама, что мне делать? Что мне делать? – в отчаянии плакала бедная Джо.

– «Бодрствуй и молись», как говорит Библия, моя дорогая, и пусть тебе никогда не надоедает стараться и никогда не кажется, что невозможно преодолеть свои недостатки, – сказала миссис Марч, притянув к своему плечу растрепанную голову и целуя мокрую щеку так нежно, что Джо расплакалась еще горше.

– Ты не знаешь, ты представить себе не можешь, как это ужасно! Когда я впадаю в ярость, я, похоже, могу совершить что угодно; я становлюсь такой жестокой, я могу обидеть любого человека и радоваться этому. Я боюсь, что однажды сделаю что-нибудь отвратительное, и тем испорчу себе всю жизнь, и все будут ненавидеть меня! О, мама, помоги мне, помоги!

– Конечно, я помогу тебе, детка. Не плачь так горько, но запомни этот день и пожелай всей душой никогда не узнать второго такого дня. Джо, дорогая, все мы сталкиваемся с искушениями, порой гораздо худшими, чем в твоем случае, и зачастую нам требуется вся жизнь, чтобы победить в борьбе с ними. Ты думаешь, что хуже твоего характера нет на свете, но я прежде была точно такой, как ты.

– Ты, мама? Но ты никогда не сердишься! – От удивления Джо на мгновение забыла об угрызениях совести.

– Я стараюсь исправить свой характер вот уже сорок лет, но все, чему я научилась, – это владеть собой. Я раздражаюсь почти каждый день, Джо, но я научилась не показывать этого и все еще надеюсь научиться не испытывать самих нехороших чувств, хотя, возможно, для этого мне потребуется еще сорок лет.

Терпение и смирение, отражавшиеся на лице, которое она так любила, были для Джо лучшим уроком, чем самое мудрое наставление или самый резкий упрек. Сочувствие и доверие, оказанное ей, сразу принесли облегчение. От сознания, что мать обладает тем же недостатком, что и она сама, и старается преодолеть его, он перестал казаться невыносимым, а ее решимость справиться с ним окрепла, хотя сорок лет представлялись пятнадцатилетней девочке слишком долгим сроком, чтобы «бодрствовать и молиться».

– Мама, иногда ты крепко сжимаешь губы и выходишь из комнаты, когда тетя Марч ворчит или кто-нибудь огорчает тебя. Это бывает, когда ты сердишься? – спросила Джо, чувствуя себя ближе к матери, чем когда-либо прежде.

– Да, я научилась удерживать необдуманные слова, которые поднимаются к моим губам, и, когда чувствую, что они вот-вот прорвутся против моей воли, я просто выхожу на минуту, чтобы немного встряхнуть себя и упрекнуть за то, что так слаба и зла, – ответила миссис Марч со вздохом и легкой улыбкой, разглаживая и укладывая встрепанные волосы Джо.

– Как же ты научилась хранить молчание? Именно это тяжелее всего для меня… потому что резкие слова вырываются еще прежде, чем я знаю, что собираюсь сказать, а чем больше я говорю, тем сильнее раздражаюсь, и потом для меня становится удовольствием оскорблять чувства других и говорить им гадости. Скажи мне, как тебе удается молчать, мама, дорогая.

– Моя добрая матушка помогала мне…

– Как ты нам… – прервала Джо с благодарным поцелуем.

– Но я лишилась ее, когда была немногим старше, чем ты сейчас, и долгие годы мне приходилось вести борьбу в одиночку, так как я была слишком горда, чтобы признаться в моей слабости кому-нибудь другому. Мне приходилось нелегко, Джо, и я пролила немало горьких слез из-за своих неудач, так как, несмотря на все мои усилия, я, как мне казалось, не добилась успеха. Потом в моей жизни появился твой отец, и я почувствовала себя такой счастливой, что мне было нетрудно оставаться доброй. Но когда у меня появились четыре дочки, а мы были бедны, прежние неприятности вернулись, потому что я нетерпеливая по натуре и для меня было мучительно видеть моих детей в нужде.

– Бедная мама! Что же помогло тебе?

– Твой отец, Джо. Он никогда не теряет терпения, никогда не сомневается и не жалуется, но всегда надеется, трудится и ждет так радостно, что рядом с ним стыдно быть иным. Он помогал мне, ободрял меня, говорил о том, что я должна стараться воплотить в себе все те добродетели, какие хотела бы видеть в моих дочерях, и должна служить им примером. Мне было легче стараться ради вас, чем ради себя самой. Стоило мне заговорить резко, как испуганный или удивленный взгляд одной из вас упрекал меня сильнее, чем любые слова. Любовь, уважение и доверие моих дочерей были самой сладкой наградой за мои усилия быть такой женщиной, какими я хотела бы видеть их.

– О, мама, если я когда-нибудь буду хоть вполовину такой хорошей, как ты, я буду удовлетворена! – воскликнула Джо, глубоко тронутая.

– Я надеюсь, ты окажешься намного лучше, дорогая, но ты должна внимательно следить за своим «внутренним врагом», как выражается папа, иначе этот враг может омрачить, если не испортить твою жизнь. Ты получила предупреждение, помни о нем и всей душой стремись преодолеть свою вспыльчивость, прежде чем она принесет тебе горести и сожаления, большие, чем те, что ты узнала сегодня.

– Я постараюсь, мама, я буду очень стараться. Но ты должна помочь мне. Напоминай мне, удержи меня от вспышек гнева. Я видела, как папа иногда прижимал палец к губам и смотрел на тебя очень ласково, но серьезно, и тогда ты крепко сжимала губы или уходила. Это было напоминание, да? – спросила Джо мягко.

– Да. Я просила его, чтобы он так помогал мне, и он никогда не забывал об этом. Своим незаметным жестом и добрым взглядом он удержал меня от многих резких слов.

Джо увидела, что глаза матери наполнились слезами, а губы задрожали, и, испугавшись, что сказала лишнее, она шепнула с тревогой:

– Это нехорошо, что я наблюдала за тобой и заговорила об этом? Я не хотела сделать тебе неприятно, но для меня такое облегчение, что можно говорить тебе все, о чем я думаю, и чувствовать себя здесь свободно и счастливо.

– Моя Джо, ты можешь говорить мне все, что хочешь. Для меня величайшее счастье и гордость, что мои девочки доверяют мне и знают, как сильно я их люблю.

– Я подумала, что огорчила тебя.

– Нет, дорогая. Но когда мы заговорили о папе, я вспомнила, как мне его не хватает, как многим я обязана ему и как усердно должна я трудиться, чтобы его дочки были добрыми и счастливыми.

– Но ты сама проводила его в армию, мама, и не плакала, когда он уходил. Ты никогда не жалуешься, и не похоже на то, будто тебе нужна чья-то помощь, – сказала Джо с недоумением.

– Я отдала самое дорогое стране, которую люблю, и удержусь от слез, пока он вдали от нас. Как могу я жаловаться, когда мы оба просто исполнили свой долг и в конечном счете непременно будем счастливее от этого? Если кажется, что мне не нужна помощь, так это потому, что у меня есть еще один друг, который утешает и поддерживает меня даже лучше, чем папа. Дитя мое, заботы и искушения начинают входить в твою жизнь, их может быть много, но ты сможешь преодолеть их все, если научишься чувствовать силу и нежность нашего Небесного Отца, так же как ты чувствуешь силу и нежность твоего земного отца. Чем больше ты любишь Его и доверяешь Ему, тем ближе к Нему ты чувствуешь себя и тем меньше зависишь от человеческой силы и мудрости. Его любовь и забота никогда не иссякнут, не изменятся и не будут отняты у тебя; они могут стать источником вечного покоя, счастья и силы. Верь мне всей душой и обратись к Богу со всеми своими маленькими заботами, надеждами, грехами и горестями, открыто и доверчиво, как обращаешься к своей матери.

В ответ Джо лишь крепче прижалась к ней, и в последовавшем молчании самая искренняя из всех молитв, какие она когда-либо обращала к Богу, без слов излилась прямо из ее сердца, ибо в этот печальный, но счастливый час она познала не только горечь раскаяния и отчаяния, но и сладость самоотречения и самообладания и, ведомая рукой матери, подошла ближе к Другу, который приветствует каждое дитя с любовью более сильной, чем любовь любого отца, и более нежной, чем любовь любой матери.

Эми пошевелилась и вздохнула во сне, и, словно желая сразу искупить свою вину, Джо подняла глаза с выражением на лице, какого никогда не бывало на нем прежде.

– Я так долго не хотела простить ее, и, если бы не Лори, могло бы быть уже поздно! Как могла я быть такой гадкой? – сказала Джо чуть слышно, склоняясь над сестрой и нежно проводя рукой по влажным волосам, рассыпавшимся по подушке.

Словно услышав ее, Эми открыла глаза и протянула руки с улыбкой, которая тронула Джо до глубины души. Ни одна из них не сказала ни слова, но они крепко обнялись, несмотря на одеяла, и все было прощено и забыто в одном сердечном поцелуе.

Глава 9

Мег на ярмарке тщеславия

– Какое счастье, что эти дети заболели корью именно сейчас, – сказала Мег в один из апрельских дней, когда она стояла в своей комнате в окружении сестер, упаковывая «заграничный» сундук.

– А как это мило со стороны Энни Моффат, что она не забыла о своем обещании. У тебя будут целых две недели веселья! Просто замечательно! – ответила Джо, которая сворачивала юбки сестры, размахивая своими длинными руками и очень напоминая при этом ветряную мельницу.

– И какая прекрасная погода! Я очень за тебя рада, – добавила Бесс, тщательно сортируя ленточки для волос и для шеи в своей лучшей коробке, одолженной сестре по такому великолепному случаю.

– Как бы мне хотелось быть на твоем месте! Чтобы это я собиралась чудесно провести две недели и носить все эти красивые вещи, – сказала Эми, державшая во рту множество булавок, которыми она с художественным вкусом заполняла подушечку сестры.

– Мне тоже хотелось бы, чтобы все вы поехали вместе со мной, но так как это невозможно, я постараюсь сохранить в памяти все мои приключения и расскажу вам обо всем, когда вернусь. Хотя бы этим я смогу отблагодарить вас за то, что вы были так добры: одолжили мне свои вещи и помогли собраться, – сказала Мег, окинув взглядом комнату, где повсюду были разложены предметы ее нехитрого гардероба, почти совершенного в глазах девочек.

– А что дала тебе мама из коробки с сокровищами? – спросила Эми, не присутствовавшая при открытии некоего кедрового ящичка, в котором миссис Марч держала кое-какие остатки прежней роскоши, чтобы подарить своим девочкам, когда придет время.

– Шелковые чулки, красивый резной веер и прелестный голубой пояс. Я хотела еще лиловое шелковое платье, но нет времени, чтобы подогнать его по фигуре, так что мне придется довольствоваться моим старым, из жесткой кисеи.

– Оно будет выглядеть прелестно на моей новой нижней юбке из муслина, а пояс будет выгодно на нем выделяться. Жалко, что я разбила мой коралловый браслет, а то ты могла бы его взять, – сказала Джо, которая любила дарить и одалживать свои вещи, но чье имущество обычно было в слишком плачевном состоянии, чтобы принести какую-то пользу.

– В коробке с сокровищами есть прелестный старинный жемчужный набор, но мама сказала, что живые цветы – лучшее украшение для юной девушки, а Лори обещал прислать мне из оранжереи все, что я захочу, – отвечала Мег. – Теперь… дайте подумать… вот мой серый уличный костюм… только загни перья в шляпу, Бесс… теперь мое поплиновое платье, я надену его в воскресенье или на небольшую вечеринку – оно, пожалуй, слишком тяжелое для весны, правда? Как было бы хорошо взять лиловое шелковое!

– Ничего, у тебя есть кисейное для большого бала, а в белом ты всегда выглядишь как ангел, – сказала Эми, погружаясь в созерцание восхищавших ее до глубины души немногочисленных нарядов Мег.

– Жаль, что оно не с низким вырезом и не волочится сзади по полу, но придется обойтись и таким. Мое голубое домашнее перелицовано и с другой отделкой выглядит совсем как новое. Моя шелковая пелерина совершенно не модная, и шляпка не такая, как у Салли. Мне неприятно об этом говорить, но я очень разочарована моим новым зонтиком. Я просила маму купить черный с белой ручкой, но она забыла и купила зеленый с желтоватой ручкой. Он прочный и чистый, так что мне не на что жаловаться, но я знаю, мне будет стыдно за него рядом с шелковым зонтиком Энни с маленьким золотистым шпилем, – вздохнула Мег, с большим неодобрением разглядывая маленький зонтик.

– Поменяй его, – посоветовала Джо.

– Это глупо, и я не хочу обидеть маму, ведь она приложила столько усилий, чтобы купить мне все необходимое. Неразумно с моей стороны досадовать, и я постараюсь преодолеть это чувство. Мои шелковые чулки и две пары новых перчаток могут служить мне утешением. Как ты мила, Джо, что одолжила мне свои новые перчатки! Я чувствую себя такой богатой, даже элегантной, имея две новые пары для балов и вычищенные старые на каждый день. – И Мег мельком заглянула в свою перчаточную коробку, чтобы освежить приятное воспоминание. – У Энни Моффат голубые и розовые бантики на ночных чепчиках, пришей на мои тоже, – попросила она Бесс, когда та внесла в комнату кучу белоснежного муслинового белья, только что вышедшего из-под утюга Ханны.

– Нет, я не стала бы этого делать, потому что нарядные чепчики не подходят к простым ночным рубашкам без всякой отделки. Бедным людям нечего пускать кому-то пыль в глаза, – заявила Джо решительно.

– Я все думаю, дождусь ли я когда-нибудь такого счастья, чтобы иметь на одежде настоящие кружева, а на чепчиках банты? – раздраженно воскликнула Мег.

– На днях ты говорила, что будешь совершенно счастлива, если только сможешь поехать к Энни Моффат, – заметила Бесс, как всегда сдержанно.

– Конечно, говорила! И я действительно счастлива и не буду капризничать, но, похоже, чем больше человек получает, тем больше ему хочется, разве не так? Ну вот, все готово и уложено, кроме моего бального платья, но его пусть лучше уложит мама, – сказала Мег, оживившись, как только перевела взгляд с наполовину заполненного сундука на много раз стиранное и зачиненное белое платье из жесткой кисеи, которое она с важным видом называла бальным.

Погода на следующий день была прекрасная, и Мег отправилась в путь, чувствуя себя очень элегантной и предвкушая целых две недели новизны и удовольствий. Миссис Марч довольно неохотно дала согласие на этот визит, опасаясь, что Маргарет вернется в родной дом еще более неудовлетворенной, чем покинула его. Но она так упрашивала, а Салли обещала позаботиться о ней, и небольшое удовольствие казалось таким привлекательным после долгой зимы, заполненной утомительной работой, что мать уступила, и дочь отправилась, чтобы впервые вкусить светской жизни.

Моффаты действительно были весьма светскими людьми, и простодушную Мег поначалу ошеломило великолепие дома и элегантность его обитателей. Но, несмотря на легкомысленную жизнь, которую вели, они были очень благожелательны, и скоро их гостья преодолела свою робость. Возможно, Мег чувствовала, не вполне отдавая себе в том отчет, что они не были особенно культурными или умными людьми и что вся их позолота не до конца могла скрыть заурядный материал, из коего они были сделаны. Но, конечно, было приятно жить в роскоши, ездить в прекрасных экипажах, каждый день надевать свое лучшее платье и не заниматься ничем, кроме развлечений. Такая жизнь вполне ее устраивала, и скоро она начала подражать манерам и разговорам, которые видела и слышала вокруг, напускать на себя важность, держаться манерно, вставлять в речь французские фразы, завивать волосы, убавлять платья в талии и беседовать о модах. Чем больше видела она красивых вещей Энни Моффат, тем больше она завидовала ей и мечтала о богатстве. Когда она теперь вспоминала о родном доме, он казался ей убогим и унылым, работа представлялась тяжелее, чем когда бы то ни было, и она чувствовала себя очень бедной и несчастной девушкой, несмотря на свои новые перчатки и шелковые чулки.

У нее, впрочем, оставалось не так много времени, чтобы сетовать на судьбу, так как все три девушки – Энни, Салли и Мег – были очень заняты тем, что называется «хорошо проводить время». Они ездили по магазинам, ходили на прогулки, катались верхом, делали визиты, посещали театр и оперу или устраивали вечеринки дома, так как у Энни было много друзей и она умела их развлечь. Ее старшие сестры были очень элегантными юными особами, и одна из них, как оказалось, была помолвлена, что, по мнению Мег, было необыкновенно интересно и романтично. Мистер Моффат был толстый и веселый пожилой господин, который знал ее отца, а миссис Моффат была толстой и веселой пожилой дамой, которой, как и ее дочери, очень пришлась по душе Мег. Все ласкали ее, и Дейзи[34], как ее стали называть, оказалась на верном пути, чтобы ей окончательно вскружили голову.

Когда пришло время «небольшой вечеринки», она обнаружила, что поплиновое платье совершенно не годится, так как другие девочки надели тонкие платья и выглядели очень элегантно. Пришлось извлечь из сундука кисейное платье, которое казалось еще более старым, обвисшим и поношенным, чем обычно, рядом с хрустящим новеньким платьем Салли. Мег заметила, как девочки взглянули на ее платье и переглянулись между собой, и щеки ее запылали, так как при всей своей кротости она была очень гордой. Никто не сказал ни слова о ее наряде, но Салли предложила уложить ей волосы, Энни – завязать пояс, а Белла, та сестра, что была помолвлена, сделала комплимент ее белым ручкам – но Мег видела в их любезности лишь жалость и сострадание к ее бедности, и на сердце у нее было очень тяжело, когда она стояла в стороне, в то время как остальные смеялись, болтали и порхали вокруг, словно полупрозрачные бабочки. Тяжелое, горькое чувство стало совсем невыносимым, когда горничная внесла коробку с цветами.

Прежде чем горничная успела заговорить, Энни подняла крышку, и все разразились восхищенными восклицаниями, увидев прекрасные розы, гиацинты и папоротники, которые были в коробке.

– Это для Беллы, конечно. Джордж всегда посылает ей цветы, но на этот раз он превзошел самого себя! – воскликнула Энни, глубоко втягивая воздух.

– Посыльный сказал, что это для мисс Марч; вот записка, – вставила горничная, подавая ее Мег.

– Как занятно! От кого это? А мы и не знали, что у тебя есть поклонник! – восклицали девушки, порхая вокруг Мег в состоянии крайнего удивления и любопытства.

– Записка от мамы, а цветы от Лори, – сказала Мег просто, однако с чувством глубокой благодарности за то, что он не забыл ее.

– О, в самом деле? – сказала Энни, насмешливо взглянув на Мег, когда та спрятала записку в карман, как талисман, способный уберечь от зависти, тщеславия, ложной гордости. Несколько исполненных любви слов матери принесли ей облегчение, а цветы порадовали своей красотой.

Снова чувствуя себя почти счастливой, она отложила несколько роз и папоротничков для себя и быстро превратила остальное в прелестные букеты, чтобы украсить ими волосы и платья своих подруг. Она предлагала эти подарки с такой любезностью и грацией, что Клара, старшая из сестер Моффат, назвала ее «прелестнейшей крошкой, какую она когда-либо видела», и все они, казалось, были совершенно очарованы этим маленьким знаком внимания с ее стороны. Проявленная щедрость каким-то образом помогла ей покончить с унынием, и, когда все остальные побежали показаться миссис Моффат, Мег, оставшись одна, увидела в зеркале счастливое лицо с сияющими глазами и приколола свои папоротники к волнистым волосам, а розы – к платью, которое теперь не казалось ей таким уж поношенным.

Весь этот вечер она была счастлива, так как танцевала сколько душе угодно, а все были очень добры, и она получила три комплимента. Энни уговорила ее спеть, и кто-то заметил, что у нее замечательный голос. Майор Линкольн спросил, кто эта «незнакомая девочка с такими красивыми глазами», а мистер Моффат настоял на том, чтобы станцевать с ней, потому что она «не размазня и есть в ней огонек», как он изящно выразился. Так что все шло чудесно, пока она случайно не подслушала обрывок разговора, который крайне обеспокоил ее. Она сидела в оранжерее, ожидая, когда ее партнер принесет ей мороженое, и вдруг услышала голос по другую сторону стены из цветов, спросивший:

– Сколько ему лет?

– Шестнадцать или семнадцать, полагаю, – отвечал другой голос.

– Это была бы отличная партия для одной из этих девочек, не правда ли? Салли говорит, что они очень близки теперь, а старик прямо души в них не чает.

– Миссис М. строит планы на будущее и, смею думать, отлично пользуется обстоятельствами, хотя, пожалуй, слишком рано. Сама девочка, очевидно, еще об этом не думает.

– Она соврала, будто записка от ее мамы, и покраснела, когда сказали, что цветы для нее. Бедняжка! Она была бы очень хороша, если бы только одевалась со вкусом. Как ты думаешь, она обидится, если мы предложим ей надеть на бал в четверг какое-нибудь из наших платьев? – спросил еще один голос.

– Она гордая, но, думаю, все же не откажется, потому что это допотопное кисейное – все, что у нее есть. Может быть, она даже порвет его сегодня, и тогда у нас будет хороший предлог предложить ей приличное платье.

– Посмотрим. Я приглашу молодого Лоренса; это будет как знак внимания к ней, а потом мы все над этим посмеемся.

Здесь появился партнер Мег и нашел ее раскрасневшейся и взволнованной. Она действительно была гордой, и гордость в этот момент оказалась как нельзя кстати, так как помогла ей скрыть унижение, гнев и отвращение к тому, что она только что услышала, ибо при всем своем простодушии и доверчивости она не могла не понять смысл сплетен своих подружек. Она старалась забыть об услышанном, но не могла и продолжала мысленно повторять: «Мисс М. строит планы на будущее», «соврала, будто записка от ее мамы», «допотопное кисейное», пока ей не захотелось заплакать и броситься домой, чтобы рассказать о своих горестях и попросить совета. Но так как это было невозможно, она сделала все, что могла, чтобы казаться веселой, и настолько преуспела в этом, что никто даже не догадался, каких усилий это ей стоило. Она была безмерно рада, когда вечер кончился, и, лежа в тишине своей спальни, думала, удивлялась, кипела негодованием, пока у нее не заболела голова, а слезы не остудили горячие щеки. Эти глупые, хоть и сказанные из самых лучших побуждений слова открыли Мег новый мир, возмутив покой того старого мира, в котором она до сих пор жила счастливо, как дитя. Ее невинная дружба с Лори была испорчена этими случайно услышанными вздорными речами; ее вера в мать была несколько поколеблена мыслью о «планах», в которых подозревала ее миссис Моффат, судившая о других по себе; и разумная решимость удовлетвориться простым гардеробом, который подходит дочери небогатого человека, ослабла под воздействием ненужной жалости подруг, считавших поношенное платье одним из величайших бедствий на земле.

Бедная Мег провела беспокойную ночь и встала с тяжелыми веками, несчастная, отчасти обиженная на своих подруг, а отчасти стыдящаяся самой себя за то, что не может поговорить с ними откровенно и поставить все на свои места. В это утро все лениво слонялись по комнатам и лишь к полудню нашли в себе достаточно энергии, чтобы взяться за шитье и вышивание. Что-то изменилось в манерах подруг, и это сразу поразило Мег: ей показалось, что они обращались с ней более уважительно, чем прежде, с интересом относились к ее словам, а в глазах их, устремленных на нее, явно светилось любопытство. Все это было и удивительным и лестным, хотя она не понимала причин такого поведения, пока Белла, подняв на нее взгляд от записки, которую писала, не сказала с сентиментальным видом:

– Дейзи, дорогая, я пошлю приглашение на бал в четверг твоему другу, мистеру Лоренсу. Мы хотим познакомиться с ним, и это наш маленький знак внимания к тебе.

Мег покраснела, но озорное желание поддразнить подруг заставило ее ответить с притворной скромностью:

– Вы очень добры, но, боюсь, он не приедет.

– Почему, chérie[35]? – спросила мисс Белла.

– Он слишком стар.

– Да что ты говоришь, детка? Сколько же ему лет, хотела бы я знать? – воскликнула мисс Клара.

– Почти семьдесят, я думаю, – ответила Мег, прилежно считая стежки, чтобы скрыть веселый огонек в глазах.

– О, какая хитрая! Мы, конечно же, имели в виду молодого человека! – воскликнула мисс Белла со смехом.

– Там нет никакого молодого человека; Лори еще совсем мальчик. – И Мег тоже засмеялась, заметив странный взгляд, которым обменялись сестры, когда она так описала своего предполагаемого возлюбленного.

– Он примерно твоего возраста, – сказала Энни.

– Он скорее ближе по возрасту моей сестре Джо, а мне будет уже семнадцать в августе, – возразила Мег, вскинув голову.

– Очень мило с его стороны, что он посылает тебе цветы, не правда ли? – сказала Энни, неизвестно почему значительно поглядев на Мег.

– Да, он часто посылает нам всем цветы; у мистера Лоренса много цветов, а мы их очень любим. Моя мама и мистер Лоренс большие друзья, так что вполне естественно, что и мы, дети, дружим. – Мег надеялась, что больше они ничего не скажут.

– Очевидно, Маргаритка еще не развернула лепестки, – кивнув, обратилась к Белле мисс Клара.

– Совершенно пасторальная невинность со всех сторон, – отвечала мисс Белла, пожав плечами.

– Я собираюсь поехать и купить кое-какие мелочи для моих девочек. Может быть, вам тоже что-нибудь нужно? – спросила миссис Моффат, вваливаясь в комнату, словно слон, в шелках и кружевах.

– Нет, спасибо, мэм, – ответила Салли. – К четвергу я получу мое новое розовое шелковое платье, и мне ничего не нужно.

– Мне тоже, – начала Мег, но остановилась, так как ей пришло в голову, что ей действительно нужны кое-какие вещи, но что получить их она не может.

– Что ты наденешь в четверг? – спросила Салли.

– Опять то же белое платье, если смогу зачинить его так, чтобы было незаметно; оно очень порвалось вчера, – сказала Мег, стараясь говорить беззаботно, но чувствуя себя очень неловко.

– Почему ты не пошлешь домой за другим? – спросила Салли, которая была не слишком наблюдательной юной особой.

– У меня нет другого. – Мег потребовалось усилие, чтобы сказать это, но Салли ничего не заметила и воскликнула с приветливым удивлением:

– Нет другого? Как забавно… – Она не кончила фразы, так как Белла покачала головой и вмешалась, сказав очень любезно:

– Ничего удивительного. Зачем ей много платьев, если она не выезжает? Но даже если бы у тебя была их целая дюжина, нет нужды посылать за ними домой, Дейзи, потому что у меня есть чудесное голубое шелковое платье, из которого я выросла. Может быть, ты наденешь его, дорогая?

– Ты очень добра, но меня не смущают мои старые платья, и если они не смущают вас, то вполне подходят для девочки моего возраста, – сказала Мег.

– Сделай мне удовольствие, дай нарядить тебя по моде. Мне так хочется нарядить тебя! Ты будешь настоящей красавицей, стоит лишь чуть-чуть кое-где подправить. Никто тебя не увидит, пока ты не будешь готова, а потом мы неожиданно появимся на балу, как Золушка и ее крестная, – сказала Белла самым убедительным тоном.

Мег не могла отказаться от предложения, сделанного так сердечно, и желание увидеть, станет ли она «настоящей красавицей», если «чуть-чуть подправить», заставило ее согласиться и забыть обо всех своих прежних неприятных чувствах по отношению к Моффатам.

В четверг вечером Белла и ее горничная, закрывшись в одной из комнат, вдвоем превратили Мег в элегантнейшую леди. Они завили и уложили ее волосы, покрыли ее шею и руки какой-то ароматной пудрой, коснулись ее губ коралловой помадой, чтобы сделать их краснее, а Гортензия добавила бы и soupçon de rouge[36], если бы Мег решительно этому не воспротивилась. Они затянули ее в небесно-голубое платье, которое было таким тесным, что она едва могла дышать, и с таким глубоким вырезом, что скромная Мег покраснела, увидев себя в зеркале. Был прибавлен и набор серебряных украшений, браслеты, ожерелье, брошь и даже серьги, так как Гортензия сумела привязать их к ушам Мег на шелковых розовых ниточках, которые были совсем не видны. Гроздь бутонов чайной розы на груди и кружевной рюш примирили Мег с видом ее красивых белых плеч, а пара шелковых голубых башмачков на высоких каблуках удовлетворила последнее желание ее сердца. Кружевной носовой платочек, веер из перьев и букет в серебряном кольце довершили наряд, и мисс Белла обозрела ее с удовлетворением маленькой девочки, переодевшей свою куклу.

– Мадемуазель charmante, très jolie[37], не правда ли? – с преувеличенным восторгом воскликнула Гортензия, складывая руки.

– Пойди и покажись, – сказала мисс Белла, вводя Мег в комнату, где их ожидали остальные.

И когда Мег, шелестя шелками, волоча свои длинные юбки, позвякивая серьгами, с завитыми кудрями и сильно бьющимся сердцем, прошла по комнате, она почувствовала, что для нее наконец действительно началось «веселье», так как зеркало ясно сказало ей, что она «настоящая красавица».

Подруги оживленно повторяли приятные и лестные слова, и несколько минут она стояла как ворона из басни, в восторге от позаимствованных павлиньих перьев, пока остальные трещали как сороки.

– Энни, пока я одеваюсь, научи ее, как обращаться с юбкой и этими французскими каблуками, а то она споткнется. Клара, возьми свою серебряную бабочку и приколи к этому длинному локону слева на ее голове, и пусть никто не трогает это чудесное дело моих рук, – сказала Белла, поспешив к себе с очень довольным видом.

– Я боюсь спускаться вниз. У меня такое странное чувство: мне неловко и кажется, что я полураздета, – сказала Мег, обращаясь к Салли, когда зазвонил колокольчик и миссис Моффат прислала просить девиц поскорее спуститься вниз.

– Ты совсем на себя не похожа, но очень красивая. Рядом с тобой я выгляжу невзрачной. У Беллы бездна вкуса, и, уверяю тебя, ты кажешься совсем француженкой. Пусть цветы висят, незачем так заботиться о них, лучше последи, чтобы не споткнуться, – ответила Салли, стараясь не принимать близко к сердцу то обстоятельство, что Мег красивее ее.

Помня о прозвучавшем предупреждении, Маргарет благополучно спустилась по лестнице и вплыла в гостиные, где уже находились Моффаты и несколько первых гостей. Очень скоро она обнаружила, что есть в дорогой одежде некая магическая сила, которая притягивает определенного рода людей и обеспечивает их уважение. Несколько девиц, которые прежде не обращали на Мег внимания, вдруг почувствовали большое расположение к ней; несколько молодых людей, которые только глазели на нее во время прошлой вечеринки, теперь не только глазели, но и попросили, чтобы их представили ей, и сказали ей всевозможные глупые, но очень приятные комплименты, а несколько старых дам, которые сидели на диванах и критиковали остальное общество, с заинтересованным видом осведомились у хозяйки, кто эта юная красавица. Она слышала, как миссис Моффат ответила одной из дам:

– Дейзи Марч… отец – полковник… в армии… одно из наших первых семейств, но… превратности судьбы… вы понимаете… близкие друзья Лоренсов… прелестное создание, уверяю вас… мой Нед с ума по ней сходит.

– Боже мой! – сказала старая дама, снова поднося лорнет к глазам, чтобы обозреть Мег, которая старалась не показать своим видом, что слышала ложь миссис Моффат и шокирована ею.

Странное чувство не проходило, но она вообразила, что играет новую роль изысканной леди, и неплохо справлялась с ней, хотя из-за тесного платья у нее закололо в боку, шлейф попадал ей под ноги и она постоянно боялась, как бы ее серьги не упали и не потерялись или не разбились. Она кокетничала и смеялась над невыразительными шутками своего кавалера, пытавшегося быть остроумным, когда вдруг оборвала смех и смутилась, так как прямо напротив себя увидела Лори. Он смотрел на нее с нескрываемым удивлением и даже, как ей показалось, неодобрением, так как, хотя он поклонился и улыбнулся, что-то в его открытом, честном взгляде заставило ее покраснеть и пожалеть, что на ней не ее старое платье. И в довершение всего она увидела, что Белла чуть заметно толкнула локтем Энни и обе перевели взгляд с нее на Лори, который, как ей было приятно видеть, казался необыкновенно юным и по-мальчишески робким.

«Глупые создания, зачем они хотят заронить мне в голову такие мысли? Не буду я об этом думать и не допущу, чтобы эти мысли хоть как-то отразились на моем поведении», – подумала Мег и, шелестя шелками, пересекла комнату, чтобы обменяться рукопожатием со своим другом.

– Я рада, что ты приехал. Я боялась, что ты не приедешь, – сказала она, принимая самый «взрослый» вид.

– Джо захотела, чтобы я приехал и потом рассказал ей, как ты выглядишь. Поэтому я приехал, – ответил Лори, не спуская с нее глаз и слегка улыбаясь ее «материнскому» тону.

– И что же ты ей скажешь? – с любопытством спросила Мег, желая узнать, что он о ней думает, но впервые испытывая неловкость в разговоре с ним.

– Скажу, что не узнал тебя, что ты выглядишь такой взрослой и так не похожа на себя, что я тебя даже боюсь, – сказал он, теребя пуговицу перчатки.

– Глупости! Девочки просто нарядили меня для смеха, и мне это, пожалуй, нравится. Разве Джо не изумилась бы, если бы увидела меня? – сказала Мег, твердо решив, что заставит его сказать, стала ли она, на его взгляд, красивее или нет.

– Да, я думаю, она изумилась бы, – сказал Лори серьезно.

– Я не нравлюсь тебе в таком виде? – спросила Мег.

– Нет, – был прямой ответ.

– Почему? – спросила она встревоженно. Он окинул взглядом ее завитые волосы, голые плечи и причудливо украшенное платье, и выражение его лица смутило ее даже больше, чем ответ, в котором не было ни капли столь обычной для него вежливости.

– Я не люблю разодетых в пух и прах.

Это было уж слишком! Услышать такое от мальчишки моложе ее! И Мег удалилась, раздраженно заявив:

– В жизни не видела мальчика грубее!

Чувствуя, что совершенно утратила присутствие духа, она пошла и остановилась в уединении возле одного из окон, чтобы охладить пылающие щеки, так как из-за тесного платья у нее был неприятно горячий румянец. Она стояла там, когда мимо прошел майор Линкольн, и в следующую минуту она услышала, как он говорит своей матери:

– Они делают дурочку из этой девочки; я хотел, чтобы ты посмотрела на нее, но они ее совсем испортили. Сегодня она просто кукла.

«О боже! – задохнулась Мег. – Если бы я была благоразумнее и надела свое платье, я не внушала бы отвращение другим, и не испытывала бы этой неловкости, и не стыдилась бы за себя».

Она прижалась лбом к прохладному оконному стеклу и стояла так, почти скрытая за занавесками, не обращая внимания на то, что заиграли ее любимый вальс, пока кто-то не коснулся ее руки. Обернувшись, она увидела Лори, стоявшего перед ней с покаянным видом. С самым изысканным поклоном, протянув руку, он сказал:

– Прости меня за грубость; пойдем потанцуем.

– Боюсь, тебе это будет слишком неприятно, – сказала Мег, безуспешно пытаясь выглядеть обиженной.

– Ничуть. Уверяю тебя, мне до смерти этого хочется. Пойдем, я буду любезен. Мне не нравится твой наряд, но я думаю, что ты сама… просто прелесть. – И он помахал рукой, словно у него не хватало слов, чтобы выразить свое восхищение.

Мег улыбнулась и смягчилась и, пока они стояли, ожидая удобного момента, чтобы начать танец, шепнула:

– Будь осторожен, не споткнись о мою юбку. Она отравляет мне существование; какая я дурочка, что надела ее.

– Заколи ее вокруг шеи – тогда от нее будет хоть какой-то прок, – посоветовал Лори, глядя вниз на маленькие голубые туфельки, которые явно вызвали его одобрение.

Они легко и грациозно закружились в танце, так как прежде не раз танцевали дома и были удачной парой. Было приятно смотреть на них, счастливых и юных, когда они весело проплывали круг за кругом, чувствуя себя после маленькой размолвки еще более близкими друзьями, чем прежде.

– Лори, я хочу, чтобы ты сделал мне одно одолжение, хорошо? – сказала Мег, когда он остановился и принялся обмахивать ее веером, так как запыхалась она очень быстро, хотя ни за что не призналась бы почему.

– С удовольствием! – с живостью отозвался Лори.

– Пожалуйста, не говори дома о моем сегодняшнем наряде. Они не поймут, что это шутка, и мама будет беспокоиться.

«Тогда зачем ты это сделала?» – сказали ей глаза Лори так выразительно, что Мег торопливо добавила:

– Я расскажу им об этом сама и признаюсь маме, как была глупа. Но я хотела бы сделать это сама; ты не говори, хорошо?

– Даю тебе слово, что не скажу; только что мне ответить, когда они спросят о тебе?

– Скажи просто, что я выглядела хорошо и весело проводила время.

– Первое я скажу с чистой совестью, но как насчет второго? По тебе не скажешь, что ты весело проводишь время. Это так? – И Лори взглянул на нее с выражением, которое заставило ее ответить шепотом:

– Сейчас мне невесело… Не думай, что я такая отвратительная. Я просто хотела немного развлечься, но теперь нахожу, что от такой забавы мало радости, и я от нее устала.

– Зачем сюда идет Нед Моффат? Что ему нужно? – сказал Лори, сдвинув свои черные брови, как будто не считал молодого хозяина приятным дополнением к балу.

– Он записался на три танца и, как полагаю, теперь явился за ними. Какая тоска! – сказала Мег, напуская на себя томный вид, который невероятно позабавил Лори.

Он не говорил с ней до ужина, пока не увидел, как она пьет шампанское с Недом и его другом, Фишером, которые вели себя «точно пара идиотов», как сказал сам себе Лори, чувствовавший за собой право брата следить за дочками миссис Марч и вступать в бой всякий раз, когда им требовался защитник.

– Завтра у тебя будет трещать голова, Мег, если ты много выпьешь. На твоем месте я не стал бы этого делать, Мег. Твоей маме это не понравится, ты же знаешь, – шепнул он, склонившись над ее стулом, когда Нед отвернулся, чтобы наполнить ее бокал, а Фишер нагнулся, чтобы поднять ее веер.

– Сегодня я не Мег, я – «кукла», которая совершает всевозможные безумства. Завтра я отброшу свои «пух и прах» и опять сделаюсь отчаянно хорошей, – отвечала она с принужденным смехом.

– Хорошо бы завтра наступило уже сейчас, – пробормотал Лори и отошел, недовольный переменой, какую увидел в ней.

Мег танцевала и кокетничала, болтала и хихикала, как все остальные девушки; после ужина она заговорила по-немецки, с ужасными ошибками, чуть не опрокинула своей длинной юбкой сопровождавшего ее кавалера и шумела так, что исполненному возмущения Лори захотелось прочесть ей нотацию. Но ему не представилось удобного случая, так как Мег старалась держаться подальше от него, пока он не подошел, чтобы попрощаться.

– Не забудь! – сказала она, слабо пытаясь улыбнуться, так как голова действительно уже начинала трещать.

– Silence à la mort![38] – отвечал Лори с мелодраматическим жестом, уходя.

Эта небольшая сценка возбудила любопытство Энни, но Мег была слишком утомлена, чтобы сплетничать, и пошла спать с таким чувством, словно была на маскараде, но получила гораздо меньше удовольствия, чем ожидала. Весь следующий день она была больна, а в субботу поехала домой, совершенно измученная двухнедельным «весельем» и чувствуя, что срок ее пребывания в «окружении роскоши» был вполне достаточным.

– Как приятно, когда можно быть спокойной и не нужно все время держаться как в гостях. Наш дом просто замечательный, хоть и не великолепный, – сказала Мег, глядя вокруг с умиротворенным выражением, когда в воскресенье вечером села у камина вместе с матерью и Джо.

– Рада это слышать, дорогая. Я боялась, что по возвращении наш дом покажется тебе скучным и бедным, – ответила мать, которая не раз с беспокойством обращала на нее взгляд в этот день, ибо материнские глаза быстро замечают любую перемену в лицах детей.

Мег весело рассказывала о своих приключениях, снова и снова повторяя, что замечательно провела время, но что-то, казалось, тяготило ее, и, когда младшие сестры ушли спать, она осталась сидеть, задумчиво глядя в огонь, говорила мало, и вид у нее был встревоженный. Когда часы пробили девять и Джо предложила пойти спать, Мег встала со стула и, присев на табурет Бесс, оперлась локтями о колено матери и сказала решительно:

– Мама, я хочу признаться.

– Я так и подумала; в чем, дорогая?

– Мне уйти? – спросила Джо сдержанно.

– Конечно, нет. Разве я не рассказываю тебе все и всегда? Мне было стыдно говорить об этом в присутствии младших, но я хочу, чтобы вы знали обо всем отвратительном, что я делала в доме Моффатов.

– Мы готовы, – сказала миссис Марч, улыбаясь, но глядя на нее с некоторой тревогой, – рассказывай.

– Я говорила вам, что они нарядили меня, но не сказала, что они напудрили, затянули и завили меня, так что я выглядела как модная картинка. Лори думает, что это было неприлично. Я знаю, что он так думает, хотя и не сказал этого вслух, а один из гостей в разговоре со своей матерью назвал меня куклой. Я знаю, что это было глупо, но они льстили мне, говорили, что я красавица и кучу других глупостей, и я позволила им выставить меня такой дурой.

– И это все? – спросила Джо, а миссис Марч молча вглядывалась в красивое и удрученное лицо Мег; в глубине души она не находила ее маленькие безрассудства заслуживающими сурового осуждения.

– Нет, еще я пила шампанское, шумела и пыталась кокетничать, и все это вместе было отвратительно, – сказала Мег с раскаянием.

– Есть еще что-то, мне кажется. – И миссис Марч погладила нежную щеку, которая вдруг покрылась румянцем, когда Мег ответила медленно:

– Да. Это очень глупо, но я хочу рассказать, потому что мне неприятно, что люди говорят такое о нас и Лори.

И она пересказала те обрывки сплетен, которые подслушала у Моффатов; и, пока она говорила, Джо видела, как мать плотно сжимает губы, раздосадованная тем, что подобные идеи попали в невинный ум Мег.

– Да это величайшая чушь, какую я только слышала! – раздраженно воскликнула Джо. – Почему ты не выскочила и не заявила им это прямо на месте?

– Я не могла, я была в таком замешательстве. Я не могла не слушать сначала, а потом я была так сердита и пристыжена и забыла, что мне следует уйти и не слушать.

– Подожди, вот увижу Энни Моффат и покажу тебе, как надо действовать в таких случаях. Что за нелепость думать, будто у нас «планы» и что мы хорошо относимся к Лори, потому что он богат и потом может на нас жениться! Вот увидишь, как он возмутится, когда я скажу ему, какие глупости болтают о нас, бедных детях! – И Джо засмеялась, как будто по размышлении все это показалось ей хорошей шуткой.

– Если ты скажешь Лори хоть слово, я тебе этого не прощу! Она не должна этого делать, правда, мама? – сказала Мег со страдальческим видом.

– Никогда не повторяй этих глупых сплетен и забудь о них как можно скорее, – сказала миссис Марч серьезно. – Это было очень неблагоразумно позволить тебе отправиться к людям, о которых я так мало знаю, – добрым, я признаю, но суетным, плохо воспитанным и с такими пошлыми представлениями об отношениях между молодыми людьми. Мне невыразимо жаль, Мег, что этот визит мог причинить тебе такой вред.

– Не огорчайся, мама, я не допущу, чтобы все это повредило мне. Я забуду о плохом и буду помнить только о хорошем, так как я все же получила немалое удовольствие и очень благодарна за то, что ты отпустила меня. Я не стану сентиментальной или недовольной жизнью после этого визита. Я знаю, что я еще просто глупая девочка, и я останусь с тобой, пока не буду способна сама позаботиться о себе… Но это так приятно, когда тебя хвалят и тобой восхищаются, и я не могу сказать, что мне это не нравится, – заключила Мег, испытывая некоторый стыд при этом признании.

– Хотеть нравиться другим – совершенно естественное и вполне невинное желание, если только оно не становится всепоглощающим и не ведет человека к глупым или нескромным поступкам. Учитесь узнавать и ценить похвалу, которая заслуживает того, чтобы ее получить, и вызывайте восхищение хороших людей тем, что вы настолько же скромны, насколько и красивы.

Маргарет с минуту сидела в задумчивости, а Джо стояла рядом, заложив руки за спину, с заинтересованным и немного растерянным видом, так как для нее было совершенно непривычным видеть, как Мег краснеет и говорит о восхищении, поклонниках и прочих тому подобных вещах, и у Джо возникло такое чувство, словно за эти две недели сестра удивительно повзрослела и шагнула в новый мир, куда она, Джо, не могла последовать за ней.

– Мама, а у тебя есть «планы», как выразилась миссис Моффат? – спросила Мег смущенно.

– Да, дорогая, и много; у всех матерей они есть, но я подозреваю, что мои планы несколько отличаются от тех, какие строит миссис Моффат. Я расскажу тебе о некоторых из них, ибо пришло время, когда искреннее слово может направить на верный путь твой романтический ум и сердце в том, что касается очень серьезного предмета. Ты молода, Мег, но не настолько, чтобы не понять меня, а уста матери лучше других подходят для того, чтобы поговорить о таких вещах с девочками. Джо, и твой черед, вероятно, придет со временем, так что узнай и ты о моих «планах» и помоги мне претворить их в жизнь, если они хороши.

Джо подошла и присела на ручку кресла с таким видом, словно думала, что им предстоит объединить усилия в каком-то очень серьезном деле. Взяв каждую из дочерей за руку и задумчиво глядя в юные лица, миссис Марч сказала серьезно, но вместе с тем радостно:

– Я хочу, чтобы мои дочери были красивыми, образованными и добрыми, чтобы ими восхищались, чтобы их любили и уважали, чтобы у них была счастливая юность, чтобы они хорошо и разумно вышли замуж и вели полезную и приятную жизнь с теми маленькими горестями и заботами, какие Бог сочтет нужным послать им. Быть любимой хорошим мужчиной и стать его избранницей – самое лучшее и самое приятное, что может произойти в жизни женщины, и я искренне надеюсь, что мои девочки узнают это счастье. Естественно думать об этом, Мег, уместно надеяться и ждать этого и разумно готовиться к этому, с тем чтобы, когда придет это прекрасное время, вы могли чувствовать себя готовыми к новым обязанностям и достойными ожидающей вас радости. Дорогие мои девочки, я мечтаю о счастье для вас, но не хочу, чтобы вы безрассудно бросались в мир из родительского дома – выходили замуж за богатых людей только потому, что они богаты, или имели прекрасные дома, ни один из которых не назовешь родным домом, ибо нет в них любви. Деньги – необходимая и ценная вещь и, когда их правильно используют, могут служить благородной цели, но я не хочу, чтобы вы думали, будто это главное и единственное благо, к которому нужно стремиться. Я предпочла бы увидеть вас женами бедных мужей, если только вы будете счастливы, любимы, довольны, чем королевами на тронах, но лишенными самоуважения и душевного покоя.

– У бедных девушек нет никаких шансов на успех, говорит Белла, если только они не стараются привлечь к себе внимание, – вздохнула Мег.

– Тогда мы останемся старыми девами, – сказала Джо твердо.

– Правильно, Джо; лучше быть счастливыми старыми девами, чем несчастными женами или нескромными девицами, бегающими в поисках мужей, – сказала миссис Марч решительно. – Не волнуйся, Мег, бедность редко пугает искренне влюбленного. Некоторые из лучших и глубоко уважаемых всеми женщин, каких я знаю, были бедными девушками, но столь достойными любви, что им не позволили остаться старыми девами. Предоставьте все времени. Делайте счастливым этот дом, так чтобы вы были готовы заняться потом своими собственными, если их вам предложат, или будьте довольны этим домом, если других вам не предложат. Помните одно, девочки мои, мать всегда готова быть вашей наперсницей, а отец – другом, и оба мы верим в вас и надеемся, что наши дочери, замужние или нет, будут гордостью и утешением нашей жизни.

– Мы будем, мама, будем! – воскликнули обе от всего сердца, и мать пожелала им спокойной ночи.

Глава 10

Пиквикский клуб

Весна вступала в свои права, и вместе с ней, как всегда, появлялись новые занятия и новые радости, а становившиеся все длиннее дни предоставляли больше времени для разнообразной работы и развлечений. Нужно было привести в порядок сад, где каждая из сестер имела свой участок – «садик», в котором ей была предоставлена полная свобода сажать что вздумается. Ханна часто говорила: «Я могла бы угадать, чей это садик, даже если б его в Китай перенесли», и это не было преувеличением, так как садоводческие вкусы девочек разнились между собой не меньше, чем их характеры. В садике Мег росли розы, гелиотропы, мирт и померанцевое деревце. Участок Джо преображался каждый год, так как она любила нововведения. В этом году ему предстояло стать плантацией подсолнечника; семена этого радостного, горделиво стремящегося ввысь растения предназначались для тетушки K°-ко и ее веселой семейки цыплят. Бесс выращивала старомодные ароматные цветы: душистый горошек, резеду, дельфиниум, гвоздики, анютины глазки и кустарниковую полынь, а также курослеп для канарейки и кошачью мяту для кошек. На участке Эми располагалась беседка, довольно маленькая, но очень красивая, обсаженная жимолостью и вся увитая ползучими растениями, сплетавшими свои зеленые усики и пурпурные колокольчики в изящные веночки; рядом росли высокие белые лилии, нежные папоротники и все яркие, живописные растения, какие только соглашались цвести там.

В погожие дни девочки работали в саду, гуляли, катались на лодке по реке и собирали цветы, а для дождливых дней были у них домашние развлечения – старые и новые, – все более или менее оригинальные. Одним из них был «П. к.». В моде были всевозможные тайные общества, а потому считалось совершенно необходимым иметь таковое, и так как все девочки восхищались Диккенсом, то назвали себя Пиквикским клубом[39]. Целый год, лишь с небольшими перерывами, они поддерживали его существование и каждым субботним вечером собирались в большом помещении на чердаке. Церемонии по сему случаю состояли в следующем. Три стула ставились в ряд перед столом, который украшали лампа, четыре эмблемы из белой бумаги, с изображенными на них цветными карандашами большими буквами «П. к.», и яркая и содержательная еженедельная газета «Пиквикский листок», сотрудниками которой являлись все сестры, а редактором была Джо, отличавшаяся особой любовью к перу и чернилам. В семь часов все четверо поднимались в комнату клуба, привязывали свои эмблемы лентами на головы и с большой торжественностью занимали места за столом. Мег, как самая старшая, была Сэмюэлом Пиквиком; Джо, обладавшая литературными склонностями, – Огастесом Снодграссом; Бесс, так как была пухлой и румяной, – Треси Тапменом, а Эми, вечно пытавшаяся делать то, чего не умела, – Натэниелом Уинклем. Пиквик, президент клуба, читал вслух газету, которая была заполнена рассказами и стихами их собственного сочинения, домашними новостями, объявлениями и рекомендациями, в которых они добродушно подшучивали над ошибками и недостатками друг друга.

И вот в один из таких вечеров мистер Пиквик водрузил на нос очки без стекол, слегка побарабанил пальцами по столу, откашлялся и сурово уставился на мистера Снодграсса, покачивавшегося на задних ножках стула, подождал, пока тот не сядет как следует, и начал читать:

«ПИКВИКСКИЙ ЛИСТОК»

20 мая 1861 г

Уголок поэта

ЮБИЛЕЙНАЯ ОДА

Еще один промчался год,

И новый юбилей

На праздник радостный зовет

Веселый круг друзей.

Здоров и бодр любой из нас,

На месте каждый друг —

Улыбки, блеск знакомых глаз,

Пожатья крепких рук.

Почтенный Пиквик не потух,

И, как всегда, в очках

Газету нам читает вслух

Он с огоньком в глазах.

Простужен он, но не беда!

Ведь даже хрипота

Не скроет мудрость никогда,

Коль льют ее уста.

Вот с грацией слона Снодграсс!

Высок и смугл – как есть.

Улыбкой озаряет нас

И отдает нам честь.

Святой поэзии огонь

Зажег его глаза.

Но, гордость, ты чела не тронь!

Не разразись, гроза!

Покой, и мир, и благодать

Наш Тапмен нам несет,

Но рад всегда похохотать,

Коль каламбур найдет.

Уинкль наш задает bon ton[40],

Уж он-то знает свет!

Блюсти приличья любит он,

А умываться – нет.

Мы все и шутим и поем,

Наш славный клуб цветет.

Шагаем творчества путем,

Что к славе нас ведет.

Пусть льют грядущие года

Благословений ток

На плод совместного труда —

Наш «Пиквикский листок».

О. Снодграсс

* * *

СВАДЬБА-МАСКАРАД

(Венецианская история)

Гондола за гондолой устремлялись к мраморным ступеням великолепного дворца графа де Аделона, чтобы пополнить своим прекрасным, очаровательным грузом блестящую толпу, собравшуюся на маскарад. Рыцари и дамы, пажи и карлики, монахи и цветочницы – все кружились в веселом танце. Благозвучные голоса и пленительные мелодии наполняли воздух, и так, с весельем и музыкой, маскарад продолжался.

«Ваше высочество, видели ли вы сегодня леди Виолу?» – спросил галантный трубадур у королевы фей, которая медленно проплывала по залу под руку с ним.

«О да. Как она прелестна, хоть и так печальна! И платье у нее подобрано с большим вкусом. Через неделю она венчается с графом Антонио, которого терпеть не может».

«Клянусь честью, я завидую ему. Смотрите, вот он, в наряде жениха, если, конечно, не считать черной маски. Когда он снимет ее, мы увидим, каким взором смотрит он на красавицу, сердце которой не может покорить, хотя ее суровый отец и отдает ему ее руку», – отвечал трубадур.

«Ходят слухи, что она влюблена в молодого английского художника, который следует за ней повсюду, но к которому старый граф относится с презрением», – добавила дама, когда они присоединились к танцующим.

Веселье было в полном разгаре, когда вдруг появился священник. Он отвел одну юную пару в альков с занавесом из пурпурного бархата и велел им опуститься на колени. В веселой толпе мгновенно воцарилось молчание, и ни один звук, кроме журчания фонтанов и шелеста деревьев в дремлющих под сиянием луны апельсиновых рощах, не нарушал тишины, когда граф де Аделон заговорил:

«Дамы и господа, простите мне маленькую уловку, которой я воспользовался, чтобы собрать вас здесь на свадьбу моей дочери. Начинайте, святой отец, мы ждем».

Все глаза устремились на юную пару в алькове, и чуть слышный шепот недоумения пробежал по толпе, так как ни жених, ни невеста не сняли масок. Все сердца забились от любопытства и удивления, но почтение сковывало все языки, пока длились святые обряды. Затем нетерпеливые зрители столпились вокруг графа, требуя объяснений.

«Я охотно дал бы их, если б мог, но я знаю лишь то, что это прихоть моей застенчивой Виолы, которой я уступил. Теперь, дети мои, игра окончена. Снимите маски и дайте мне благословить вас».

Но новобрачные не преклонили колен. Они сняли маски, и присутствующие вздрогнули, увидев благородное лицо Фердинанда Деверье, художника-любителя, на груди которого теперь сияла звезда английского графа, и черты прелестной Виолы, сияющей радостью и красотой. Фердинанд Деверье обратился к графу де Аделону:

«Милорд, вы с презрением заявили мне, что отдадите мне руку вашей дочери, лишь когда я смогу похвастаться столь же знатным именем и столь же большим состоянием, как у графа Антонио. Я могу предложить вам большее: даже ваша честолюбивая душа не сможет отказать графу Деверье Де Вер, который дает имя своего старинного рода и несметные богатства в обмен на руку этой прекрасной и горячо любимой леди, отныне моей супруги».

Старый граф стоял словно окаменев, а Фердинанд, обернувшись к растерянной толпе, добавил с веселой и торжествующей улыбкой:

«А вам, мои любезные друзья, я могу только пожелать, чтобы ваше сватовство закончилось так же счастливо, как мое, и чтобы все вы могли получить руку такой же прекрасной невесты, какой добился я благодаря этой свадьбе-маскараду».

С. Пиквик

* * *

Чем Пиквикский клуб напоминает вавилонское столпотворение?[41]

Тем, что здесь полно болтливых членов.

* * *

ИСТОРИЯ ТЫКВЫ

Жил да был один фермер, и посадил он в своем огороде маленькое семечко. Прошло время, семечко проросло и стало вьющимся стеблем, на котором выросло много тыкв. В один из дней октября, когда они созрели, снял он одну и повез на рынок. Там ее купил зеленщик и выставил в витрине своей лавки. В то же самое утро маленькая девочка в синем платье и коричневой шляпке, круглолицая и курносая, пошла и купила ее для своей мамы. Притащила она тыкву домой, нарезала и сварила в большой кастрюле. Потом она размяла половину и приготовила к обеду пюре с маслом и солью, а в остальное добавила пинту молока, два яйца, четыре ложки сахара, немного мускатных орехов и сухого печенья, положила все это в глубокий сотейник и пекла, пока кушанье не стало румяным и красивым. А на следующий день было оно съедено семейством по фамилии Марч.

Т. Тапмен

* * *

Мистер Пиквик!

Сэр, я обращаюсь к вам по вопросу о грехах грешник которого я имею в виду человек по имени Уинкль который вносит беспокойство в заседания клуба тем что смеется и иногда не вносит свой вклад в эту прекрасную газету я надеюсь вы простите ему его ужасные недостатки и позволите в следующий раз прислать французскую басню потому что он сам ничего не может придумать и у него много уроков и мало фантазии в будущем я постараюсь найти время чтобы написать что-нибудь что будет вполне commy la fo[42] то есть подходяще а сейчас некогда потому что пора заниматься.

С почтением Н. Уинкль

Вышеприведенное письмо – мужественное и благородное раскаяние в мелких преступлениях прошлого. Если бы наш юный друг вдобавок изучил пунктуацию, это было бы весьма похвально.

* * *

ПРИСКОРБНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

В минувшую пятницу мы вздрогнули от раздавшегося в нашем подвале оглушительного грохота, за коим последовали страдальческие крики. В полном составе мы ринулись в подвал и узрели нашего любимого президента, распростертого на полу. Выяснилось, что он резво сбежал в подвал за дровами для домашних нужд и упал с лестницы. Нашим глазам предстала потрясающая картина, ибо при падении мистер Пиквик нырнул головой и плечами в лохань с водой, опрокинул бочонок жидкого мыла на свою благородную и мужественную особу и изрядно порвал свои одежды. По вызволении нашего друга и президента из оной опасной ситуации было обнаружено, что он не получил иных телесных повреждений, кроме нескольких синяков, и мы счастливы сообщить, что в настоящее время он находится в добром здравии.

Ред

* * *

ТЯЖКАЯ УТРАТА

Наш печальный долг сообщить о неожиданном и таинственном исчезновении нашего нежно любимого друга – миссис Снежинки Ласковой Лапки. Эта милая и прелестная кошка была предметом восхищения большого круга горячих и преданных друзей. Ее красота привлекала все взоры, ее изящество и добродетели пленяли все сердца, и эта утрата глубоко ощущается всем обществом.

В последний раз ее видели, когда она сидела у калитки, глядя на тележку мясника. Есть подозрения, что она была подло похищена каким-то негодяем, соблазнившимся ее красотой. Прошло несколько недель, но нигде не было обнаружено никаких следов нашей красавицы, и ныне мы оставляем всякую надежду когда-либо увидеть ее снова. Мы привязываем черную ленточку на корзиночку, где она спала, переворачиваем вверх донышком ее блюдечко и оплакиваем ее как потерянную для нас навсегда.

* * *

Сочувствующий друг прислал нам следующий шедевр.

ЭЛЕГИЯ

Памяти миссис С. Ласковой Лапки

Судьба ее нам неизвестна,

Навек от нас ее взял рок.

О, как она была прелестна,

Когда играла в свой клубок.

Ее младенец под дубами

Нашел последний свой приют.

К ее ж могиле со слезами

Друзья, горюя, не придут.

Ее клубок и миска праздны,

Постель холодная пуста,

Не слышно «мур-мур-мур» прекрасной,

Не видно пышного хвоста.

Другая кошка ловит мышек,

Тех, что твоими быть должны,

Но грации и страсти вспышек

Ее движенья лишены.

И где мятежная в ней сила,

Что нас в тебе пленяла так?

Нет, ты пощады не просила,

А смело прочь гнала собак.

Тебе, наш друг, нет равной в мире,

И, горько плача и любя,

Мы на прекрасной звучной лире

Век будем прославлять тебя.

О. С.

* * *

ОБЪЯВЛЕНИЯ

В следующую субботу, по завершении заседания клуба, в Пиквикском зале состоится лекция знаменитой мисс Оранти Благидж на тему «Женщина и ее положение в обществе».

Еженедельный урок кулинарии проводит в Кухонном зале Ханна Браун. Приглашаются все желающие.

Члены Общества любителей мусорных совков собираются в следующую среду и парадным строем проходят на верхний этаж здания клуба. Всем быть в униформе и нести на плечах швабры и совки.

На следующей неделе миссис Бесс Баунсер собирается предложить публике новый ассортимент кукольных шляп. Ожидаются последние парижские модели. Заказы принимаются.

В ближайшие недели в Амбарвильском театре состоится премьера пьесы, которой предстоит затмить все, что когда-либо появлялось на американской сцене. Название этой захватывающей драмы – «Греческий невольник, или Константин-мститель»!!!

* * *

РЕКОМЕНДАЦИИ

Если С. П. не будет изводить столько мыла на свои руки, прекратятся его вечные опоздания к завтраку. Убедительно просим О. С. не свистеть на улице. Т. Т., просим вас не забыть подрубить салфетку для Эми. Н. У. должен быть благодарен судьбе за то, что его платье не подвернуто девять раз, как у Мэри Паркс.

Сводка успехов за неделю:

Мег – хорошо.

Джо – плохо.

Бесс – очень хорошо.

Эми – удовлетворительно.

Когда президент завершил чтение «Пиквикского листка» (который, как я прошу позволения заверить моих читателей, является bona fide[43] копией газеты, написанной однажды bona fide девочками), раздались бурные аплодисменты. Затем мистер Снодграсс поднялся, чтобы внести предложение.

– Господин президент! Господа! – начал он важно, принимая парламентскую позу. – Я хочу предложить вам принять в наш клуб нового члена – человека, который вполне заслуживает этой высокой чести и будет глубоко благодарен за нее. Он, несомненно, внесет новый дух в деятельность клуба, будет в огромной степени способствовать оживлению наших заседаний и преумножению литературных достоинств нашей газеты и, вообще, будет бесконечно веселым и милым. Я предлагаю избрать мистера Теодора Лоренса почетным членом «П. к.». Ну, давайте, быстро, принимаем!

Неожиданная перемена в тоне Джо вызвала общий смех, но девочки, казалось, были несколько обеспокоены, и, когда Снодграсс опустился на свое место, никто не сказал ни слова.

– Поставим этот вопрос на голосование, – сказал президент. – Всех, кто за это предложение, прошу сказать «да».

Громкому восклицанию Снодграсса вторило, ко всеобщему удивлению, робкое согласие Бесс.

– Те, кто против, пусть скажут «нет».

Против были Мег и Эми. Мистер Уинкль поднялся, чтобы заявить с чарующим изяществом в манерах:

– Нам не нужно никаких мальчишек, они только насмехаются и озорничают. Это дамский клуб, и мы желаем, чтобы он был закрытым и чтобы все было пристойно.

– Я боюсь, что он будет смеяться над нашей газетой и дразнить нас потом, – заметил Пиквик, теребя маленький локон на лбу, как он всегда делал, когда был в нерешительности.

И тогда снова поднялся Снодграсс и сказал со всей серьезностью:

– Сэр, я даю вам слово джентльмена, что ничего подобного Лори делать не будет. Он сам любит писать; сотрудничество с ним придаст новый тон нашему творчеству и поможет удержаться от сентиментальности, разве вы не понимаете? И потом, мы так мало можем сделать для него, а он делает для нас так много. Поэтому я считаю, что нам следует предложить ему место среди нас и оказать гостеприимство, когда он придет.

Этот искусный намек на оказанные благодеяния заставил мистера Тапмена подняться с видом человека, принявшего окончательное решение:

– Да, мы должны так поступить, хоть и боимся. Я согласна, чтобы он пришел, и его дедушка тоже, если захочет.

Этот неожиданный порыв Бесс наэлектризовал аудиторию, а Джо поднялась со своего места, чтобы с благодарностью пожать ей руку.

– Теперь голосуйте еще раз. Все помнят, что это наш Лори, и говорят «да»! – воскликнул Снодграсс возбужденно.

– Да! Да! Да! – ответили одновременно три голоса.

– Отлично! Молодцы! А теперь позвольте мне, не теряя времени, представить вам нового члена клуба. – И к ужасу присутствующих, Джо распахнула дверцу стенного шкафа, где на мешке с лоскутами сидел Лори, с озорно поблескивающими глазами и весь красный от сдавленного смеха.

– О, коварная! Изменница! Джо, как ты могла? – закричали девочки, когда Снодграсс с триумфом подвел своего друга к столу и, обеспечив ему и стул и эмблему, в один миг сделал его полноправным членом клуба.

– Дерзость этих двух плутов прямо-таки поразительна, – начал мистер Пиквик, пытаясь изобразить ужасное недовольство, хотя лицо его невольно расплылось в приветливой улыбке.

Однако новый член клуба оказался на высоте положения. Поднявшись со своего места, он отвесил благодарный поклон в сторону президента и сказал с самым очаровательным видом:

– Господин президент и дамы… прошу прощения, господа! Позвольте мне представиться – Сэм Уэллер, смиреннейший слуга этого клуба.

– Отлично! Отлично! – воскликнула Джо, аккомпанируя себе стуком старой металлической грелки.

– Моего верного друга и благородного покровителя, – продолжил Лори, указав рукой в ее сторону, – представившего меня вам в столь лестных выражениях, не следует винить за имевшую место маленькую военную хитрость. Это была моя идея, а он лишь согласился на мой план после продолжительных уговоров и поддразнивания.

– Перестань, не бери всю вину на себя. Ты же знаешь, это я придумала насчет шкафа, – вмешался Снодграсс, которому вся проделка доставила огромное удовольствие.

– Не обращайте внимания на его слова, – сказал новый член с картинным, чисто уэллеровским поклоном в сторону мистера Пиквика. – Но, честное слово, я никогда больше не сделаю ничего подобного и впредь посвящу все свои силы интересам этого бессмертного клуба.

– Правильно! Правильно! – воскликнула Джо, ударяя крышкой о грелку, словно это были литавры.

– Продолжай, продолжай! – добавили Уинкль и Тапмен, а президент благосклонно кивнул.

– Я хочу лишь добавить, что в виде благодарности за оказанную мне честь и в качестве средства развития дружеских отношений между нациями, проживающими в граничащих между собой государствах, я открыл новое почтовое заведение. Оно находится в живой ограде, в нижней части сада. Это прекрасное просторное помещение с висячим замком на дверях и всевозможными удобствами. Прежде оно служило скворечником, но я заткнул отверстие и превратил крышу в дверь, так что оно вполне может быть использовано для почтовых отправлений, что позволит нам сохранить наше драгоценное время. Там можно будет оставлять письма, рукописи, книги и посылки, а так как у каждой нации будет ключ, я думаю, все пойдет как нельзя лучше. Позвольте мне вручить вам ключ и с глубокой признательностью за оказанную мне честь занять мое место.

Мистер Уэллер положил на стол маленький ключ и сел. Раздались оглушительные аплодисменты, грелка неистово застучала, и потребовалось некоторое время, чтобы восстановить порядок. Последовала продолжительная общая дискуссия, в которой каждый из членов старался проявить себя с самой лучшей стороны, и в результате заседание оказалось необычайно оживленным и перерыв не объявлялся до позднего вечера, когда оно наконец завершилось пронзительным троекратным «ура» в честь нового члена. Никому никогда не пришлось пожалеть о приеме Сэма Уэллера, ибо более преданного, благовоспитанного и веселого члена не могло быть ни в одном клубе. Он действительно внес новый «дух» в собрания и новый «тон» в газету, так как, слушая его речи, члены клуба корчились от смеха, а представленные им в газету произведения были великолепны – патриотические, классические, юмористические или драматические, но никогда не сентиментальные. Джо находила их ничуть не хуже творений Бэкона, Мильтона и Шекспира[44] и, подражая ему, переделывала свои с неплохим, как ей казалось, результатом.

Почта в живой изгороди оказалась великолепным изобретением и процветала. Через нее проходило почти столько же забавных писем и посылок, сколько и через настоящее почтовое заведение. Трагедии и галстуки, стихи и соленья, длинные письма и семена цветов, ноты и имбирные пряники, ластики и приглашения, упреки и игрушки. Эта игра понравилась и старому мистеру Лоренсу, и он принимал в ней участие, посылая забавные подарки, таинственные послания и смешные телеграммы, а его садовник, сраженный прелестями Ханны, даже отправил однажды через Джо настоящее любовное письмо. Как смеялись они, когда секрет был раскрыт! Тогда они даже не предполагали, сколько любовных писем будет проходить через их почтовый ящик в предстоящие годы!

Глава 11

Новый опыт

– Первое июня! Завтра Кинги уезжают на море – и я свободна. Впереди три месяца каникул! – воскликнула Мег, вернувшись домой в один из жарких дней и обнаружив, что Джо лежит на диване в состоянии необычного изнеможения и Бесс снимает с нее пыльные ботинки, а Эми занята приготовлением лимонада для поддержания сил всей компании.

– Тетя Марч уехала сегодня, чему – о! – возрадуемся! – сказала Джо. – Я смертельно боялась, что она попросит меня поехать с ней; ведь в таком случае мне, вероятно, пришлось бы согласиться из чувства долга, а в Пламфильде, вы же знаете, не веселее, чем на кладбище, и я предпочла бы, чтобы меня избавили от такого удовольствия. Сегодня с утра мы собирали ее в дорогу, и была такая суматоха. Я так спешила поскорее покончить со сборами, что была на редкость усердной и любезной, но боялась, вдруг я так ей понравлюсь, что она не захочет со мной расстаться. Я ужасно пугалась каждый раз, когда она обращалась ко мне, и дрожала, пока она не уселась в экипаж окончательно. Но когда он тронулся, тетя все-таки высунула голову и сказала:

«Джозефина, ты не?..» Меня охватил ужас, я отвернулась и позорно бежала. Я действительно побежала бегом и юркнула за угол и только там почувствовала себя в безопасности.

– Бедная Джо! Она влетела в переднюю так, словно за ней гнались, – сказала Бесс, прижимая к груди стопы сестры с материнской нежностью.

– Тетя Марч – сущий сампфир, правда? – заметила Эми, пробуя свой напиток с критическим выражением лица.

– Она имела в виду «вампира», а не «сапфир», но это неважно. Слишком жарко, чтобы тщательно подбирать выражения, – пробормотала Джо.

– А что вы будете делать на каникулах? – спросила Эми, тактично меняя тему разговора.

– Я буду подолгу нежиться в постели по утрам и ничего не делать, – отвечала Мег из глубин кресла-качалки. – Всю зиму мне приходилось рано вставать и проводить все дни, работая на других, так что теперь я собираюсь отдыхать и наслаждаться покоем сколько душе угодно.

– Нет, – сказала Джо, – мне этот дремотный способ отдыха не подошел бы. Я уже отложила целую кучу книжек и собираюсь воспользоваться дарованной мне свободой, чтобы предаваться чтению на моем любимом суку старой яблони и еще чтобы скакать…

– Не говори «козлом»! – взмолилась Эми, в отместку за исправление «сампфира».

– Хорошо, я скажу «скакать ланью», вместе с Лори.

– Давай мы тоже не будем учить никаких уроков, Бесс, только играть все время и отдыхать, – предложила Эми.

– Я согласна, если мама не будет против. Я хочу разучить несколько новых песен, а моим деткам нужно сшить что-нибудь новенькое к лету, они ужасно пообносились.

– Ты позволишь, мама? – спросила Мег, оборачиваясь к миссис Марч, которая сидела с шитьем на своем обычном месте, которое все они называли «мамин угол».

– Да, проведите опыт в течение недели и посмотрите, как вам понравится такая жизнь. Мне кажется, что к следующей субботе вы обнаружите, что одни развлечения без работы ничуть не лучше, чем одна работа без развлечений.

– О нет, нет! Это будет замечательно, я уверена, – сказала Мег с удовлетворением.

– Я предлагаю тост, как говорит мой «друг и компаньон, Сара Гэмп»[45]: век веселиться, не корпеть! – подняв стакан, воскликнула Джо, когда лимонад пошел по кругу.

Они радостно выпили и начали свой опыт с того, что провели в праздности весь остаток этого дня. На следующее утро Мег вышла к столу только около десяти часов; завтракать в одиночестве было не очень приятно, а комната казалась неопрятной и запущенной, так как Джо не заполнила вазы цветами, Бесс не вытерла пыль и везде валялись неубранные книжки Эми. Ничто не радовало и не привлекало, кроме «маминого угла», который выглядел как обычно; там и села Мег, чтобы «отдохнуть и почитать», что на самом деле означало зевать и представлять себе, какие красивые летние платья купит она на свое жалованье. Джо провела утро на реке вместе с Лори, а после обеда, сидя на яблоне, читала «Широкий, широкий мир»[46] и заливалась слезами. Бесс начала с того, что вытащила все содержимое из большого стенного шкафа, где проживала ее кукольная семья, но, утомившись, прежде чем успела навести порядок, оставила все свое хозяйство перевернутым вверх дном и перешла к пианино, радуясь, что не надо мыть посуду. Эми надела свое лучшее белое платье, пригладила волосы, привела в порядок свою беседку и уселась рисовать под жимолостью, в надежде, что кто-нибудь увидит ее и поинтересуется, кто эта прелестная юная художница. Но так как никто не появился, кроме любознательных долгоножек, которые с любопытством обследовали ее произведения, она пошла прогуляться, попала под проливной дождь и вернулась домой вымокшая до нитки.

За чаем они обменялись впечатлениями, и все сошлись на том, что это был восхитительный, хотя и необычно долгий день. Мег, которая после обеда ходила в магазин и купила «прелестный голубой муслин», обнаружила – но лишь после того, как разрезала его на полотнища, – что он линяет, и эта неудача несколько испортила ей настроение. У Джо, пока она каталась на лодке, обгорел на солнце нос, а слишком долгое чтение принесло невыносимую головную боль. Бедную Бесс тревожил беспорядок в ее стенном шкафу и огорчала невозможность выучить три или четыре песни сразу, а Эми глубоко сожалела о том, что ее платье пострадало от дождя, так как на следующий день должна была состояться вечеринка у Кейти Браун и теперь, так же как Флоре Мак-Флимзи, ей «ну совершенно нечего было надеть»[47]. Но все это, разумеется, были сущие пустяки, и они дружно заверили мать, что эксперимент проходит отлично. Она улыбнулась и ничего не сказала, но с помощью Ханны сделала заброшенную ими работу, поддерживая тем самым приятную атмосферу в доме и обеспечив ровную работу всего механизма домашнего хозяйства. Удивительно, к какому странному и неудобному положению дел привел этот процесс «отдыха и наслаждения покоем». Казалось, что дни становятся все длиннее и длиннее, необычно разнообразной была как погода, так и настроение участников эксперимента, и дух беспокойства овладел всеми, а как говорится, дьявол всегда найдет, чем занять праздные руки. В самый разгар «наслаждения покоем» Мег занялась кое-каким шитьем и тогда, найдя, что время тянется мучительно медленно, принялась кромсать ножницами и портить свои платья в попытке переделать их à la[48] Моффат. Джо читала до тех пор, пока у нее не отказали глаза и ее не затошнило от книг. Она стала такой суетливой и раздражительной, что умудрилась поссориться даже с добродушным Лори, и до того пала духом, что в отчаянии подумала, как было бы хорошо, если бы она уехала с тетей Марч. Бесс чувствовала себя совсем неплохо, так как постоянно забывала о том, что должны быть «одни развлечения без работы», и то и дело возвращалась к своим прежним занятиям; но что-то носившееся в воздухе воздействовало и на нее, и ее обычное душевное спокойствие было не раз заметно нарушено – в одном случае настолько, что она даже встряхнула милую Джоанну и назвала ее «страшилищем». Хуже всех приходилось Эми, так как ее возможности были ограничены, и, когда сестры предоставили ей развлекаться в одиночестве и самой заботиться о себе, она очень быстро обнаружила, что превосходное и значительное «я» – большая обуза. Кукол она не любила, сказки – это было слишком по-детски, а рисовать с утра до вечера человек не может; приглашения на чай не имели большого значения, так же как и пикники, разве только очень хорошо продуманные и устроенные. «Если бы можно было жить в прекрасном доме, где полно милых девочек, или путешествовать, лето прошло бы великолепно, но оставаться дома с тремя эгоистетичными сестрами и большим мальчишкой – тут и святой потеряет терпение», – роптала мисс Малапроп[49] после нескольких дней, посвященных удовольствиям, раздражению и скуке.

Ни одна не призналась бы, что устала от проводимого опыта, но в пятницу вечером каждая в глубине души ощущала радость от того, что неделя почти прошла. Желая, чтобы урок запомнился лучше, миссис Марч, обладавшая большим чувством юмора, решила обеспечить подходящее завершение всему испытанию. Она дала Ханне выходной и позволила дочерям насладиться всеми последствиями принятых правил игры.

Когда они встали в субботу утром, в кухне не было огня, не было и завтрака в столовой, да и мамы нигде не было видно.

– Спаси и помилуй! Что случилось? – воскликнула Джо, озираясь в ужасе.

Мег бегом поднялась наверх и вскоре спустилась обратно, на лице у нее было написано облегчение, но вид был довольно смущенный и немного пристыженный.

– Мама не больна, просто очень устала. Она говорит, что собирается весь день отдыхать у себя в комнате, а мы должны справляться, как можем. Это очень на нее непохоже, но она говорит, что прошедшая неделя была для нее тяжелой и что мы не должны ворчать и можем позаботиться о себе сами.

– Это не очень трудно, и мне даже нравится такая идея. Я очень хочу чем-нибудь заняться… – сказала Джо. – То есть найти какое-нибудь новое развлечение, ты понимаешь, – добавила она торопливо.

И в самом деле, необходимость немного поработать явилась для всех огромным облегчением, и они взялись за дело с охотой, но скоро убедились в справедливости любимой поговорки Ханны: «Хозяйство – это вам не шутка». В кладовой было полно провизии, и, пока Бесс и Эми накрывали на стол, Мег и Джо готовили завтрак и, занимаясь этим, удивлялись, почему это слуги вечно жалуются на свою тяжелую работу.

– Нужно отнести что-нибудь и маме, хотя она сказала, что мы можем не заботиться о ней, она сама о себе позаботится, – сказала Мег, которая сидела во главе стола за большим чайником и чувствовала себя настоящей матерью семейства.

И прежде чем кто-нибудь приступил к еде, поднос был уставлен кушаньями и отнесен наверх кухаркой вместе с наилучшими пожеланиями. Прокипяченный чай был очень горьким, омлет засушенным, а печенье испещрено окалиной, но миссис Марч приняла все с выражением благодарности и от души посмеялась над содержимым подноса, после того как Мег ушла.

– Бедняжки, боюсь, им придется несладко, но вреда им от этого не будет, одна лишь польза, – сказала она себе, доставая куда более вкусные кушанья, которыми запаслась заранее, и пряча скверный завтрак, с тем чтобы чувства готовивших его не были задеты – маленькая материнская уловка.

Тем временем внизу звучало множество жалоб, а главная кухарка выражала досаду из-за постигших ее неудач.

– Ничего, обед приготовлю я. Я буду служанкой, а ты хозяйкой. Не порти ручки, принимай гостей и отдавай приказания, – сказала Джо, знавшая о кулинарных делах еще меньше, чем Мег.

Это любезное предложение было с радостью принято, и Маргарет удалилась в гостиную, которую поспешно привела в порядок, заметя мусор под диван и задернув шторы, чтобы не было видно пыли. Джо, с глубокой верой в собственные силы и движимая желанием помириться с Лори, немедленно отнесла в почтовый ящик записку для него с приглашением к обеду.

– Лучше бы ты сначала посмотрела, что у тебя получится, прежде чем приглашать гостей, – заметила Мег, узнав об этом опрометчивом акте гостеприимства.

– О, у нас есть солонина и много картофеля, а еще я куплю спаржу и омара, «для аппетита», как говорит Ханна. И салат-латук приготовим. Не знаю как, но ничего, посмотрим в книжке. На десерт я приготовлю бланманже и землянику со сливками, и кофе тоже, если ты хочешь, чтобы обед был изысканным.

– Не старайся приготовить слишком много блюд, Джо. У тебя хорошо получаются только имбирная коврижка да конфеты из патоки. Я снимаю с себя всякую ответственность за твой обед, и так как ты пригласила Лори, не советуясь со мной, то с тем же успехом можешь позаботиться о его удовольствии.

– От тебя ничего не требуется, кроме того, чтобы ты была вежлива с ним и помогла мне приготовить пудинг. Ты ведь дашь мне совет, если я столкнусь с трудностями, хорошо? – спросила Джо, довольно, впрочем, обиженно.

– Хорошо, но я сама мало знаю, только про хлеб и так, несколько мелочей. И лучше бы ты спросила у мамы разрешения, прежде чем покупать что-то к обеду, – отвечала Мег благоразумно.

– Конечно, спрошу. Я не дура. – И Джо вышла, оскорбленная столь явно выраженным сомнением в ее кулинарных способностях.

– Покупай что хочешь, только не беспокой меня. Я сегодня обедаю в гостях и не могу думать о твоем обеде, – сказала миссис Марч, когда Джо обратилась к ней. – Я никогда не любила домашних забот и собираюсь сегодня устроить себе выходной – буду читать, писать, пойду в гости и доставлю себе удовольствие.

Необычное зрелище – мать, с утра качающаяся в кресле с книжкой в руках, – вызвало у Джо такие же чувства, какие могло бы вызвать какое-нибудь чудо природы, ибо даже неожиданное затмение, землетрясение или извержение вулкана вряд ли произвели бы на нее большее впечатление.

– Все как-то не так, – сказала она себе, спускаясь по лестнице. – Вот и Бесс плачет – верный знак, что дела в этом семействе идут плохо. Если это Эми виновата, я уж ей задам.

Чувствуя, что и сама не в духе, Джо поспешила в гостиную, где нашла Бесс, рыдающую над своей канарейкой, Пипом. Он лежал мертвым в клетке, с трогательно растопыренными коготками, словно умоляя о пище и воде, отсутствие которых и привело его к смерти.

– Это моя вина… я забыла о нем… здесь ни семечка, ни капли воды не осталось. О, Пип! Пип! Как могла я быть такой жестокой? – плакала Бесс, держа бедняжку в руках и пытаясь вернуть его к жизни.

Джо заглянула в полуоткрытый глаз Пипа, потрогала его холодное, застывшее тельце, удрученно покачала головой и предложила свою коробку из-под домино в качестве гробика.

– Положи его в печку; может быть, он согреется и оживет, – сказала Эми с надеждой.

– Он умер от голода, и я не собираюсь еще и печь его теперь, когда он мертв. Я сошью ему саван, и мы похороним его в саду. И я никогда не заведу другой птички, никогда, мой Пип! Я слишком скверная, чтобы иметь птичку, – бормотала Бесс, сидя на полу и держа своего любимца в сложенных ладонях.

– Похороны состоятся сегодня во второй половине дня, и все мы придем. Ну-ну, Бесс, не плачь. Жаль, конечно, но на этой неделе все шло кувырком, а на долю Пипа пришлась худшая часть опыта. Сшей саван и положи Пипа в мою коробку. После обеда у нас состоятся маленькие похороны, – сказала Джо, начиная чувствовать, что взяла на себя немалое бремя.

Оставив прочих утешать Бесс, она удалилась в кухню, которая была в весьма обескураживающем состоянии полного беспорядка. Надев большой передник, Джо взялась за работу и собрала стопкой все тарелки, чтобы вымыть, но обнаружила, что огонь погас.

– Премилая перспектива, ничего не скажешь! – проворчала Джо, с грохотом распахнув дверцу печи и неистово тыкая кочергой в кучку тлеющих углей.

Снова разведя огонь, она подумала, что, пока вода греется, она успеет сходить на рынок. Прогулка помогла ей воспрянуть духом, и, теша себя мыслью о том, что сделала очень выгодные покупки, она снова побрела домой, неся в корзинке очень молодого омара, очень старую спаржу и две коробки неспелой земляники. К тому времени, когда она вымыла посуду, уже пора было обедать, а печь была накалена докрасна. Накануне вечером Ханна замесила хлеб и оставила его в квашне подниматься, а рано утром Мег обмяла тесто и, поставив его на теплую каменную плиту, чтобы оно поднялось второй раз, забыла о нем. Она принимала в гостиной Салли Гардинер, когда дверь неожиданно распахнулась и на пороге появилась испачканная мукой, закопченная, красная и растрепанная особа и ядовито спросила:

– Послушай, разве тесто не достаточно поднялось, если оно уже вылезает из квашни?

Салли засмеялась, но Мег кивнула и подняла брови так высоко, что выше подняться они уже не могли; это заставило призрак исчезнуть и поставить перекисший хлеб в печь без дальнейших проволочек. Миссис Марч ушла из дома, предварительно взглянув, как идут дела, и сказав несколько слов утешения Бесс, которая сидела и шила саван, в то время как дорогой усопший был выставлен для торжественного прощания в коробке из-под домино. Странное чувство беспомощности охватило девочек, когда серая шляпка исчезла за углом, и настоящее отчаяние овладело ими, когда несколько минут спустя появилась мисс Крокер и сообщила, что пришла к обеду. Это была тощая, желтая старая дева, с острым носом и любопытными глазками, которая видела все и сплетничала обо всем, что видела. Девочки не любили ее, но их учили быть добрыми к ней просто потому, что она старая, бедная и у нее мало друзей. Поэтому Мег предложила ей стул поудобнее и постаралась поддержать разговор; гостья задавала вопросы, все критиковала и рассказывала всякие истории о своих знакомых.

Невозможно описать словами тревоги, испытания и труды, которые выпали в тот день на долю Джо, а обед, который она подала, стал в семье дежурной шуткой. Опасаясь просить новых советов, она делала все, на что была способна, в одиночестве и обнаружила, что для того, чтобы стать кухаркой, необходимо нечто большее, чем энергия и добрая воля. Она варила спаржу час и с огорчением обнаружила, что головки отвалились, а стволы стали тверже, чем были. Хлеб подгорел, так как соус для салата привел ее в такое раздражение, что она забыла обо всем остальном, пока окончательно не убедилась, что не в силах сделать его съедобным. Омар был для нее неразрешимой загадкой, но она била и тыкала его, пока не освободила от скорлупы, и затем его тощие формы были скрыты от глаз в роще салата-латука. С картофелем пришлось спешить, чтобы не заставлять ждать спаржу, и в результате он оказался недоваренным. Бланманже вышло комковатое, а земляника была не такой спелой, как казалась, ибо хитрый продавец умело выложил хорошие ягоды только сверху.

«Ну, ничего, они могут поесть солонины и хлеба с маслом, если голодны, только уж очень обидно потратить впустую целое утро», – думала Джо, когда звонила в колокольчик на полчаса позже обычного и стояла, разгоряченная, усталая и обескураженная, обозревая пиршественный стол, который она предлагала Лори, привыкшему ко всевозможным изыскам, и мисс Крокер, чьи любопытные глазки подмечали все недостатки и чей болтливый язык разносил весть о них по округе.

Бедная Джо охотно спряталась бы под стол, когда все блюда, одно за другим, пробовались и отставлялись, в то время как Эми хихикала, Мег сидела со страдальческим видом, мисс Крокер поджимала губки, а Лори болтал и громко смеялся в попытке создать радостную и праздничную атмосферу. Своей удачей Джо могла считать ягоды, так как она обильно посыпала их сахаром и к ним у нее имелся кувшин отличных сливок. Ее пылающие щеки немного охладились, и она перевела дыхание, когда по кругу пошли красивые стеклянные вазочки и все очень благосклонно взглянули на маленькие розовые островки, плавающие в море сливок. Мисс Крокер попробовала первая, скривилась и поспешно запила водой. Джо, которая отказалась от десерта из опасений, что ягод может не хватить на всех, так как количество их плачевно уменьшилось после того, как были отобраны лишь спелые, взглянула на Лори. Он ел мужественно, лишь возле губ его залегла небольшая складка, а глаз он не отрывал от тарелки. Эми, любившая деликатную пищу, зацепила ложку с верхом, подавилась, спрятала лицо в салфетку и стремительно выбежала из-за стола.

– О, что случилось? – воскликнула Джо, дрожа.

– Соль вместо сахара, а сливки кислые, – отвечала Мег с трагическим жестом.

Джо застонала и откинулась на спинку стула, вспомнив, что забыла поставить сливки в ледник, а под конец впопыхах посыпала ягоды из одной из двух стоявших на кухонном столе коробок. Она покраснела и была готова расплакаться, когда встретилась взглядом с Лори, чьи глаза глядели весело, несмотря на его героические усилия по съедению оригинального десерта. Ее мгновенно поразила смешная сторона происходящего, и она расхохоталась так, что слезы побежали у нее по щекам. То же самое сделали и остальные, даже «квакша», как девочки называли мисс Крокер, и злополучный обед завершился весело, с хлебом, маслом, оливками и шутками.

– У меня недостает силы духа, чтобы убирать со стола сейчас, так что давайте сначала успокоим себя похоронами, – сказала Джо, когда все поднялись из-за стола, а мисс Крокер собралась уходить, горя нетерпением рассказать эту новую историю за обеденным столом у других знакомых.

Они действительно настроились на серьезный лад ради Бесс. Лори выкопал могилку в роще среди папоротников, маленький Пип был положен в нее под горькие рыдания его мягкосердечной хозяйки, покрыт мхом, и венки из фиалок и курослепа были повешены на могильном камне, на котором карандашом вывели эпитафию, сочиненную Джо в те часы, когда она билась над приготовлением обеда:

Здесь лежит Пип Марч.

В июле умер он.

Ему – стоны и плач.

Ему – низкий поклон.

По завершении траурной церемонии Бесс удалилась в спальню, подавленная чувствами и отведанным омаром, но там негде было отдохнуть, так как кровати были неубраны, и она нашла, что взбивание подушек и раскладывание вещей по местам очень помогает облегчить душевные страдания. Мег и Джо убрали остатки пиршества; это заняло у них ровно половину послеобеденной части дня и до того утомило, что они решили обойтись чаем и жареным хлебом к ужину. Лори взял Эми прокатиться в экипаже, что было актом милосердия по отношению ко всем, так как кислые сливки очень плохо отразились на ее и без того вспыльчивом характере. Миссис Марч вернулась домой и застала трех старших девочек за работой, а взгляд, мельком брошенный в кладовую, дал ей представление об успехе заключительной части эксперимента.

Прежде чем усталые домохозяйки смогли отдохнуть, им нанесли визиты еще несколько знакомых, и было немало суматохи с переодеванием для встречи гостей; потом нужно было приготовить чай, сделать немало мелких дел, а кое-какое самое необходимое шитье пришлось отложить до последней минуты. Когда опустились сумерки, тихие и росистые, одна за другой они вышли на крыльцо, где на розах наливались красивые бутоны, и каждая застонала или вздохнула, когда садилась, словно от усталости или заботы.

– Какой это был ужасный день! – начала Джо, которая всегда заговаривала первой.

– Он показался мне короче, чем обычно, но был таким неприятным, – сказала Мег.

– Будто и не дома, – добавила Эми.

– Дом не может быть таким, как всегда, если нет мамы и маленького Пипа, – вздохнула Бесс, глядя полными слез глазами на пустую клетку, висевшую над головой.

– А вот и мама, дорогая, и завтра же у тебя будет новая птичка, если захочешь.

С этими словами миссис Марч подошла и заняла свое место среди дочерей с таким видом, словно для нее этот субботний день был не намного приятнее, чем для них.

– Вы удовлетворены поставленным опытом или хотите продлить его еще на неделю? – спросила она, когда Бесс прильнула к ее груди, а остальные обернулись с просиявшими лицами, как цветы оборачиваются к солнцу.

– Я – нет! – воскликнула Джо решительно.

– Я тоже, – отозвались остальные.

– Значит, вы думаете, что все же лучше иметь некоторые обязанности и жить не только для себя, но и для других, так?

– Безделье и развлечения – невыгодное занятие, – заметила Джо, покачав головой. – Я устала от таких удовольствий и собираюсь теперь взяться за какую-нибудь работу.

– Я надеюсь, что ты научишься готовить простые блюда; это полезное умение, без которого не может обойтись ни одна женщина, – сказала миссис Марч, чуть заметно улыбаясь при воспоминании о званом обеде Джо, отчет о котором она услышала от мисс Крокер, столкнувшейся с ней на улице.

– Мама, ты ушла и оставила все только для того, чтобы посмотреть, как мы справимся с хозяйством? – спросила Мег, которую весь день не покидало это подозрение.

– Да, и я хотела, чтобы вы сами увидели, что удобства всех зависят от того, насколько ответственно каждая из вас выполняет свою долю работы. Пока я и Ханна делали за вас вашу работу, дела у вас шли неплохо, хотя мне кажется, что вы были не очень счастливы и приветливы; так вот, я решила дать вам маленький урок, чтобы показать, что выходит, когда каждая думает только о себе. Разве вы не почувствовали, что гораздо приятнее помогать друг другу и честно нести свое бремя ради того, чтобы в доме было удобно и приятно нам всем?

– Почувствовали, мама, конечно! – воскликнули девочки.

– Тогда позвольте мне посоветовать вам снова взвалить на плечи ваши небольшие ноши, так как, хотя они иногда и кажутся тяжелыми, пользу приносят большую и становятся легче, когда мы овладеем умением нести их. Работа благотворна, и ее хватит на всех; она помогает уберечься от скуки и зла, она полезна для здоровья тела и духа, она дает нам чувство силы и независимости больше, чем деньги или элегантность.

– Мы будем трудиться как пчелки и даже полюбим труд, вот увидишь! – сказала Джо. – Я буду учиться готовить. Вот моя задача на эти каникулы; и следующий званый обед, который я устрою, вызовет у всех восхищение.

– Я вместо тебя, мама, сошью рубашки для папы. Я могу и хочу это сделать, хотя и не люблю шить. Это будет лучше, чем возиться со своими собственными нарядами, которые вполне хороши как есть, – сказала Мег.

– Я буду учить уроки каждый день и не стану тратить так много времени на кукол и музыку. Я такая глупая и должна учиться, а не играть, – таким было решение Бесс.

Эми последовала примеру сестер, геройски заявив:

– Я научусь обметывать петли и буду обращать внимание на слова, которые употребляю.

– Очень хорошо! Я вполне удовлетворена опытом и надеюсь, что нам не придется повторять его. Только не бросайтесь в другую крайность – не надрывайтесь. Отведите себе часы для работы и для отдыха, сделайте каждый день и полезным и приятным и, хорошо используя время, докажите тем самым, что понимаете его ценность. Тогда юность будет прекрасна, старость принесет мало сожалений о прошлом и жизнь окажется красивой и счастливой, несмотря на бедность.

– Мы запомним это, мама! – И они запомнили.

Глава 12

Лагерь генерала Лоренса

Обязанности почтальона обычно исполняла Бесс, так как, находясь по большей части дома, она могла регулярно посещать почтовое заведение в изгороди и очень любила свою ежедневную обязанность отпирать ключом маленькую дверцу и доставлять почту. В один из июльских дней она вернулась домой с целой охапкой писем и посылок и прошла по дому, раздавая их как заправский почтальон.

– Вот букет для тебя, мама! Лори никогда не забывает прислать его, – сказала она, помещая свежий букет душистых цветов в вазу, которая стояла в «мамином углу».

– Мисс Мег Марч, письмо и перчатка, – продолжала Бесс, передавая эти предметы сестре, которая сидела рядом с матерью, пришивая манжеты к мужской рубашке.

– Но я забыла у Лоренсов пару перчаток, а здесь только одна, – сказала Мег, глядя на нитяную серую перчатку. – Ты не потеряла вторую, пока шла по саду?

– Нет, я уверена, что не потеряла. На почте была только одна.

– Терпеть не могу непарные перчатки! Ну, ничего, может быть, вторая найдется. А в письме просто перевод немецкой песни, о котором я просила. Я думаю, это мистер Брук перевел, потому что почерк не похож на почерк Лори.

Миссис Марч взглянула на Мег, очень хорошенькую в домашнем полотняном платье и с маленькими растрепанными кудряшками надо лбом, очень женственную за своим маленьким рабочим столиком и совершено не подозревающую о мысли, родившейся в уме матери. Она шила и пела, пальцы ее мелькали, а мысли были заняты девичьими мечтами, такими же невинными и свежими, как анютины глазки, приколотые к ее поясу. Миссис Марч улыбнулась и осталась довольна.

– Для доктора Джо – два письма, книга и эта смешная старая шляпа, которая покрывала все почтовое заведение, – сказала Бесс со смехом, входя в кабинет, где сидела и писала Джо.

– Какой коварный этот Лори! Я заметила как-то раз, что хотела бы, чтобы в моде были шляпы с большими полями, потому что в каждый солнечный день у меня обгорает лицо. А он сказал: «К чему обращать внимание на моду? Носи большую шляпу – и тебе будет удобно!» Я ответила, что совсем не прочь, если бы только она у меня была. Вот он и прислал мне эту шляпу, чтобы испытать мою решимость. Ну, ничего, я надену ее для смеха и покажу ему, что мода меня не волнует. – И, повесив старомодную широкополую шляпу на бюст Платона[50], Джо прочитала оба письма.

Первое было от матери, и щеки Джо запылали, а глаза наполнились слезами, ибо в нем говорилось:

Дорогая моя!

Я пишу эту записочку, чтобы сказать тебе о том удовлетворении, с которым наблюдаю за твоими усилиями владеть собой. Ты никогда не говоришь о своих переживаниях, успехах и неудачах и, быть может, думаешь, что никто не знает о них, кроме того Друга, к которому ты ежедневно обращаешься за помощью, насколько я могу судить по истрепанной обложке твоего путеводителя. Но я тоже вижу все и всем сердцем верю в твою искренность и решимость, так как они начинают приносить плоды. Продолжай, дорогая, терпеливо и уверенно и знай, что никто не сочувствует тебе глубже, чем твоя любящая

мать.

«Как ты помогаешь мне, мама! Такая записка лучше миллионов долларов и кучи похвал. О, мама, я стараюсь! И я буду стараться и не устану, так как у меня есть ты, и ты поможешь мне».

И, уронив голову на руки, Джо окропила маленькую повесть, которую писала, несколькими счастливыми слезами, так как прежде она действительно думала, что никто не видит и не ценит ее усилий быть хорошей. Уверения матери были вдвойне ценны, вдвойне обнадеживали, так как оказались неожиданными и пришли от человека, чьей похвалой она дорожила больше всего. Чувствуя в себе новые силы и решимость встретить лицом к лицу и усмирить своего Аполлиона, она приколола записку в одной из складок своего платья как надежный щит и напоминание на случай, если опасность застигнет ее врасплох, и распечатала второе письмо, вполне готовая и к хорошим и к плохим новостям. Крупным, торопливым почерком Лори писал:

Дорогая Джо!

Все очень хорошо!

Несколько мальчиков и девочек приезжают завтра ко мне в гости из Англии, и я хочу, чтобы мы весело провели время. Если это устроит всех, я хотел бы разбить палатку на лугах в Лонгмедоу и перевезти туда на лодках всю компанию, чтобы устроить пикник и поиграть в крокет[51]. Мои гости отличные люди и любят такие развлечения. Мистер Брук тоже поедет, чтобы держать нас, мальчиков, в узде, а Кейт Воун будет состоять при девочках. Я очень хочу, чтобы все вы поехали, и ни за что не позволю Бесс остаться дома – на пикнике никто ее не будет тревожить. Насчет провизии не беспокойтесь – я позабочусь об этом и обо всем остальном также. Только приезжай, будь другом!

Не покинь в горе

твоего Лори.

– Великолепно! – вскричала Джо, влетая в гостиную, чтобы сообщить новость Мег. – Ты ведь позволишь поехать, мама? И мы очень поможем Лори, потому что я умею грести, а Мег позаботится о завтраке, и младшие девочки чем-нибудь да будут полезны.

– Надеюсь, что эти Воуны не какие-нибудь очень элегантные, совсем взрослые люди. Ты что-нибудь знаешь о них, Джо? – спросила Мег.

– Только то, что их четверо. Кейт старше тебя, Фред и Френк (близнецы) примерно моего возраста, а Грейс – маленькая девочка, лет девяти или десяти. Лори познакомился с ними за границей, и ему понравились мальчики, но, судя по тому, как он поджал губы, говоря о Кейт, он не в восторге от нее.

– Я так рада, что мое платье из французского ситца выстирано; это именно то, что нужно, и оно так мне идет! – заметила Мег самодовольно. – У тебя есть что-нибудь приличное, Джо?

– Красный с серым костюм для гребли; для меня он вполне хорош. Я собираюсь грести и ходить пешком, так что я не желаю никакого крахмала на себе, чтобы думать о нем. Ты поедешь, Бесс?

– Если ты не позволишь ни одному из мальчиков говорить со мной.

– Ни одному!

– Я хотела бы доставить удовольствие Лори, и мистера Брука я не боюсь, он такой добрый, но я не хочу играть, петь или разговаривать. Я буду усердно работать и никому не помешаю, так что, если ты позаботишься обо мне, Джо, я поеду.

– Умница, ты стараешься побороть свою робость, и я люблю тебя за это. Бороться с недостатками непросто, по себе знаю, а каждое слово ободрения так воодушевляет. Спасибо, мама. – И Джо запечатлела на впалой щеке матери благодарный поцелуй, более драгоценный для миссис Марч, чем даже тот, который был бы способен вернуть этой щеке розовую округлость юности.

– А я получила коробку шоколадного драже и картинку, которую хотела срисовать, – сказала Эми, показывая свою почту.

– А у меня записка от мистера Лоренса; он просит, чтобы я пришла сегодня вечером и поиграла ему, прежде чем зажгут лампы, – сказала Бесс, чья дружба со старым мистером Лоренсом крепла день ото дня. – И я непременно пойду, – добавила она.

– Теперь давайте покрутимся как следует и сделаем сегодня двойную работу, чтобы завтра мы могли резвиться без забот, – сказала Джо, готовясь сменить перо на швабру.

Когда на следующее утро раннее солнце заглянуло в комнаты девочек, суля им погожий день, перед ним предстала забавная картина. Каждая сделала такие приготовления к празднику на открытом воздухе, какие сочла необходимым. Надо лбом Мег был дополнительный ряд папильоток, Джо обильно смазала обгоревшее лицо кольдкремом, Бесс взяла к себе в постель Джоанну, чтобы помочь ей примириться с предстоящей разлукой, но Эми превзошла всех, посадив зажимку, похожую на защипку для белья, на свой нос, чтобы приподнять эту оскорбляющую взор часть лица. Это была зажимка того рода, какие используют художники, чтобы прикреплять бумагу к мольберту, и была вполне подходящим и эффективным средством для той цели, для которой была применена в данном случае. Это забавное зрелище, казалось, рассмешило солнце, так как оно вдруг вспыхнуло таким сиянием, что Джо проснулась и разбудила всех сестер, от души расхохотавшись при виде украшения Эми.

Солнце и смех были добрым предзнаменованием, и вскоре в обоих соседних домах началась веселая суета. Бесс, которая была одета раньше всех, стояла у окна и описывала все, что творится у соседей, развлекая занятых туалетом сестер своими телеграфными сообщениями.

– Вот идет человек с палаткой! Я вижу, миссис Баркер несет завтрак в коробе с плетеной крышкой и в большой корзинке. Теперь мистер Лоренс глядит на небо и на флюгер; я хотела бы, чтобы он тоже поехал с нами. А вот Лори; выглядит как настоящий моряк – милый мальчик!.. О, какой ужас! Экипаж, полный людей: высокая дама, маленькая девочка и два ужасных мальчишки. Один хромает, бедняжка; с костылем. Лори нам об этом ничего не говорил… Давайте скорее, девочки! А то уже поздно. О, да там и Нед Моффат, каково?! Смотри, Мег, разве это не тот молодой человек, который раскланялся с тобой однажды, когда мы делали покупки?

– Да, это Нед Моффат. Как странно, я думала, что он отдыхает в горах. А вот и Салли; я рада, что она вернулась как раз к этому пикнику. Я в порядке, Джо? – воскликнула Мег в возбуждении.

– Настоящая маргаритка. Одерни платье и посади шляпу прямо, а то, когда она набок, и вид у тебя сентиментальный, и слетит она при первом же порыве ветра. Ну, теперь пошли!

– О, Джо, не собираешься же ты идти в этой ужасной шляпе? Что за нелепость! Не делай из себя чучело, – увещевала Мег сестру, когда та подвязала красной лентой широкополую старомодную соломенную шляпу, которую Лори прислал ей шутки ради.

– И все-таки я ее надену; отличная шляпа – и от солнца защищает, и такая легкая и большая. Это будет забавно, и я ничего не имею против того, чтобы выглядеть чучелом, лишь бы мне было удобно. – С этими словами Джо решительно направилась к выходу, и остальные последовали за ней – веселый маленький отряд сестер, замечательное зрелище – все в летних костюмах, со счастливыми лицами под полями изящных шляпок.

Лори подбежал, чтобы в самой сердечной манере представить их своим друзьям. Лужайка превратилась в приемный зал, и в течение нескольких минут там разыгрывалась оживленная сцена. Мег было приятно видеть, что мисс Кейт, хотя и совсем взрослая, двадцатилетняя девушка, была одета с той простотой, которую неплохо было бы перенять всем юным американкам. Она также была весьма польщена уверениями мистера Неда Моффата в том, что он приехал исключительно для того, чтобы встретиться с ней. Джо сразу стало ясно, почему Лори «поджимал губы», говоря о Кейт, ибо эта молодая особа имела весьма неприступный вид, сильно отличавший ее от остальных девочек с их свободными, непринужденными манерами. Бесс, понаблюдав за новыми мальчиками, решила, что тот, который хромает, не «ужасный», но кроткий и слабый, и по этой причине она будет ласковой с ним. Эми нашла, что Грейси – благовоспитанная и веселая маленькая особа, и, молча поглядев друг на друга в течение нескольких минут, они вдруг стали самыми добрыми друзьями.

Палатка, завтрак и приспособления для игры в крокет были отправлены заранее, а вскоре и вся компания погрузилась на две лодки; гребцы в обеих оттолкнулись от берега одновременно, оставив мистера Лоренса махать им вслед своей шляпой. Лори и Джо гребли в одной лодке, а мистер Брук и Нед в другой, в то время как Фред Воун, мятежный близнец, делал все, что мог, чтобы помешать и той и другой паре, шлепая веслами по воде в маленькой плоскодонке и крутясь, как потревоженный водяной клоп. Смешная шляпа Джо вполне заслуживала многочисленных выражений признательности, так как оказалась полезной во всех отношениях: она помогла сломать лед при первом знакомстве, вызвав всеобщий смех, она создавала приятный, освежающий ветерок, колыхаясь туда и сюда, когда Джо гребла, и могла бы, по словам Джо, послужить отличным зонтом для всей компании, если бы вдруг полил дождь. Мисс Кейт наблюдала за поведением Джо с некоторым изумлением, особенно когда та, упустив весло, воскликнула: «Христофор Колумб!» – и когда Лори, занимая свое место в лодке, наступил Джо на ногу и сказал: «Приятель, прости; очень больно?» Но несколько раз приставив к глазам лорнет, чтобы получше разглядеть необычную девочку, мисс Кейт решила, что та «странная, но довольно умненькая», и улыбнулась ей издали.

Мег занимала восхитительное положение в другой лодке – она сидела лицом к лицу с гребцами, которые были в восторге от этого обстоятельства и выносили весла плашмя с необыкновенным мастерством и ловкостью. Мистер Брук был серьезный, молчаливый молодой человек с красивыми карими глазами и приятным голосом. Мег нравились его сдержанные манеры, и к тому же она считала его ходячей энциклопедией полезных знаний. Он мало говорил с ней, но много смотрел на нее, и она была уверена, что во взгляде его нет антипатии. Нед, будучи студентом, разумеется, напускал на себя важный вид, который считает своим святым долгом напускать на себя всякий первокурсник; он был не слишком умным, но очень добродушным и веселым малым и в целом вполне подходящим для участия в таком развлечении, как пикник. Салли Гардинер была поглощена тем, чтобы сохранить чистым свое белое пикейное платье, а также болтовней с вездесущим Фредом, который держал Бесс в постоянном страхе своими озорными выходками.

До Лонгмедоу было совсем не далеко, но к тому времени, когда они прибыли на место, палатка уже была разбита и воротца для крокета расставлены. Посередине манящего зеленого луга стояли три развесистых дуба и тянулась ровная полоса дерна, где и предстояло играть в крокет.

– Добро пожаловать в лагерь генерала Лоренса! – сказал юный хозяин, когда все высадились на берег с восклицаниями восторга. – Брук – главнокомандующий, я – генерал-интендант, остальные мальчики – офицеры штаба, а вы, дамы, – наши гостьи. Палатка предоставляется в ваше исключительное пользование; под тем дубом – ваша гостиная, под вторым – столовая, под третьим – походная кухня. А теперь давайте поиграем, прежде чем станет жарко; потом подумаем о завтраке.

Френк, Бесс, Эми и Грейс сели, чтобы наблюдать за игрой остальных восьми участников пикника. Мистер Брук выбрал Мег, Кейт и Фреда в свою команду; Лори взял Салли, Джо и Неда в свою. Англичане играли хорошо, но американцы лучше и сражались за каждую пядь земли так мужественно, словно дух 1776 года[52] вдохновлял их на борьбу – у Джо и Фреда было несколько небольших стычек, а однажды едва удалось избежать сильных выражений. Джо прошла последние воротца, но тут промахнулась, и эта неудача изрядно ее рассердила. Фред лишь немного отставал от нее, и теперь наступил его черед играть. Он сделал удар, шар его стукнулся о воротца и остановился в дюйме от них. Возле ворот никого не было, и, подбежав, чтобы посмотреть, где лежит шар, он коварно подтолкнул его носком сапога и переместил на дюйм за воротца.

– Я прошел! Теперь, мисс Джо, я разделаюсь с вами и пройду к колышку первым! – закричал этот юный джентльмен, занося свой молоток для нового удара.

– Вы подтолкнули, я видела; теперь мой черед играть, – сказала Джо резко.

– Клянусь, я его не трогал; ну, может быть, он сам покатился немного, но это не против правил, так что отойдите, пожалуйста, и дайте мне пробить к колышку.

– Мы, в Америке, не жульничаем, но вы можете, если хотите, – заявила Джо гневно.

– Янки – самые большие ловкачи на свете, все это знают. Вот вам! – ответил Фред, отбивая ее шар своим шаром далеко в сторону.

Джо открыла было рот, чтобы сказать какую-нибудь грубость, но вовремя сдержалась. Она покраснела до корней волос и с минуту стояла, изо всей силы вколачивая воротца в землю своим молотком, в то время как Фред попал своим шаром в колышек и с ликованием объявил, что кончил игру. Джо пошла забрать свой шар и долго искала его в кустах, но назад вернулась спокойная и хладнокровная на вид и терпеливо ждала своей очереди. Ей потребовалось несколько ударов, чтобы вернуть себе утраченные позиции, но к тому времени команда мистера Брука была близка к победе, так как их последний шар, принадлежавший Кейт, уже лежал близко к колышку.

– Эх! Все потеряно! Прощай, Кейт! Мисс Джо хочет свести со мной счеты, так что победы тебе не видать! – крикнул Фред возбужденно, когда все подбежали ближе, чтобы увидеть конец игры.

– Янки имеют обыкновение проявлять великодушие к врагам, – сказала Джо, бросив на Фреда взгляд, который заставил его покраснеть. – Особенно когда побеждают их, – добавила она после того, как, оставив нетронутым мяч Кейт, искусным ударом отправила свой шар к колышку и привела свою команду к победе.

Лори подбросил в воздух шляпу, но затем вспомнил, что не годится торжествовать по поводу поражения гостей, и, оборвав свое «ура», шепнул Джо:

– Браво! Он мошенничал, я видел. Мы не можем сказать ему это прямо, но больше он этого делать не будет, ручаюсь.

Мег, под предлогом необходимости приколоть на место упавшую косу, отвела Джо в сторону и сказала с сочувствием и одобрением:

– Хоть это и было ужасно досадно, но ты сдержалась, Джо, и я так рада.

– Не хвали меня, Мег; в ту минуту я была готова дать ему пощечину. Я наверняка вскипела бы от негодования, если бы не постояла там в крапиве и не подавила свой гнев настолько, чтобы суметь промолчать. Ярость все еще кипит во мне, так что, надеюсь, он будет держаться подальше от меня, – отвечала Джо, кусая губы и бросая горящий взгляд на Фреда из-под полей своей большой шляпы.

– Пора завтракать, – сказал мистер Брук, взглянув на свои часы. – Генерал-интендант, будьте добры, разведите огонь и принесите воды, пока мисс Марч, мисс Гардинер и я расставим стол. Кто может сварить хороший кофе?

– Джо может, – сказала Мег, радуясь возможности зарекомендовать сестру с положительной стороны.

Джо, чувствуя, что недавно полученным урокам кулинарного искусства предстоит принести ей лавры, заняла председательское место за кофейником; младшие отправились собирать сухие палочки, а мальчики тем временем разводили костер и носили воду из близлежащего источника. Мисс Кейт делала наброски в своем альбоме для рисования, а Френк беседовал с Бесс, которая плела из тростинок маленькие салфеточки, чтобы подложить их под тарелки и чашки.

Главнокомандующий и его адъютанты расстелили скатерть и уставили ее множеством соблазнительных напитков и кушаний, очаровательно украшенных зелеными листиками. Вскоре Джо объявила, что кофе готов, и все с радостью уселись за обильную трапезу, ибо молодежь редко страдает расстройством пищеварения, а движение на свежем воздухе развивает здоровый аппетит. Завтрак был очень веселым, так как все казалось необычным и забавным, и частые взрывы смеха заставляли вздрагивать почтенную лошадь, что паслась неподалеку. Стол стоял немного неровно, что привело к многочисленным казусам с чашками и тарелками; желуди падали в молоко, маленькие черные муравьи являлись без приглашения, чтобы отведать угощение, а лохматые гусеницы, извиваясь, свешивались с дерева, желая разглядеть, что происходит внизу. Трое светлоголовых ребятишек выглянули из-за забора, а противный пес отчаянно залаял на пирующих с другой стороны реки.

– Есть и соль, если хочешь, – сказал Лори, вручая Джо тарелку с ягодами.

– Спасибо, я предпочитаю пауков, – ответила она, выуживая двух неосмотрительных крошек, нашедших свой конец в густых сливках. – Как ты можешь напоминать мне о моем отвратительном обеде, когда твой так хорош во всех отношениях? – прибавила она; оба они смеялись и ели из одной тарелки, так как посуды на всех не хватило.

– Я необыкновенно приятно провел время за тем обедом и до сих пор не могу его забыть. А в сегодняшнем обеде нет никакой моей заслуги, я ничего не делал; все устроили ты, Мег и Брук, и я бесконечно вам благодарен. Что мы будем делать, когда не сможем больше есть? – спросил Лори, чувствуя, что, когда завтрак кончится, его козырная карта окажется уже разыгранной.

– Поиграем в тихие игры, пока не станет прохладнее. Я взяла с собой литературное лото, да и мисс Кейт, надеюсь, знает какие-нибудь новые, интересные игры. Пойди и спроси ее. Она – гостья, и тебе следовало бы уделять ей побольше внимания.

– А ты разве не гостья? Я думал, что ею займется Брук, но он все время беседует с Мег, а Кейт только таращится на них через эти свои нелепые стеклышки. Но я иду, Джо, так что не начинай читать лекцию о правилах хорошего тона, такие вещи у тебя плохо получаются.

Мисс Кейт действительно знала несколько новых игр, и, когда девочки уже не хотели, а мальчики не могли съесть больше, все перешли в гостиную под другим дубом, чтобы поиграть в «чепуху».

– Кто-нибудь начинает рассказывать любой вздор и говорит столько, сколько хочет, только должен следить за тем, чтобы остановиться в самый волнующий момент, и тогда следующий подхватывает, а потом делает то же самое. Это очень забавно, если постараться, и обычно получается отличная трагикомическая история, над которой можно всласть посмеяться. Пожалуйста, мистер Брук, начинайте, – сказала Кейт повелительным тоном, который очень удивил Мег, относившуюся к учителю с не меньшим уважением, чем к любому другому молодому человеку.

Лежа на траве у ног этих двух юных девиц, мистер Брук послушно начал рассказ, неподвижно устремив красивые карие глаза на сверкающую под лучами солнца реку.

– Много лет тому назад жил да был один рыцарь, и отправился он странствовать по свету и искать счастья, так как не было у него ничего, кроме меча да щита. Долго путешествовал он, почти двадцать восемь лет, и приходилось ему нелегко, пока не попал он во дворец доброго старого короля, предлагавшего большую награду тому, кто укротит и приучит к узде великолепного, но необъезженного жеребенка, которого король очень любил. Рыцарь согласился попробовать и медленно, но верно шел к успеху, так как жеребенок оказался славным малым и скоро научился любить своего наставника, хотя и оставался капризным и своевольным. Каждый день рыцарь проезжал на этом любимце короля через город и, пока ехал, повсюду искал взором одно прелестное лицо, которое много раз видел во сне, но никогда не встречал наяву. И вот однажды, гарцуя вдоль тихой улицы, он вдруг увидел это лицо в окне какого-то полуразрушенного замка. Он был в восхищении и, расспросив встречных, узнал, что некий злодей удерживает там с помощью колдовства нескольких плененных им принцесс, которые прядут целыми днями, чтобы накопить денег и заплатить ему выкуп за свою свободу. Рыцарю очень хотелось помочь им, но он был беден и мог лишь проезжать каждый день мимо замка, глядя на милое лицо и горячо желая когда-нибудь увидеть его вне стен замка под яркими лучами солнечного света. Наконец он решил пробраться в замок и спросить самих принцесс, чем он может быть им полезен. Он подошел и постучал – огромная дверь распахнулась, и он увидел…

– Восхитительную красавицу, которая, просияв, воскликнула: «Наконец-то! Наконец!» – продолжила Кейт, которая читала много французских романов и восхищалась их стилем. – «Это она!» – воскликнул граф Густав и упал к ее ногам в исступленном восторге. «О, встаньте, встаньте!» – сказала она, протягивая ему мраморно-белую руку. «Нет, я не встану, пока вы не скажете мне, как я могу спасти вас», – торжественно заявил рыцарь, все еще стоя на коленях. «Увы, жестокою судьбою осуждена я оставаться в заточении, пока тиран мой не будет уничтожен». – «Где этот злодей?» – «В сиреневой гостиной. Идите, мой храбрец, и спасите меня от вечного отчаяния». – «Повинуюсь – и вернусь с победой или погибну!» И с этими повергающими в трепет словами он бросился к двери сиреневой гостиной, распахнул ее и был уже готов перешагнуть порог, когда получил…

– Оглушительный удар по голове большим греческим словарем, который швырнул в него какой-то старикашка в черной мантии, – продолжил Нед. – Сэр, не помню, как его там, мгновенно оправился, вышвырнул тирана в окно и шагнул назад, чтобы возвратиться к своей красавице с победой и шишкой на челе, но обнаружил, что дверь заперта. Он сорвал занавески с окон, сделал из них веревочную лестницу и был на полпути вниз, когда лестница неожиданно оборвалась и он полетел вниз с высоты в шестьдесят футов прямо в ров с водой. Но он умел плавать не хуже рыбы и поплыл вокруг замка, пока не добрался до маленькой дверцы, которую охраняли два бравых молодца. Он схватил их и принялся стукать головами друг о друга, пока головы не раскололись как пара орехов, а затем, обнаружив изумительную силу, играючи выломал дверь, взбежал вверх по каменным ступеням, покрытым слоем пыли в фут толщиной, жабами величиной с кулак и такими пауками, что они напугали бы вас, мисс Марч, до истерики. Но на самом верху лестницы его глазам внезапно предстало зрелище, от которого у него перехватило дыхание и кровь застыла в жилах…

– Высокая фигура, вся в белом, с лицом, скрытым вуалью, стояла перед ним, держа лампу в костлявой руке, – продолжила Мег. – Фигура манила его, бесшумно скользя по коридору, темному и холодному, как могила. Темные силуэты закованных в броню статуй виднелись по обеим сторонам, кругом царила мертвая тишина, лампа горела голубым пламенем, а призрачная фигура то и дело оборачивала к нему лицо, пугая блеском ужасных глаз, вспыхивавших за белой вуалью. Так они добрались до скрытой за занавесом двери, за которой звучала чарующая музыка. Рыцарь подскочил к двери, но призрак оттолкнул его и угрожающе взмахнул перед ним…

– Табакеркой, – сказала Джо замогильным голосом, и все слушатели скорчились от смеха. – «Спасибочки», – сказал рыцарь вежливо, взял понюшку и чихнул семь раз с такой неистовой силой, что у него отвалилась голова. «Ха-ха-ха!» – захохотал призрак. И, заглянув в замочную скважину на принцесс, которые пряли не на жизнь, а на смерть, злой дух подобрал свою жертву и сунул ее в большой жестяной ящик, где уже были упакованы, как сардинки, одиннадцать других безголовых рыцарей. Все они вдруг поднялись и начали…

– Танцевать хорнпайп[53], – вставил Фред, когда Джо сделала паузу, чтобы перевести дыхание. – И пока они танцевали, полуразрушенный замок превратился в военный корабль под всеми парусами. «Поднять кливера, рифы марселей взять, лево руля, людей к орудиям!» – заревел капитан, когда на горизонте показался португальский пиратский бриг с черным, как чернила, флагом, развевающимся на фок-мачте. «Вперед, мои молодцы!» – сказал капитан, и началось ужасное сражение. Конечно, британцы победили; они всегда побеждают.

– Нет, не всегда! – заметила Джо в сторону.

– Они захватили в плен португальского капитана, а на палубе пиратского брига было полно мертвецов, и по подветренным желобам вместо воды текла кровь, так как приказ пиратам был: «За абордажные сабли, драться до конца!» Британский капитан сказал: «Эй, помощник боцмана, взяться за этого мерзавца – и в воду его, если не признается в своих грехах в два счета». Но португалец был нем как рыба, и его сбросили в море. Но пока моряки веселились как сумасшедшие, этот негодяй подплыл под британский корабль, открыл люк и пустил корабль ко дну со всем экипажем. И они пошли на дно, на самое дно моря, где…

– Ох! Что же я скажу? – воскликнула Салли, когда Фред завершил свою «чепуху», в которой смешал как попало фразы и факты из своей любимой книжки про моряков. – Ну, ладно, значит, они пошли на дно, где их приветствовала милая русалка, которая, впрочем, была немало огорчена, обнаружив ящик с безголовыми рыцарями, и любезно засолила их в растворе океанской соли, надеясь когда-нибудь в будущем узнать их роковую тайну, ибо, как всякая женщина, была очень любопытна. И вот однажды на дно спустился ловец жемчуга, и русалка сказала ему: «Я дам тебе этот ящик жемчуга, если только ты сможешь поднять его наверх». Она хотела вернуть бедняг к жизни, но не могла поднять этот тяжелый груз сама. Итак, ловец жемчуга поднял ящик, вытащил его на берег и был разочарован, когда, открыв его, не нашел никакого жемчуга. Он оставил ящик на широком зеленом лугу, где его нашла…

– Маленькая девочка, которая пасла там сотню жирных гусей, – сказала Эми, когда Салли истощила свою изобретательность. – Девочке стало очень жаль рыцарей, и она спросила добрую старушку, что нужно сделать, чтобы помочь им. «Твои гуси скажут тебе, они знают все», – отвечала старушка. И девочка спросила у гусей, из чего она могла бы сделать им новые головы, если старые потеряны, и в ответ гуси загоготали в сотню глоток…

– «Из капусты!» – подхватил Лори живо. – «Правильно!» – сказала девочка и побежала на свой огород, чтобы притащить двенадцать кочнов капусты. Она приставила их рыцарям, и они сразу ожили, поблагодарили ее и радостно пустились в путь, даже не замечая никакой разницы, потому что на свете так много других подобных голов и никого это уже не волнует. Рыцарь, которым я интересуюсь, отправился снова к заколдованному замку, чтобы найти свою красавицу, и выяснил, что все принцессы уже напряли столько, что получили свободу и уехали, чтобы выйти замуж. Все, кроме одной. Он пришел в огромное волнение и, вскочив на жеребчика, который был верен ему и оставался с ним во всех испытаниях, вихрем помчался в замок, чтобы увидеть, которая же из них осталась. Заглянув за живую изгородь, он увидел королеву своего сердца, собирающую цветы в своем саду. «Не дадите ли вы мне розу?» – спросил он. «Вы должны войти и взять ее. Я не могу подойти к вам первая, это неприлично», – сказала она сладким как мед голоском. Он попытался перелезть через живую изгородь, но она, казалось, росла все выше и выше, тогда он попробовал пробиться сквозь нее, но она становилась все гуще и гуще, и он пришел в отчаяние. Он принялся терпеливо ломать веточку за веточкой, пока не проделал маленькое отверстие в изгороди. Заглянув в него, рыцарь умоляюще заговорил: «Впусти! Впусти меня!» Но прекрасная принцесса, должно быть, не понимала его, ибо продолжала спокойно срезать розы, предоставив ему самому пробиваться к ней. Удалось это ему или нет, вам скажет Френк.

– Я не могу, я не играю, я никогда не играю, – сказал Френк, в ужасе от необходимости вывести нелепую пару из столь затруднительного сентиментального положения. Бесс спряталась за Джо, а Грейси спала.

– Неужели бедному рыцарю так и оставаться застрявшим в живой изгороди? – спросил мистер Брук, по-прежнему глядя на реку и играя дикой розочкой в своей бутоньерке.

– Я думаю, что спустя некоторое время принцесса вручила ему букет и открыла калитку, – сказал Лори, чуть заметно усмехнувшись и бросив желудем в своего наставника.

– Что за чепуху мы нагородили! Потренировавшись, мы могли бы придумать что-нибудь поумнее, – сказала Салли и, после того как они вдоволь посмеялись над своей историей, спросила: – А «Настоящую правду» вы знаете?

– Надеюсь, что так, – отвечала Мег очень серьезно.

– Игру, я хочу сказать.

– Что за игра? – спросил Фред.

– Очень простая: бросаем жребий, и тот, чей номер выпадет, должен честно ответить на вопросы, которые задают остальные. Это очень забавно.

– Давайте попробуем, – сказала Джо, которая любила все новое.

Мисс Кейт, мистер Брук, Мег и Нед отказались участвовать, но Фред, Салли, Джо и Лори бросили жребий. Первому пришлось отвечать на вопросы Лори.

– Кого ты считаешь своими героями? – спросила Джо.

– Дедушку и Наполеона.

– Какая из присутствующих здесь девушек самая красивая, на твой взгляд? – спросила Салли.

– Маргарет.

– А какая тебе больше всего нравится? – такой вопрос задал Фред.

– Джо, разумеется.

– Какие глупые вопросы вы задаете! – И Джо с пренебрежением пожала плечами, в то время как остальные смеялись над сухим, деловым тоном Лори.

– Попробуем еще – неплохая игра эта «Правда», – сказал Фред.

– Да, для вас она очень хороша, – отвечала Джо вполголоса.

Следующей была ее очередь.

– Какой самый большой ваш недостаток? – спросил Фред, желая испытать в ней ту добродетель, которой не обладал сам.

– Вспыльчивость.

– Что ты больше всего хотела бы получить? – спросил Лори.

– Пару шнурков для ботинок, – отвечала Джо, разгадав его замысел.

– Нечестный ответ; ты должна сказать, чего ты действительно хочешь.

– Талант; ты хотел бы, чтобы в твоих силах было подарить его мне, не так ли, Лори?

И она лукаво улыбнулась, глядя на его разочарованное лицо.

– Какие достоинства ты больше всего ценишь в мужчине? – спросила Салли.

– Храбрость и честность.

– Теперь моя очередь, – сказал Фред, взглянув на выпавший номер.

– Давай зададим ему, – шепнул Лори Джо, которая кивнула и сразу спросила:

– Вы жульничали, когда играли в крокет?

– Ну, пожалуй, чуть-чуть.

– Хорошо! А свою историю вы взяли из книжки «Морской лев»?

– Отчасти.

– Вы считаете, что английская нация совершенна во всех отношениях? – спросила Салли.

– Мне было бы стыдно за себя, если бы я считал иначе.

– Он настоящий Джон Буль[54]. Теперь, мисс Салли, ваш черед, и жребий не надо бросать. Для начала я хочу потерзать вас вопросом: не думаете ли вы, что вы в какой-то степени кокетка? – спросил Лори, когда Джо кивнула Фреду в знак заключения мира.

– Какой вы дерзкий! Конечно же нет! – воскликнула Салли с видом, подтверждавшим прямо противоположное.

– Что вы ненавидите больше всего? – спросил Фред.

– Пауков и рисовый пудинг.

– А любите больше всего? – спросила Джо.

– Танцы и французские перчатки.

– Мне кажется, что «Правда» очень глупая игра, давайте займемся более разумной – вот литературное лото, чтобы освежить в памяти наши знания, – предложила Джо.

Нед, Френк и младшие девочки присоединились к ним, а трое старших, пока шла игра, сидели в стороне, беседуя. Мисс Кейт снова взялась за свой эскиз, Маргарет наблюдала за ней, а мистер Брук лежал на траве с книгой, которую не читал.

– Как у вас красиво получается! Жаль, что я не умею рисовать, – сказала Мег со смешанным чувством восхищения и сожаления.

– Почему вы не учитесь? Я полагаю, у вас найдется для этого и вкус и талант, – любезно отвечала мисс Кейт.

– У меня нет времени.

– Вероятно, ваша мама предпочитает развивать в вас другие таланты. С моей было то же самое, но я сумела доказать ей, что у меня есть способности к рисованию. Я взяла несколько уроков по секрету от нее, а потом она сама охотно позволила мне продолжать. Может быть, и вам проделать то же с помощью вашей гувернантки?

– У меня нет гувернантки.

– О, я забыла, что в Америке не так, как у нас, и девочки чаще учатся вне дома. Папа говорил мне, что школы у вас превосходные. Вы, вероятно, посещаете частную школу?

– Я не хожу в школу. Я сама гувернантка.

– О, неужели? – сказала мисс Кейт, но прозвучало это так, как если бы она воскликнула: «Боже мой, какой ужас!» – и что-то, промелькнувшее в ее лице, заставило Мег пожалеть о своей откровенности.

Мистер Брук поднял взгляд и сказал быстро:

– В Америке девушки любят независимость не меньше, чем их доблестные предки, и мы восхищаемся нашими соотечественницами и уважаем их, если они сами зарабатывают себе на жизнь.

– О да, конечно, это очень мило, и правильно, что они так поступают. У нас тоже много достойных молодых женщин благородного происхождения, которые делают то же самое, и их берут гувернантками в аристократические дома, так как они хорошо воспитаны и образованны, – сказала мисс Кейт покровительственным тоном, который нанес тяжелый удар самолюбию Мег, и ее работа стала казаться ей не только еще более неприятной, но и унизительной.

– Понравился ли вам перевод немецкой песни, мисс Марч? – спросил мистер Брук, прервав неловкую паузу.

– О да, она очень хороша, и я благодарна тому, кто перевел ее для меня. – И огорченное лицо Мег прояснилось.

– Вы не читаете по-немецки? – спросила мисс Кейт, удивленно взглянув на нее.

– Читаю, но не очень хорошо. Мой папа учил меня, но сейчас он в армии, а одной мне трудно заниматься, так как некому поправлять мое произношение.

– Попробуйте сейчас; вот «Мария Стюарт» Шиллера[55] и учитель, который любит учить. – И мистер Брук положил свою книгу ей на колени, улыбкой приглашая ее почитать.

– Это так трудно, я боюсь начать, – сказала Мег с благодарностью, но испытывая смущение от присутствия образованной юной леди.

– Я начну, чтобы ободрить вас. – И мисс Кейт прочла один из самых красивых отрывков произведения совершенно правильно, но вместе с тем совершенно невыразительно.

У мистера Брука ее чтение не вызвало ни похвал, ни замечаний, но когда она вернула книгу Мег, та наивно заметила:

– А я думала, что это стихи.

– Есть и стихи. Попробуйте прочесть этот отрывок. – И что-то вроде улыбки промелькнуло в лице мистера Брука, когда он открыл книгу на горьких жалобах несчастной Марии.

Мег послушно следовала за длинной травинкой, которую ее новый учитель использовал вместо указки, и читала медленно и робко, невольно превращая в поэзию трудные слова мягкими интонациями своего мелодичного голоса. Зеленая указка скользила вниз по странице, и, забыв о слушателях, увлеченная красотой этой печальной сцены, Мег читала так, словно была одна, придавая трагическое звучание словам несчастной королевы. Если бы в это время она увидела, с каким выражением устремлены на нее карие глаза, то, без сомнения, резко оборвала бы чтение; но она ни разу не подняла глаз, и урок оказался для нее приятным.

– Очень хорошо! – сказал мистер Брук, когда она сделала паузу. Он ни словом не упомянул о ее многочисленных ошибках и смотрел на нее с таким видом, словно и в самом деле «любил учить».

Мисс Кейт поднесла к глазам свои «стеклышки» и, взглянув на эту небольшую сценку, закрыла альбом для зарисовок; затем она снисходительно заметила:

– У вас приятный акцент, и со временем вы сможете хорошо читать. Я советую вам учиться. Знание немецкого очень ценно для учительницы. Я должна пойти к Грейс, она что-то расшалилась. – И мисс Кейт удалилась, чуть заметно пожав плечами и добавив про себя: «Я не предполагала, что стану компаньонкой какой-то гувернантки, пусть даже она молодая и хорошенькая. Что за странные люди эти янки! Боюсь, Лори совершенно испортится в таком обществе».

– Я забыла, что англичане свысока смотрят на гувернанток и относятся к ним не так, как мы, – сказала Мег, глядя вслед удаляющейся фигуре с раздосадованным видом.

– Учителям-мужчинам тоже приходится там нелегко из-за этого, насколько мне известно. Нет на свете другого такого места, как Америка, для нас, тружеников, мисс Маргарет. – И, говоря это, мистер Брук выглядел таким довольным и радостным, что Мег стало стыдно сетовать на свой тяжкий жребий.

– Тогда я рада, что живу здесь. Мне не нравится моя работа, но все же она приносит немалое удовлетворение, так что я не стану роптать. Жаль только, что я, в отличие от вас, не люблю учить.

– Я думаю, вы тоже полюбили бы свой труд, если бы вашим учеником оказался Лори. Мне будет очень грустно расстаться с ним в будущем году, – сказал мистер Брук, старательно делая ямки в дерне.

– Он поедет в университет, я полагаю? – Губы Мег произнесли лишь этот вопрос, но глаза добавили: «А что будет с вами?»

– Да, ему уже пора, он хорошо подготовлен; и как только он перестанет брать уроки, я стану солдатом. Там я нужен.

– Как я рада! – воскликнула Мег. – Мне кажется, что каждый молодой мужчина хочет пойти в армию, хотя это тяжелое испытание для матерей и сестер, которые остаются дома, – добавила она печально.

– У меня нет родных и очень мало друзей, которых заботило бы, жив я или умер, – сказал мистер Брук с горечью, рассеянно опуская увядшую розу в ямку, которую проделал, и засыпая ее землей, словно маленькую могилу.

– Лори и его дедушка будут очень тревожиться о вас, и все мы будем глубоко огорчены, если с вами что-нибудь случится, – отвечала Мег дружески.

– Спасибо на добром слове, – начал мистер Брук, снова оживившись; но, прежде чем он успел договорить, к ним с топотом и грохотом подлетел Нед, оседлавший старую лошадь, чтобы продемонстрировать дамам свое искусство наездника, и больше в тот день тишины не было.

– Ты любишь ездить верхом? – спросила Грейс у Эми, когда они остановились отдохнуть после гонки по полю вместе с остальными во главе с Недом.

– До безумия люблю; моя сестра Мег часто ездила верхом, когда наш папа был богат, но теперь мы не держим лошадей. У нас есть только Яблоневая Эллен, – добавила Эми со смехом.

– Расскажи мне про Яблоневую Эллен. Это ослик? – спросила Грейс с любопытством.

– Видишь ли, Джо с ума сходит по лошадям, и я тоже, но у нас есть только старое дамское седло и никакой лошади. В саду у нас растет яблоня с отличным низким суком, так что Джо вешает на него седло, привязывает вожжи там, где сук загибается кверху, и мы скачем на нашей Яблоневой Эллен, когда захотим.

– Забавно! – засмеялась Грейс. – У меня дома есть пони, и я почти каждый день катаюсь верхом в парке вместе с Фредом и Кейт. Это очень приятно, потому что мои друзья тоже катаются в Роу[56] и там полно гуляющих.

– Ах, какая прелесть! Я надеюсь, что когда-нибудь поеду за границу, но я больше хотела бы поехать в Рим, чем в Роу, – сказала Эми, которая не имела ни малейшего представления о том, что такое Роу, но не спросила бы об этом ни за что на свете.

Френк, наблюдавший за резвыми мальчишками, выделывавшими всевозможные забавные курбеты на лугу, услышал разговор младших девочек и с досадой оттолкнул свой костыль. Бесс, которая собирала рассыпанные карточки литературного лото, подняла глаза и сказала, как всегда, робко, но дружески:

– Боюсь, вы устали; не могу ли я чем-то помочь вам?

– Поговорите со мной, пожалуйста; скучно сидеть одному, – ответил Френк, который, очевидно, привык к тому, что дома ему уделяли много внимания. Даже если бы он попросил ее произнести торжественную речь на латыни, это не показалось бы застенчивой Бесс более невыполнимой задачей, но бежать было некуда, и не было поблизости Джо, за которую можно было бы спрятаться, а бедный мальчик смотрел на нее так печально, что она мужественно решила попробовать.

– О чем вы хотели бы поговорить? – спросила она, смущенно вертя в руках стопку карточек и роняя половину при попытке перевязать их ленточкой.

– Я люблю слушать про крикет, греблю и охоту, – сказал Френк, еще не научившийся находить для себя посильные развлечения.

«О боже! Что же я скажу? Я ничего об этом не знаю», – подумала Бесс и, забыв в своем волнении о несчастье мальчика, сказала в надежде разговорить его:

– Я никогда не видела охоту, но я думаю, вы все об этом знаете.

– Знал когда-то; но больше я никогда не смогу охотиться, потому что получил травму, когда прыгал на лошади через проклятый барьер с пятью перекладинами. Так что лошади и гончие – это теперь не для меня, – сказал Френк со вздохом, услышав который бедная Бесс возненавидела себя за свой невинный промах.

– Ваши олени гораздо красивее, чем наши бизоны, – сказала она, обращаясь за помощью к прериям и радуясь, что прочла одну из книжек для мальчиков, которыми зачитывалась Джо.

Бизоны принесли умиротворение и удовлетворение, и в своем горячем желании развлечь другого Бесс забыла себя и совершенно не заметила удивления и радости, которые вызвало у ее сестер это необычное зрелище: Бесс, без умолку болтающая с одним из этих «ужасных мальчишек», от которых просила защиты.

– Благослови ее Бог! Ей жаль его, и потому она добра к нему, – сказала Джо, с улыбкой глядя на Бесс с крокетной площадки.

– Я всегда говорила, что она – маленькая святая, – добавила Мег так, словно отныне сомнений в этом быть не могло.

– Я давно не слышала, чтобы Френк столько смеялся, – сказала Грейс, обращаясь к Эми; обе сидели, беседуя о куклах и изготовляя чайные сервизы из шапочек желудей.

– В моей сестре Бесс очень много обоняния, – отозвалась Эми, весьма довольная успехами Бесс. Она имела в виду «обаяние», но, так как Грейс не знала точного значения ни одного, ни другого слова, «обоняние» прозвучало эффектно и произвело хорошее впечатление.

Импровизированный цирк, игра «волки и овцы» и новая дружеская встреча двух команд на крокетной площадке завершили день. На закате палатка была свернута, корзины с остатками еды и посудой упакованы, воротца выдернуты, лодки загружены, и вся компания поплыла вниз по реке, громко распевая. Нед, сделавшийся сентиментальным, залился серенадой с меланхолическим рефреном:

О, как я одинок, —

а дойдя до слов:

Мы так юны с тобой,

В сердце песнь и весна,

Ах, зачем же, друг мой,

Ты со мной холодна? —

он взглянул на Мег с таким томным выражением, что она засмеялась и испортила его пение.

– Как вы можете быть так жестоки со мной? – шепнул он под прикрытием громкого хора. – Вы весь день не отходили от этой церемонной англичанки, а теперь смотрите на меня свысока и смеетесь.

– Я не хотела вас обидеть, но у вас такой забавный вид, что я, право же, никак не могла удержаться от смеха, – ответила Мег, оставив без внимания первую половину его упрека, так как она действительно избегала его, помня о вечере у Моффатов и последовавшем разговоре с матерью.

Разобиженный Нед обратился за утешением к Салли, сказав ей довольно брюзгливым тоном:

– Ну не кокетка ли эта девушка!

– Чуть-чуть, но она – само очарование, – ответила Салли, которая защищала своих подруг, даже признавая их недостатки.

– Уж скорее само разочарование, – сказал Нед, пытаясь сострить и преуспев не более чем обычно преуспевают в этом молодые люди.

На той же самой лужайке, откуда утром началось путешествие, участники маленькой компании расстались с сердечными восклицаниями «Доброй ночи!» и «До свидания!», так как на следующий день Воунам предстояло отправиться в Канаду. Когда четыре сестры зашагали домой через сад, мисс Кейт проводила их взглядом и сказала без всякого покровительственного оттенка в голосе:

– Несмотря на их слишком непосредственные манеры, американские девочки очень милы, когда с ними познакомишься поближе.

– Я с вами совершенно согласен, – отозвался мистер Брук.

Глава 13

Воздушные замки

В один из теплых сентябрьских дней Лори лежал в гамаке, с наслаждением покачиваясь и гадая о том, что поделывают его соседки, но ленился встать, чтобы пойти и выяснить это. Настроение у него было скверное, так как день не принес ни полезных результатов, ни удовлетворения, и Лори жалел, что не может прожить его заново. Стоявшая жара располагала к лени, и он увильнул от учебы, подвергнув жестокому испытанию терпение мистера Брука, рассердил дедушку тем, что полдня играл на рояле, чуть ли не до безумия напугал горничных, из озорства намекнув, что одна из его собак взбесилась, а после разговора в повышенном тоне с конюхом по поводу якобы нерадивого ухода за его лошадью бросился в гамак и, лежа в нем, возмущался глупостью сего мира в целом, пока тишина и покой прекрасного дня не успокоили его вопреки его собственному желанию. Он смотрел вверх в зеленый сумрак развесистых крон конских каштанов, и в голове его рождались самые разные мечты. В то самое время, когда он воображал себя участником кругосветного путешествия, несущимся по волнам океана, долетевший до него звук голосов в одно мгновение возвратил его на берег. Бросив взгляд через ячейки гамака, он увидел соседок, выходящих из дома с таким видом, словно они отправлялись в экспедицию.

«Да что же такое эти девчонки собираются делать?» – подумал Лори, пошире открывая сонные глаза, чтобы как следует разглядеть соседок, так как было что-то необычное в том, как они выглядели. На каждой была широкополая шляпа, в руке – длинная палка, на плече висела темная холщовая сумка. Мег несла подушку, Джо – книгу, Бесс – корзинку, а Эми – папку с бумагой для рисования. Они тихо прошли через сад, миновали маленькую заднюю калитку и начали взбираться на холм, отделявший дом от реки.

«Однако не очень-то любезно! – сказал сам себе Лори. – Устроить пикник и даже не пригласить меня! Вряд ли они поедут на лодке, ведь у них нет ключа от сарая, где лежат лодки. Может быть, они забыли о нем? Отнесу им ключ и посмотрю, что там происходит».

Хотя у него и было целых полдюжины шляп, потребовалось некоторое время, чтобы найти хоть одну; затем последовали поиски ключа, который наконец был обнаружен в кармане, и к тому времени, когда он перепрыгнул через изгородь и побежал за девочками, они уже совсем скрылись из виду. Кратчайшим путем он добежал до сарая, где хранились лодки, и стал ждать прихода соседок; но никто не появился. Тогда он поднялся на холм, чтобы увидеть, что происходит. Часть холма занимала сосновая роща, и из глубины этого зеленого участка доносились более отчетливые звуки, чем нежный шепот сосен или усыпляющий стрекот сверчков.

«Ну, прямо пейзаж!» – вглядываясь между ветками кустов, подумал Лори, уже совершенно проснувшийся и снова добродушный.

И действительно, картина была хороша: сестры сидели все вместе в тенистом уголке рощи, пятна солнечного света и тени трепетали на их лицах и платьях, душистый ветерок играл их волосами и остужал горячие щеки, а все маленькие обитатели рощи продолжали мирно заниматься своими делами, так, словно вновь прибывшие были отнюдь не чужаками, а просто старыми друзьями. Мег сидела на своей подушке и выглядела свежей и прелестной, как цветок, в своем розовом платье на фоне зелени. Бесс выбирала шишки из большой кучи, лежавшей под елью; она умела делать из них очень красивые вещицы. Эми срисовывала папоротники, а Джо вязала и читала вслух. Тень пробежала по лицу мальчика, пока он глядел на них; он чувствовал, что ему следует уйти, так как его не приглашали, и все же медлил: дома было слишком уныло, а это тихое общество в роще казалось необычайно привлекательным для его мятущегося духа. Он стоял так тихо и неподвижно, что белка, занятая сбором урожая, сбежала вниз по сосне совсем рядом с ним, но, неожиданно увидев его, быстро запрыгала вверх с таким пронзительным и недовольным визгом, что Бесс подняла голову и, заметив печальное лицо за березами, кивнула ему с ободряющей улыбкой.

– Можно мне присоединиться к вам? Или я помешаю? – спросил он, медленно приближаясь.

Мег подняла брови, но Джо сердито и с вызовом взглянула на нее и тут же ответила:

– Конечно, можно. Нам следовало бы пригласить тебя заранее, но мы подумали, что тебе неинтересны такие девичьи развлечения, как это.

– Мне всегда нравятся ваши развлечения, но, если Мег не хочет, чтобы я присутствовал, я уйду.

– Я ничуть не возражаю, если ты будешь что-нибудь делать; быть здесь праздным – против правил, – отвечала Мег серьезно, но любезно.

– Премного обязан. Я буду делать все, что хотите, только позвольте мне немного побыть здесь, а то там, внизу, тоскливо, как в пустыне Сахара. Что я должен делать? Шить, читать, искать шишки, рисовать? Или все сразу? Давайте любую работу, я готов. – И Лори сел с покорным видом, радовавшим взор.

– Дочитай рассказ, а я пока свяжу пятку, – сказала Джо, вручая ему книжку.

– Слушаю, мэм, – отвечал он кротко и начал читать, стремясь выказать свою благодарность за честь быть допущенным в «Общество усердных пчелок».

Рассказ оказался не очень длинным, и, закончив чтение, Лори, чувствуя, что заслуживает награды, решился задать несколько вопросов.

– Позволено ли мне будет спросить, мэм, является ли нововведением сей необычайно поучительный и привлекательный обычай?

– Скажем ему? – спросила Мег у сестер.

– Он будет смеяться, – предостерегла Эми.

– Ну и что? – отвечала Джо.

– Я думаю, что ему понравится, – добавила Бесс.

– Конечно, понравится! И даю вам слово, что не буду смеяться. Выкладывай, Джо, не бойся.

– Вот еще! Тебя бояться! Понимаешь, мы играем в «Путешествие пилигрима», причем играем всерьез, и зимой и летом.

– Да, я знаю, – кивнул Лори.

– Кто тебе сказал? – спросила Джо.

– Духи.

– Нет, это я сказала. Я хотела развлечь его однажды вечером, когда никого из вас не было дома, а он выглядел таким угрюмым. Ему понравилось, так что не брани меня, Джо, – сказала Бесс кротко.

– Ты не умеешь хранить секрет. Ну, ничего, зато меньше хлопот теперь – и рассказывать не надо.

– Продолжай, пожалуйста, – попросил Лори, когда Джо снова погрузилась в работу с несколько недовольным видом.

– Разве она не рассказала тебе о нашем новом плане? Мы очень старались, чтобы наши каникулы не пропали зря: у каждой была своя цель и каждая усердно трудилась, добиваясь ее. Теперь каникулы почти кончились, вся работа, что мы себе задали, сделана, и мы очень рады, что не лодырничали.

– Да, конечно. – И Лори с сожалением подумал о тех днях, что сам провел в праздности.

– Мама хочет, чтобы мы как можно больше времени находились на свежем воздухе, поэтому мы приносим сюда свою работу и славно проводим время. Для забавы мы носим наши вещи в холщовых мешках, на головы надеваем старые шляпы, берем палки, чтобы взбираться на холм, и играем в пилигримов, как делали это много лет назад. Мы называем этот холм Горой Услады, потому что отсюда мы можем смотреть вдаль и видеть чудесную страну, где мы надеемся когда-нибудь поселиться.

Лори приподнялся, чтобы взглянуть туда, куда указала рукой Джо. Через просвет между деревьями можно было видеть широкую голубую реку, луга на другой ее стороне, а за ними очертания большого города и зеленые холмы, поднимающиеся к небу. Солнце висело низко, небо пылало великолепием осеннего заката. Золотые и пурпурные облака лежали на вершинах холмов, и в красноватом сиянии высоко вздымались серебристо-белые пики, сверкающие словно фантастические шпили Небесного Города.

– Как красиво! – сказал Лори чуть слышно; он был очень восприимчив к красоте любого рода.

– Такая картина часто бывает здесь, и мы любим на нее смотреть, потому что она никогда не повторяется, но каждый раз великолепна, – отозвалась Эми, думая о том, как было бы хорошо нарисовать этот пейзаж.

– Джо рассказывает нам о стране, где мы надеемся когда-нибудь поселиться, – она имеет в виду настоящую сельскую местность, со свиньями, цыплятами, сенокосом. Это было бы прекрасно, но я хотела бы, чтобы настоящей была та чудесная страна, там, в вышине, и мы могли бы попасть туда, – сказала Бесс задумчиво.

– Есть страна даже еще более прекрасная, чем эта, и туда мы в конце концов попадем, если будем достаточно хороши для этого, – отвечала Мег нежным голосом.

– Но так долго нужно ждать, а это трудно. Я хочу улететь сразу, как ласточки, и войти в те великолепные ворота.

– Ты попадешь туда, Бесс, рано или поздно; нет сомнения, – сказала Джо. – А я из тех, кому придется бороться и трудиться, карабкаться и ждать и, может быть, так никогда и не добраться туда.

– Вероятно, я составлю тебе компанию; не знаю только, можно ли найти в этом утешение. Мне тоже придется немало скитаться, прежде чем я увижу ваш Небесный Город. Если я явлюсь слишком поздно, ты замолвишь там за меня словечко, хорошо, Бесс?

Что-то в выражении лица мальчика обеспокоило его маленькую подругу, но она ответила радостно, устремив безмятежный взгляд на медленно меняющиеся облака:

– Если люди действительно хотят прийти туда и по-настоящему стараются всю жизнь, они доберутся; я не верю, что есть замки́ на той двери или стражи у ворот. Я всегда представляю это так, как на той картинке в «Путешествии пилигрима», где сияющие фигуры протягивают руки к бедному Христиану, приветствуя его, когда он выходит из реки.

– Как было бы здорово, если бы все воздушные замки, которые мы строим в мечтах, могли стать настоящими и в них можно было бы жить, – сказала Джо после небольшой паузы.

– Я настроил их столько, что мне было бы трудно выбрать, в каком из них поселиться, – отозвался Лори, лежа на траве и бросая шишки в выдавшую его белку.

– Ты поселился бы в самом любимом. И каков же он? – спросила Мег.

– Если я расскажу о моем, ты согласна рассказать о своем?

– Да, если девочки тоже расскажут.

– Мы согласны. Начинай, Лори.

– После того как я постранствовал бы сколько душе угодно и поглядел мир, я поселился бы в Германии и слушал музыку столько, сколько захочется. И мне предстоит самому стать знаменитым музыкантом, и все живущее будет стремиться услышать меня, и я никогда не буду беспокоить себя заботой о деньгах или делах, а буду лишь наслаждаться и жить ради того, что мне нравится. Вот мой любимый воздушный замок. А каков твой, Мег?

Казалось, Маргарет было немного трудно начать свой рассказ. Она помахала папоротником перед лицом, как бы отгоняя воображаемых комаров, и сказала медленно:

– Я хотела бы иметь прелестный дом, полный всевозможной роскоши – хорошая еда, красивая одежда, дорогая мебель, приятные люди и куча денег. Я буду хозяйкой в нем и буду управлять всем этим как хочу. У меня будет множество слуг, так что мне никогда не придется делать и самой малой доли работы. Как бы я была счастлива! Ведь я не была бы праздной, я бы делала добро и этим заставила бы всех горячо любить меня.

– А разве не было бы хозяина в твоем воздушном замке? – спросил Лори лукаво.

– Я же сказала – приятные люди. – И, говоря это, Мег принялась аккуратно шнуровать туфлю, так что никому не было видно ее лица.

– Почему ты не скажешь, что у тебя будет замечательный, умный, добрый муж и несколько детишек-ангелочков? Ты же знаешь, без них твой замок не будет совершенным, – заявила прямолинейная Джо, у которой еще не было собственных нежных фантазий и которая пренебрежительно относилась к любовным историям, если встречала их не в книжке.

– Уж в твоем-то не будет ничего, кроме лошадей, чернильниц и книжек, – отвечала Мег раздраженно.

– Неужели нет? У меня была бы конюшня, полная арабских скакунов, комнаты, заваленные книгами, а писала бы я, макая перо в волшебную чернильницу, так что мои творения стали бы такими же знаменитыми, как музыка Лори. Но прежде чем отправиться в мой дворец, я хочу совершить что-нибудь выдающееся – что-нибудь героическое или удивительное, такое, о чем не забудут и после моей смерти. Я не знаю точно, что это будет, но жду случая и намерена когда-нибудь поразить вас всех. Я думаю, что буду писать книги, стану богатой и знаменитой: это мне по вкусу, так что это и есть моя любимая мечта.

– Моя – благополучно оставаться дома с папой и мамой и помогать заботиться о семье, – сказала Бесс с довольным видом.

– Разве ты не хочешь ничего больше? – спросил Лори.

– С тех пор как у меня появилось мое маленькое пианино, я совершенно счастлива. Я хочу только, чтобы все мы были здоровы и не разлучались, и ничего больше.

– У меня так много желаний, но главное – стать художницей, поехать в Рим, рисовать прекрасные картины и сделаться лучшим художником в мире, – таковы были скромные мечты Эми.

– Честолюбивая компания, не так ли? Каждый из нас, кроме Бесс, хочет быть богатым, знаменитым и блистательным во всех отношениях. Интересно, осуществятся ли наши желания когда-нибудь? – сказал Лори, жуя травинку, словно задумчивый теленок.

– У меня есть ключ от моего воздушного замка, но сумею ли я открыть дверь, это еще предстоит выяснить, – заметила Джо таинственно.

– У меня тоже есть ключ от моего, но мне даже не дают попробовать. Пропади он пропадом, этот университет! – пробормотал Лори со вздохом досады.

– Вот мой ключ! – И Эми помахала своим карандашом.

– У меня нет ключа, – сказала Мег безнадежным тоном.

– Есть, – тут же отозвался Лори.

– Какой?

– Твое красивое лицо.

– Глупости, от этого никакой пользы.

– Поживем – увидим, не принесет ли оно тебе что-нибудь стоящее, – ответил мальчик, засмеявшись при мысли об отличном маленьком секрете, который, как он полагал, был известен ему одному.

Мег покраснела и, закрывшись папоротником, устремила взгляд на реку с таким же выжидательным выражением, какое было у мистера Брука, когда он рассказывал историю о рыцаре.

– Если через десять лет все мы будем живы, давайте встретимся и посмотрим, много ли наших желаний сбылось или насколько ближе стали мы к их осуществлению, чем сейчас, – сказала Джо, у которой всегда был наготове какой-нибудь план.

– Боже мой! Какой я буду старой – двадцать семь! – воскликнула Мег, которая чувствовала себя взрослой, хотя ей лишь недавно исполнилось семнадцать.

– Нам с тобой, Тедди, будет по двадцать шесть, Бесс – двадцать четыре, а Эми – двадцать два. Какое почтенное общество! – сказала Джо.

– Я надеюсь, что к тому времени уже сделаю что-нибудь, чем можно будет гордиться. Но я такой лентяй, Джо, боюсь, я буду, как ты выражаешься, «лодырничать».

– Мама говорит, что тебе нужен стимул, побудительный мотив; и, как только он у тебя появится, она уверена, ты будешь работать замечательно.

– Она так говорит? Клянусь Юпитером, я буду трудиться, если только у меня будет такая возможность! – приподнявшись, воскликнул Лори с неожиданным приливом энергии. – Я должен радоваться, что могу угодить дедушке, и я буду стараться, но это против моего желания и, как вы понимаете, дается с трудом. Он хочет, чтобы я стал торговцем, торговал с Индией, как прежде он сам, а по мне уж лучше умереть. Терпеть не могу чай, шелк, пряности и прочую чепуху, которую возят эти его старые корабли, и, когда я стану их владельцем, мне будет ровным счетом наплевать, как скоро они пойдут ко дну. Я думаю, что мне следует пойти в университет, чтобы угодить ему, потому что, если я соглашусь ради него потерять четыре года, его долгом будет отпустить меня и не заставлять заниматься делами его торговой компании. Но он упрям, и, боюсь, мне придется делать в жизни то же, что делал он, если только я не убегу и не займусь тем, чем мне хочется, так же как мой отец. Если бы здесь был кто-нибудь, кто мог бы остаться со стариком, я завтра же убежал бы.

Лори говорил взволнованно, и было очевидно, что достаточно малейшего повода, чтобы он привел в исполнение свою угрозу, ибо рос он очень быстро и, несмотря на привычку к праздности, испытывал, как любой молодой мужчина, отвращение ко всякого рода зависимости и беспокойную жажду встретиться с этим миром лицом к лицу.

– Я советую тебе уплыть на одном из твоих кораблей и не возвращаться, пока тебе не надоест жить по-своему, – сказала Джо, чье воображение воспламенилось при мысли о столь дерзновенном подвиге и чье сочувствие было подогрето тем, что она называла «нарушением законных прав Тедди».

– Ты не права, Джо, и не должна так говорить, а Лори не должен следовать твоему дурному совету. Дорогой мой мальчик, ты должен делать именно то, чего хочет твой дедушка, – сказала Мег самым материнским тоном. – Старайся хорошо учиться в университете, и, когда он увидит, что ты хочешь угодить ему, я уверена, он не будет суров или несправедлив к тебе. Как ты сам говоришь, у него нет никого, кто мог бы остаться с ним и заботиться о нем, и ты никогда не простишь себе, что покинул его без его согласия. Не унывай и не злись, но просто исполняй свой долг, и ты получишь награду, такую же, как мистер Брук, то есть будешь любим и уважаем.

– Что ты знаешь о Бруке? – спросил Лори. Он испытывал благодарность за добрый совет, но был недоволен ее поучительным тоном, хотя и обрадован возможностью отвести разговор от себя после своей необычной вспышки чувств.

– Я знаю только то, что рассказал нам о нем твой дедушка: как он нежно заботился о своей матери до самой ее смерти и не поехал гувернером за границу в одну очень хорошую семью потому, что не хотел оставить мать в одиночестве; и как теперь он помогает старушке, которая ухаживала за его матерью, но никогда никому об этом не рассказывает, и какой он великодушный, добрый и терпеливый.

– Все правда, такой он и есть, дорогой старый друг! – сказал Лори сердечно, когда Мег сделала паузу, раскрасневшись и проникнувшись глубоким чувством от собственных слов. – Как это похоже на дедушку – узнать все о человеке и, ничего не говоря ему, рассказать всем о его добродетелях, чтобы они полюбили его. А Брук и не знает, почему ваша мама так добра к нему, приглашает его в ваш дом вместе со мной и так чудесно, по-дружески обходится с ним. Он считает ее совершенством и целыми днями говорит о ней и о вас всех в самом пылком тоне. Если когда-нибудь я смогу осуществить свои мечты, то вы увидите, что сделаю я для Брука!

– Начни прямо сейчас с того, что не отравляй ему жизнь, – сказала Мег резко.

– А с чего вы взяли, мисс, что я отравляю?

– Я всегда могу узнать это по его лицу, когда он возвращается домой. Если ты был послушным и добросовестным, у него довольный вид и идет он быстрым шагом; если же ты досадил ему, он печален и идет медленно, словно очень хотел бы вернуться и сделать свою работу заново.

– Хм, мне это нравится! Значит, вы получаете отчет о моих хороших и плохих отметках, глядя на физиономию Брука, так? Я вижу, как он кланяется и улыбается, когда проходит мимо ваших окон, но даже и не подозревал, что вы устроили телеграф.

– Мы не устраивали. Не сердись и не говори ему о том, что я сказала! Я только хотела, чтобы ты знал, что меня волнуют твои успехи, и то, что было сказано здесь, было сказано по секрету, ты же понимаешь! – воскликнула Мег, очень встревоженная мыслью о том, какие последствия могут иметь ее необдуманные речи.

– Я не сплетник, – отвечал Лори «с высоты своего величия», как Джо называла некое определенное выражение, иногда появлявшееся у него на лице. – Только если Брук намерен оставаться термометром, мне придется быть осторожным и поддерживать хорошую погоду, чтобы он мог о ней сообщать.

– Пожалуйста, не обижайся. Я не собиралась ни поучать, ни сплетничать. Просто мне не хотелось, чтобы Джо поддерживала тебя во мнении, о котором ты сам позднее пожалеешь. Ты так добр к нам, и мы относимся к тебе как к брату и прямо говорим то, что думаем. Прости меня, я хотела как лучше. – И Мег протянула ему руку в жесте, одновременно и ласковом и робком.

Стыдясь своего минутного раздражения, Лори пожал маленькую нежную руку и ответил искренне:

– Это мне нужно просить у вас прощения. Я сердит и весь этот день был не в духе. Мне нравится, что вы прямо говорите мне о моих недостатках и относитесь ко мне по-сестрински, так что не сердитесь, если я иногда ворчлив. Все равно, я вам очень благодарен.

И, твердо решив доказать, что не обиделся, он постарался быть как можно любезнее – разматывал пряжу для Мег, читал стихи, чтобы доставить удовольствие Джо, сбивал шишки с ели для Бесс и помогал Эми срисовывать папоротники – и показал себя вполне достойным принадлежать к «Обществу усердных пчелок». В самый разгар оживленной дискуссии о семейных привычках черепах (одно из этих прелестных созданий проползло вверх по холму от реки) отдаленный звук колокольчика донес им, что Ханна поставила чай настаиваться и у них остается ровно столько времени, сколько нужно, чтобы добраться домой к ужину.

– Можно мне прийти снова? – спросил Лори.

– Да, если ты будешь хорошо себя вести и любить свою книжку, как говорят ученикам приготовительного класса, – сказала Мег, улыбаясь.

– Я постараюсь.

– Приходи, и я научу тебя вязать; ведь вяжут же шотландские мужчины, – сказала Джо, когда они расставались у калитки. – Носков сейчас нужно много, – добавила она, размахивая своим вязаньем, словно большим синим шерстяным флагом.

В тот же вечер, когда в сумерки Бесс играла для мистера Лоренса, Лори, стоя в тени оконных занавесей, слушал «Маленького Дэвида» – простую мелодию, которая всегда успокаивала его мятежный дух, и наблюдал за дедушкой. Тот сидел, опустив седую голову на руку, и с нежностью на лице думал об умершем ребенке, которого так любил. Вспомнив разговор в роще, мальчик сказал себе, с радостной решимостью принести жертву: «Пусть растает мой воздушный замок – я останусь с моим дорогим стариком; я нужен ему, ведь я – это все, что у него есть».

Глава 14

Секреты

Октябрьские дни начали становиться холоднее, а вечера короче, и Джо все больше своего свободного времени проводила на чердаке. Два или три часа теплое солнце глядело в высокое окно, освещая Джо, расположившуюся на старом диване и усердно что-то пишущую; бумаги были разложены на сундуке перед ней, а Скрэбл, ручная крыса, разгуливала под балками в сопровождении старшего сыночка, славного малого, который явно был очень горд своими усами.

Совершенно поглощенная своим занятием, Джо торопливо и небрежно царапала пером, пока не была исписана последняя страница. Тогда она вывела внизу свое имя с великолепным росчерком и, уронив перо, воскликнула:

– Вот, я сделала все, что могла! Если это не годится для печати, придется подождать, пока я не научусь писать лучше.

Откинувшись на спинку дивана, она внимательно прочла всю рукопись, делая кое-где пометки и вставляя множество восклицательных знаков, похожих на маленькие воздушные шарики; затем она перевязала ее хорошенькой красной ленточкой и с минуту сидела, глядя на нее с серьезным, задумчивым выражением, ясно говорившим о том, с каким усердием она трудилась. Старый кухонный ящик из жести, подвешенный на стену, заменял Джо конторку. В нем она держала свои бумаги и несколько книжек, заботливо запирая все это от Скрэбл, которая тоже отличалась любовью к литературе и, если какие-либо томики оказывались ей доступны, устраивала библиотеку с выдачей книг на дом, съедая целые страницы. Из этого жестяного вместилища Джо извлекла вторую рукопись и, сунув обе в карман, тихонько спустилась по лестнице, оставив своих друзей грызть ее перья и пробовать чернила.

Она постаралась как можно бесшумнее надеть шляпу и жакет, подошла к заднему окну, выходившему на крышу невысокого крыльца, спустилась с нее на поросшую травой небольшую насыпь и кружным путем направилась к дороге. Добравшись туда, она успокоилась, окликнула проезжавший омнибус и покатила в город, с видом очень веселым и таинственным.

Если бы кто-нибудь наблюдал за ней, то, несомненно, счел бы ее действия очень странными, так как, высадившись, она зашагала быстро и решительно, пока не добралась до одного из домов на одной из оживленных улиц; найдя с некоторым трудом нужный подъезд, она вошла в дверь, взглянула вверх на грязную лестницу и, постояв с минуту как вкопанная, вдруг вынырнула на улицу и зашагала прочь так же стремительно, как пришла. Этот маневр она повторила несколько раз, к большому удовольствию черноглазого молодого человека, который сидел развалившись в кресле у окна здания напротив. Возвратившись в третий раз, Джо взяла себя в руки, надвинула шляпу на глаза и пошла по лестнице с таким видом, словно наверху ей должны были вырвать все зубы.

Среди других вывесок, украшавших витрину у подъезда, в котором исчезла Джо, была и реклама дантиста, и, бросив взгляд на пару огромных искусственных челюстей, которые медленно открывались и закрывались, чтобы привлечь внимание к красивым белым зубам, молодой человек надел пальто, взял шляпу и спустился, чтобы встать на караул в дверях напротив, бормоча при этом с улыбкой и содроганием:

– Как это на нее похоже – прийти одной! Но если ей придется туго, понадобится кто-нибудь, чтобы проводить ее домой.

Через десять минут Джо сбежала вниз по лестнице с очень красным лицом и обычным видом человека, только что прошедшего через определенного рода тяжкое испытание. Увидев молодого человека, она отнюдь не просияла и прошла мимо, лишь кивнув ему, но он последовал за ней и спросил с сочувствием:

– Тяжело пришлось?

– Не очень.

– Быстро ты выбралась.

– Да, слава Богу!

– Почему ты пошла одна?

– Хотела, чтобы никто не знал.

– Ну и странная же ты! И сколько тебе вырвали?

Джо взглянула на своего друга, словно не понимая, о чем он говорит, а потом принялась смеяться, как будто услышала отличную шутку.

– Есть два, которые я хотела бы вырвать, но придется ждать две недели.

– Над чем ты смеешься? Ты что-то затеваешь, Джо, – сказал Лори с заинтригованным видом.

– Ты тоже. Что это вы делали, сэр, там, в бильярдной?

– Прошу прощения, мэм, но это не бильярдная, а гимнастический зал, и я брал урок фехтования.

– Я рада.

– Чему?

– Ты сможешь научить меня, и тогда мы поставим «Гамлета»[57] – ты будешь Лаэртом, и у нас будет великолепная сцена сражения на шпагах.

Лори сердечно, по-мальчишески расхохотался, так что несколько прохожих тоже невольно улыбнулись.

– Я научу тебя, независимо от того, будем мы ставить «Гамлета» или нет. Фехтование – отличное развлечение и замечательно поможет тебе избавиться от сутулости. Но я не верю, что ты только поэтому так решительно заявила: «Я рада». Ведь так, скажи?

– Я рада, что ты был не в бильярдной, и надеюсь, ты никогда не ходишь в такие места. Ты ведь не ходишь?

– Хожу, но не очень часто.

– Я хотела бы, чтобы ты не ходил.

– В этом нет ничего плохого, Джо. У меня есть бильярд и дома, но одному, без хороших партнеров, неинтересно. И так как я люблю бильярд, я иногда хожу поиграть с Недом Моффатом или кем-нибудь еще.

– Боже мой, мне так жаль, потому что такие занятия будут привлекать тебя все больше и больше, ты будешь зря терять время и деньги и станешь похож на этих противных щеголей. А я-то надеялась, что ты останешься достойным уважения и будешь гордостью своих друзей, – сказала Джо, качая головой.

– Разве не может человек иногда позволить себе невинное развлечение, оставаясь при этом достойным уважения? – спросил Лори с уязвленным видом.

– Все зависит от того, где и как он находит эти развлечения. Мне не нравится Нед и его компания, и я хочу, чтобы ты держался подальше от них. Мама не позволяет нам приглашать его в гости, хотя он хотел бы прийти; а если ты станешь таким, как он, она не согласится, чтобы мы дружили и резвились вместе, как дружим и резвимся сейчас.

– Не согласится? – переспросил Лори с тревогой.

– Нет, она терпеть не может этих светских франтов и скорее упрячет нас всех в шляпные картонки, чем позволит общаться с ними.

– Ну, пока ей не нужно доставать шляпные картонки. Я не светский франт и не собираюсь им становиться, но я люблю порой безобидные развлечения, а ты разве не любишь?

– Люблю, да никто и не против этого, так что развлекайся на здоровье, но не делайся повесой, хорошо? А то придет конец нашим радостям.

– Я буду святой высшей пробы.

– Терпеть не могу святых: будь простым, честным, порядочным мальчиком – и мы всегда будем с тобой. Не знаю, что я стала бы делать, если бы ты вел себя, как сын мистера Кинга; у него полно денег, но он не знает, куда их девать, и пьет, играет в карты, убегает из дома – я думаю, он и как отца-то родного зовут забывает – и вообще ведет себя отвратительно.

– И ты думаешь, что я мог бы делать то же самое? Покорно благодарю.

– Нет, нет, не думаю – о нет, конечно нет, – но я слышала, как люди говорят, что деньги – большое искушение, и иногда мне хочется, чтобы ты был бедным; тогда я не беспокоилась бы так о тебе.

– А ты беспокоишься обо мне, Джо?

– Немного; когда ты угрюм или недоволен, как это с тобой иногда бывает; потому что у тебя такая сильная воля, и если ты однажды собьешься с пути, то, боюсь, трудно будет тебя остановить.

Несколько минут Лори шагал в молчании, и Джо поглядывала на него, жалея, что не придержала язык, потому что глаза его были сердитыми, хотя на губах все еще играла усмешка, как будто вызванная ее предостережениями.

– Ты собираешься читать наставления всю дорогу домой? – спросил он вскоре.

– Конечно, нет. А что?

– Да если ты собираешься, я сяду в омнибус; а если нет, то я хотел бы пройтись с тобой и рассказать тебе кое-что очень интересное.

– Я не буду больше поучать, и я очень хочу узнать новости.

– Очень хорошо, тогда пошли. Но это секрет, и, если я расскажу тебе о нем, ты должна рассказать мне о своем.

– У меня нет никакого секрета, – начала было Джо, но резко оборвала речь, вспомнив, что это не так.

– Ты же знаешь, что есть! Ты ничего не можешь скрыть! Так что давай выкладывай, или я ничего не скажу! – воскликнул Лори.

– А твой секрет стоящий?

– Еще бы! И о людях, которых ты знаешь! И так забавно! Тебе следовало бы послушать, да мне и самому уже давно до смерти хочется рассказать. Давай, ты первая.

– Но ты ничего не скажешь дома, хорошо?

– Ни слова.

– И не будешь дразнить меня, когда мы вдвоем?

– Я никогда не дразню.

– Дразнишь. Ты можешь выудить из человека все, что захочешь. Не знаю, как ты это делаешь, но ты прирожденный искуситель.

– Спасибо. Выкладывай.

– Я оставила два рассказа редактору газеты «Парящий орел», и он даст мне ответ на следующей неделе, – шепнула Джо на ухо своему доверенному лицу.

– Да здравствует мисс Марч, знаменитая американская писательница! – закричал Лори, подбросив в воздух и снова поймав свою шляпу, к большому удовольствию двух уток, четырех кошек, пяти куриц и полудюжины ирландских ребятишек – дорога уже вышла за город.

– Тише! Может быть, ничего и не выйдет, но я знала, что не найду покоя, пока не попробую. Я ничего не говорила об этом дома, потому что не хочу, чтобы еще кто-то был разочарован.

– Неудачи не будет, Джо. Твои рассказы – творение Шекспира по сравнению с половиной той чепухи, которую каждый день печатают газеты. Вот здорово будет увидеть твои произведения в печати, и разве не будем мы гордиться нашей писательницей?

Глаза Джо блеснули – всегда приятно, если в тебя верят, а похвала друга всегда милее, чем дюжина газетных статей с дутой рекламой.

– А где же твой секрет? Веди честную игру, Тедди, или я никогда больше тебе не поверю, – сказала она, стараясь погасить ослепительный блеск надежд, засиявших от ободряющих слов Лори.

– У меня, конечно, могут быть неприятности из-за того, что я скажу. Но я не давал слова молчать, так что все-таки скажу, потому что не смогу успокоиться, пока не поделюсь с тобой великолепной новостью. Я знаю, где перчатка Мег!

– И это все? – спросила Джо разочарованно. Лори кивнул, в глазах его зажегся огонек, а на лице появилось таинственное выражение.

– Вполне достаточно. И ты сама согласишься, когда я скажу тебе, где она.

– Так скажи.

Лори наклонился и шепнул на ухо Джо три слова, что привело к забавной перемене: она остановилась и с минуту глядела на него с видом одновременно и удивленным и недовольным, затем пошла дальше, спросив резко:

– Откуда ты знаешь?

– Видел.

– Где?

– В кармане.

– Все это время?

– Да, разве не романтично?

– Нет, отвратительно.

– Тебе не нравится?

– Конечно, нет. Это возмутительно, такое нельзя позволять. Какое безобразие! Что сказала бы на это Мег?

– Ты не скажешь никому. Не забудь.

– Я не обещала.

– Это подразумевалось, и я доверял тебе.

– Хорошо, не скажу. По крайней мере пока. Но мне противно, и лучше бы ты мне ничего не говорил.

– Я думал, ты обрадуешься.

– Тому, что кто-то придет, чтобы увести Мег? Нет уж, спасибо.

– Тебе станет легче это вынести, когда кто-нибудь придет, чтобы увести тебя.

– Хотела бы я посмотреть, как это он попробует, – сказала Джо свирепо.

– Я тоже! – И Лори засмеялся при этой мысли.

– Боюсь, мне вредно узнавать секреты. У меня голова идет кругом, с тех пор как ты мне это сказал, – заявила Джо, проявляя некоторую неблагодарность.

– Давай со мной наперегонки с этого холма – и ты сразу будешь здорова, – предложил Лори.

Никого не было видно поблизости, соблазнительно гладкая дорога отлого спускалась с холма, и, найдя искушение непреодолимым, Джо помчалась, вскоре потеряв шляпу и гребень и рассыпая шпильки во все стороны. Лори оказался у цели первым и был вполне удовлетворен результатами своего метода лечения, ибо его Аталанта[58] подбежала запыхавшаяся, с развевающимися волосами, сияющими глазами, румяная и без всяких признаков недовольства на лице.

– Хорошо бы быть лошадью, тогда я могла бы преодолевать милю за милей на этом чудесном воздухе и никогда не запыхалась бы. Это было замечательно, но на кого я теперь похожа? Пойди собери мои вещи, будь другом, ты ведь друг? – сказала Джо, присев под кленом, устлавшим землю пурпурными листьями.

Лори неторопливо отправился на поиски потерянного имущества, а Джо свернула косы в узел и стала ждать, надеясь, что никто не пройдет мимо, пока она не приведет себя в порядок. Но кто-то появился, и этот кто-то был не кто иной, как Мег, особенно изящная и женственная в своем праздничном наряде, так как в этот день она ходила в гости.

– Помилуй, что ты здесь делаешь? – спросила она, глядя на свою взлохмаченную сестру со сдержанным удивлением хорошо воспитанной особы.

– Собираю листья, – кротко ответила Джо, разглядывая горсть красных листьев, которую только что зацепила.

– И шпильки, – добавил Лори, бросая полдюжины их на колени Джо. – Они растут вдоль этой дороги, Мег, так же как гребни и коричневые соломенные шляпки.

– Ты бегала, Джо! Как ты можешь? Когда же ты наконец прекратишь подобное озорство? – воскликнула Мег с упреком, одновременно поправляя свои манжеты и приглаживая волосы, по отношению к которым ветер позволил себе некоторую вольность.

– Никогда, разве только если стану старой, не смогу ни согнуться, ни разогнуться и мне придется взять костыль. Не старайся сделать меня взрослой раньше времени, Мег. И так уже тяжело, что ты внезапно изменилась; позволь мне оставаться маленькой сколько смогу.

Говоря это, Джо склонилась над своей горстью листьев, чтобы скрыть дрожь губ. В последнее время она все яснее чувствовала, что Маргарет быстро превращается в женщину, а секрет, который поведал ей Лори, заставлял ее содрогаться от страха при мысли о неизбежной разлуке, которая теперь, казалось, была очень близка. Лори заметил ее волнение и постарался отвлечь внимание Мег торопливым вопросом:

– Куда это ты ходила такая нарядная?

– К Гардинерам. Салли рассказала мне о свадьбе Беллы Моффат. Свадьба была великолепная, а всю зиму молодые проведут в Париже. Подумать только! Какое это, должно быть, удовольствие!

– Ты завидуешь ей, Мег? – спросил Лори.

– Боюсь, что да.

– Я рада! – пробормотала Джо, судорожным движением завязывая ленты шляпы.

– Почему? – спросила Мег удивленно.

– Потому что, если для тебя так важно богатство, с тобой никогда не случится такого, чтобы ты вдруг вышла за бедного человека, – сказала Джо, хмуро взглянув на Лори, который взглядом просил ее следить за своими словами.

– Я никогда вдруг ни за кого не выйду, – заметила Мег и зашагала домой с большим достоинством, а Джо и Лори последовали за ней, смеясь, перешептываясь, прыгая через камешки на дороге, «совсем как дети», как сказала себе Мег, хотя и у нее, возможно, появилось бы искушение присоединиться к ним, если бы она не была в своем лучшем наряде.

Неделю или две Джо вела себя так странно, что сестры были в некотором замешательстве. Она бросалась к двери, когда звонил почтальон, была груба с мистером Бруком, когда они встречались, подолгу сидела, глядя на Мег со скорбным выражением лица, и иногда подбегала к сестре, чтобы встряхнуть ее и затем поцеловать с очень таинственным видом. Она все время обменивалась с Лори странными знаками и толковала с ним о каких-то «парящих орлах», пока сестры не заявили, что оба они, вероятно, совсем потеряли рассудок. В субботу, спустя две недели после того, как Джо ездила в город, Мег, сидевшая у окна с шитьем, была возмущена, увидев, как Лори гоняется за Джо по всему саду. Наконец он поймал ее в беседке, и, что произошло там, Мег было не видно, но оттуда доносились взрывы хохота, за которыми последовало жужжание голосов и громкие хлопки газет.

– Что нам делать с этой девочкой? Она никогда не научится вести себя как барышня, – вздохнула Мег, наблюдавшая за погоней в саду с явным неодобрением на лице.

– И хорошо, что не научится; она такая веселая и милая, – сказала Бесс, скрывая некоторую обиду, вызванную тем, что у Джо есть секреты с кем-то, кроме нее.

– Это очень досадно, но, боюсь, нам никогда не сделать ее commy la fo, – добавила Эми, которая сидела, пришивая новые оборки к своему платью, и с кудрями, перехваченными лентой так, что они были ей очень к лицу, – два приятных обстоятельства, заставлявшие ее чувствовать себя необыкновенно изящной и элегантной.

Через несколько минут в комнату влетела Джо, растянулась на диване и сделала вид, что читает.

– Что-нибудь интересное? – спросила Мег снисходительно.

– Так, просто рассказ; ничего особенного, я думаю, – отвечала Джо, стараясь держать газету так, чтобы не было видно ее названия.

– Почитала бы вслух; и нас развлечешь, и сама не будешь скакать и проказничать, – сказала Эми самым взрослым тоном.

– Как он называется? – спросила Бесс, удивляясь, почему Джо закрывает лицо газетой.

– «Художники-соперники».

– Название неплохое, прочти, – сказала Мег.

Издав громкое «Гм!» и набрав побольше воздуха, Джо начала читать очень быстро. Девочки слушали с интересом; история была весьма романтической и довольно трогательной, так как большинство героев в конце умирали.

– Мне понравилось то место, где говорилось о замечательной картине, – с одобрением сказала Эми, когда Джо замолчала.

– А мне больше всего понравилась любовная линия. Виола и Анжело – наши любимые имена, ну не странно ли? – отозвалась Мег, вытирая слезы, так как «любовная линия» была трагической.

– А кто автор? – спросила Бесс, которая мельком увидела лицо Джо.

Чтица вдруг села, отбросила газету, открыв взорам раскрасневшееся лицо, и с забавной смесью торжественности и волнения громко отвечала:

– Ваша сестра.

– Ты? – вскрикнула Мег, роняя шитье.

– Очень хороший рассказ, – сказала Эми с видом критика.

– Я знала! Знала! О, моя Джо, я так тобой горжусь! – И Бесс подбежала, чтобы обнять сестру, и запрыгала от радости по случаю такого замечательного успеха.

Ах, как были все они восхищены, можете не сомневаться! Как не верила Мег, пока не увидела слова «мисс Джозефина Марч», действительно напечатанные в газете; как благосклонно разбирала Эми те фрагменты рассказа, где речь шла о живописи, и давала советы, как написать продолжение, что, к несчастью, не представлялось возможным осуществить, ибо герой и героиня были мертвы; как взволнована была Бесс и как она прыгала и пела от радости; как вошла Ханна, чтобы воскликнуть: «Вот это да! В жизни такого не видала!» – в огромном удивлении от того, «что наша Джо учинила», как горда была, узнав обо всем, миссис Марч; как смеялась со слезами на глазах Джо, как она заявила, что чувствует себя спесивым павлином; и как «Парящий орел», если можно так выразиться, триумфально взмахивал крылами над домом семейства Марч, когда газета переходила из рук в руки!

– Расскажи все. Когда у тебя появилась такая идея? Сколько тебе за это заплатили? Что скажет папа? А как Лори-то будет смеяться! – наперебой кричали все, столпившись вокруг Джо, потому что эти безрассудные, любящие люди превращали в большой праздник каждую маленькую семейную радость.

– Не галдите так, девочки, я все расскажу, – улыбнулась Джо, одновременно задавая себе вопрос, больше ли гордилась своей «Эвелиной» мисс Берни[59], чем она своими «Художниками-соперниками». Рассказав, как она распорядилась своими рассказами, Джо добавила: – А когда я пришла за ответом, этот человек сказал, что ему понравились оба рассказа, но он не платит начинающим авторам, а только дает им напечататься в его газете. Он сказал, что рассказы – это хорошая практика, а когда начинающий станет писать лучше, тогда любой заплатит. И я позволила ему взять оба рассказа, а сегодня мне прислали этот номер газеты. Лори увидел меня с ним в саду, поймал и настоял, чтобы я показала. Ну и я показала, а он сказал, что рассказ хорош и чтобы я писала еще, а он постарается устроить так, чтобы за следующий заплатили. И я так счастлива, потому что со временем я, возможно, смогу содержать себя и помогать девочкам.

Тут у Джо перехватило дыхание и, уткнувшись головой в газету, она окропила свой маленький рассказ искренними слезами, так как быть независимой и заслужить похвалы тех, кого она любила, было самым заветным желанием ее сердца и казалось, что первый шаг к этой цели сделан.

Глава 15

Телеграмма

– Ноябрь – самый неприятный месяц в году, – сказала Маргарет, стоя у окна в один из хмурых дней и глядя на побитый морозом сад.

– Вот почему я именно в нем родилась, – заметила Джо с меланхолическим видом, не подозревая о том, что нос у нее испачкан чернилами.

– А если бы сейчас случилось что-нибудь очень приятное, мы подумали бы, что это замечательный месяц, – сказала Бесс, которая с надеждой глядела на все, даже на ноябрь.

– Осмелюсь сказать, что в нашем семействе никогда ничего приятного не происходит, – отозвалась Мег, которая была не в духе. – Корпим изо дня в день – никаких перемен и очень мало развлечений. Не лучше, чем каторжнику на ступальном колесе[60].

– Дай Бог терпения, ну и хандра же у тебя! – воскликнула Джо. – Впрочем, я не очень удивлена, бедняжка ты моя, потому что ты видишь, как отлично проводят время другие девушки, а сама только трудишься да трудишься из года в год. О, как было бы хорошо, если бы я могла создать для тебя иные обстоятельства, так же как я делаю это для моих героинь! Ты уже достаточно красива и достаточно добродетельна, так что мне осталось бы устроить так, чтобы какой-нибудь родственник неожиданно оставил тебе большое состояние. И тогда ты в один миг превратилась бы в богатую наследницу, холодно отнеслась бы ко всем тем, кто прежде смотрел на тебя свысока, поехала за границу и вернулась бы домой леди такой-то в полном блеске роскоши и изящества.

– В наши дни люди не получают наследство подобным образом; мужчинам приходится работать, а женщинам выходить замуж из-за денег. Это отвратительно несправедливый мир, – сказала Мег с горечью.

– Мы с Джо обеспечим состояние вам всем, подождите лет десять – и увидите, – вставила Эми, которая сидела в углу и «строила куличики» – так Ханна называла создание маленьких глиняных масок и моделей птиц и фруктов.

– Я не могу ждать и боюсь, что не очень верю в чернила и глину, хотя и благодарна вам за ваши добрые намерения.

Мег вздохнула и снова обернулась к побитому морозом саду; Джо застонала и, опустив локти на стол, поникла в безнадежной позе, но Эми продолжала энергично мять глину, а Бесс, сидевшая у другого окна, сказала с улыбкой:

– Целых два приятных события произойдут прямо сейчас: мама идет по улице и Лори бежит через сад с таким видом, словно хочет сообщить что-то очень хорошее.

Через минуту оба появились в гостиной – миссис Марч с обычным вопросом: «Не было ли письма от папы, девочки?», а Лори, чтобы сказать, как всегда, самым проникновенным тоном:

– Не хотите ли прокатиться в экипаже? Я занимался сегодня математикой до «каши» в голове и теперь собираюсь освежить мозги быстрой ездой. День мрачный, но воздух очень хорош. Я хочу отвезти Брука домой, так что будет весело, если не снаружи экипажа, то внутри. Поехали, Джо, ведь вы с Бесс поедете?

– Конечно, поедем!

– Большое спасибо, но я занята. – И Мег выдвинула свою рабочую корзинку, так как еще прежде согласилась с матерью, что лучше, по крайней мере для нее самой, не ездить часто с этим молодым человеком.

– Мы трое будем готовы через минуту! – крикнула Эми, выбегая, чтобы вымыть руки.

– Не могу ли я чем-нибудь помочь вам, наша мама? – ласково спросил Лори, склоняясь над стулом миссис Марч и, как всегда, с любовью глядя на нее.

– Нет, спасибо; вот только, может быть, будешь так добр – заглянешь на почту. Мы должны сегодня получить письмо, но почтальон не заходил. Папа обязателен, как солнце, но, видимо, в пути произошла какая-то задержка.

Резкий звонок прервал ее слова, а минуту спустя вошла Ханна с какой-то бумажкой в руке.

– Одна из этих отвратительных телеграфных штучек, мэм, – сказала она, вручая телеграмму с таким видом, словно боялась, что бумага взорвется и наделает бед.

При слове «телеграф» миссис Марч с живостью схватила послание, прочла содержавшиеся в нем две строчки и снова упала в кресло, такая бледная, словно эта маленькая бумажка пулей пронзила ее сердце. Лори бросился вниз за водой, Мег и Ханна подскочили, чтобы поддержать миссис Марч, а Джо испуганно прочла вслух:

МИССИС МАРЧ, ВАШ МУЖ ОПАСНО БОЛЕН. ПРИЕЗЖАЙТЕ НЕМЕДЛЕННО. С. ХЕЙЛ. N-СКИЙ ГОСПИТАЛЬ. ВАШИНГТОН.

Как тихо было в комнате, когда все слушали, затаив дыхание, как странно померк день и как внезапно показался изменившимся весь мир, когда девочки собрались вокруг матери с таким чувством, словно им предстояло утратить все счастье и опору их жизни. Вскоре миссис Марч пришла в себя, перечитала телеграмму и, протянув руки к дочерям, сказала тоном, который они запомнили на всю жизнь:

– Я поеду сразу, но, может быть, уже слишком поздно. О, дети, дети, помогите мне пережить это!

В течение нескольких минут в комнате слышались лишь всхлипывания, несвязные слова утешения, нежные обещания помощи и исполненный надежды шепот, тут же замиравший в слезах. Бедная Ханна оправилась первой и с неосознанной мудростью подала добрый пример остальным, ибо для нее работа была лучшим лекарством от всех скорбей.

– Да хранит Господь дорогого хозяина! Не буду я терять время на слезы, а сейчас же соберу ваши вещи, мэм, – сказала она с жаром, вытерла лицо передником, с чувством пожала хозяйке руку своей крепкой рукой и ушла работать за троих.

– Она права, нет времени плакать. Успокойтесь, дорогие, и дайте мне подумать.

Они попытались успокоиться, бедняжки, пока их мать села, бледная, но спокойная, и отвлеклась от своего горя, чтобы подумать, что делать с ними.

– Где Лори? – спросила она, когда собралась с мыслями и приняла решение о том, что необходимо сделать в первую очередь.

– Здесь, мэм. О, позвольте мне сделать что-нибудь! – воскликнул мальчик, торопливо выходя из соседней комнаты, куда он раньше удалился, чувствуя, что первый приступ семейного горя слишком священен, чтобы его видели даже дружеские глаза.

– Отправь телеграмму, что я выезжаю немедленно. Следующий поезд уходит рано утром; этим поездом я и поеду.

– Что-нибудь еще? Лошади наготове; я могу поехать куда угодно, сделать что угодно, – сказал он с таким видом, словно был готов скакать на край света.

– Отвези записку тете Марч. Джо, дай мне перо и бумагу.

Оторвав чистый кусочек от одной из только что переписанных страниц, Джо придвинула матери стол. Она хорошо понимала, что деньги для долгого, печального путешествия придется занять, и чувствовала, что могла бы сделать что угодно, лишь бы добавить хоть немного к этой сумме ради отца.

– Теперь поезжай, дорогой, только не убейся, не скачи на отчаянной скорости, в этом нет нужды.

Предупреждение миссис Марч было, очевидно, пропущено мимо ушей, так как пять минут спустя Лори промчался мимо окна на своей быстроногой лошади, скача так, словно спасал свою жизнь.

– Джо, сбегай ко мне на работу и скажи миссис Кинг, что завтра я не приду. По дороге купи то, что я перечислила в этой записке. Пусть запишут на мой счет. Все эти вещи понадобятся мне, я должна серьезно подготовиться к тому, чтобы ухаживать за папой. В госпиталях не всегда все есть. Бесс, сбегай и попроси у мистера Лоренса пару бутылок старого вина: я не так горда, чтобы не попросить ради папы; он получит все самое лучшее. Эми, попроси Ханну принести черный сундук. Мег, пойдем, ты поможешь мне отыскать мои вещи, а то у меня туман в голове.

Необходимость одновременно писать, думать и распоряжаться могла, конечно же, привести в смятение бедную женщину, и Мег уговорила ее посидеть спокойно в своей комнате и позволить им самим взяться за работу. Все разлетелись как листья, подхваченные порывом ветра, и тихого, счастливого дома не стало так неожиданно, как будто слова телеграммы были заклинанием злого волшебника.

Мистер Лоренс пришел вместе с Бесс торопливым шагом и принес с собой все то, что, по мнению доброго старика, могло пригодиться больному, а также самые дружеские обещания взять под свою защиту девочек на время отсутствия матери, чем очень ее утешил. Не было ничего, чего бы он не предлагал, – от собственного халата и до самого себя в качестве сопровождающего. Но последнее было невозможно; миссис Марч не желала и слышать о том, чтобы старик предпринял долгое путешествие, однако в глазах ее промелькнуло выражение сожаления, ибо тревога – плохой спутник для путешественника. Мистер Лоренс заметил этот взгляд, сдвинул тяжелые брови, в задумчивости потер руки и неожиданно ушел, сказав, что скоро вернется. Никто еще не успел вспомнить о нем снова, когда Мег, пробегавшая через переднюю с парой галош в одной руке и чашкой чая в другой, неожиданно столкнулась с мистером Бруком.

– Я очень расстроен случившимся, мисс Марч, – сказал он ласковым, спокойным тоном, который прозвучал очень приятно для ее смятенного духа. – Я пришел, чтобы предложить себя вашей матери в качестве сопровождающего. Мистер Лоренс отправляет меня с поручением в Вашингтон, и я буду рад, если окажусь ей там полезен.

Галоши упали и чай чуть не последовал за ними, когда Мег протянула руку с таким выражением благодарности на лице, что мистер Брук счел бы себя вполне вознагражденным и за гораздо большие жертвы, чем такая мелочь, как время, которое он собирался затратить, и услуги, которые собирался оказать.

– Как все вы добры! Мама согласится, я уверена, и для нас будет таким облегчением знать, что там есть кому о ней позаботиться. Большое, большое спасибо!

Мег говорила горячо, думая лишь о матери, пока что-то в выражении устремленных на нее карих глаз не заставило ее вспомнить об остывающем чае и предложить мистеру Бруку пройти в гостиную и подождать там, пока она позовет мать.

Все было уже обсуждено к тому времени, когда Лори вернулся от тети Марч с запиской, в которую была вложена просимая сумма; в нескольких строчках тетя Марч повторяла все то, что часто говорила и прежде, – она всегда твердила им, как это нелепо, чтобы Марч шел в армию, она всегда предсказывала, что добра от этого не жди, она надеется, что в следующий раз они прислушаются к ее совету. Миссис Марч сунула записку в огонь, деньги – в кошелек и продолжила приготовления к отъезду, плотно сжав губы с таким выражением, что Джо догадалась бы о его значении, если бы была рядом.

Короткий вечер подходил к концу; все поручения были выполнены, Мег и мать занимались необходимым шитьем, Бесс и Эми накрывали стол к чаю, а Ханна гладила, по ее выражению, «очертя голову», но Джо все не возвращалась. Они начали тревожиться, а Лори отправился искать ее, так как никто не знал, что могло взбрести ей в голову. Он, однако, разминулся с ней, и она вошла в гостиную с очень странным выражением, представлявшим собой смесь веселья и тревоги, удовлетворения и сожаления, которое озадачило семью не меньше, чем пачка денег, которую она положила перед матерью, сказав несколько сдавленным голосом:

– Это мой вклад в то, чтобы обеспечить папе удобства и привезти его домой!

– Дорогая, где ты это взяла? Двадцать пять долларов! Джо, я надеюсь, ты не совершила ничего безрассудного?

– Нет, это мое по праву. Я не побиралась, не брала в долг, не воровала. Я получила их честным путем, и, думаю, вы не осудите меня, так как я всего лишь продала то, что мне принадлежало.

С этими словами Джо сняла шляпу. Раздался всеобщий крик: ее роскошные волосы были коротко острижены.

– Твои волосы! Твои прекрасные волосы!

– О, Джо, как ты могла? Вся твоя краса!

– Дорогая моя девочка, в этом не было никакой нужды.

– Она больше не похожа на мою Джо, но я еще крепче люблю ее за то, что она сделала!

– На судьбе нации это не отразится, так что не хнычь, Бесс. Это поможет мне излечиться от тщеславия, а то я начинала слишком гордиться моей шевелюрой. И мозгам пойдет на пользу, что эти космы убрали; моей голове теперь так восхитительно легко и прохладно, а парикмахер сказал, что скоро у меня будет отличный вид, как у кудрявого мальчика, и прическу легко будет держать в порядке. Я довольна, так что, пожалуйста, возьми деньги и давайте ужинать.

– Расскажи мне все, Джо. Я не совсем довольна, но не могу винить тебя; я знаю, как охотно ты преодолела свое «тщеславие», как ты это называешь, ради своей любви. Но, дорогая, это не было необходимо, и, боюсь, ты пожалеешь об этом уже на днях, – сказала миссис Марч.

– Нет, не пожалею! – отвечала Джо твердо, испытывая большое облегчение от того, что ее выходка не вызвала однозначного осуждения.

– Что тебя на это толкнуло? – спросила Эми, которой скорее пришло бы на ум расстаться с головой, чем с ее красивыми кудрями.

– Я горела желанием сделать что-нибудь для папы, – ответила Джо, когда все уселись за стол, ибо здоровая молодежь может есть с аппетитом даже в разгар тревог и волнений. – Мне было неприятно, что маме приходится столько брать в долг, и я знала, что тетя Марч будет ворчать; попроси у нее хоть ломаный грош, она и то ворчать будет. Мег отдала все свое трехмесячное жалованье в уплату за дом, а я на свое купила одежду для себя самой и поэтому сама себе была противна. Я была готова собственный нос продать, лишь бы достать денег.

– Ни к чему было чувствовать такое отвращение к себе, дитя мое; у тебя не было зимней одежды, и ты купила самое необходимое на свои собственные, трудом добытые деньги, – сказала миссис Марч, и взгляд ее согрел душу Джо.

– Сначала я даже не думала о том, что можно продать волосы, но, шагая по улице, не переставала размышлять, что бы такое я могла сделать, и чувство у меня было такое, что хотелось заскочить в какой-нибудь богатый магазин и всего там нахватать. А потом в окне парикмахерской я увидела выставленные косы с обозначенной ценой, и одна, черная, далеко не такая толстая, как моя, стоила сорок долларов. И мне вдруг пришло в голову, что у меня есть способ получить деньги. Я, не задумываясь, вошла и спросила, покупают ли они волосы и сколько дадут за мои.

– Не понимаю, как ты на это решилась, – сказала Бесс с благоговейным страхом.

– Меня встретил маленький человечек, у которого был такой вид, словно он только и занят тем, что помадит свои волосы. Он сначала уставился на меня так, будто не привык к тому, чтобы девушки заскакивали в его заведение и предлагали купить их волосы. Он сказал, что мои ему не нужны, что такой цвет не в моде, а прежде всего, он никогда не платит много за волосы: работы много надо вложить, и от этого они становятся дороги, и так далее. Уже становилось поздно, и я побоялась, что если не продать волосы сразу, то я вообще не смогу сделать это, а вы знаете, что если уж я взялась за дело, то терпеть не могу бросать. И я принялась уговаривать его взять мои волосы и сказала, почему так спешу. Наверное, это было глупо, но все же помогло – он передумал, потому что я разволновалась и рассказала всю историю, по своему обыкновению, без начала и конца, и его жена услышала и сказала с такой добротой: «Возьми ее волосы, Томас, помоги девушке. Я сделала бы то же самое ради нашего Джимми, если б у меня была хоть прядь волос, на которую нашелся бы покупатель».

– Кто такой Джимми? – спросила Эми, которая любила выяснять все сразу.

– Она сказала, что это ее сын и он в армии. Как такие вещи сближают незнакомых людей, не правда ли? И все время, пока мужчина стриг, она говорила и очень мило меня отвлекала.

– Разве у тебя не было ужасного чувства, когда упала первая прядь? – спросила Мег с содроганием.

– Я взглянула в последний раз на мои волосы, когда мужчина достал свой инструмент, и это было все. Я никогда не хнычу из-за таких пустяков. Хотя, признаюсь, у меня возникло странное чувство, когда я увидела милые, такие знакомые волосы, лежащие на столе, а на голове ощущала лишь короткие неровные концы. Это было почти как если бы я лишилась руки или ноги. Женщина перехватила мой взгляд и отделила длинный локон для меня, на память. Я дам его тебе, мама, просто чтобы он напоминал о прежнем великолепии, потому что с короткими волосами очень удобно и вряд ли я когда-нибудь снова отращу такую гриву.

Миссис Марч свернула волнистую каштановую прядь и положила в свой стол, где уже лежала другая, короткая и седая. Она сказала лишь: «Спасибо, дорогая», но что-то в ее лице заставило девочек переменить тему и заговорить как можно радостнее о доброте мистера Брука, о том, что завтра будет хорошая погода, и о том, как будет хорошо, когда папа вернется домой и они будут за ним ухаживать.

Никто не хотел идти в постель, пока в десять часов миссис Марч не сказала, отложив в сторону последнюю дошитую вещь: «Пора, девочки». Бесс подошла к фортепьяно и заиграла любимый папин псалом; все начали бодро, но потом одна за другой, не выдержав, расплакались, и под конец пела одна лишь Бесс, пела от всей души, ибо для нее музыка всегда была самым сладостным утешением.

– Идите спать и не болтайте. Завтра мы должны встать рано, и нужно постараться выспаться. Доброй ночи, любимые мои, – сказала миссис Марч, когда псалом отзвучал, так как никому не хотелось больше петь.

Они безмолвно поцеловали ее и пошли спать, так тихо, словно дорогой больной уже лежал в соседней комнате. Бесс и Эми скоро уснули, несмотря на глубокую тревогу, но Мег лежала без сна, и мысли у нее были такие серьезные, каких еще не было за всю ее короткую жизнь. Джо лежала неподвижно, и Мег думала, что сестра спит, пока приглушенное рыдание не заставило ее воскликнуть, одновременно дотронувшись до мокрой щеки:

– Джо, дорогая, что с тобой? Ты плачешь о папе?

– Нет, сейчас не о нем.

– О чем же?

– О моих… волосах! – вырвалось у Джо, тщетно пытавшейся задушить свое горе в подушке.

Это совсем не показалось забавным Мег, которая принялась целовать и ласкать сокрушенную героиню самым нежным образом.

– Я не жалею, – возразила Джо сдавленно. – И сделала бы то же самое завтра еще раз, если бы могла. Это только то, что есть во мне тщеславного, себялюбивого, расплакалось так глупо. Не говори никому; все уже прошло. Я думала, ты спишь, так что я просто хотела немного постонать в одиночестве над моей единственной и утраченной красой. Почему ты не спишь?

– Мне не уснуть, я так тревожусь, – сказала Мег.

– Подумай о чем-нибудь приятном – и быстро задремлешь.

– Я пыталась, но от этого сон совсем пропал.

– О чем ты думала?

– О красивых лицах… особенно о глазах, – ответила Мег, улыбаясь в темноте.

– Какие тебе больше всего нравятся?

– Карие… то есть иногда… голубые – прелестны. – Джо засмеялась; Мег сердито велела ей не болтать, потом любезно пообещала завить ей волосы и уснула, чтобы увидеть во сне свой воздушный замок.

Часы пробили полночь, и в комнатах было очень тихо, когда фигура в белом заскользила от постели к постели, где разглаживая покрывало, где поправляя подушку и замирая, чтобы остановить долгий, нежный взгляд на лице каждой спящей, поцеловать ее с безмолвным благословением и обратить к небу горячие молитвы, какие исходят лишь от матерей. Когда она подняла занавеску, за которой была мрачная ночь, из-за туч неожиданно прорвалась и озарила ее ярким светом луна, словно сияющее доброе лицо, которое, казалось, шептало в тишине: «Утешься, дорогая душа! Всегда есть свет за облаками».

Глава 16

Письма

Рассвет был холодным и серым. Сестры зажгли лампу и прочли главу из своих маленьких книжек так серьезно, как никогда прежде; ибо теперь, когда надвинулась тень настоящей беды, эти книжки были полны поддержки и утешения. Пока девочки одевались, они договорились, что скажут «до свидания» радостно и с надеждой и отправят маму в это тревожное путешествие, не огорчив ее ни слезами, ни жалобами. Все казалось очень странным, когда они спустились вниз, – таким тусклым и неподвижным за окном и таким полным света и суеты в доме. Было непривычно завтракать в столь ранний час, и даже знакомое лицо Ханны казалось неестественным, когда она носилась по кухне, не сняв ночного чепца. В передней стоял уже упакованный дорожный сундук, на диване лежали плащ и шляпка матери, а сама она сидела за столом, пытаясь поесть, но выглядела такой бледной и утомленной бессонницей и тревогой, что девочкам было нелегко держаться в соответствии с принятым решением. Глаза Мег наполнялись слезами помимо ее воли, Джо не раз пришлось прятать лицо за чайником, а у младших девочек было серьезное, озабоченное выражение, словно печаль была для них непривычным переживанием. Говорили мало, но перед самым отъездом, когда уже ожидали экипаж, миссис Марч сказала девочкам, которые хлопотали вокруг нее – одна свертывала ее шаль, другая разглаживала завязки ее шляпы, третья надевала ей боты, а четвертая застегивала ее дорожную сумку:

– Дети, я оставляю вас на попечение Ханны и под защитой мистера Лоренса. Ханна – сама преданность, а наш добрый сосед будет оберегать вас как родных детей. Я не боюсь за вас, но очень хочу, чтобы вы правильно восприняли это несчастье. Не сокрушайтесь и не растравляйте свое горе, пока меня не будет с вами, но и не думайте, что сможете утешиться, если будете праздны и постараетесь о нем забыть. Надейтесь и трудитесь и, что бы ни случилось, помните, что вы никогда не останетесь без Отца.

– Хорошо, мама.

– Мег, дорогая, будь осмотрительна, следи за сестрами, во всем советуйся с Ханной, а в случае каких-либо затруднений обращайся к мистеру Лоренсу. Будь терпеливой, Джо, не унывай и не совершай опрометчивых поступков; пиши мне чаще и будь, моя решительная девочка, как всегда, готова помочь и ободрить нас всех. Бесс, утешайся музыкой и добросовестно исполняй свои маленькие обязанности по хозяйству, а ты, Эми, помогай сестрам всем, чем можешь, будь послушной и поддерживай в доме мир и покой.

– Непременно, мама! Непременно!

Стук колес приближающегося экипажа заставил всех вздрогнуть и прислушаться. Это была тяжелая минута, но девочки выдержали: ни одна не заплакала, ни одна не убежала, ни у одной не вырвалось жалобы, хотя у каждой было тяжело на сердце, когда они просили мать передать слова любви отцу и, произнося их, помнили, что, быть может, уже слишком поздно посылать их. Они спокойно поцеловали мать, нежно прижавшись к ней, и постарались как можно веселее махать ей вслед платками.

Лори и его дедушка пришли попрощаться с ней, и мистер Брук казался таким сильным, умным и добрым, что девочки тут же окрестили его «мистер Великодушный».

– До свидания, дорогие мои! Благослови и сохрани нас всех Господь! – шептала миссис Марч, целуя одно любимое личико за другим, и затем поспешила в экипаж.

Когда он уже катил прочь, из-за туч вышло солнце, и, обернувшись, мать увидела то, что показалось ей добрым предзнаменованием, – маленькую группу у ворот, озаренную яркими лучами. Они тоже заметили это и улыбались и махали руками, и последнее, что увидела она, прежде чем экипаж свернул за угол, были четыре оживленных лица, а за ними, словно личная охрана, старый мистер Лоренс, верная Ханна и преданный Лори.

– Как все добры к нам! – сказала она, оборачиваясь, чтобы найти новое подтверждение этому в выражении почтительного сочувствия на лице мистера Брука.

– По отношению к вам это нетрудно, – отвечал молодой человек с таким заразительным смехом, что миссис Марч не могла не улыбнуться; и долгое путешествие началось с добрых предзнаменований – солнца, улыбок и веселых слов.

– У меня такое чувство, словно произошло землетрясение, – сказала Джо, когда соседи ушли домой завтракать, оставив их успокоиться и подкрепиться в одиночестве.

– Кажется, будто половина дома исчезла, – добавила Мег уныло.

Бесс приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но смогла лишь указать на кучу аккуратно заштопанных чулок, лежавших на рабочем столике матери, – свидетельство того, что даже в самые последние часы перед отъездом она думала о них и трудилась для них. Конечно, это была мелочь, но она поразила каждую из них в самое сердце; и, несмотря на намерение держаться мужественно, все они не выдержали и горько расплакались.

Мудрая Ханна выждала, пока слезы облегчили им душу, а затем и сама пришла на помощь, вооруженная кофейником.

– Ну вот, дорогие мои, помните, что ваша мамаша сказала, и не тревожьтесь. Давайте-ка выпьем по чашечке кофе, и возьмемся за дело, и будем поддерживать доброе имя семьи.

Кофе был редким угощением в их доме, и Ханна проявила немалую чуткость, сварив его в это утро. Никто не мог противиться ни ее убедительным кивкам, ни ароматному приглашению, исходившему из носика кофейника. Они подошли к столу, сменили носовые платки на салфетки, и через десять минут все опять было в порядке.

– «Надеяться и трудиться» – вот наш девиз, и давайте посмотрим, кто будет помнить о нем лучше всех. Я иду к тете Марч, как обычно. Ох и будет же она сегодня читать нотации! – сказала Джо, делая маленькие глотки и вновь обретая присутствие духа.

– Я пойду к моим Кингам, хотя гораздо охотнее осталась бы дома и занялась хозяйством, – сказала Мег, с сожалением думая о том, какие у нее, должно быть, красные глаза.

– Это ни к чему. Мы с Бесс отлично справимся с домашней работой, – вставила Эми с важным видом.

– Ханна скажет нам, что нужно сделать, и, когда вы придете домой, все уже будет готово, – добавила Бесс, без промедления вынимая мочалку и тазик для мытья посуды.

– Я думаю, что волнения – это очень интересно, – заметила Эми, задумчиво поедая сахар.

Девочки не сумели удержаться от смеха, и он принес им облегчение, хотя Мег все же покачала головой, глядя на юную особу, которая могла найти утешение в сахарнице.

Привычный вид полукруглых пирожков снова настроил Джо на серьезный лад, и когда они вдвоем с Мег вышли из дома, обе с грустью оглянулись на окно, за которым так привыкли видеть лицо матери. Его там не было, но Бесс не забыла об этой маленькой домашней традиции и стояла у окна, с улыбкой кивая им, словно розовощекий китайский мандарин.

– Как это похоже на мою Бесс! – сказала с благодарностью на лице Джо, взмахнув шляпой. – До свидания, Мег, надеюсь, Кинги не будут тебе сегодня досаждать. Не тревожься о папе, дорогая, – добавила она, расставаясь с сестрой.

– А я надеюсь, что тетя Марч не будет брюзжать. Твоя новая прическа тебе к лицу; вид совсем как у мальчика, и очень привлекательно, – ответила Мег, глядя на кудрявую голову, которая казалась до смешного маленькой на плечах высокой сестры, и стараясь не улыбаться.

– Это мое единственное утешение. – И, притронувшись к шляпе à la Лори, Джо зашагала дальше, чувствуя себя как стриженая овечка в ветреный день.

Пришедшие известия об отце очень утешили девочек, ибо, хотя он и был опасно болен, само присутствие лучшей и нежнейшей из сиделок принесло ему ощутимую пользу. Мистер Брук присылал свои донесения ежедневно, и в качестве главы семьи Мег настояла на том, чтобы самой читать вслух сообщения, которые, по мере того как проходила неделя, становились все более и более оптимистичными. Сначала все горели желанием написать, и та или иная из сестер, преисполненная сознанием собственной важности из-за переписки с Вашингтоном, аккуратно всовывала пухлый конверт в почтовый ящик. Один из таких конвертов содержал типичные письма всей компании, и потому вообразим, что мы обокрали почту, и прочтем их.

Дражайшая мама!

Невозможно описать, как осчастливило нас твое последнее письмо; новости такие радостные, что мы и смеялись и плакали над ними. Как добр мистер Брук и как это удачно сложилось, что дела мистера Лоренса так долго удерживают его возле тебя, ведь он так полезен и тебе и нам. Все девочки – чистое золото. Джо помогает мне шить и настаивает на том, чтобы одной делать всю тяжелую работу. Я, вероятно, боялась бы, что она переутомится, если бы не была уверена, что этот «приступ добродетельности» долго не продлится. Бесс исполняет свои обязанности пунктуально и никогда не забывает того, что ей говорят. Она печалится об отце и выглядит задумчивой, оживляясь только за своим пианино. Эми прекрасно меня слушается, и я уделяю ей много внимания. Она сама расчесывает волосы, и я учу ее обметывать петли и штопать чулки. Она очень старается, и я думаю, что ты будешь довольна ее успехами, когда вернешься. Мистер Лоренс заботится о нас как старая наседка, по выражению Джо. Лори тоже очень добр и приветлив. Он и Джо стараются не давать нам унывать, но иногда мы очень грустим и чувствуем себя сиротами от того, что ты так далеко. Ханна – просто святая; она совсем не ворчит и всегда называет меня «мисс Маргарет», как, разумеется, и должно быть, и относится ко мне с уважением. Мы все здоровы и заняты делом, но очень хотим, днем и ночью, чтобы ты вернулась. Передай мой сердечный привет папе.

Вечно твоя

Мег.

Эта записка, написанная красивым почерком на надушенной бумаге, представляла собой полную противоположность следующей, небрежно и наспех нацарапанной на большом листе тонкой заграничной бумаги, украшенном кляксами и всевозможными росчерками и завитушками:

Драгоценная моя мама!

Троекратное ура в честь дорогого папы! Брук – славный малый, сразу телеграфировал и дал нам знать, как только папе стало лучше. А когда пришло письмо, я бросилась на чердак и попыталась возблагодарить Господа за его доброту к нам, но только плакала и повторяла: «Как я рада! Как я рада!» Может быть, это сойдет за настоящую молитву. Ведь у меня в сердце было так много чувства. У нас часто бывает весело; и теперь я могу радоваться, потому что все такие отчаянно хорошие, – живешь, как в голубином гнездышке. Вот бы ты посмеялась, если бы видела, как Мег сидит во главе стола и пытается изображать из себя мать семейства! Она становится все красивее с каждым днем, и я иногда в нее прямо-таки влюблена. Бесс и Эми – сущие ангелы, а я – ну, я – Джо и никогда никем иным не буду. О, я должна сказать тебе, что чуть не поссорилась с Лори. Я откровенно высказалась по поводу какой-то ерунды, а он обиделся. Я была совершенно права, но говорила не так, как следовало бы, и он ушел домой, сказав, что не придет больше, если я не попрошу прощения. А я заявила, что не попрошу, и разозлилась. Это тянулось целый день, мне было так тяжело и так хотелось, чтобы ты была рядом. Мы с Лори оба такие гордые, и трудно попросить прощения, но я думала, что в конце концов он это сделает, потому что я и в самом деле была права. Но он не приходил, и уже вечером я вспомнила, что ты сказала мне накануне того дня, когда Эми провалилась в реку. Я почитала мою книжку, почувствовала себя лучше и решила не держать долго обиды. Я побежала к Лори, чтобы сказать ему, что жалею о случившемся. Мы встретились у калитки, он шел ко мне с таким же намерением. Мы оба засмеялись, попросили друг у друга прощения, и нам опять стало хорошо и спокойно.

Вчера, помогая Ханне стирать, я сочинила стих, и, так как папа любит мои безделки, я вкладываю эту мою «песнь», чтобы развлечь его. Обними его с огромнейшей любовью и поцелуй двенадцать раз за твою

безалаберную Джо.

ПЕСНЬ ИЗ МЫЛЬНОЙ ПЕНЫ

Корыта королева я

И весело пою!

Я стирку – славное из дел —

Люблю, как песнь мою.

Работу солнцу и ветрам

Я часто задаю.

Вот если б так же мы могли

Смыть с наших душ всю лень,

А с лиц унылых удалить

Любой печали тень,

Тогда настал бы на земле

Великой стирки день.

Коль труд полезный – наша цель,

В душе цветет покой.

Чей занят ум, тот незнаком

Ни с грустью, ни с тоской.

И нужно с сором выметать

Тревожных мыслей рой.

Пусть в Сердце много чувств живет,

Дум Голова полна,

Но с радостью скажу Руке:

Трудиться ты должна.

Я знаю, что работа мне

Полезна и нужна.

Дорогая мама!

Мне хватит места в этом письме только для того, чтобы послать привет и несколько засушенных маргариток от того корешка, который я взяла в саду и посадила дома для папы. Я читаю мою книжку каждое утро, стараюсь быть очень хорошей весь день, а на ночь пою папины любимые песни. Только «Райскую страну» я теперь петь не могу, я от нее плачу. Все очень добры, и мы счастливы, насколько это возможно без тебя. Эми хочет, чтобы я оставила ей остальную часть страницы, поэтому кончаю. Я не забыла закрыть шкафы и сундуки и завожу часы и проветриваю комнаты каждый день.

Поцелуй дорогого папу в ту щеку, которую он зовет моей. О, приезжайте скорее к вашей любящей

маленькой Бесс.

Ma chere mamma[61]!

Мы все здоровы я делаю все уроки и конфликтно веду себя с девочками – Мег говорит, что я имею в виду корректно так что я привожу оба слова чтобы ты могла выбрать которое из них точнее. Я нахожу большое утешение в Мег она позволяет мне есть варенье каждый вечер за чаем Джо говорит что это мне очень полезно потому что от этого у меня улучшается характер. Лори не такой галантный как должен бы быть теперь когда я почти взрослая, он зовет меня «цыпка» и очень задевает мои чувства тем что говорит со мной по-французски очень быстро когда я скажу mersi[62] или bon jour[63] как это всегда делает Хэтти Кинг. Рукава моего голубого платья совсем протерлись и Мег пришила новые но спереди выглядит плохо и они голубее чем само платье. Мне тяжело но я не раздражаюсь мужественно переношу мои страдания но я хочу чтобы Ханна клала побольше крахмала когда стирает мои передники и варила гречневую кашу каждый день. Неужели она не может? Красивый у меня вышел вопросительный знак? Мег говорит что у меня ужасная пунктуация и правописание и я так уизвлена но ах у меня так много дел мне некогда думать. Adieu[64], шлю огромный привет papa[65].

Ваша преданная дочь

Эми Кертис Марч.

Дорогая миссис Марч!

Черкну вам только пару строк, чтобы сказать, что дела у нас идут первый сорт. Девочки – умницы и крутятся по хозяйству как заводные. Из мисс Мег выйдет хорошая хозяйка, у ней к етому дар, схватывает все на диво быстро. Джо любому очко вперед даст, так все проворно делает, да вот только никогда не остановится, чтоб подумать сперва, и никогда не знаешь, где у ней что выйдет. В понедельник она целое корыто настирала, только крахмал положила прежде, чем от мыла отполоскать, и розовое платье ситцевое подсинила, так я думала, помру от смеха. Лучше Бесс в мире не сыскать, и отличная из нее мне помощница, такая она предусмотрительная и надежная. Она всему старается научиться, ходит на рынок, даром что мала; счета ведет с моей помощью прямо чудо; я даю девочкам кофе только раз в неделю, как вы и велели, и держу их на простой здоровой пище. Эми не дуется, так как носит свои лучшие платья и ест сладкое. Мистер Лори на шалости горазд как всегда, и часто в доме все вверх дном; но он подбадривает девочек, и потому я даю ему полную волю. Старый мистер Лоренс каждый день шлет нам кучу всего; пожалуй, надоедает даже, но я знаю, что он добра нам желает, да и не мое это дело чтой-то ему говорить. Хлеб мой поднялся, так что пока кончаю. Мое почтение мистеру Марчу. Надеюсь, это в последний раз у него воспаление легких.

С уважением,

Ханна Мюллет.

Главной сиделке палаты № 2.

Все спокойно на Раппаханоке[66], войска в отличном состоянии, интендантская служба действует превосходно, Домашний Караул под командованием полковника Тедди всегда на посту, главнокомандующий генерал Лоренс ежедневно проводит смотр войск, квартирмейстер Мюллет поддерживает порядок в лагере, а майор Лев выходит в пикет по ночам. По получении добрых вестей из Вашингтона был произведен салют из двадцати четырех орудий и парад в полной форме. Главнокомандующий шлет наилучшие пожелания, в чем к нему от всей души присоединяется

полковник Тедди.

Дорогая миссис Марч!

Девочки все здоровы, Бесс и мой мальчик ежедневно докладывают мне, как идут дела. Ханна – образцовая служанка и сторожит прекрасную Мег как грозный дракон. Рад, что погода стоит хорошая; молю Бога, чтобы Брук был полезен, и обращайтесь ко мне за помощью, если издержки окажутся больше, чем вы предполагали. Пусть ваш муж ни в чем не нуждается. Слава Богу, что он поправляется.

Ваш верный друг и покорный слуга

Джеймс Лоренс.

Глава 17

«Маленькая добросовестность»

В первую неделю того количества добродетели, что можно было найти в старом доме Марчей, с избытком хватило бы на всю округу. Это было поистине удивительным, ибо каждая, казалось, пребывала в неземном умонастроении и самопожертвование было в моде. Но когда первая тревога за отца улеглась, девочки незаметно для себя несколько ослабили свои похвальные усилия и начали возвращаться к прежним привычкам. Хотя они не забыли свой девиз, но «надеяться и трудиться» стали с меньшим жаром, а после огромного напряжения возникло чувство, что отдых – вполне заслуженная награда, и они предоставляли его себе в изрядном количестве.

Джо сильно простудилась из-за того, что плохо покрывала стриженую голову, и получила распоряжение оставаться дома, пока не поправится, так как тетя Марч не любила, чтобы ей читали вслух насморочным голосом. Джо обрадовалась и после энергичных поисков всего необходимого по всему дому, от чердака до подвала, успокоилась на диване, чтобы лечить свою простуду мышьяком[67] и книжками. Эми нашла, что домашние обязанности и искусство плохо совместимы, и вернулась к своим «куличикам». Мег продолжала ежедневно ходить к своим питомцам, а дома шила или думала, что шьет, но больше времени проводила за длинными письмами к матери и вновь и вновь перечитывала сообщения из Вашингтона. Одна лишь Бесс продолжала трудиться по-прежнему, лишь изредка предаваясь праздности или унынию. Каждый день она добросовестно исполняла свои маленькие обязанности, а также и многие из обязанностей сестер, ибо те были забывчивы, и хозяйство напоминало часы, маятник которых раскачивается по инерции. Когда ей становилось тяжело на сердце из-за тоски по матери и страха за отца, она убегала в гардеробную и прятала лицо в складках милого старого платья матери, чтобы немножко постонать и помолиться в одиночестве. Никто не знал, что́ возвращало ей бодрость после приступа печали, но все чувствовали, как добра и всем полезна Бесс, и стало обычным обращаться к ней за утешением или советом.

Они не сознавали, что выпавшее на их долю испытание является проверкой характера, и стоило первому возбуждению пройти, как у них возникло чувство, что они показали себя с хорошей стороны и заслуживают похвал. Так оно, конечно, и было, но ошибка заключалась в том, что они перестали показывать себя с хорошей стороны, но узнали они об этой ошибке, только испытав немало тревог и горьких сожалений.

– Мег, может быть, ты сходишь к Хаммелям; ты же знаешь, мама велела нам не забывать о них, – сказала Бесс десять дней спустя после отъезда миссис Марч.

– Я слишком устала сегодня, – ответила Мег, с удовольствием покачиваясь в кресле с шитьем в руках.

– А ты, Джо, не могла бы сходить? – спросила Бесс.

– Слишком ненастная погода, а у меня ведь насморк.

– Я думала, он почти прошел.

– Он прошел настолько, чтобы я могла побегать в саду с Лори, но не настолько, чтобы пойти к Хаммелям, – сказала Джо со смехом, но несколько стыдясь своей непоследовательности.

– Почему ты не пойдешь сама? – спросила Мег.

– Я хожу к ним каждый день, но младенец болен, и я не знаю, что делать. Миссис Хаммель уходит на работу, а его нянчит Лотхен, но ему все хуже и хуже, и я думаю, что вам или Ханне следовало бы зайти к ним.

Бесс говорила очень горячо, и Мег пообещала, что сходит завтра.

– Попроси у Ханны что-нибудь вкусненькое и отнеси им, Бесс; тебе полезно прогуляться, – сказала Джо, добавив извиняющимся тоном: – Я пошла бы, но хочу дописать рассказ.

– У меня болит голова, и я устала. Я надеялась, что, может быть, кто-нибудь из вас сходит, – сказала Бесс.

– Эми сейчас вернется; она сбегает вместо нас, – предположила Мег.

– Хорошо, я немного отдохну и подожду ее.

Бесс прилегла на диван, остальные вернулись к своим занятиям, и Хаммели были забыты. Прошел час; Эми не появилась, Мег ушла к себе, чтобы примерить новое платье, Джо с головой погрузилась в свой рассказ, а Ханна сладко спала в кухне перед очагом. Бесс тихонько надела капор, наполнила корзинку кое-какой едой для бедных детей и вышла на промозглый воздух с тяжелой головой и печалью в кротких глазах. Было уже поздно, когда она вернулась, и никто не заметил, как она пробралась наверх и закрылась в комнате матери. Полчаса спустя Джо отправилась поискать что-то в «мамином шкафу» и там нашла Бесс, которая сидела на деревянной аптечке с очень печальным лицом, красными глазами и бутылочкой камфары[68] в руке.

– Христофор Колумб! В чем дело? – воскликнула Джо, когда Бесс протянула руку, как бы предостерегая ее, и спросила торопливо:

– У тебя была скарлатина, да?

– Сто лет назад, тогда же, когда и у Мег. А что?

– Тогда я скажу тебе. О, Джо, ребеночек умер!

– Какой ребеночек?

– Ребеночек миссис Хаммель; он умер у меня на коленях, прежде чем она вернулась! – воскликнула Бесс с рыданием.

– Бедняжка моя, какой ужас! Я должна была пойти вместо тебя, – сказала Джо с раскаянием, хватая сестру в объятия и усаживаясь в большое кресло матери.

– Нет, не ужас, Джо, я не испугалась, только это так печально! Я сразу увидела, что ему хуже, но Лотхен сказала, что ее мать пошла за доктором, и я взяла ребеночка на руки, чтобы дать Лотти отдохнуть. Он, казалось, спал, но вдруг вскрикнул, вздрогнул, а потом остался лежать очень спокойно. Я пыталась согреть ему ножки, а Лотти дать молока, но он не шевелился, и я поняла, что он умер.

– Не плачь, дорогая! И что ты сделала?

– Я просто сидела и держала его осторожно, пока не пришла миссис Хаммель с доктором. Он сказал, что ребенок умер, и осмотрел Хейнриха и Минну, у которых болит горло. «Скарлатина, мэм. Следовало позвать меня раньше», – сказал он сердито. Миссис Хаммель ответила ему, что бедна и пыталась лечить ребенка сама, но теперь слишком поздно и она может лишь просить его помочь остальным и надеется на его милосердие. Тогда он улыбнулся и подобрел, но все это было очень печально, и я плакала с ними, пока доктор вдруг не обернулся в мою сторону и не сказал мне, чтобы я шла домой и немедленно приняла белладонну[69], а иначе у меня будет скарлатина.

– Нет, не будет! – воскликнула Джо, в испуге прижимая ее к себе. – О, Бесс, если ты заболеешь, я этого себе никогда не прощу! Что же делать?

– Не бойся, я думаю, что перенесу ее легко. Я посмотрела в маминой книжке и нашла, что скарлатина начинается с головной боли, боли в горле и такого чувства недомогания, как у меня, так что я приняла белладонну, и мне стало лучше, – сказала Бесс, прикладывая холодные руки к пылающему лбу и пытаясь казаться здоровой.

– Если бы мама была дома! – воскликнула Джо, хватая «мамину книжку» и чувствуя, что Вашингтон безмерно далеко. Она прочла страницу, взглянула на Бесс, пощупала ее лоб, заглянула в горло и затем сказала серьезно: – Ты была с ребенком каждый день более недели; так что, боюсь, ты заболеешь, Бесс. Я позову Ханну, она знает все о болезнях.

– Не позволяй Эми заходить ко мне; она не болела скарлатиной, и я очень боюсь заразить ее. А вы с Мег не заболеете снова? – спросила Бесс встревоженно.

– Думаю, что нет. Да пусть бы я и заболела, поделом бы мне было, себялюбивой свинье! Позволила тебе пойти, а сама осталась писать свою чушь! – пробормотала Джо и отправилась советоваться с Ханной.

Добрая душа мгновенно очнулась от сна и сразу взяла дело в свои руки, заверив Джо, что беспокоиться нечего, что у всех бывает скарлатина и что, если правильно лечить, никто от нее не умирает, – всему этому Джо поверила и с чувством облегчения последовала за Ханной в комнату Мег. Втроем они вернулись к больной.

– Теперь я вам скажу, как мы поступим, – заявила Ханна, осмотрев и расспросив Бесс. – Мы позовем доктора Бэнгза, просто осмотреть тебя, милочка, и убедиться, что мы не ошиблись. Эми на время отправим к тете Марч, чтобы ей ничего не грозило, а одна из вас, девочки, не пойдет на работу и останется дома с Бесс на денек-другой, чтобы ей не скучать.

– Разумеется, останусь я; я старшая, – начала Мег; было видно, что ее мучают тревога и угрызения совести.

– Нет, останусь я. Это моя вина, что она заболела; я обещала маме, что буду ходить по всяким поручениям, и не сдержала слова, – сказала Джо с решимостью в голосе.

– Кого ты хочешь, Бесс? Ведь достаточно одной, – сказала Ханна.

– Джо, пожалуйста. – И Бесс с довольным видом склонила голову к сестре на грудь, окончательно решив вопрос.

– Я пойду и скажу Эми, что она поедет к тете, – уходя, проронила Мег, немного обиженная, однако в целом, пожалуй, даже с облегчением, так как она, в отличие от Джо, не любила ухаживать за больными.

Эми открыто взбунтовалась и со страстью заявила, что лучше заболеет скарлатиной, чем пойдет к тете Марч. Мег уговаривала, просила, приказывала – все напрасно. Эми торжественно поклялась, что не пойдет, и Мег в отчаянии отступилась от нее и пошла к Ханне, чтобы спросить, что делать. Прежде чем она вернулась, в гостиную зашел Лори и обнаружил там рыдающую Эми, уткнувшуюся головой в диванные подушки. Она рассказала обо всем, ожидая утешения, но Лори только сунул руки в карманы и заходил по комнате, негромко насвистывая и сдвинув брови в глубокой задумчивости.

Потом он сел рядом с ней и сказал самым вкрадчивым тоном:

– Слушай, будь разумной маленькой женщиной и сделай, как они говорят. Ну-ну, не плачь, послушай, что я придумал. Ты пойдешь к тете Марч, а я буду приезжать и брать тебя покататься или прогуляться пешком; мы отлично проведем время. Разве это не лучше, чем хныкать тут?

– Я не хочу, чтобы меня отсылали, как будто я мешаю, – начала Эми обиженным тоном.

– Помилуй, детка, ведь это делается, чтобы ты осталась здорова. Ты же не хочешь заболеть, правда?

– Конечно, нет, но я думаю, что все равно заболею, потому что я была с Бесс все это время.

– Именно поэтому тебе надо немедленно уходить, так чтобы ты могла избежать болезни. Я думаю, что перемена воздуха и обстановки поможет тебе остаться здоровой или, если ты все же заболеешь, перенести болезнь легче. Я советую тебе отправляться как можно скорее. Скарлатина, мисс, это вам не шутки.

– Но у тети Марч ужасная скука, и она такая сердитая, – сказала Эми довольно испуганно.

– Скучно не будет, если я буду заскакивать каждый день, рассказывать, как себя чувствует Бесс, брать тебя на прогулку. Старой леди я нравлюсь, и я постараюсь быть с ней как можно милее, так что она не станет пилить нас, что бы мы ни делали.

– Ты покатаешь меня в маленькой колясочке на Шалуне?

– Клянусь честью.

– И приходить будешь каждый день?

– Вот увидишь.

– И возьмешь меня назад, как только Бесс поправится?

– В ту же минуту.

– И сводишь в театр, честно?

– В десяток театров, если удастся.

– Ну… я думаю… я пойду, – сказала Эми медленно.

– Молодец! Позови Мег и скажи, что ты уступила, – ответил Лори, одобрительно похлопав ее по спине, что рассердило Эми даже больше, чем слово «уступила».

Мег и Джо, сбежавшие вниз, увидели свершившееся чудо, и Эми, чувствуя себя всеми любимой и очень самоотверженной, обещала уйти к тете Марч, если доктор скажет, что Бесс больна.

– Как там она, бедняжка? – спросил Лори, так как Бесс была его любимицей и он тревожился о ней больше, чем желал показать.

– Лежит на маминой кровати. Ей лучше. Смерть ребенка произвела на нее тяжелое впечатление, но я надеюсь, что ее болезнь – всего лишь простуда. Ханна говорит, что тоже так думает, но выглядит обеспокоенной, и от этого мне тревожно, – ответила Мег.

– Какой это ужасный мир! – сказала Джо, в волнении взъерошивая волосы. – Не успеешь выбраться из одной беды, как сваливается другая. Похоже, не за что уцепиться теперь, когда мама уехала, и я в полной растерянности.

– Ну, не делай из себя дикобраза, тебе это не идет. Пригладь свою шевелюру, Джо, и скажи лучше, должен ли я отправить телеграмму вашей маме или сделать что-то еще? – спросил Лори, который так и не смог примириться с тем, что его друг утратил свою единственную красу.

– Это-то меня и волнует, – сказала Мег. – Мне кажется, что нам следует известить маму, если Бесс действительно больна, но Ханна говорит, что этого делать нельзя, потому что мама не может оставить папу и известие только встревожит их. Бесс скоро поправится, и Ханна точно знает, что делать, а мама говорила, что мы должны слушаться ее, так что мы, вероятно, должны подчиниться, но мне кажется, что это не совсем правильно.

– Хм, не знаю. Может быть, вы поговорите с дедушкой, после того как у вас побывает доктор.

– Обязательно поговорим. Джо, сходи и немедленно пригласи доктора Бэнгза, – распорядилась Мег. – Мы не можем ничего решать, пока он не придет.

– Оставайся на месте, Джо. Я посыльный в этом заведении, – сказал Лори, взявшись за шляпу.

– Боюсь, что ты занят, – начала Мег.

– Нет, я сделал все уроки на сегодня.

– Ты учишься и в каникулы? – спросила Джо.

– Беру пример с соседок, – прозвучал ответ Лори, когда он повернулся на каблуках и выскочил из комнаты.

– Я возлагаю большие надежды на моего мальчика, – заметила Джо, с одобрительной улыбкой глядя, как он перескакивает через изгородь.

– Он очень хорошо проявил себя… для мальчика его возраста. – Таков был довольно неблагодарный ответ Мег; эта тема ее не занимала.

Пришел доктор Бэнгз, сказал, что у Бесс все признаки скарлатины, и выразил надежду, что она перенесет ее легко, хотя заметно помрачнел, услышав о Хаммелях. Эми было приказано немедленно уходить, и, снабженная лекарствами, чтобы предотвратить угрозу здоровью, она отбыла в большом волнении в сопровождении Джо и Лори.

Тетя Марч приняла их со своим обычным гостеприимством.

– А теперь что вам нужно? – спросила она, внимательно взглянув сквозь очки, в то время как попугай, сидевший на спинке ее стула, выкрикнул:

– Убирайся! Мальчишкам тут не место!

Лори отступил к окну, а Джо изложила суть дела.

– Так я и знала. Чего же еще ждать, если вам позволяют болтаться среди бедняков? Эми может остаться и помогать мне, если она не больна, но вид у нее такой, что я не сомневаюсь – она заболеет. Не плачь, детка, терпеть не могу, когда хлюпают носом.

Эми была готова заплакать, но в это время Лори украдкой дернул попугая за хвост, отчего у изумленного попки вырвался хриплый крик и возглас: «Боже, благослови мои ботинки!» Это было так забавно, что Эми засмеялась, вместо того чтобы заплакать.

– А что пишет ваша мать? – спросила старая леди неприветливо.

– Папе гораздо лучше, – отвечала Джо, силясь сохранить серьезный вид.

– О, вот как? Ну, это ненадолго, я полагаю. Марч никогда не был вынослив, – таков оказался ободряющий ответ.

– Ха-ха! Не падай духом! Возьми понюшку, прощай, прощай! – пронзительно завизжал попугай, пританцовывая на своей жердочке, и вцепился когтями в чепец старой дамы, когда Лори ущипнул его сзади.

– Замолчи ты, дерзкая старая птица! А тебе, Джо, лучше прямо сейчас отправляться домой; неприлично болтаться в такой поздний час с этим пустоголовым мальчишкой…

– Замолчи ты, дерзкая птица! – закричал попка, соскакивая со стула и бросаясь вперед, чтобы клюнуть «пустоголового мальчишку», который трясся от смеха, вызванного этой последней репликой.

«Боюсь, что мне этого не вынести, но я попытаюсь», – подумала Эми, оставшись наедине с тетей Марч.

– Проваливай, ты, чучело! – завизжал попка, и при этом грубом заявлении Эми не смогла удержать всхлипывания.

Глава 18

Мрачные дни

Бесс действительно заболела скарлатиной, и состояние ее было хуже, чем все, кроме Ханны и доктора, подозревали. Девочки почти ничего не знали о болезнях, а мистеру Лоренсу не позволили посетить больную, так что Ханна делала все, как считала нужным, а занятый доктор Бэнгз старался как мог, но во многом полагался на Ханну, как отличную сиделку. Мег оставалась дома, чтобы не занести болезнь в дом Кингов, и занималась хозяйством. Она испытывала немалую тревогу и даже чувство вины, когда отправляла матери письма, в которых не было никаких упоминаний о болезни Бесс. Мег не считала правильным обманывать мать, но ей было приказано подчиняться Ханне, а та и слышать не хотела о том, чтобы «писать миссис Марч и волновать их из-за этого-то пустяка». Джо целиком посвятила себя Бесс, проводя с ней дни и ночи, – не слишком тяжелый труд, ибо Бесс была очень терпеливой и безропотно переносила все страдания, до тех пор пока оставалась в сознании. Но бывали периоды, когда во время приступа лихорадки она начинала бормотать хриплым, прерывающимся голосом, играть на покрывале, словно это было ее любимое маленькое пианино, и пыталась петь, но горло ее было таким опухшим, что там не оставалось места для мелодии; периоды, когда она не узнавала знакомые лица у своей постели, называла их другими именами и умоляюще звала маму. Тогда Джо пугалась, Мег просила, чтобы ей было позволено написать правду, и даже Ханна говорила, что «подумает об этом, хотя пока опасности нет». Письмо из Вашингтона прибавило волнений: у мистера Марча наступил рецидив и о возвращении домой нельзя было и думать еще долгое время.

Какими мрачными казались теперь дни, каким печальным и унылым все вокруг, как тяжело было на сердце у сестер, когда они трудились и ждали, а тень смерти витала над некогда счастливым домом! И тогда-то Маргарет, сидя в одиночестве, со слезами, часто капающими на шитье, осознала, как богата была она прежде тем, что более драгоценно, чем любая роскошь, какую можно купить за деньги, – любовью, благополучием, покоем и здоровьем, настоящими сокровищами жизни. И тогда-то Джо, живя в затененной комнате, где перед ее глазами постоянно была страдающая маленькая сестра, а в ушах звучал ее жалобный голос, научилась видеть красоту и прелесть натуры Бесс, чувствовать, как глубока нежная привязанность к ней в каждом из сердец, и признавать ценность бескорыстного стремления Бесс жить для других и поддерживать благополучие в доме с помощью тех простых добродетелей, которыми все могут обладать и которые все должны любить и ценить больше, чем талант, богатство или красоту. А Эми, в своей ссылке, горела желанием вернуться домой, чтобы трудиться ради Бесс, чувствуя, что теперь никакая работа не будет для нее тяжелой или скучной, и вспоминая с горечью и раскаянием о том, сколько раз выполняли за нее забытую работу старательные руки сестры. Лори то и дело являлся в дом, словно беспокойный дух, а мистер Лоренс запер рояль, не в силах вынести этого напоминания о юной соседке, которая так часто в сумерки услаждала его слух своей игрой. Всем не хватало Бесс. Молочник, булочник, бакалейщик и мясник осведомлялись о ее здоровье, бедная миссис Хаммель приходила, чтобы попросить прощения за свою неосмотрительность и получить ткань на саван для Минны, соседи присылали всевозможные лакомства и добрые пожелания, так что даже самые близкие ей люди были удивлены, обнаружив, как много друзей имела застенчивая Бесс.

Тем временем она лежала в постели со старой Джоанной под боком, ибо даже в бреду не забывала о своей несчастной протеже. Она очень скучала о своих кошках, но не позволяла принести их из опасений, как бы они не заболели, и неизменно была полна тревоги о Джо. Она передавала Эми полные любви послания, просила сообщить маме, что скоро ей напишет, и часто умоляла дать ей бумагу и карандаш и пыталась написать хоть слово, чтобы папа не подумал, что она забыла о нем. Но скоро даже эти непродолжительные периоды сознания кончились, и она часами металась в постели с несвязными словами на устах или проваливалась в тяжелый, не приносивший отдыха сон. Доктор Бэнгз заходил дважды в день, Ханна не ложилась спать по ночам, Мег держала в столе уже написанную телеграмму, чтобы можно было отправить ее в любую минуту, а Джо не отходила от постели Бесс.

Первое декабря оказалось по-настоящему зимним днем – дул пронизывающий ветер, валил снег, и год, казалось, готовился к своей предстоящей кончине. Зашедший в это утро доктор Бэнгз долго глядел на Бесс, затем с минуту подержал в своих руках ее горячую руку и, заботливо положив ее на покрывало, тихо сказал Ханне:

– Если миссис Марч может оставить своего мужа одного, лучше послать за ней.

Ханна кивнула без слов, губы ее нервно подергивались.

Мег упала в кресло; силы, казалось, оставили ее при звуке этих слов, а Джо, постояв с минуту, очень бледная, бросилась в гостиную, схватила телеграмму и, накинув на себя пальто, выбежала в метель. Она скоро вернулась и бесшумно снимала пальто в передней, когда вошел Лори с письмом, в котором сообщалось, что мистер Марч снова поправляется. Джо прочла его с благодарностью, но, казалось, оно не сняло тяжесть с ее сердца, а на лице ее было написано такое отчаяние, что Лори поспешил спросить:

– В чем дело? Ей хуже?

– Я отправила телеграмму маме, – сказала Джо с трагическим видом, пытаясь стянуть боты.

– Браво, Джо! Ты сделала это по собственному почину? – спросил Лори и, видя, как дрожат у нее руки, усадил ее на стул и снял непослушные боты.

– Нет, доктор велел.

– О, Джо, неужели так плохо? – воскликнул Лори с испугом.

– Да. Она не узнает нас, она даже не говорит теперь о стаях зеленых голубей, как она называла виноградные листья на обоях, она непохожа на мою Бесс, и нет никого, кто помог бы нам вынести это. Мама и папа в Вашингтоне, а Бог кажется теперь так далеко, что я не могу найти Его.

Слезы ручьями бежали по лицу бедной Джо, она протянула руку в беспокойном жесте, словно пробираясь ощупью в темноте, и Лори взял ее руку в свою и шепнул так внятно, как позволял ему комок, стоявший в горле:

– Я здесь. Обопрись на меня, Джо, дорогая!

Она не могла говорить, но «оперлась», и горячее пожатие дружеской руки утешило ее страдающее сердце; оно словно подвело ее ближе к Божественной Руке, которая одна могла поддержать ее в этом горе. Лори очень хотел сказать что-нибудь нежное и успокаивающее, но не мог найти подходящих слов и стоял молча, нежно гладя ее склоненную голову, как это делала обычно ее мать. И это было самое подходящее из всего, что он мог сделать, утоляющее боль гораздо лучше, чем самые красноречивые слова, и Джо чувствовала невысказанное сострадание и в молчании узнавала ту сладкую отраду, какую любовь приносит в горе. Вскоре она осушила слезы, принесшие ей облегчение, и подняла на него благодарный взгляд.

– Спасибо, Тедди, теперь мне легче. Я не чувствую себя такой одинокой и постараюсь вынести наихудшее, если оно произойдет.

– Не теряй надежды, это поможет тебе, Джо. Скоро вернется ваша мама, и тогда все будет в порядке.

– Я так рада, что папе лучше; теперь ей будет не так тяжело покинуть его. Боже мой! Кажется, что все несчастья свалились разом и самая большая тяжесть пришлась на мои плечи, – вздохнула Джо, расправляя мокрый носовой платок на коленях, чтобы просушить его.

– Мег не помогает тебе? – спросил Лори с негодованием.

– О, она старается, но она не может любить Бесс так, как люблю ее я, и Мег не будет так не хватать ее, как мне. Бесс – моя совесть, и я не могу смириться с такой потерей. Не могу! Не могу!

Джо снова закрыла лицо мокрым носовым платком и заплакала, особенно отчаянно именно потому, что в предыдущие дни старалась держаться бодро и ни разу не пролила ни слезинки. Лори закрыл глаза рукой, но не мог заговорить, пока не проглотил комок в горле и не успокоил дрожь губ. Может быть, это было не по-мужски, но он ничего не мог поделать с собой, и я этому рада. Наконец, когда рыдания Джо стали тише, он сказал с надеждой:

– Я не верю, что она умрет; она такая хорошая, и мы все так горячо ее любим; я не верю, что Бог заберет ее от нас так скоро.

– Хорошие и любимые люди всегда умирают, – простонала Джо, но плакать перестала; слова друга подбодрили ее, несмотря на собственные страхи и сомнения.

– Бедняжка, ты совсем измотана. Отчаиваться – это так на тебя непохоже. Перестань. Я подбодрю тебя в один миг.

Лори убежал, прыгая через две ступеньки, а Джо положила свою измученную голову на маленький коричневый капор Бесс, который никто и не подумал тронуть со стола, где она оставила его. Должно быть, он обладал волшебной силой, ибо смиренный дух его кроткой обладательницы, казалось, проник в Джо, и, когда Лори спустился бегом со стаканом вина в руке, она взяла стакан с улыбкой и сказала бодро:

– За здоровье моей Бесс! Ты отличный доктор, Тедди, и такой надежный друг. Как смогу я отблагодарить тебя? – добавила она, когда вино дало новые силы ее телу, так же как прозвучавшие ранее слова – ее страдающей душе.

– Придет время, и я пришлю тебе мой счет; а пока я дам тебе еще кое-что, что согреет твое сердце лучше целой кварты вина, – сказал Лори; на лице его было удовлетворение, которое он с трудом пытался скрыть.

– Что такое? – воскликнула Джо, на мгновение забыв от удивления о своем горе.

– Вчера я послал телеграмму вашей маме, и Брук ответил, что она выезжает. Она будет здесь сегодня вечером, и все будет в порядке. Ты рада, что я это сделал?

Лори говорил очень быстро, он сильно покраснел и был взволнован и смущен, так как прежде держал свой план в секрете из боязни разочаровать девочек или повредить Бесс. Джо вся побелела и вскочила со стула, а когда он умолк, она в то же мгновение придала ему уверенности тем, что закинула руки ему на шею и выкрикнула в порыве радости:

– О, Лори! О, мама! Я так рада!

На этот раз она не заплакала, но засмеялась нервно, задрожала и прильнула к своему другу, словно совсем потеряла голову от этого неожиданного известия.

Лори, хотя и явно удивленный, действовал с полным присутствием духа; он ласково похлопал ее по спине и, обнаружив, что она приходит в себя, добавил к этому один или два робких поцелуя, что сразу привело Джо в чувство. Держась за перила, она мягко отстранила его и сказала чуть слышно:

– О нет, не надо! Я не хотела этого; ужасно, что я так себя веду, но ты такой милый, что сделал это, невзирая на Ханну, и я просто не могла не налететь на тебя. Расскажи мне все и не давай мне больше вина, а то вот что получается.

– Я не против, – засмеялся Лори, поправляя галстук. – Понимаешь, я очень нервничал, и дедушка тоже. Мы подумали, что Ханна превышает свои полномочия и ваша мама должна обо всем знать. Она никогда не простила бы нам, если бы Бесс… ну, если бы с Бесс что-нибудь случилось, ты понимаешь. Так что я убедил дедушку в том, что самое время для нас что-то предпринять, и вчера помчался на почту. Доктор выглядел вчера очень озабоченным, но Ханна чуть не сняла с меня голову, когда я предложил послать телеграмму. Я не выношу, когда мной командуют, и от этого только укрепился в моей решимости – и так и поступил. Твоя мама приедет, я знаю. Последний поезд в два часа ночи; я поеду встречать ее, а вам нужно только скрыть свой восторг и не тревожить Бесс, пока эта благословенная женщина не доберется сюда.

– Лори, ты ангел! Смогу ли я когда-нибудь отблагодарить тебя?

– Налети на меня еще разок; мне это, пожалуй, пришлось по вкусу, – сказал Лори с озорным видом, чего с ним уже две недели не бывало.

– Нет, спасибо. Я сделаю это через посредника, когда придет твой дедушка. Не дразни меня, иди лучше домой и отдохни, ведь тебе предстоит полночи не спать. Благослови тебя Бог, Тедди!

Джо отступила в угол, а закончив свою речь, стремительно скрылась в кухне, где уселась на стол и сообщила собравшимся кошкам, что она «счастлива, ах как счастлива!», в то время как Лори направился домой, чувствуя, что удачно справился с делом.

– Это самый навязчивый мальчишка, какого я в жизни видела, но я его прощаю и надеюсь, что миссис Марч скоро здесь будет, – сказала Ханна с явным облегчением, когда Джо сообщила ей добрую весть.

Мег ощутила тихую радость, а затем долго размышляла над письмом, принесенным Лори, пока Джо приводила в порядок комнату больной, а Ханна «на скорую руку» стряпала пироги по случаю приезда «нежданных гостей». Казалось, дыхание свежего воздуха пронеслось по дому и что-то более прекрасное, чем солнечный свет, озарило тихие комнаты. Все словно почувствовали эту исполненную надежд перемену; птичка Бесс снова начала щебетать; на розовом кустике Эми, росшем на подоконнике, нашли полураспустившийся цветок; огонь в каминах, казалось, горел с необычной яркостью; и каждый раз, когда девочки встречались, их бледные лица озарялись улыбкой, и они обнимали друг друга, шепча ободряюще: «Мама едет, дорогая! Мама едет!» Радовались все, кроме Бесс; она лежала в тяжелом оцепенении, равно не сознающая ни надежды и радости, ни сомнения и опасности. Это было жалостное зрелище: некогда розовое личико – такое изменившееся и безучастное; некогда занятые ручки – такие слабые и изможденные; некогда улыбающиеся губы – совершенно неподвижные; некогда красивые, ухоженные волосы – спутавшиеся и рассыпавшиеся по подушке. Весь день лежала она так, только порой приподнимаясь, чтобы пробормотать: «Воды!» – губами, так спекшимися от жара, что едва можно было разобрать это слово; весь день Джо и Мег не отходили от нее, наблюдая, ожидая, надеясь и полагаясь на Бога и мать; и весь день валил снег, завывал неистовый ветер, а часы тянулись мучительно медленно. Но наконец пришла ночь, и каждый раз, слыша бой часов, сестры, по-прежнему сидевшие по обеим сторонам постели, обменивались радостными взглядами, ибо каждый час приближал помощь. Заходил доктор и сказал, что около полуночи, вероятно, следует ожидать перемены к лучшему или к худшему и что к тому времени он вернется.

Ханна, совершенно измученная, легла на диванчик в ногах постели и быстро уснула; в гостиной шагал из угла в угол мистер Лоренс, чувствуя, что ему легче было бы встретиться лицом к лицу с целой батареей мятежников-южан, чем увидеть встревоженное лицо миссис Марч, когда она войдет в дом; Лори лежал на ковре, делая вид, что спит, но на самом деле неподвижно глядел в огонь задумчивым взглядом, делавшим его глаза необыкновенно нежными и ясными.

Девочки запомнили эту ночь на всю жизнь; сон не шел к ним, когда они несли свое дежурство с тем ужасным ощущением бессилия, которое охватывает нас всех в подобные часы.

– Если Господь сохранит Бесс, я никогда больше не буду жаловаться на жизнь, – прошептала Мег с жаром.

– Если Господь сохранит Бесс, я постараюсь любить Его и служить Ему всю мою жизнь, – ответила Джо так же горячо.

– Лучше бы у меня не было сердца, так оно болит, – вздохнула Мег, помолчав.

– Если жизнь часто бывает так тяжела, то я вообще не представляю, как мы ее вынесем, – добавила сестра безнадежно.

В это мгновение часы пробили полночь, и обе, забыв о себе, стали наблюдать за Бесс; им показалось, что происходит какая-то перемена в ее бледном, изнуренном лице. Дом был безмолвен как могила, ничто, кроме завывания ветра, не нарушало глубокой тишины. Усталая Ханна по-прежнему спала, и только сестры видели неясную тень, которая, казалось, легла на постель больной. Прошел час, но ничто не изменилось, лишь Лори, стараясь не шуметь, вышел из дома и уехал на станцию. Еще час – по-прежнему никого; тревожные мысли о задержке из-за метели, о несчастном случае в пути и, что хуже всего, об огромном горе в Вашингтоне преследовали бедных девочек.

Был уже третий час, когда Джо, которая стояла у окна, думая о том, как безотрадно выглядит мир за этой крутящейся пеленой снега, услышала какой-то звук возле кровати и, быстро обернувшись, увидела, что Мег опустилась на колени перед стулом матери и закрыла лицо руками. Ужасный страх обдал Джо холодом, когда она подумала: «Бесс умерла, а Мег боится сказать мне».

Она мгновенно вернулась на свой пост у кровати, и от волнения ей показалось, что произошла значительная перемена. Горячечный румянец и выражение страдания исчезли, и любимое лицо казалось таким бледным и мирным в этом полном покое, что у Джо не было желания плакать или стенать. Низко склонившись над любимейшей из сестер, она поцеловала влажный лоб, вложив в поцелуй всю душу, и нежно шепнула: «Прощай, моя Бесс, прощай!»

Ханна, словно пробужденная неожиданным толчком, очнулась от сна и поспешила к постели. Она взглянула на Бесс, коснулась ее рук, прислушалась к ее дыханию, а затем, накинув на себя передник, села и, раскачиваясь взад и вперед, шепотом воскликнула:

– Лихорадка прошла; она спит по-настоящему; кожа влажная; дышит она легко. Слава Тебе, Господи!

Прежде чем девочки смогли поверить в эту счастливую правду, пришел доктор, чтобы подтвердить ее. Был он человеком невзрачным, но им показалось, что лицо у него неземной красоты, когда он улыбнулся и сказал, отечески гядя на них:

– Да, дорогие мои, я думаю, что девочка выживет. Соблюдайте тишину, пусть она спит, а когда проснется, дайте ей…

Что нужно дать, ни одна из сестер не слышала: обе выскользнули в темную переднюю и, присев на ступеньку лестницы, крепко обнялись; радость переполняла их сердца, и слова казались лишними. Когда они вернулись, верная Ханна поцеловала их и крепко прижала к себе. Бесс лежала, подложив руку под щеку, как это обычно бывало прежде; пугающая бледность прошла, девочка дышала спокойно, словно только что уснула.

– Если бы только мама приехала сейчас! – сказала Джо, когда зимняя ночь начала приближаться к рассвету.

– Смотри, – сказала Мег, подходя к ней с белой полураскрывшейся розой в руке. – Я думала вчера, что она вряд ли распустится за ночь, чтобы можно было вложить ее в руку Бесс, если она… уйдет от нас. Но она распустилась, и теперь я поставлю ее в мою вазу у постели Бесс, и, когда наша любимица проснется, первое, что она увидит, будут маленькая розочка и мамино лицо.

Никогда солнце не вставало так красиво, и никогда мир не казался таким прелестным, каким предстал он перед утомленными бессонницей глазами Мег и Джо, когда они сидели у окна, вглядываясь в раннее утро после своего долгого и печального ночного бодрствования.

– Можно подумать, что это волшебный мир, – сказала Мег, чуть заметно улыбаясь и глядя на слепящую блеском картину за окном.

– Слышишь? – воскликнула Джо, вскочив на ноги. Да, это был звук колокольчиков у входной двери внизу, крик Ханны, а затем радостный шепот Лори:

– Девочки, она приехала! Она приехала!

Глава 19

Завещание Эми

В то время, когда все это происходило дома, переселившейся к тете Марч Эми тоже приходилось нелегко. Она остро переживала свою ссылку и впервые в жизни осознала, как ее любили и баловали дома. Тетя Марч никогда никого не баловала, она не одобряла таких вещей; но она желала проявить доброту по отношению к благовоспитанной маленькой девочке, которая ей очень понравилась; тетя Марч вообще питала слабость к детям своего племянника, хотя и не считала нужным признаваться в этом. Она была уверена, что делает все возможное, чтобы Эми было хорошо, но как она заблуждалась! Некоторые старые люди остаются молоды душой, несмотря на морщины и седину; они могут посочувствовать детям в их маленьких горестях и радостях, сделать так, чтобы те чувствовали себя как дома, и облечь мудрые наставления в форму приятной игры, даря дружбой и завоевывая ее самым чарующим образом. Но тетя Марч не обладала подобным талантом и очень досаждала Эми своими правилами и распоряжениями, своим чопорным обращением и долгими, нудными беседами. Обнаружив, что девочка гораздо более послушна и приветлива, чем ее сестра, старая леди сочла своим долгом постараться, насколько это возможно, нейтрализовать дурные последствия свободы и снисходительности, царивших, по ее мнению, в доме племянника. Она взяла Эми в руки и воспитывала ее так, как саму ее воспитывали лет шестьдесят назад, – процесс, наполнивший ужасом душу Эми, которая почувствовала себя мухой, попавшей в сети очень строгого паука.

Каждое утро она должна была мыть чашки и начищать до блеска старинные ложки и пузатый серебряный чайник. Затем нужно было вытереть пыль в комнате – и какой же мучительной была эта работа! Ни одна пылинка не ускользала от взора тети Марч, а у всей мебели были замысловатые резные ножки, которые никогда не удавалось вытереть как следует. Затем требовалось накормить попугая, расчесать собачку и десяток раз пробежать вверх и вниз по лестнице с разными поручениями, так как старая леди была хромой и редко покидала свое большое кресло. После этих утомительных трудов она должна была учить уроки, что являлось ежедневным испытанием всех добродетелей, какими она обладала. Затем ей предоставлялся один час, чтобы погулять или поиграть, и сколько наслаждения приносил он ей! Лори приходил каждый день и улещивал тетю Марч, пока та не позволяла Эми отправиться с ним на прогулку, и тогда они ходили пешком или катались в экипаже и отлично проводили время. После обеда она должна была читать вслух и сидеть тихо, если старая леди заснет, что обычно случалось уже на первой странице. Затем появлялось лоскутное покрывало или неподрубленные полотенца, и Эми шила, с внешней кротостью и протестом в душе, до самых сумерек, когда ей позволялось заняться до чая чем она хочет. Вечера были хуже всего, так как тетя Марч обычно пускалась в длинные рассказы о своей молодости, которые были столь неописуемо скучны, что Эми всегда была рада отправиться в постель, намереваясь оплакать там свою горькую участь; впрочем, обычно она засыпала, успев выдавить лишь одну или две слезинки.

Эми чувствовала, что, если бы не Лори и старая Эстер, горничная тети Марч, ей ни за что не удалось бы пережить это тяжелое время. Одного попугая было достаточно, чтобы свести ее с ума, так как он скоро почувствовал, что она не в восторге от него, и мстил ей, озорничая, как только мог. Он дергал ее за волосы каждый раз, когда ей случалось оказаться рядом с ним; стоило ей вычистить его клетку, как он тут же опрокидывал миску с молоком и хлебом, чтобы досадить ей; клевал пуделя, чтобы тот лаял, когда старая леди задремывала; обзывал Эми в присутствии гостей – и во всех отношениях вел себя как заслуживающая осуждения старая птица. Она не выносила и пуделя – жирного, злого пса, который рычал и лаял на нее, когда она занималась его туалетом, и который заваливался на спину, задрав в воздух все четыре лапы, с самым идиотским выражением на морде, когда хотел есть, а случалось это раз десять в день. Кухарка была сварлива, кучер глух, и одна лишь Эстер уделяла хоть какое-то внимание юной леди.

Эстер была француженка, много лет жившая с «мадам», как она называла свою госпожу. Старая леди изрядно тиранила ее, хотя не могла без нее обойтись. Ее настоящее имя было Эстелла, но тетя Марч приказала ей переменить его, и та повиновалась, при условии, что от нее никогда не потребуют отказаться от ее религии. Она полюбила «мадемуазель» и иногда, когда Эми сидела с ней, пока она крахмалила и гладила кружева «мадам», развлекала ее рассказами о своей жизни во Франции. Она также позволяла Эми бродить по огромному дому и разглядывать любопытные и красивые вещи, которыми были заполнены большие шкафы и старинные сундуки, ибо тетя Марч собирала и хранила всякий ненужный хлам не хуже сороки. Наибольшее восхищение вызывал у Эми ларец индийской работы со множеством маленьких ящичков, отделений, тайничков, в которых хранились всевозможные украшения – одни драгоценные, другие просто интересные, все более или менее старинные. Разглядывать и сортировать эти вещицы было для Эми огромным удовольствием, особенно занимали ее ящички, в которых на бархатных подушечках покоились ювелирные изделия, сорок лет назад служившие украшением прекрасной леди. Среди них были гранатовый браслет, жемчуг, который отец подарил ей к свадьбе, бриллианты – подарок жениха, траурные кольца и булавки из черного янтаря, старинные медальоны с портретами умерших друзей и изображениями плакучих ив внутри, сделанными из их волос, детский браслетик, который носила одна из ее маленьких дочек, большие часы дяди Марча, с подвешенной к ним красной печаткой, которой играло так много детских рук; в отдельной коробочке лежало обручальное кольцо тети Марч, слишком маленькое теперь для ее пухлых пальцев, но заботливо хранимое как самая большая драгоценность.

– Что взяли бы вы, мадемуазель, если бы могли выбирать? – спросила Эстер, которая всегда сидела рядом, наблюдая, а затем запирая драгоценности.

– Больше всего мне нравятся бриллианты, но здесь нет ожерелья, а я люблю ожерелья, это так привлекательно. Так что я выбрала бы вот это, если бы было можно, – ответила Эми, с восхищением глядя на нить золотых и эбеновых бусин, на которой висел такой же черный, с золотом, тяжелый крест.

– Я тоже очень хотела бы это, но не как ожерелье, о нет! Для меня это четки, и в этом качестве я, как добрая католичка, стала бы использовать их, – сказала Эстер, печально созерцая красивую вещицу.

– То есть вы хотели бы использовать это как ту нитку деревянных бусин с приятным запахом, которая висит на вашем зеркале? – спросила Эми.

– Вот именно, чтобы молиться. Это было бы приятно святым, если кто-то молится, перебирая такие прелестные четки, вместо того чтобы носить их как пустое украшение.

– Кажется, вы находите большое утешение в молитвах, Эстер; вы всегда спускаетесь вниз такая спокойная и умиротворенная. Хорошо бы мне тоже так.

– Если бы вы, мадемуазель, были католичкой, вы обрели бы истинное утешение; но раз это не так, хорошо бы вам хотя бы уединяться каждый день, чтобы поразмышлять и помолиться, как это делала моя добрая хозяйка, у которой я служила, прежде чем перейти к мадам. У нее была маленькая часовня, и там она находила утешение во многих скорбях.

– Будет это правильно, если я начну делать то же самое? – спросила Эми, которая в своем одиночестве чувствовала потребность в какой-то поддержке и обнаружила, что почти совсем забыла о своей маленькой книжечке, как только рядом не стало Бесс, чтобы напоминать об этом.

– Это было бы великолепно и очаровательно, и я охотно приготовлю для этой цели маленькую гардеробную, если хотите. Ничего не говорите мадам, но, когда она спит, пойдите туда и посидите в одиночестве, чтобы подумать хорошие думы и попросить доброго Бога сохранить вашу сестру.

Эстер была очень набожной и дала свой совет вполне искренне; у нее было отзывчивое сердце, и она очень сочувствовала сестрам в это тревожное для них время. Эми идея понравилась, и она позволила приготовить светлую гардеробную рядом со своей комнатой, в надежде, что это принесет ей облегчение.

– Хотела бы я знать, куда попадут все эти красивые вещи, когда тетя Марч умрет, – сказала она, медленно кладя на место блестящие четки и закрывая одну за другой коробочки с драгоценностями.

– К вам и к вашим сестрам. Я знаю; мадам сказала мне по секрету. Я подписывала ее завещание как свидетельница; и как там записано, так и будет, – шепнула Эстер, улыбаясь.

– Как мило! Но я хотела бы, чтобы она отдала их нам сейчас. Хорошо, что ее намерение зафик-си-ро-вано, но как долго ждать! – заметила Эми, бросая последний взгляд на бриллианты.

– Вы и ваши сестры еще слишком молоды для того, чтобы носить эти украшения. Первая из вас, у которой появится жених, получит жемчуг – так сказала мадам; и я полагаю, что маленькое бирюзовое колечко будет подарено вам перед тем, как вы вернетесь домой, так как мадам очень нравится ваше хорошее поведение и очаровательные манеры.

– Вы так думаете? О, я буду кроткой как ягненок, лишь бы получить это прелестное колечко! Оно гораздо красивее, чем у Китти Брайант. Несмотря на все, тетя Марч мне все-таки нравится. – И Эми примерила голубое колечко с восхищением на лице и твердой решимостью заслужить награду.

С этого дня она была образцом послушания, и старая леди самодовольно любовалась успехами своего метода воспитания. Эстер принесла в гардеробную маленький столик, поставила перед ним табурет, а над ним повесила картину, взятую в одной из нежилых комнат. Она полагала, что картина не имеет особой ценности, но полотно было подходящим по сюжету, и она взяла его в полной уверенности, что мадам никогда не узнает об этом и не обеспокоится, даже если и узнает. Это была, однако, очень ценная копия одной из замечательнейших картин, и глаза Эми, восприимчивые к красоте, никогда не уставали смотреть на прекрасное лицо Богоматери, в то время как душу ее согревали нежные мысли о собственной маме. На столе она положила свое Евангелие и книжку псалмов, а в вазу всегда ставила лучшие из цветов, какие приносил ей Лори, и каждый день ходила туда «посидеть в одиночестве, подумать хорошие думы и попросить доброго Бога сохранить ее сестру». Эстер дала ей четки из черных бусин, с серебряным крестом, но Эми просто повесила их на стену, сомневаясь, уместно ли их использование для протестантских молитв.

И не было во всем этом никакой неискренности, ибо, оказавшись одна, за пределами безопасного родного гнезда, она ощутила настолько острую необходимость опереться на чью-либо добрую руку, что инстинктивно обратилась к сильному и нежному Другу, окружающему отеческой любовью своих маленьких детей. Ей не хватало помощи матери, чтобы понять себя и владеть собой, но, наученная, куда обратить взор за помощью, она делала все, что было в ее силах, чтобы найти верную стезю и вступить на нее с надеждой. Но Эми была юным пилигримом, и в эти дни ноша ее казалась ей очень тяжелой. Она старалась забыть о себе, думая только о других, сохранять бодрость и быть довольной тем, что поступает правильно, пусть даже никто этого не видит и не хвалит ее. В этом своем стремлении стать очень, очень хорошей она решила прежде всего, подобно тете Марч, написать завещание, с тем чтобы, если она все-таки заболеет скарлатиной и умрет, ее имущество могло быть распределено справедливо и великодушно. Она решилась на это, несмотря на то что для нее было мучительно даже подумать о том, чтобы отказаться от маленьких сокровищ, которые в ее глазах были не меньшими драгоценностями, чем бриллианты старой леди.

В один из часов, отведенных для игры, она написала этот важный документ, приложив немало стараний и воспользовавшись помощью Эстер в том, что касалось некоторых юридических терминов, и, когда добродушная француженка вывела под ним свое имя, Эми испытала облегчение и отложила завещание, чтобы потом показать его Лори, которого хотела сделать вторым свидетелем. День был дождливый, и, взяв с собой для компании попугая, она пошла наверх, чтобы поиграть в одной из больших комнат. В этой комнате стоял платяной шкаф, полный старинных нарядов, которые Эстер позволяла ей брать для игры, и ее любимым развлечением было облачаться в выцветшую парчу и гордо выступать перед высоким зеркалом, делая величественные реверансы и метя пол длинным шлейфом с шелестом, услаждавшим ее слух. В этот день она так увлеклась, что не слышала звонка Лори и не видела, как он подглядывает за ней, когда она с серьезным видом прохаживалась взад и вперед, поигрывая веером и вскидывая голову, увенчанную большим розовым тюрбаном, который выглядел очень странно в сочетании с голубым парчовым платьем и торчащей из-под него желтой пикейной юбкой. Ей приходилось передвигаться осторожно, так как на ногах у нее были туфли на высоких каблуках, и, как впоследствии Лори рассказывал Джо, было забавно смотреть, как она семенит в своем разноцветном наряде, а попка бочком, задирая голову, шагает следом, стараясь подражать ей, и иногда останавливается, чтобы похохотать или выкрикнуть:

– Ну не прелесть ли мы? Убирайся, чучело! Помалкивай! Поцелуй меня, душечка! Ха! Ха!

С трудом подавив взрыв хохота, дабы не оскорбить ее величество, Лори постучал и встретил любезный прием.

– Сядь, отдохни, пока я уберу эти вещи, а потом я собираюсь посоветоваться с тобой по одному очень серьезному вопросу, – сказала Эми, предварительно показавшись ему во всем своем великолепии и загнав попугая в угол. – Одно мучение с этой птицей, – продолжила она, снимая с головы розовую гору, в то время как Лори усаживался верхом на стул. – Вчера, когда тетя уснула, а я старалась сидеть тихо как мышка, попка начал визжать и метаться в клетке. Я подошла, чтобы выпустить его, и увидела, что к нему забрался большой паук. Я выкинула паука из клетки, и он убежал под книжный шкаф; попка пошел прямо за ним, наклонился, заглянул под шкаф и сказал, как всегда забавно подмигивая: «Выходи прогуляться, дорогой!» Я не могла удержаться от смеха, и от этого попка стал ругаться, а тетя проснулась и отчитала нас обоих.

– Ну и как? Паук принял приглашение старика? – спросил Лори, зевая.

– Да, вылез, и попка убежал, испугавшись до смерти, вскарабкался на кресло тети и кричал оттуда: «Держи ее! Держи ее! Держи ее!» – пока я гонялась за пауком.

– Это ложь! О боже! – крикнул попугай, клюнув Лори в носок ботинка.

– Я свернул бы тебе шею, если б ты был мой, ты, старый мучитель! – воскликнул Лори, потрясая кулаком перед птицей, которая склонила голову набок и серьезно прокаркала:

– Аллилуйя! Да будут благословенны твои пуговицы, дорогой!

– Вот, я готова, – сказала Эми, закрывая платяной шкаф и вынимая из кармана бумагу. – Я хочу, чтобы ты это прочитал и сказал мне, все ли здесь правильно и законно. Я чувствую, что должна сделать это, так как все может случиться, а я не хочу никаких недобрых чувств над моей могилой.

Лори закусил губу и, слегка отвернувшись от своей меланхоличной собеседницы, прочел следующий документ, написанный с похвальной серьезностью и учетом правописания:

Моя последняя воля и завищание

Я, Эми Кертис Марч, находясь в здравом уме и твердой памяти, оставляю все мое земное имущество – viz[70], то есть поименно:

Моему отцу – мои лучшие рисунки, эскизы, карты и прочие произведения, вместе с рамками. Также мои 100 долларов – в его полное распоряжение.

Моей матери – всю мою одежду, кроме голубого передника с карманами; также мой портрет и мой медальон, с чувством глубокой любви.

Моей дорогой сестре Маргарет я отдаю мое бирюзовое колечко (если я его получу); также мою зеленую коробку с голубками на крышке; также мой кусочек настоящих кружев, чтобы носить на шее, и ее портрет моей работы на память о ее «маленькой девочке».

Джо я оставляю мою брошь, склеенную сургучом; также мою бронзовую чернильницу – крышку от нее она сама потеряла – и моего драгоценного гипсового кролика, потому что мне жаль, что я сожгла ее книжку.

Бесс (если она переживет меня) я оставляю моих кукол, письменный столик, веер, мои полотняные воротнички и мои новые домашние туфли, если она похудеет за время болезни и сможет носить их. И с этим я также оставляю ей мои сожаления, что смеялась над старой Джоанной.

Моему другу и соседу Теодору Лоренсу я завищаю мою папку из папе-машье и мою глиняную модель лошади, хотя он и сказал, что у нее нет шеи. Также за его огромную доброту ко мне в горький для меня час любую из моих художественных работ по его выбору, лучше всего Noter Dame[71].

Нашему почтенному благодетелю мистеру Лоренсу я оставляю мою лиловую коробку со стеклышком в крышке, которая очень пригодится ему для карандашей и перьев и будет напоминать ему о покойной девочке, которая благодарит его за милости, оказанные ее семье, и особенно Бесс.

Я желаю, чтобы моя любимая подруга Китти Брайант получила голубой шелковый передник и колечко из золотого бисера вместе с прощальным поцелуем.

Ханне я отдаю шляпную картонку, которую она хотела взять, и все лоскутные покрывала, в надежде, что она будет вспоминать обо мне всякий раз, когда увидит их.

И теперь, распорядившись самым ценным моим имуществом, я пребываю в надежде, что все будут удовлетворены и не станут порицать усопшую. Я прощаю всех и верю, что все мы встретимся, когда прозвучит трубный глас. Аминь.

К сему завещанию мою руку и печать прилагаю в день 20 ноября Anni Domino[72] 1861.

Эми Кертис Марч

Свидетели:

Эстелла Вальнор,

Теодор Лоренс.

Последнее имя было вписано карандашом, и Эми объяснила, что Лори должен вписать его чернилами и надлежащим образом запечатать бумагу.

– С чего тебе пришло такое в голову? Кто-нибудь говорил тебе, что Бесс раздала свои вещи? – спросил Лори сдержанно, когда Эми положила перед ним кусочек красной тесьмы, сургуч и поставила чернильницу.

Она объяснила, а затем спросила с тревогой:

– Что ты сказал о Бесс?

– Мне жаль, что я заговорил об этом, но, раз уж так случилось, я скажу тебе. Ей было очень плохо на днях, и она сказала Джо, что хочет отдать свое пианино Мег, кошек – тебе, а бедную старую куклу – Джо, чтобы она заботилась о ней ради Бесс. Ей было грустно, что она так мало может оставить, и она просила передать остальным из нас по пряди ее волос и ее сердечный привет дедушке. Ей и в голову не пришло писать завещание.

Говоря это, Лори подписывал и запечатывал и не поднимал глаз, пока большая слеза не упала на бумагу. Лицо Эми было расстроенным, но она лишь сказала:

– А нельзя ли добавить к завещанию что-нибудь вроде поскриптома?

– Можно, это называется «кодицилл»[73].

– Тогда добавь к моему – я хочу, чтобы все мои волосы были отрезаны и розданы моим друзьям. Я забыла об этом, но хочу, чтобы это было сделано, пусть даже это и испортит мою внешность.

Лори выполнил просьбу, с улыбкой думая об этой последней и величайшей жертве, принесенной Эми. Затем он около часа развлекал ее и проявил большое участие, узнав о ее горестях. Но когда он собрался уходить, Эми удержала его и шепнула дрожащими губами:

– Бесс в опасности?

– Боюсь, что да, но мы должны надеяться на лучшее, так что не плачь, дорогая. – И Лори обнял ее братским жестом, который принес ей облегчение.

Когда он ушел, она удалилась в свою маленькую часовню и, сидя в сумерках, молилась о Бесс со струящимися по лицу слезами и болью в сердце, чувствуя, что и миллион бирюзовых колечек не утешит ее, если она потеряет свою кроткую маленькую сестру.

Глава 20

Признания

Я думаю, что мне не найти слов, чтобы рассказать о встрече матери и дочерей; такие прекрасные часы хорошо пережить, но очень трудно описать, так что я оставлю это воображению моих читателей и просто скажу, что дом был полон настоящего счастья и что робкая надежда Мег сбылась: когда Бесс очнулась от долгого, целительного сна, первое, на что упал ее взгляд, были маленькая роза и лицо матери. Она была слишком слаба, чтобы удивиться чему-либо, и только улыбнулась и, заключенная в нежные объятия, прильнула к матери, чувствуя, что ее страстное желание наконец осуществилось. Затем она снова уснула, а девочки принялись ухаживать за матерью, так как она не могла разжать худенькую кисть, сжимавшую ее руку даже во сне.

Ханна «соорудила» для путешественницы поразительный завтрак, не зная, как еще дать выход своему волнению, а Мег и Джо кормили мать, как почтительные молодые аисты, и слушали ее отчет о состоянии отца, об обещании мистера Брука остаться в Вашингтоне, чтобы ухаживать за ним, о задержке в пути, вызванной метелью, и о невыразимом облегчении, которое принесло ей полное надежды лицо Лори, когда, измученная усталостью, тревогой и холодом, она прибыла на станцию.

Каким странным и вместе с тем приятным был этот день! Такой ослепительный и радостный за стенами дома, ибо весь мир, казалось, приветствовал первый снег; такой тихий и спокойный в стенах дома, так как все спали, утомленные бессонной ночью, и кругом царила торжественная тишина, в то время как клюющая носом Ханна несла стражу у дверей. С блаженным чувством людей, стряхнувших тяжелую ношу, Мег и Джо закрыли усталые глаза и лежали неподвижно, словно потрепанные бурей корабли, благополучно вставшие на якорь в тихой гавани. Миссис Марч не отходила от Бесс и отдыхала в большом кресле, часто просыпаясь, чтобы взглянуть на свою девочку, коснуться ее и склониться над ней, как скупец над вновь обретенным сокровищем.

Тем временем Лори помчался к Эми, чтобы обрадовать ее, и так хорошо рассказал всю историю, что тетя Марч сама захлюпала носом и даже ни разу не сказала свое «я же говорила». Эми проявила при этом такую силу воли, что я полагаю, «хорошие думы» в маленькой часовне действительно начали приносить свои плоды. Она быстро осушила слезы, умерила желание немедленно увидеть мать и даже не подумала о бирюзовом колечке, когда старая леди искренне согласилась с мнением Лори, что Эми показала себя «замечательной маленькой женщиной». Даже на попугая это, казалось, произвело впечатление, так как он назвал ее «хорошей девочкой», благословил ее пуговицы и уговаривал ее «выйти прогуляться» самым приветливым тоном. И она охотно прогулялась бы в этот ясный морозный полдень, но, обнаружив, что Лори валится с ног от усталости, несмотря на все его мужественные усилия скрыть это обстоятельство, она уговорила его полежать на диване, пока она напишет матери записку. Это заняло у нее немало времени, и, когда она вернулась, он спал, растянувшись на диване, с руками, заложенными под голову, а тетя Марч, задернув шторы, сидела, ничего не делая, в приступе необычной доброты.

Спустя некоторое время они начали бояться, что он не проснется до вечера, и я уверена, что так бы оно и было, если бы не успешно разбудивший его радостный крик Эми, увидевшей в дверях мать. Возможно, немало было в тот день счастливых девочек в городе и его окрестностях, но, по моему личному мнению, Эми была счастливее всех, когда сидела на коленях у матери и рассказывала ей о своих огорчениях, получая утешение и вознаграждение в виде одобрительных улыбок и нежных ласк. Они были вдвоем в часовне, против которой мать не стала возражать, когда узнала о цели ежедневного уединения.

– Напротив, мне очень нравится, дорогая, – сказала она, переводя взгляд с пыльных четок и истрепанной маленькой книжечки на прекрасную картину, увитую гирляндой вечнозеленых листьев. – Это замечательная идея – отвести себе какое-то место, где можно побыть в тишине, когда что-то тревожит или гнетет нас. В этой жизни нам нередко бывает тяжело, но мы всегда можем вынести любое бремя, если знаем, где просить помощи. Я думаю, моя девочка, ты тоже учишься этому.

– Да, мама, и, когда я вернусь домой, отведу угол в большой гардеробной, чтобы положить там мои книжки и повесить копию этой картины, которую я попыталась сделать. Лицо женщины вышло не очень хорошо – оно слишком красивое, мне так не нарисовать, – но ребенок получился лучше, и я Его очень люблю. Мне приятно думать, что Он тоже когда-то был маленьким, потому что тогда мне не кажется, что я далеко от Него, и это мне помогает.

Когда Эми указала на улыбающееся лицо младенца Христа, сидящего на коленях Богоматери, миссис Марч увидела на поднятой руке нечто такое, что вызвало у нее улыбку. Она ничего не сказала, но Эми поняла этот взгляд и после минутного замешательства добавила серьезно:

– Я хотела сказать тебе, но забыла. Тетя дала мне сегодня это кольцо; она позвала меня к себе, поцеловала, надела его мне на палец и сказала, что я – ее гордость и что она хотела бы, чтобы я осталась у нее навсегда. Она дала мне и эту смешную штучку, чтобы кольцо не свалилось, а то оно слишком большое. Мне хотелось бы носить его; можно, мама?

– Оно очень красивое, но я думаю, что ты слишком мала для таких украшений, Эми, – ответила миссис Марч, глядя на маленькую пухлую руку с полоской небесно-голубых камешков на указательном пальце и странной застежкой из двух крошечных золотых рук, сцепленных вместе.

– Я постараюсь не быть тщеславной, – сказала Эми. – Я думаю, что оно нравится мне не только потому, что оно такое красивое. Я хочу носить его, как та девушка в рассказе носила браслет, – носить, чтобы он напоминал мне о чем-то.

– О пребывании у тети Марч? – спросила мать, засмеявшись.

– Нет, напоминать мне, что я не должна думать лишь о себе. – Эми казалась такой серьезной и искренней в своих намерениях, что мать перестала смеяться и внимательно выслушала предлагаемый маленький план.

– Я много думала в последнее время о моей «котомке» недостатков, и себялюбие – самый большой из них, так что теперь я собираюсь приложить все силы, чтобы избавиться от него, если сумею. Бесс не эгоистка, и именно поэтому все любят ее, и всем так тяжело от одной мысли потерять ее. Людям не было бы и вполовину так тяжело, если бы это я заболела, да я и не заслуживаю их тревог. Но я хотела бы, чтобы множество друзей любили меня и скучали обо мне, поэтому я собираюсь изо всех сил стараться быть такой, как Бесс. Я могу забыть о своем решении, но если у меня всегда будет с собой что-нибудь, напоминающее об этом, то, я думаю, у меня будет получаться лучше. Можно мне попробовать?

– Конечно, но я больше верю в уголок в гардеробной. Носи свое колечко, дорогая, и старайся. Я думаю, ты придешь к цели, ведь искреннее желание быть хорошей – залог успеха. Теперь я должна вернуться к Бесс. Не падай духом, доченька, скоро ты вернешься к нам.

В тот же вечер, когда Мег писала отцу отчет о благополучном прибытии путешественницы, Джо проскользнула наверх, в комнату Бесс, и, застав мать на обычном месте, с минуту стояла в нерешительности, глядя на нее и озабоченно теребя свою шевелюру.

– В чем дело, дорогая? – спросила миссис Марч, протянув руку, с выражением лица, располагающим к откровенности.

– Я хочу кое-что сказать тебе, мама.

– О Мег?

– Как ты сразу угадала! Да, о ней; и хотя это мелочь, меня она тревожит.

– Бесс спит, говори тихо и расскажи мне обо всем. Надеюсь, этот Моффат не был здесь? – спросила миссис Марч довольно резко.

– Нет, я захлопнула бы дверь перед его носом, если б он посмел, – сказала Джо, устраиваясь на полу у ног матери. – Прошлым летом Мег забыла свои перчатки у Лоренсов, а назад получила только одну. Мы совсем забыли об этом, пока Тедди не сказал мне, что вторая перчатка у мистера Брука. Он держит ее в кармане жилета и однажды выронил; Тедди стал дразнить его, и тогда мистер Брук признался, что ему нравится Мег, но он не смеет сказать об этом, потому что она так молода, а он так беден. Вот, разве это не ужасно?

– Ты думаешь, что он нравится Мег? – спросила миссис Марч, обеспокоенно взглянув на нее.

– Спаси и помилуй! Я ничего не знаю о любви и прочей подобной чепухе! – воскликнула Джо с забавной смесью интереса и презрения. – В романах у девушек это проявляется в том, что они вздрагивают и краснеют, падают в обморок, худеют и ведут себя как дуры. Что до Мег, она ничего такого не делает: она ест, пьет и спит как разумное существо, прямо смотрит мне в лицо, когда я говорю об этом человеке, и только немножко краснеет, когда Тедди отпускает шуточки насчет влюбленных. Я запретила ему это делать, но он не слушается.

– Значит, ты думаешь, что Мег не проявляет интереса к Джону?

– К кому? – воскликнула Джо, удивленно уставившись на мать.

– К мистеру Бруку. Теперь я называю его Джоном; мы начали называть его так в госпитале, и ему это нравится.

– Ну вот! Я знала, что ты встанешь на его сторону: он был добр к папе, и ты не прогонишь его, и позволишь Мег выйти за него замуж, если она захочет. Какая подлость! Поехать ухаживать за папой и помогать тебе, только чтобы добиться вашего расположения. – И Джо опять дернула себя за волосы в порыве гнева.

– Дорогая моя, не сердись; я расскажу тебе, как все вышло. Джон поехал со мной по просьбе мистера Лоренса и так преданно заботился о нашем бедном папе, что мы не могли не полюбить его. Он был совершенно откровенен и честен в том, что касается Мег; он рассказал нам, что любит ее, но хочет заработать денег на хороший дом, прежде чем предложит ей выйти за него замуж. Он хотел только нашего позволения любить ее, и трудиться для нее, и права добиться ее любви, если сумеет. Он действительно превосходный молодой человек, и мы не могли отказаться выслушать его, хотя я не соглашусь, чтобы Мег была помолвлена так рано.

– Конечно, нет; это была бы просто дурь! Я знала, что затевается что-то недоброе, я это чувствовала, но дело даже хуже, чем я могла вообразить. Хорошо бы я сама могла жениться на Мег, чтобы она благополучно оставалась с нами.

Этот необычный способ разрешения проблемы вызвал у миссис Марч улыбку, но затем она сказала серьезно:

– Джо, я доверяю тебе и надеюсь, что пока ты ничего не скажешь Мег. Когда Джон вернется и я увижу их вместе, я лучше смогу судить о ее чувствах к нему.

– Она посмотрит в его красивые глаза, о которых иногда говорит, – и все будет кончено. У нее такое мягкое сердце, оно тает, как масло на солнце, стоит кому-нибудь нежно посмотреть на нее. Она читала короткие записки, которые он присылал, дольше, чем твои письма, и ущипнула меня, когда я об этом сказала, и ей нравятся карие глаза, и она не считает, что Джон – отвратительное имя, и она возьмет и влюбится в него, и тогда прощай покой, и веселье, и хорошие времена. Я все это предвижу! Они будут кружить влюбленной парочкой возле дома, а нам придется увертываться, чтобы они на нас не наткнулись. Мег будет всецело этим поглощена, и никакого прока мне от нее больше; Брук так или иначе накопит денег, увезет ее и пробьет брешь в семье; и сердце мое будет разбито, и все будет до отвращения неудобно. Ах, ну почему мы все не мальчики, тогда не было бы никаких хлопот!

Джо уперла подбородок в колени и в этой позе, выражающей отчаяние, потрясла кулаком в адрес заслуживающего всяческого осуждения Джона. Миссис Марч вздохнула, и Джо подняла глаза, на лице ее было написано облегчение.

– Тебе это тоже не нравится, мама? Я рада. Давай скажем ему, чтобы не вмешивался в наши дела, и Мег об этом ни слова не говори, и все будем счастливы вместе, как всегда.

– Напрасно я вздохнула, Джо. То, что каждая из вас должна со временем зажить своим домом, и естественно и правильно, но я хотела бы держать моих девочек при себе сколько смогу, и мне жаль, что это случилось так скоро, ведь Мег еще только семнадцать и пройдет несколько лет, прежде чем Джон сможет обзавестись домом. Твой отец и я согласились, что она не должна связывать себя никакими обязательствами или выходить замуж, пока ей не исполнится двадцать. Если они с Джоном любят друг друга, то могут подождать и тем самым проверить свою любовь. Она очень совестливая, и я не боюсь, что она может поступить с ним жестоко. Красивая моя, добросердечная девочка! Я надеюсь, все у нее сложится счастливо.

– Разве ты не предпочла бы, чтобы она вышла за богатого? – спросила Джо, когда голос матери дрогнул на последних словах.

– Деньги – хорошая и полезная вещь, Джо, и я надеюсь, мои девочки никогда не испытают ни жестокой нужды, ни слишком больших искушений. Я хотела бы знать, что у Джона прочное положение и достаточный доход, чтобы не залезать в долги и устроить Мег с удобствами. Я не ищу великолепного состояния, заметного положения в обществе или громкого имени для моих дочерей. Если знатность и деньги придут с любовью и добродетелью, я приму их с благодарностью и буду рада вашему богатству, но я по опыту знаю, сколько подлинного счастья можно найти в обычном маленьком доме, где зарабатывают на хлеб ежедневным трудом, а некоторые лишения придают особую прелесть немногочисленным радостям. Я согласна на то, что Мег начнет жизнь в скромных условиях, ибо, если я не ошибаюсь, у нее будет такое сокровище, как доброе мужское сердце, а это лучше, чем любое состояние.

– Я понимаю, мама, и вполне согласна, но все-таки разочарована насчет Мег, потому что я надеялась, что она в конце концов выйдет замуж за Тедди и будет жить в роскоши до конца своих дней. Разве это не было бы хорошо? – спросила Джо, подняв глаза и с оживлением на лице.

– Он моложе ее, ты же знаешь, – начала миссис Марч, но Джо прервала ее:

– Совсем чуть-чуть, он старше своего возраста, и высокий, и вести себя может совсем как взрослый, когда захочет. А потом, он богатый, и щедрый, и добрый, и всех нас любит, и мне жаль, что моим планам помешали.

– Боюсь, Лори едва ли достаточно взрослый для Мег, и, вообще, пока еще он слишком непостоянный, чтобы кто-либо мог на него положиться. Не строй планов, Джо, а соединять твоих друзей предоставь времени и их собственным сердцам. Мы не можем без риска вмешиваться в такие дела, и лучше не забивать себе голову «романтической чепухой», как ты это называешь, чтобы не портить дружбу.

– Хорошо, не буду, но мне очень жаль, что дела идут вкривь и вкось и все так осложняется, когда дерни тут и надрежь там – и все будет в порядке. Хотела бы я, чтобы мы носили на голове утюги, которые не давали бы нам вырастать. Но бутоны станут розами, а котята – кошками; такая жалость!

– Что ты тут толкуешь об утюгах и кошках? – спросила Мег, тихонько проскользнув в комнату с готовым письмом в руке.

– Так, одна из моих глупых тирад. Я иду спать; пошли, Мег, – сказала Джо, разворачиваясь, как раскладная игрушка-головоломка.

– Все хорошо; и красиво написано. Добавь, пожалуйста, что я передаю привет Джону, – сказала миссис Марч, пробежав глазами письмо и возвращая его дочери.

– Ты называешь его Джоном? – спросила Мег, улыбаясь; ее простодушные глаза открыто смотрели в глаза матери.

– Да, теперь он нам как сын, и мы очень любим его, – отвечала миссис Марч.

– Я этому рада, он так одинок. Доброй ночи, мама, дорогая. Так невыразимо успокоительно, что ты здесь, – прозвучал ответ Мег.

Поцелуй, которым проводила ее мать, был нежным, а когда она ушла, миссис Марч сказала со смешанным удовлетворением и сожалением:

– Она еще не любит Джона, но скоро этому научится.

Глава 21

Лори – нарушитель спокойствия и Джо – умиротворительница

На следующее утро лицо Джо весьма заслуживало того, чтобы на него взглянуть, так как новый секрет изрядно тяготил ее и оказалось трудным не напускать на себя таинственный и важный вид. Мег заметила это, но даже не потрудилась о чем-либо расспрашивать, ибо знала, что лучший подход к Джо тот, который основан на законе противоположностей, и была уверена, что та расскажет все сама, если не задавать вопросов. Поэтому она была несколько удивлена, когда молчание не было нарушено, а Джо начала обращаться с ней покровительственно, что явно рассердило Мег, и она, в свою очередь, изобразила величественную сдержанность и целиком предалась заботам о матери. В результате Джо оказалась предоставленной самой себе, так как миссис Марч сменила ее в качестве сиделки, а ей велела отдыхать, гулять и развлекаться после долгого затворничества. Эми все еще оставалась у тети Марч, и потому Джо могла найти прибежище лишь в Лори; но, как ни любила она его общество, теперь оно, пожалуй, пугало ее: она боялась, что этот неисправимый проказник выманит у нее ее секрет.

Она была совершенно права, так как стоило озорнику заподозрить существование тайны, как он твердо решил раскрыть ее и устроил Джо жизнь, полную мучений. Он подольщался, подкупал, высмеивал, угрожал и бранил; притворялся равнодушным, чтобы затем застать ее врасплох и вырвать правду; то объявлял, что все знает, то – что ему все равно; и наконец благодаря упорству убедился в том, что дело касается Мег и мистера Брука. Раздраженный тем, что наставник не посвятил его в свою тайну, Лори пустил в ход всю свою изобретательность, чтобы придумать подходящее возмездие за такое пренебрежение.

Тем временем Мег, очевидно, забыла о тайне Джо и была поглощена приготовлениями к возвращению отца, но вдруг в ней произошла какая-то неожиданная перемена, и день или два она была сама не своя. Она вздрагивала, когда к ней обращались, краснела, когда на нее смотрели, была очень молчалива и сидела за шитьем с робким, обеспокоенным выражением лица. На расспросы матери она отвечала, что все в порядке, а от Джо отделалась, просто попросив, чтобы та оставила ее в покое.

– Она чувствует, что это носится в воздухе – любовь, я имею в виду, – и заболевает очень быстро. У нее уже большая часть симптомов – дрожит и сердится, не ест, лежит без сна и хандрит по углам. Сегодня я застала ее, когда она пела песню, которую он перевел для нее, а один раз, говоря о нем, она назвала его, так же как и ты, Джоном и покраснела как мак. Что же нам теперь делать? – спросила Джо с видом полной готовности на любые действия, вплоть до насильственных.

– Ничего, только ждать. Оставь ее в покое, будь доброй и терпеливой, а возвращение папы расставит все по своим местам, – отвечала мать.

– Вот записка для тебя, Мег. Запечатана. Как странно! Тедди никогда не запечатывает свои записки ко мне, – сказала Джо на следующий день, раздавая содержимое маленького почтового заведения.

Миссис Марч и Джо были совершенно погружены в собственные дела, когда возглас Мег заставил их поднять глаза. Она сидела, уставившись на полученную записку с испуганным видом.

– Девочка моя, что случилось? – воскликнула мать, подбегая к ней, а Джо попыталась взять бумагу, ставшую причиной беды.

– Это была ошибка – он не посылал письма. О, Джо, как ты могла сделать такое? – И Мег закрыла лицо руками, рыдая так, словно сердце ее было навеки разбито.

– Я? Я ничего не сделала! О чем она говорит? – воскликнула Джо растерянно.

Кроткие глаза Мег зажглись гневом, когда она вынула из кармана помятую записку и бросила ее Джо, сказав с упреком:

– Ты это написала, а этот гадкий мальчишка помогал тебе. Как вы могли оказаться такими грубыми, такими злыми и жестокими к нам обоим?

Джо почти не слышала ее, так как вместе с матерью читала записку, написанную странным почерком.

Моя дражайшая Маргарет!

Я больше не в силах скрывать мою страсть и должен узнать мою участь, прежде чем вернусь. Я еще не осмелился поговорить с вашими родителями, но думаю, они согласятся на наш брак, когда узнают, что мы обожаем друг друга. Мистер Лоренс поможет мне получить хорошее место, и тогда, моя милая девочка, вы осчастливите меня. Я умоляю вас пока ничего не говорить вашим родным, но послать через Лори одно словечко надежды

Вашему любящему Джону.

– Ах этот маленький негодяй! Это так он решил отомстить мне за то, что я сдержала слово, данное маме. Сейчас я его отругаю как следует и притащу сюда просить прощения! – воскликнула Джо, горя желанием немедленно свершить правосудие. Но мать удержала ее, сказав с видом, который принимала очень редко:

– Стой, Джо, сначала ты должна оправдаться сама. За тобой так много шалостей, что боюсь, ты приложила руку и к этой.

– Честное слово, мама, я ничего не знала! Я никогда не видела эту записку прежде и не подозревала о ней, это чистая правда! – сказала Джо так горячо, что они поверили ей. – Уж если бы я участвовала в этом, я справилась бы с делом лучше и написала бы разумную записку. Я думаю, ты сразу поняла, что мистер Брук никогда не написал бы такой чепухи, – презрительно добавила она, отбросив бумагу.

– Это похоже на его почерк, – запинаясь, выговорила Мег, сравнивая записку с той, которую держала в руке.

– О, Мег, ты ведь не ответила на нее? – воскликнула миссис Марч торопливо.

– Ответила! – И Мег опять закрыла лицо, подавленная стыдом.

– Ну и положеньице! Дайте мне привести сюда этого скверного мальчишку, чтобы он объяснился и получил нагоняй. Я не успокоюсь, пока не схвачу его. – И Джо опять рванулась к двери.

– Тише! Я сама займусь этим, так как дело хуже, чем я думала. Маргарет, расскажи мне все, – приказала миссис Марч, садясь рядом с Мег, но по-прежнему держа Джо, чтобы та не убежала.

– Я получила первую записку из рук Лори. Он, казалось, ничего не знал о ее содержании, – начала Мег, не поднимая глаз. – Сначала я встревожилась и хотела сказать тебе, но потом вспомнила, как тебе нравится мистер Брук, и подумала, что ты не будешь против, если я сохраню все в секрете на несколько дней. Я так глупа – мне было приятно думать, что никто ни о чем не знает, и, пока я решала, что ответить, я чувствовала себя как героини романов, которым приходится отвечать на подобные записки. Прости меня, мама. Теперь я наказана за свою глупость; я никогда больше не смогу взглянуть ему в лицо.

– Что ты ответила ему? – спросила миссис Марч.

– Я написала лишь, что я еще слишком молода, что я не хочу иметь секретов от тебя и что он должен поговорить с папой. Я написала, что благодарна ему за его доброту и буду ему другом, но пока это все.

Миссис Марч улыбнулась, словно была очень довольна, а Джо, хлопнув в ладоши, воскликнула со смехом:

– Да ты прямо образец благоразумия! Ну и что дальше, Мег? Что он на это?

– Он написал совершенно другим тоном, сказал, что не посылал мне никакого любовного письма и ему очень жаль, что моя озорная сестра Джо позволяет себе в отношении нас такие вольности. Написано очень любезно и почтительно, но подумай, как это ужасно для меня!

Мег склонилась к матери с видом воплощенного отчаяния, а Джо, топая, расхаживала по комнате и ругала Лори на чем свет стоит. Вдруг она остановилась, схватила обе записки и, внимательно посмотрев на них, сказала решительно:

– Я не верю, что Брук видел хоть одно из этих посланий. Тедди написал оба и оставил твою записку у себя, чтобы восторжествовать надо мной, потому что я не хотела раскрыть ему мой секрет.

– Лучше не иметь секретов, Джо. Расскажи все маме – и избежишь неприятностей. Так и мне следовало поступить, – сказала Мег предостерегающе.

– Помилуй, детка! От мамы-то я о нем и узнала.

– Довольно, Джо. Я успокою Мег, пока ты сходишь и приведешь Лори. Я разберусь в этом деле до конца и немедленно положу конец подобным шалостям.

Джо убежала, а миссис Марч осторожно рассказала Мег об истинных чувствах мистера Брука.

– А каковы твои чувства к нему, дорогая? Ты любишь его настолько, что готова подождать, пока он сможет устроить дом для тебя, или ты хочешь пока оставаться совсем свободной?

– Я так напугана и встревожена, что долго не захочу иметь никакого дела с влюбленными – быть может, никогда, – отвечала Мег с досадой. – Если Джон ничего не знает об этой глупейшей истории, не говори ему и заставь Джо и Лори придержать языки. Я не хочу, чтобы меня обманывали, и мучили, и делали из меня дуру – это позор!

Видя, что обычно кроткая Мег в гневе, а гордость ее уязвлена этой злой шуткой, миссис Марч постаралась успокоить ее обещанием сохранить все в тайне. В передней послышались шаги Лори, Мег выбежала в кабинет, а миссис Марч, одна, встретила обвиняемого. Джо не сказала ему, зачем его зовут, из опасений, что он не придет, но он догадался об этом в ту же минуту, когда увидел лицо миссис Марч, и стоял перед ней, вертя в руках шляпу, с виноватым видом, сразу обличавшим в нем преступника. Джо была отпущена, но предпочла шагать из угла в угол в передней, как часовой, так как имела некоторые опасения, что арестованный может сбежать. Голоса в гостиной то усиливались, то замирали в течение получаса, но что произошло во время этой беседы, девочкам осталось неизвестно.

Когда их позвали в гостиную. Лори стоял рядом с их матерью с таким раскаянием в лице, что Джо тут же простила его, хотя и не сочла разумным обнаруживать это обстоятельство. Мег выслушала его смиренные извинения и была очень обрадована уверениями в том, что Брук ничего не знает о шутке.

– Я ни слова не скажу ему до конца дней моих – этого из меня клещами не вытянешь, так что прости меня, Мег; я что угодно сделаю, чтобы показать, как глубоко я об этом жалею, – добавил он с очень пристыженным видом.

– Я постараюсь простить, но это было очень неблагородно с твоей стороны. Я не думала, что ты можешь быть таким злым и коварным, Лори, – отвечала Мег, стараясь скрыть девичье смущение под полной упрека серьезностью.

– Это было отвратительно, и я заслуживаю, чтобы со мной месяц не разговаривали, но ведь ты не накажешь меня так, не правда ли? – И, говоря это неотразимо убедительным тоном, Лори сложил руки в таком умоляющем жесте, что было невозможно сердиться на него, несмотря на его возмутительный поступок.

Мег простила его, и строгое лицо миссис Марч смягчилось вопреки ее усилиям сохранять суровость, когда она услышала его заявление о том, что он примирится с любым наказанием, лишь бы искупить свои грехи, и увидела, как унижается он перед оскорбленной девицей.

Тем временем Джо стояла в стороне, стараясь ожесточиться против него и преуспев лишь в том, что изобразила на лице глубочайшее осуждение. Лори взглянул на нее раз-другой, но так как она не проявляла никаких признаков смягчения, он почувствовал себя обиженным и повернулся к ней спиной, пока другие говорили с ним, а затем отвесил ей низкий поклон и вышел, не сказав ни слова.

Как только он ушел, она пожалела, что не оказалась более великодушной, и, когда Мег и мать ушли наверх, ее охватило чувство одиночества и тоска по Тедди. После недолгой борьбы она поддалась своему порыву и, вооружившись книгой, которую должна была вернуть мистеру Лоренсу, направилась к соседскому дому.

– Мистер Лоренс дома? – спросила она у горничной, спускавшейся по лестнице.

– Да, мисс, но не думаю, что его сейчас можно видеть.

– Почему? Он болен?

– Нет, мисс, но у него был крупный разговор с мистером Лори. У того обычный приступ раздражения, и это до того рассердило старика, что я не осмелилась бы сейчас даже подойти к нему.

– Где Лори?

– Закрылся у себя в комнате и не отвечает, хотя я стучала. Не знаю, что будет с обедом. Он готов, а есть некому.

– Я пойду и выясню, в чем дело. Я не боюсь ни одного, ни другого.

Джо поднялась наверх и сильно постучала в дверь маленького кабинета Лори.

– Перестань, или я открою дверь и покажу тебе! – отозвался юный джентльмен угрожающим тоном.

Джо немедленно постучала снова; дверь распахнулась, и она вскочила в комнату, прежде чем Лори пришел в себя от удивления. Видя, что он действительно взбешен, Джо, знавшая, как с ним обходиться, приняла сокрушенный вид и, картинно опустившись на колени, сказала смиренно:

– Пожалуйста, прости, что я была такой злой. Я пришла помириться и не уйду, пока ты меня не простишь.

– Все в порядке. Вставай, Джо, без глупостей, – таков был галантный ответ на ее прошение о помиловании.

– Спасибо, так я и сделаю. Могу я спросить, в чем дело? Ты, кажется, не совсем спокоен.

– Меня встряхнули, и я этого не вынесу! – прорычал Лори в гневе.

– Кто посмел? – спросила Джо.

– Дедушка. Если бы это был кто-нибудь другой, я… – И оскорбленный юноша завершил фразу энергичным жестом правой руки.

– Подумаешь! Я часто встряхиваю тебя, и ничего, – заметила Джо успокаивающе.

– Псс! Ты девочка, и это шутка, но я не позволю ни одному мужчине трясти меня.

– Да я думаю, никто и пытаться бы не стал, если бы ты глядел такой тучей, как сейчас. А почему с тобой так обошлись?

– Только потому, что я не сказал, зачем меня звала твоя мама. Я обещал не говорить и, разумеется, не собирался нарушить слово.

– Ты не мог удовлетворить дедушку иным способом?

– Нет, ему нужна правда, вся правда, и ничего, кроме правды. Я рассказал бы о своей проделке, если бы мог сделать это, не впутывая Мег. Но так как я не мог, то молчал и терпел всю его брань, пока старик не схватил меня за воротник. Тогда я разозлился и убежал из страха, что могу забыться.

– Это нехорошо, но он жалеет о случившемся, я знаю, так что пойди вниз и помирись. Я тебе помогу.

– Будь я проклят, если пойду! Я не желаю, чтобы мне читали поучения и чтобы меня тузил всякий только лишь за небольшую шалость. Мне жаль, что я так поступил с Мег, и я попросил прощения как мужчина, но я не собираюсь делать это сейчас, когда я не виноват.

– Он об этом не знает.

– Ему следует доверять мне и не обращаться со мной как с ребенком. Бесполезно, Джо, ему придется понять, что я способен сам о себе позаботиться и что нечего держать меня на привязи.

– Ну и кипяток же вы оба! – вздохнула Джо. – И как же ты собираешься уладить это дело?

– Он должен извиниться и поверить мне, раз я говорю, что не могу рассказать, из-за чего вышла вся суматоха.

– Помилуй! Он не сделает этого.

– Я не спущусь вниз, пока он не извинится.

– Ну, Тедди, будь благоразумен. Не обращай внимания на это. Ведь ты не можешь всегда сидеть здесь, так зачем устраивать мелодраму?

– Как бы то ни было, а я не собираюсь оставаться здесь долго. Я выскользну и уеду куда-нибудь, а когда дедушка хватится меня, он придет в себя довольно быстро.

– Думаю, что так, но тебе не следует убегать и тем самым огорчать его.

– Нечего меня поучать. Я поеду в Вашингтон повидаться с Бруком; там интересно, и я смогу развлечься после всех этих неприятностей.

– Как тебе там будет весело! Хорошо бы я тоже могла убежать, – сказала Джо, забыв о своей роли ментора и мысленно представляя яркие картины военной жизни в столице.

– Тогда поехали вместе! А почему нет? Поедешь и удивишь отца, а я расшевелю старину Брука. Это будет великолепная шутка; давай, Джо. Оставим письмо, что все в порядке, и сразу рванем. Денег у меня хватит; и тебе полезно проехаться, и ничего тут нет плохого, раз ты едешь к отцу.

На мгновение показалось, что Джо согласится, так как каким бы отчаянным ни был этот план, он отвечал ее желаниям. Она устала от ухода за больной и заточения в полутемной комнате, она жаждала перемен, а мысли об отце соблазнительно сливались с мыслями о неизведанном очаровании военных лагерей и госпиталей, о свободе и веселье. Глаза ее загорелись, и она в задумчивости устремила их в окно, но взгляд ее упал на старый дом напротив, и она с печальной решимостью покачала головой:

– Если бы я была мальчиком, мы убежали бы вместе и отлично провели время в Вашингтоне, но я несчастная девочка, я должна блюсти приличия и оставаться дома. Не искушай меня, Тедди, это безумный план.

– В том-то и прелесть, – начал Лори, охваченный приступом безрассудного своевольства и одержимый желанием вырваться за пределы дозволенного.

– Замолчи! – воскликнула Джо, закрывая уши. – «Жеманность и манерность» – мой удел, и я вполне готова примириться с ним. Я пришла сюда читать нравоучения, а не выслушивать предложения, одна мысль о которых заставляет меня бежать вприпрыжку.

– Я знаю, что Мег принялась бы нагонять тоску, услышав такое предложение, но я ожидал, что у тебя больше храбрости, – начал Лори вкрадчиво.

– Скверный мальчишка, замолчи! Сядь и подумай о своих собственных грехах и не заставляй меня множить мои. Ну а если я добьюсь того, что твой дедушка извинится, ты бросишь мысль о побеге? – спросила Джо серьезно.

– Да; но у тебя ничего не выйдет, – ответил Лори, который хотел примирения, но чувствовал, что оскорбленное достоинство требует предварительного удовлетворения.

– Если я сумела справиться с молодым, то справлюсь и со старым, – пробормотала Джо, уходя и оставляя Лори склонившимся над железнодорожной картой и с головой, подпертой обеими руками.

– Войдите! – Грубоватый голос мистера Лоренса прозвучал еще резче, чем обычно, когда Джо постучала в дверь.

– Это всего лишь я, сэр. Пришла вернуть книжку, – вежливо сказала она, входя.

– Хочешь еще? – спросил старик; было заметно, что он мрачен и раздражен, но старается не показать этого.

– Да, пожалуйста. Мне так понравился старый Сэм, что я, пожалуй, возьму второй том, – отвечала Джо в надежде, что сможет снискать расположение собеседника, согласившись принять вторую дозу босуэлловского «Джонсона»[74], так как старик очень рекомендовал ей это приятное сочинение.

Косматые брови немного расправились, когда он подкатил лесенку к стеллажу, где стояли произведения Джонсона и литература о нем. Джо вскарабкалась и, сидя на верхней ступеньке, притворилась, что ищет книгу, но на самом деле размышляла, как лучше всего подойти к опасной цели своего визита. Мистер Лоренс, видимо, заподозрил, что у нее что-то на уме, так как, энергично пройдясь по комнате несколько раз, он обернулся к ней и заговорил так неожиданно, что «Расселас»[75] полетел на пол вверх тормашками.

– Что натворил этот мальчишка? И не пытайся выгораживать его. Я знаю, что он выкинул какую-то штуку. Это было видно по тому, как он вел себя, когда вернулся домой. Я не добился от него ни слова. А когда я пригрозил, что вытрясу из него правду, он помчался наверх и заперся у себя в комнате.

– Он поступил нехорошо, но мы простили его, и все обещали друг другу не говорить никому ни слова, – начала Джо неохотно.

– Так не пойдет; нечего ему прикрываться обещанием, выуженным у вас, мягкосердечных девочек. Если он поступил плохо, то должен признаться, попросить прощения и быть наказан. Выкладывай, Джо, в чем дело. Я не желаю, чтобы меня держали в неведении.

Вид у мистера Лоренса был такой пугающий и говорил он так резко, что Джо охотно убежала бы, если б могла, но она сидела высоко на лестнице, а он стоял на полу, словно лев на ее пути, так что ей пришлось остаться и принять вызов.

– Право, сэр, я не могу вам сказать. Мама запретила. Лори во всем признался, попросил прощения и был наказан вполне достаточно. Мы сохраняем все в тайне не ради него, но ради другого человека, и будет только хуже, если вы вмешаетесь. Пожалуйста, не делайте этого; в случившемся была отчасти моя вина, но теперь все в порядке; так что давайте забудем об этом и поговорим лучше о «Рамблере»[76] или о чем-нибудь приятном.

– Пропади он пропадом, этот «Рамблер»! Слезай и дай мне слово, что этот безалаберный мальчишка не сделал ничего неблагодарного или дерзкого. А если он это сделал после всей вашей доброты к нему, то я отлуплю его собственными руками.

Угроза прозвучала ужасно, но не встревожила Джо, которая знала, что вспыльчивый старик пальцем не тронет внука, как бы ни уверял в обратном. Она послушно спустилась и постаралась пролить свет на случившееся, насколько это было возможно, не упоминая Мег и не отступая от истины.

– Гм, ха, ну, если он молчит из-за того, что обещал, а не из упрямства, я прощу его. Он строптивый малый, и трудно с ним справиться, – сказал мистер Лоренс, приглаживая волосы, пока они не стали выглядеть так, словно он стоял лицом к ветру; суровость на его лице уступила место выражению облегчения.

– Я такая же, но доброе слово может подействовать на меня и тогда, когда всей королевской рати это не под силу, – сказала Джо в попытке замолвить словечко за своего друга, который, казалось, выбрался из одной переделки лишь для того, чтобы тут же попасть в другую.

– Ты думаешь, что я недостаточно добр к нему, да? – прозвучал резкий ответ.

– О нет, сэр, вы, пожалуй, слишком добры иногда, но немного запальчивы, особенно когда он испытывает ваше терпение. Вы не согласны?

Джо была намерена приступить к делу; она пыталась казаться совершенно безмятежной, хотя немного дрожала после своего смелого заявления. К ее огромному удивлению и облегчению, старик только бросил со стуком на стол свои очки и искренне воскликнул:

– Ты права, девочка! Я люблю его, но он испытывает мое терпение сверх всякой меры, и я не знаю, чем это кончится, если дело пойдет так и дальше.

– Я скажу вам чем. Он убежит. – Джо пожалела об этих словах, как только они прозвучали.

Она хотела лишь предостеречь его, что Лори не смирится со слишком большими ограничениями своей свободы, и надеялась, что он будет более снисходителен к мальчику. Но красноватое лицо мистера Лоренса вдруг изменилось; он сел, с волнением взглянув на портрет красивого мужчины, висевший над столом. Это был отец Лори, который действительно убежал из дома в юности и женился против воли деспотичного старика. Джо подумала, что он вспоминает и сожалеет о прошлом, и огорчилась, что не промолчала.

– Он не сделает этого, пока ему не станет невмоготу; он только грозит иногда, когда устает от учебы. Я часто и сама не прочь сбежать, особенно с тех пор, как у меня короткие волосы; так что, если когда-нибудь хватитесь нас, можете давать объявление о пропаже двух мальчиков и искать на кораблях, отправляющихся в Индию.

При этих словах она засмеялась, и мистер Лоренс, казалось, успокоился, очевидно, приняв все за шутку.

– Ты, дерзкая девчонка, как ты смеешь так разговаривать? Где твое почтение ко мне, где надлежащая благовоспитанность? Ох уж эти мальчики и девочки! Сущее наказание с ними, и, однако, мы не можем обойтись без них, – сказал он, добродушно ущипнув ее за щеку. – Пойди и приведи этого мальчишку обедать, скажи ему, что все в порядке, и посоветуй не делать трагедии. Я этого не выношу.

– Он не придет, сэр; ему тяжело, так как вы не поверили его словам о том, что он не может рассказать о случившемся. Я думаю, что, встряхнув его, вы очень задели его чувства.

Джо старалась говорить трогательно, но это ей, должно быть, не удалось, так как мистер Лоренс расхохотался, и ей стало ясно, что победа одержана.

– Мне жаль, что так вышло, и, вероятно, следует поблагодарить его за то, что он не встряхнул меня. Какого ж черта этот парень хочет? – И старик взглянул на нее, чуть пристыженный из-за своей вспыльчивости.

– На вашем месте я принесла бы ему извинения в письменном виде. Он твердит, что не спустится вниз, пока перед ним не извинятся, и говорит о Вашингтоне и прочие нелепости. Формальное извинение покажет ему, как он глуп, и он спустится вниз во вполне дружелюбном настроении. Попробуйте; он любит шутки, а написать лучше, чем говорить. Я отнесу вашу записку и объясню ему, в чем его долг.

Мистер Лоренс внимательно взглянул на нее, надел очки и медленно сказал:

– Ах ты хитрая девчонка, но я не против, чтобы ты и Бесс водили меня на веревочке. Ладно, давай бумагу, и покончим с этой глупостью.

Записка была составлена в выражениях, которые мог бы употребить один джентльмен, нанесший тяжелое оскорбление другому. Джо запечатлела поцелуй на лысине мистера Лоренса и бегом поднялась наверх, чтобы сунуть записку под дверь Лори и посоветовать ему через замочную скважину проявить смирение, благовоспитанность и прочее, уместное, но невозможное. Дверь оставалась закрытой, и она, предоставив записке самой сделать свое дело, тихонько начала спускаться по лестнице, когда юный джентльмен, съехав по перилам, остановился внизу, ожидая ее, и сказал с самым благородным выражением лица:

– Какой ты отличный парень, Джо! Тебе изрядно досталось? – добавил он со смехом.

– Нет; в целом он был вполне кроток.

– Ах! Все-таки я выкрутился. Ведь даже ты отреклась от меня, и я был готов катиться ко всем чертям, – начал он извиняющимся тоном.

– Не говори так. Переверни страницу и начни сначала, Тедди, сын мой.

– Я только и делаю, что переворачиваю и порчу все новые страницы, как прежде портил свои тетрадки; и я делаю так много начал, что у них никогда не будет конца, – ответил он с грустью.

– Иди пообедай – и тебе станет легче. Мужчины всегда ворчат, когда голодны. – И с этими словами Джо выскользнула через парадную дверь.

– Это «дискирдитация» моего пола, – отвечал Лори, цитируя Эми, и послушно отправился пообедать с дедушкой, который был совершенно невозмутим и подавляюще вежлив весь остаток дня.

Все думали, что вопрос исчерпан и набежавшее было облачко уплыло, но шалость была, и, хотя остальные забыли о ней, Мег помнила. Она никогда не упоминала некое лицо, но думала о нем очень много и мечтала чаще, чем прежде, а однажды Джо, обшаривая стол сестры в поисках марок, нашла клочок бумаги, на котором было нацарапано: «Миссис Маргарет Брук»; Джо трагически застонала и швырнула бумажку в огонь, чувствуя, что шалость Лори приблизила горький для нее день.

Глава 22

Счастливые луга

Последовавшие спокойные недели были словно сияние солнца после бури. Больные быстро поправлялись, и миссис Марч начала поговаривать о возвращении отца в начале нового года. Бесс скоро смогла целыми днями лежать на диване в кабинете; сначала она развлекалась со своими нежно любимыми кошками, а со временем занялась и шитьем для кукол, которое было так надолго заброшено. Ее прежде бодрые ножки были такими неподвижными и слабыми, что Джо каждый день выносила ее на своих сильных руках подышать свежим воздухом. Мег охотно пачкала и обжигала свои белые ручки, готовя изысканные кушанья для «нашей любимой», в то время как Эми, добровольная рабыня кольца, ознаменовала свое возвращение тем, что раздала столько своих сокровищ, сколько сестры после ее уговоров согласились принять.

Приближалось Рождество, и в доме завелись обычные предпраздничные секреты. Джо часто потрясала семью предложениями провести совершенно невероятные или великолепно-нелепые церемонии по случаю этого необыкновенно веселого Рождества. Лори был столь же склонен к невыполнимым проектам и разжег бы костры, устроил фейерверки и воздвиг триумфальные арки, если бы ему было позволено действовать в соответствии с его желаниями. После многочисленных стычек и пренебрежительного отклонения этих планов честолюбивая пара бродила с безнадежностью на лицах и считалась успешно обузданной, что отчасти опровергалось взрывами хохота, раздававшимися, когда эти двое оставались наедине.

Несколько дней необычно мягкой погоды предвещали замечательный рождественский день. Ханна «чувствовала в костях», что он будет необыкновенно хорошим, и показала себя настоящей пророчицей, ибо все и вся, казалось, были намерены обеспечить празднику грандиозный успех. Прежде всего мистер Марч написал, что скоро будет с ними; потом Бесс почувствовала себя необыкновенно хорошо в это утро и, одетая в мягкий красный шерстяной капот – подарок матери, – была торжественно подведена к окну, чтобы взглянуть на приношение Джо и Лори. «Необузданные» постарались на славу, чтобы быть достойными этого имени; они, как эльфы, трудились под покровом ночи и наколдовали забавный сюрприз. В саду стояла величественная снежная дева, в венке из остролиста, с корзинкой, полной фруктов и цветов, в одной руке и большим свертком новых нот – в другой; великолепная радуга шерстяной шали была наброшена на ее холодные плечи, а изо рта исходила рождественская песнь, написанная на вымпеле из розовой бумаги:

ЮНГФРАУ[77] К БЕСС

В день Рождества от гор привет!

И пусть текут рекой

К тебе, моя Элизабет,

Здоровье и покой.

Вот ноты – пой, гони печаль,

Вот фрукты и цветы.

А в эту шерстяную шаль

Закутай ножки ты.

Портрет Джоанны всех пленит

Правдивостью своей.

Наш новый Рафаэль над ним

Пыхтел немало дней.

Тебе мороженое шлет

Прелестнейшая Мег.

Оно искрится словно лед,

Как гор далеких снег.

Мадам Мурлыки хвост укрась

Ты лентой голубой.

Она б на шейку ей пришлась,

Но выбор за тобой.

В моей груди – любви простор,

А имя так свежо.

Прими любовь и деву гор

От Лори и от Джо.

Как смеялась Бесс, когда увидела ее, как быстро Лори сбегал и принес подарки и какие смешные речи произносила Джо, вручая их!

– Я так полна счастьем, что, если бы только папа был здесь, я не вместила бы ни капли больше, – сказала Бесс, удовлетворенно вздохнув, когда Джо отвела ее в кабинет отдохнуть после волнений и освежиться восхитительным виноградом, который прислала ей «Юнгфрау».

– Я тоже, – кивнула Джо, похлопав себя по карману, где лежала долгожданная «Ундина и Синтрам».

– Я, разумеется, тоже, – эхом отозвалась Эми, сосредоточенно изучая подаренную матерью гравюру в красивой рамке – Мадонна с младенцем.

– Конечно же и я! – воскликнула Мег, разглаживая блестящие складки своего первого шелкового платья, так как мистер Лоренс настоял на том, чтобы подарить его ей.

– Может ли у меня быть иное чувство? – сказала с благодарностью миссис Марч, переводя взгляд с письма мужа на улыбающееся лицо Бесс и нежно касаясь рукой брошки из пепельных, золотистых, каштановых и темно-коричневых волос, которую девочки только что прикрепили ей на грудь.

Время от времени в этом скучном, сереньком мире происходят события, напоминающие восхитительную сказку, и какое в этом для нас утешение! Полчаса спустя после того, как каждая из них сказала, что может вынести лишь еще одну каплю счастья, эта капля была им дана. Лори приоткрыл дверь гостиной и очень тихо просунул в нее голову. Но он мог бы точно так же сделать сальто и выкрикнуть индейский боевой клич, потому что лицо его так сияло с трудом сдерживаемым возбуждением, а странный, прерывистый голос был столь предательски радостным, что все вскочили, хотя он сказал только:

– Еще один рождественский подарок для семейства Марч.

Не успели эти слова отзвучать, как Лори куда-то исчез, а на его месте появился высокий мужчина, укутанный до самых глаз и опирающийся на руку другого высокого мужчины, который пытался что-то произнести и не мог. Последовало всеобщее движение, и на несколько минут все, вероятно, лишились рассудка, ибо творились самые странные вещи и никто не говорил ни слова. Мистер Марч был скрыт из вида в объятиях четырех пар любящих рук; Джо осрамилась – она почти лишилась чувств, и Лори пришлось врачевать ее в буфетной; мистер Брук поцеловал Мег, исключительно по ошибке, как он объяснил довольно несвязно; а Эми, обычно исполненная достоинства Эми, споткнулась о табурет и, не тратя времени на то, чтобы подняться, обнимала отца за ноги и лила слезы над его сапогами самым трогательным образом. Миссис Марч была первой, кто пришел в себя; она подняла руку с предостерегающим:

– Тише! Помните: Бесс!

Но было слишком поздно; дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился маленький красный капот – радость вдохнула силы в слабые члены, – и Бесс бросилась в объятия отца. И неважно, что произошло сразу после этого, ибо радость переполнила сердца и лилась через край, унося горечь прошлого и оставляя лишь сладость настоящего.

Это совсем не было романтично, а сердечный смех снова привел всех в чувство, когда за дверью была обнаружена Ханна, рыдающая над жирным индюком, которого она второпях забыла переставить в плите пониже, прежде чем выскочить из кухни. Когда смех утих, миссис Марч принялась благодарить мистера Брука за преданность и заботу о ее муже, и тут мистер Брук вдруг вспомнил, что мистеру Марчу нужен отдых, и, захватив с собой Лори, поспешно удалился. Затем обоим больным было велено отдыхать, чем они и занялись, усевшись вдвоем в одно большое кресло и беседуя без умолку.

Мистер Марч рассказал, как он хотел сделать им сюрприз, и как доктор позволил ему воспользоваться установившейся хорошей погодой, и как заботлив был Брук, и какой он вообще достойный и честный молодой человек. О том, почему мистер Марч сделал паузу именно в этом месте и, взглянув на Мег, которая отчаянно тыкала кочергой в огонь, устремил на жену вопросительный взгляд, я предоставляю догадываться вам, так же как и о том, почему миссис Марч чуть заметно кивнула и спросила довольно неожиданно, не хочет ли он поесть. Джо видела и поняла этот взгляд и удалилась с мрачным видом, чтобы принести вино и крепкий бульон, хлопнув дверью и бормоча про себя:

– Терпеть не могу достойных молодых людей с карими глазами!

Никогда не было такого рождественского обеда, как в тот день. Жирный индюк являл собой великолепное зрелище, когда Ханна принесла его наверх, фаршированного, подрумяненного, разукрашенного, столь же великолепным был и плампудинг[78], который просто таял во рту, а также и варенье, в котором Эми с наслаждением увязла, словно муха в горшочке с медом. Все вышло замечательно, что было, по словам Ханны, прямо-таки счастьем: «Потому что я так разволновалась, мэм, что истинное чудо, как это я не зажарила пудинг и не начинила индюка изюмом, не говоря уж о том, что не поставила его вариться в салфетке».

Мистер Лоренс и его внук обедали вместе с ними, а также и мистер Брук, на которого Джо смотрела мрачно и сердито, чем невероятно забавляла Лори. Во главе стола в удобных креслах бок о бок сидели Бесс и отец, их пир был умеренным и ограничивался курицей и фруктами. Все пили за здоровье друг друга, рассказывали разные истории, пели песни, «пробуждали воспоминания», как говорят старые люди, и время шло чудесно. Предполагалось устроить катание на санях, но девочки не захотели расставаться с отцом, поэтому гости удалились рано, и, когда сгустились сумерки, счастливая семья уселась у огня.

– Ровно год назад мы сидели здесь и вздыхали из-за того, что нам предстояло ужасное Рождество. Помните? – спросила Джо, прерывая недолгое молчание, которое последовало за долгой беседой на самые разные темы.

– В целом год оказался совсем неплохим! – сказала Мег, с улыбкой глядя в огонь и мысленно поздравляя себя с тем, что в обществе мистера Брука держалась с достоинством.

– Я думаю, он был довольно тяжелым, – заметила Эми, задумчиво глядя на отблески света на своем кольце.

– Я рада, что он позади, потому что теперь ты с нами, – шепнула Бесс, сидевшая на коленях у отца.

– Трудна была для вас эта дорога, мои маленькие пилигримы, особенно в конце пути. Но вы прошли по ней мужественно, и я думаю, что совсем скоро тяжелые ноши упадут с ваших плеч, – сказал мистер Марч, глядя с отеческим удовлетворением на четыре юных лица.

– Откуда ты знаешь? Мама рассказала тебе? – спросила Джо.

– Кое-что. Но и соломинка показывает, куда ветер дует, и я сделал сегодня несколько открытий.

– Расскажи нам о них! – воскликнула сидевшая рядом с ним Мег.

– Вот одно из них. – И, приподняв ее руку, которая лежала на ручке его кресла, он указал на загрубевший указательный палец, на ожог на тыльной стороне кисти и на два-три твердых пятнышка на ладони. – Я помню время, когда рука эта была белой и гладкой, а твоей главной заботой было сохранить ее такой. Она была очень красивой тогда, но для меня она гораздо красивее теперь – ведь по этим меткам я читаю целую историю. Тщеславие сгорело в огне, вызвавшем этот ожог, эта загрубевшая ладонь заработала для своей хозяйки нечто лучшее, чем волдыри; и я уверен, что все сшитое этими исколотыми пальцами проносится долго – так много усердия вложено в стежки. Мег, дорогая, я ценю полезные женские умения, которые скорее сделают дом счастливым, чем белые ручки или модные рукоделия. Я горжусь тем, что пожимаю эту добрую, трудолюбивую руку, и надеюсь, что меня не скоро попросят отдать ее.

Если бы Мег ожидала награды за долгие часы утомительного труда, она получила бы ее сполна в сердечном пожатии отцовской руки и его одобрительной улыбке.

– А Джо? Пожалуйста, скажи что-нибудь хорошее, она так старалась и была очень, очень добра ко мне, – шепнула Бесс на ухо отцу.

– Несмотря на короткую стрижку, я уже не вижу «сына Джо», которого оставил год назад, – сказал мистер Марч. – Я вижу юную леди, которая прямо закалывает свой воротничок, аккуратно зашнуровывает ботинки, не свистит, не употребляет жаргонных словечек, не валяется на ковре, как делала прежде. Сейчас у нее лицо довольно худое и бледное от долгих ночных бдений и тревоги, но мне приятно смотреть на него, потому что оно стало мягче, а голос ее тише, она не скачет, но движется плавно и так по-матерински заботится о некоей маленькой особе, что восхищает меня. Мне, пожалуй, не хватает моей прежней буйной девочки, но, если вместо нее я получаю сильную, полезную, добросердечную женщину, я вполне удовлетворен такой заменой. Не знаю, стрижка ли смирила нашу черную овечку, но знаю, что во всем Вашингтоне не найдется ничего настолько великолепного, чтобы я согласился расстаться с теми двадцатью пятью долларами, которые прислала мне моя добрая девочка.

Глаза Джо затуманились на мгновение, а худое лицо порозовело в свете камина, когда она выслушала похвалы отца, чувствуя, что действительно их заслужила.

– Теперь о Бесс, – сказала Эми, горячо желая, чтобы поскорее наступила ее очередь, но готовая подождать.

– Здесь ее почти совсем не осталось, и я не решаюсь сказать много из опасения, что она совсем исчезнет от смущения, хотя она уже не такая застенчивая, как прежде, – начал отец весело, но, вспомнив, как близки были они к тому, чтобы совсем потерять ее, он обнял дочь крепче и сказал нежно, прижавшись щекой к ее щеке: – Ты спасена, моя Бесс, и мы сохраним тебя, Бог даст.

После минутного молчания он взглянул вниз, на Эми, которая сидела у его ног на низенькой скамеечке, и сказал, гладя ее блестящие волосы:

– Я заметил, что Эми взяла за обедом ножку индейки, весь вечер бегала, исполняя поручения матери, уступила Мег свое место у огня, помогала всем с терпением и добродушием. Я также заметил, что она не дуется, и не глядится в зеркало, и даже не упоминает об очень красивом колечке, которое носит. И я делаю вывод, что она научилась больше думать о других и меньше о себе и решила постараться и вылепить свой характер столь же тщательно, как лепит свои маленькие глиняные фигурки. Я рад этому, потому что, хотя я стал бы очень гордиться какой-нибудь прекрасной статуей, сделанной ею, я буду бесконечно более горд, имея достойную любви дочь, обладающую талантом делать жизнь красивее и для себя, и для других.

– О чем ты думаешь, Бесс? – спросила Джо, после того как Эми поблагодарила отца и рассказала ему о своем колечке.

– Я сегодня читала в «Путешествии пилигрима» о том, как после многих испытаний Христиан и Верный[79] пришли на прекрасный зеленый луг, где круглый год цвели лилии, и там они счастливо отдохнули, как мы сейчас, прежде чем продолжить свой путь до конца, – ответила Бесс и добавила, выскользнув из объятий отца и медленно направляясь к своему пианино: – Пора петь, и я хочу занять свое обычное место. Я попробую спеть песню пастушка, которую слышали пилигримы. Я сочинила музыку для этих стихов, потому что они нравятся папе.

И, присев к своему любимому маленькому пианино, Бесс нежно коснулась клавиш и сладким голосом, который они так боялись никогда не услышать вновь, запела под собственный аккомпанемент необычный гимн, который был единственно подходящей для нее песней:

Кто низко стоит, не страшится паденья;

Чей скромен удел, тому гордость чужда;

Тому, кто смирен, не знакомы сомненья;

Господь проводник ему будет всегда.

Господь мой, доволен я тем, что имею.

И, много иль мало дано мне судьбой,

Я в мире земном ни о чем не жалею,

Лишь те, кто доволен, пребудут с тобой.

Для них, бескорыстных, простых пилигримов

Богатство лишь бремя, что их тяготит,

Не может пленить их вся роскошь, что зрима,

Их Царство Господне блаженством манит.

Глава 23

Тетя Марч решает вопрос

Как пчелы, роящиеся вкруг своей матки, кружились на следующий день миссис Марч и ее дочери вокруг мистера Марча, забывая обо всем, лишь бы смотреть на дорогого больного, ухаживать за ним, слушать его, так что несчастный был на верном пути к тому, чтобы оказаться погубленным чрезмерной добротой. И когда он сидел, обложенный подушками, в кресле возле дивана Бесс, в окружении трех остальных дочерей, а Ханна то и дело просовывала голову в дверь, чтобы «взглянуть на дорогого хозяина», ничего больше, казалось, не требовалось для полноты их счастья. Но что-то все же было необходимо, и старшие чувствовали это, хотя никто в этом не признавался. Мистер и миссис Марч часто следили взглядом за Мег и переглядывались с беспокойством. У Джо случались неожиданные приступы угрюмости, и даже видели, как она потрясала кулаком перед зонтиком мистера Брука, забытым в передней. Мег была рассеянной, робкой, молчаливой, вздрагивала, когда звонил колокольчик, и краснела при каждом упоминании имени Джона; Эми говорила: «Все, кажется, чего-то ждут и не могут успокоиться, и это странно, так как папа дома и поправляется», а Бесс простодушно удивлялась, почему это их соседи не заходят к ним так часто, как прежде.

Лори, проходивший мимо их дома после обеда, увидел Мег у окна и, вероятно, решил разыграть мелодраму: он упал на одно колено в снег, ударял себя в грудь, рвал волосы на голове, сплетал руки, словно умоляя о каком-то благодеянии, а когда Мег велела ему перестать кривляться и уходить, он смахнул носовым платком воображаемые слезы и, шатаясь, словно в полнейшем отчаянии, удалился за угол.

– Что этот глупец хотел изобразить? – спросила Мег со смехом, пытаясь сделать вид, что не догадывается.

– Он показывает тебе, как будет вести себя твой Джон. Трогательно, не правда ли? – сказала Джо презрительно.

– Не говори «мой Джон», это неприлично и неправда. – Но Мег задержалась на словах «мой Джон», словно они были ей приятны. – Пожалуйста, не докучай мне, Джо, я сказала тебе, что он не очень мне нравится, и больше тут сказать нечего, кроме того, что мы все друзья и так оно и останется.

– Быть по-прежнему уже не может, слова прозвучали, и после выходки Лори ты совсем иначе держишься со мной. Я это вижу, и мама тоже; ты совсем другая и кажешься такой далекой от меня. Я не собираюсь докучать тебе и перенесу все, как мужчина, но я хочу, чтобы все было ясно и четко. Терпеть не могу ждать, так что, если ты собираешься что-то делать, поспеши, и кончим с этим быстро, – сказала Джо раздраженно.

– Я не могу ничего сказать или сделать, пока он не заговорит, а он не сделает этого, потому что папа сказал ему, что я слишком молода, – начала Мег, склоняясь над шитьем со странной легкой улыбкой, свидетельствовавшей, что в этом отношении она не совсем согласна со своим отцом.

– А если он заговорит, ты не будешь знать, что ответить, и заплачешь, или покраснеешь, или дашь ему делать что он хочет, вместо того чтобы сказать твердое, решительное «нет».

– Я не так глупа и безвольна, как ты полагаешь. Я знаю, что я должна сказать, так как уже все обдумала и ничто не застанет меня врасплох. Неизвестно, что может случиться, и я хотела бы быть готовой ко всему.

Джо не смогла удержаться от улыбки, увидев важную мину Мег, которая была ей очень к лицу, так же как и прелестный румянец, игравший на ее щеках.

– Может быть, ты скажешь мне, что ты ему ответишь? – спросила Джо более почтительно.

– Охотно. Тебе уже шестнадцать, ты достаточно взрослая, чтобы быть моей наперсницей, и мой опыт со временем, возможно, пригодится тебе в твоих собственных делах такого рода.

– Не собираюсь иметь никаких таких дел. Забавно глядеть, как другие флиртуют, но я чувствовала бы себя дурой, если б взялась за это сама, – сказала Джо, испуганная этой мыслью.

– Думаю, что нет, если кто-то тебе очень понравился бы, а ты понравилась бы ему. – Мег сказала это словно про себя и взглянула на дорожку, где прежде, в летние сумерки, она часто видела прогуливающиеся влюбленные парочки.

– Кажется, ты собиралась сказать, что ты ответишь этому человеку, – сказала Джо, резко прерывая задумчивость сестры.

– О, я просто скажу, совершенно спокойно и решительно: «Благодарю вас, мистер Брук, вы очень добры, но я согласна с отцом – я слишком молода, чтобы связывать себя каким-либо обязательством, так что, пожалуйста, оставим этот разговор и будем, как прежде, друзьями».

– Хм, да, это достаточно сдержанно и холодно! Но я не верю, что ты так скажешь, и знаю, что он не успокоится, даже если ты так ответишь. А если он начнет настаивать, как это делают отвергнутые поклонники в книжках, ты уступишь, чтобы его не обидеть.

– Нет, не уступлю. Я скажу ему, что мое решение неизменно, и с достоинством выйду в другую комнату.

С этими словами Мег поднялась и собралась прорепетировать этот величественный выход, когда шаги, послышавшиеся в передней, заставили ее броситься на место и начать шить так быстро, словно жизнь ее зависела от того, кончит ли она этот шов в заданный срок. Джо подавила смех, вызванный этим неожиданным превращением, и, когда кто-то сдержанно постучал, открыла дверь с мрачным, отнюдь не гостеприимным видом.

– Добрый день. Я пришел за своим зонтиком… то есть узнать, как себя чувствует сегодня ваш папа, – сказал мистер Брук смущенно, переводя взгляд с одного выразительного лица на другое.

– Очень хорошо, он на вешалке, я его принесу и скажу ему, что вы здесь. – И, смешав отца и зонтик в своем ответе, Джо выскользнула из комнаты, чтобы дать Мег возможность произнести ее обдуманную речь и продемонстрировать свое достоинство.

Но как только сестра исчезла, Мег бочком начала продвигаться к двери, бормоча:

– Мама будет рада вас видеть. Садитесь, пожалуйста, я ее позову.

– Не уходите. Вы боитесь меня, Маргарет? – И мистер Брук взглянул на нее так огорченно, что Мег подумала, что, должно быть, сделала что-то очень невежливое. Она покраснела до маленьких кудряшек надо лбом. Прежде он никогда не называл ее Маргарет, и она была удивлена тем, как естественно и приятно прозвучало это имя из его уст. Желая казаться дружелюбной и непринужденной, она доверчиво протянула ему руку и сказала с признательностью:

– Могу ли я бояться, когда вы были так добры к папе? Я очень хотела бы отблагодарить вас за это.

– Можно я скажу вам, как это сделать? – спросил мистер Брук, крепко держа маленькую руку в обеих руках и глядя на Мег сверху вниз с такой любовью в карих глазах, что сердце ее затрепетало и ей одновременно захотелось и убежать и остаться, чтобы выслушать.

– О нет, пожалуйста, не надо… лучше не надо, – пробормотала она, пытаясь отобрать свою руку, с испуганным видом, противоречившим ее уверениям, что она не боится.

– Я не обеспокою вас, я только хочу знать, нравлюсь ли я вам хоть немножко, Мег. Я так люблю вас, дорогая, – сказал мистер Брук нежно.

Это был тот самый момент, когда следовало произнести спокойное и достойное заявление, но Мег не произнесла его; она забыла все заготовленные слова и, опустив голову, ответила:

– Не знаю, – так тихо, что Джону пришлось наклониться, чтобы уловить этот короткий ответ.

Но он, казалось, нашел, что потрудиться стоило, так как чуть заметно улыбнулся, словно был очень доволен, с благодарностью пожал пухлую ручку и сказал самым убедительным тоном:

– Постарайтесь, пожалуйста, и выясните. Я так хочу знать! Я не могу работать с душой, пока не узнаю, ждет меня в конце моих трудов награда или нет.

– Я слишком молода, – запинаясь, выговорила Мег, удивляясь, почему все в ней так трепещет, и, пожалуй, радуясь этому ощущению.

– Я подожду, а пока вы могли бы научиться любить меня. Это будет очень трудный урок, дорогая?

– Нет, если бы я хотела его выучить, но…

– Пожалуйста, захотите, Мег. Я люблю учить, а это легче, чем немецкий, – прервал ее Джон, завладевая второй рукой, чтобы она не могла скрыть лица, когда он склонился, чтобы заглянуть в него.

Тон его был, как и следует, просительным, но, украдкой бросив на него робкий взгляд, Мег увидела, что глаза у него не только нежные, но и веселые, а на лице удовлетворенная улыбка человека, уверенного в успехе. Это уязвило ее. Глупые наставления Энни Моффат, касающиеся кокетства, пришли ей в голову, и желание властвовать, которое спит в груди даже самой лучшей из маленьких женщин, внезапно пробудилось и овладело ею. Она чувствовала себя непривычно, была взволнована и, не зная, что делать, поддалась этому беспричинному порыву. Отняв руки, она сказала нетерпеливо:

– Я не хочу. Прошу вас, уйдите и оставьте меня в покое!

Бедный мистер Брук выглядел так, словно его любимый воздушный замок обрушился ему на голову, так как он никогда прежде не видел Мег в таком расположении духа, и был весьма озадачен.

– Вы говорите серьезно? – спросил он с беспокойством, последовав за ней, когда она отошла.

– Да. Я не хочу, чтобы меня тревожили такими разговорами. Папа говорит, что не нужно, слишком рано и, пожалуй, не стоит.

– Но не могу ли я надеяться, что со временем вы передумаете? Я подожду и не буду ничего говорить, пока вы все не обдумаете. Не играйте со мною, Мег. Я думал, что вы не такая.

– Не думайте обо мне совсем. Я не хочу, чтобы вы думали, – сказала Мег, черпая жестокое удовлетворение в том, что испытывает терпение своего возлюбленного и свою собственную власть над ним.

Он был теперь серьезен и бледен и гораздо более похож на героев тех романов, которыми она восхищалась, но он не ударял себя по лбу и не бегал по комнате, как они. Он просто стоял, глядя на нее так печально, так нежно, что сердце ее смягчилось вопреки ее желанию. И я не могу сказать, что произошло бы дальше, если бы в эту интересную минуту в комнату, прихрамывая, не вошла тетя Марч.

Старая леди не могла противиться желанию увидеть племянника; выехав на прогулку, она встретила Лори, от которого узнала о возвращении мистера Марча, и решила заехать, чтобы повидаться с ним. Все семейство было занято делами в задней части дома, и она вошла без шума, желая удивить их. Двоих из них она удивила так сильно, что Мег вздрогнула, словно узрев привидение, а мистер Брук исчез в соседней комнате.

– Спаси и помилуй, да что ж это такое? – воскликнула старая леди, стукнув об пол своей палкой, когда перевела взгляд с бледного молодого джентльмена на красную молодую леди.

– Это друг папы. Я так удивлена, что вижу вас! – с трудом вымолвила Мег, чувствуя, что нотации не избежать.

– Видно, что ты удивлена, – отвечала тетя Марч, усаживаясь. – Но что же такое может сказать друг отца, чтобы ты сделалась красная, как пион? Здесь что-то затевается, и я настаиваю, чтобы ты все мне рассказала. – И снова раздался стук.

– Мы просто разговаривали. Мистер Брук пришел, чтобы забрать свой зонтик, – начала Мег, жалея, что мистер Брук и его зонтик еще не покинули благополучно стен этого дома.

– Брук? Учитель этого мальчишки? А! Теперь ясно. Я все знаю. Джо как-то раз прочитала мне не тот абзац в одном из писем твоего отца домой, и я заставила ее все рассказать мне. Но ты ведь не приняла его предложения, детка? – воскликнула тетя Марч с возмущенным видом.

– Тише! Он слышит. Может быть, я лучше позову маму? – сказала Мег, очень обеспокоенная.

– Подожди. Я хочу кое-что сказать тебе и облегчить душу сразу. Скажи мне, ты собираешься выйти за этого Кука? Если ты это сделаешь, ни гроша из моих денег не получишь. Помни это и будь благоразумна, – сказала старая леди выразительно.

Надо сказать, что тетя Марч в совершенстве владела искусством возбуждать дух противоречия даже в самых кротких людях и с удовольствием делала это. В лучшем из нас есть примесь своенравия, особенно когда мы молоды и влюблены. Если бы тетя Марч принялась умолять Мег согласиться на предложение Джона Брука, та, скорее всего, объявила бы, что не желает и думать об этом, но, так как ей не допускающим возражений тоном было приказано не любить его, она немедленно решила, что полюбит. Сердечное влечение наряду с упрямством сделало легким принятие этого решения; и, без того уже очень взволнованная, Мег оказала сопротивление старой леди с необычной энергией.

– Я выйду за того, кто мне нравится, тетя, а вы можете оставить ваши деньги кому угодно, – сказала она, с решительным видом вскинув голову.

– Скажите пожалуйста! Так-то вы принимаете мой совет, мисс! Ты пожалеешь об этом, когда попытаешься найти рай в шалаше и потерпишь полную неудачу.

– Такая неудача будет не больше тех, что ожидают некоторых людей и в больших домах, – возразила Мег.

Тетя Марч надела очки и внимательно посмотрела на девушку, так как никогда не видела ее прежде в таком расположении духа. Мег и сама едва ли узнавала себя; она чувствовала себя такой смелой и независимой, с такой радостью защищала Джона и утверждала свое полное право любить его, если хочет! Тетя Марч увидела, что не так приступила к делу, и после небольшой паузы предприняла новую попытку, сказав как можно мягче:

– Мег, дорогая, будь благоразумна и прислушайся к моему совету. Я ведь добра желаю и не хочу, чтобы ты испортила себе жизнь, сделав в самом ее начале серьезную ошибку. Ты должна удачно выйти замуж и помочь семье; твой долг найти богатого человека, и тебе следует это осознать.

– Папа и мама так не думают, им нравится Джон, хоть он и беден.

– У твоих родителей, дорогая, житейского разума не больше, чем у двух младенцев.

– Я этому рада! – воскликнула Мег с твердостью.

Тетя Марч не обратила на это внимания и продолжила свои наставления:

– Этот Рук беден, и у него нет богатых родственников, ведь так?

– Да, так, но у него много близких друзей.

– Нельзя жить за счет близких друзей; попробуй – и увидишь, как они отдалятся. У него нет хорошего места или должности, не так ли?

– Пока нет. Мистер Лоренс намерен помочь ему.

– Его дружеское расположение долго не протянется. Джеймс Лоренс – взбалмошный старик, и на него нельзя положиться. И значит, ты собираешься замуж за человека без денег, положения в обществе или доходного занятия и будешь трудиться еще больше, чем сейчас, когда вполне могла бы прекрасно устроиться и жить без забот до конца своих дней, послушавшись меня? Я думала, Мег, что ты умнее.

– Я не смогла бы устроиться лучше, даже если бы ждало еще полжизни! Джон добр и умен, у него множество талантов, он готов трудиться и, конечно же, добьется успеха – ведь он такой энергичный и смелый. Все любят и уважают его, и я горжусь тем, что он любит меня, хотя я так бедна, молода и глупа, – сказала Мег; в своей горячности выглядела она красивее, чем когда бы то ни было.

– Он знает, что у тебя есть богатые родственники, детка; вот секрет его любви, как я подозреваю.

– Тетя, как вы смеете это говорить? Джон выше такой мелочности, и я не стану слушать вас ни минуты, если вы будете так говорить! – вскричала Мег негодующе, забыв обо всем, кроме несправедливых подозрений старой леди. – Мой Джон не стал бы жениться из-за денег, так же как и я. Я не боюсь бедности, так как, хоть и бедная, я была счастлива до сих пор и знаю, что буду счастлива с ним, потому что он любит меня и я…

Здесь Мег остановилась, совершенно неожиданно вспомнив, что она еще ничего не решила, что она велела «своему Джону» оставить ее в покое и что он, вероятно, не может не слышать ее совершенно нелогичные заявления.

Тетя Марч была очень разгневана; она горячо желала, чтобы ее красивая племянница сделала прекрасную партию, и почему-то счастливое юное лицо девушки заставляло одинокую пожилую женщину испытывать одновременно и сожаление и озлобление.

– Ну, я умываю руки – больше меня это не касается! Ты своевольная девчонка и не понимаешь, что ты теряешь из-за своей прихоти. Нет, я здесь не останусь. Ты обманула мои надежды, и у меня пропало желание видеться с твоим отцом. Не жди ничего от меня, когда выйдешь замуж. Пусть о тебе заботятся друзья твоего мистера Брука. Я отступаюсь от тебя навсегда.

И, хлопнув дверью, тетя Марч уехала, уязвленная до глубины души. Казалось, что она увезла с собой и всю смелость Мег, так как, оставшись одна, та на мгновение замерла в нерешительности, не зная, плакать ей или смеяться. Не успела она решить для себя этот вопрос, как ею уже завладел мистер Брук, выпаливший не переводя дыхания:

– Я не мог не слышать, Мег. Спасибо вам за ваше заступничество, а тете Марч за то, что она доказала, что вы немножко меня любите.

– Я и сама не знала, как глубоко, пока она не оскорбила вас, – начала Мег.

– И мне не нужно уходить, я могу остаться и быть счастлив, могу, дорогая?

Представился новый прекрасный случай для произнесения уничтожающего ответа и торжественного выхода из комнаты, но Мег даже не подумала сделать ни то, ни другое и навеки опозорила себя в глазах Джо, кротко шепнув: «Да, Джон» – и спрятав лицо в жилет мистера Брука.

Пятнадцать минут спустя после отъезда тети Марч Джо тихонько спустилась вниз, на мгновение замерла у двери гостиной и, не услышав ни звука, кивнула и улыбнулась с довольным выражением, сказав себе: «Она его выпроводила, как мы и собирались. Дело сделано. Пойду послушаю; вот посмеемся».

Но посмеяться бедной Джо не пришлось, ибо она оцепенела на пороге при виде зрелища, заставившего ее раскрыть рот почти так же широко, как и глаза. Войти, чтобы ликовать над поверженным врагом и похвалить решительную сестру за изгнание нежеланного поклонника, и получить такой удар – увидеть вышеупомянутого врага, безмятежно расположившегося на диване, с решительной сестрой, восседающей у него на коленях с выражением малодушной покорности на лице. Джо судорожно втянула ртом воздух, словно ее внезапно окатили холодной водой, – противник до того неожиданно поменялся с ней ролями, что у нее захватило дух. При этом странном звуке влюбленные обернулись и увидели ее. Мег вскочила с видом одновременно и гордым и смущенным, но «этот человек», как называла его Джо, даже засмеялся и сказал спокойно, целуя изумленную вновь прибывшую:

– Сестра Джо, поздравьте нас!

Это было новым оскорблением, а все вместе оказалось просто невыносимо, и, обнаружив свои чувства в исступленном жесте рук, Джо исчезла без слов. Бросившись наверх, она влетела в комнату, где были больные, и перепугала всех, трагически воскликнув:

– О, скорее! Кто-нибудь пойдите вниз! Джон Брук ведет себя безобразно, а Мег это нравится!

Мистер и миссис Марч торопливо покинули комнату, а Джо, упав на кровать, плакала и неистово ругалась, рассказывая ужасную новость Бесс и Эми. Младшие девочки, однако, сочли, что это приятное и интересное событие, и Джо не получила от них никакой поддержки. Поэтому она скрылась в своем убежище на чердаке и поведала все горести крысам.

Девочки не знали, что происходило в гостиной в тот вечер, но говорилось там немало, и обычно тихий мистер Брук поразил своих друзей красноречием и энергией, с которыми добивался их благосклонности; он рассказывал о своих планах и убеждал их сделать все так, как он хочет.

Звонок позвал всех к чаю, прежде чем мистер Брук завершил описание рая, который он намеревался создать для Мег, и он с гордостью повел ее к столу. Оба казались такими счастливыми, что у Джо не хватило совести ревновать или смотреть угрюмо. Эми была под большим впечатлением от самозабвенной любви Джона и величественного вида Мег. Бесс издали улыбалась влюбленным, а мистер и миссис Марч наблюдали за юной парой с таким удовлетворением на лицах, что было совершенно очевидно, насколько права была тетя Марч, заявившая, что «житейского разума у них не больше, чем у двух младенцев». Все ели мало, но каждый казался очень счастливым, и старая темная комната удивительно преобразилась и засияла, когда здесь началась первая в семье любовная история.

– Теперь ты не скажешь, что в нашем семействе никогда не происходит ничего приятного, правда, Мег? – сказала Эми, обдумывая одновременно, как лучше расположить влюбленных на рисунке, который собиралась начать.

– Нет, конечно, не скажу. Сколько всего изменилось с тех пор, как я это сказала! Кажется, что было это год назад, – отвечала Мег, возносившаяся в блаженных мечтах куда выше таких банальных вещей, как хлеб и масло.

– На этот раз радости быстро идут на смену горестям, и я склонна думать, что перемены уже начались, – сказала миссис Марч. – В большинстве семей выпадает порой время, полное событий, и таким был для нас этот год, но кончился он хорошо, несмотря ни на что.

– Надеюсь, следующий кончится лучше, – пробормотала Джо, которой тяжело было видеть Мег, столь увлеченную кем-то «чужим»; Джо всем сердцем любила лишь немногих людей и очень боялась утратить их любовь, полностью или частично.

– А я надеюсь, что самый счастливый год наступит через три года. Я уверен, это так и будет, если я доживу, чтобы осуществить мои планы, – сказал мистер Брук, улыбаясь Мег с таким видом, словно теперь для него не было невозможного.

– Но не слишком ли долго ждать? – спросила Эми, которой хотелось поскорее увидеть свадьбу.

– Мне еще многому нужно научиться, прежде чем я буду готова вести свое хозяйство, и этот срок не кажется мне долгим, – ответила Мег с пленительно серьезным выражением, какого еще никогда не видели на ее лице.

– Тебе нужно только ждать, я все сделаю сам, – сказал Джон, начиная свои труды с того, что поднял упавшую салфетку Мег с таким выражением лица, увидев которое, Джо покачала головой, а затем, когда хлопнула парадная дверь, с облегчением сказала себе: «Вот идет Лори. Теперь-то мы услышим что-нибудь разумное».

Но Джо ошиблась, ибо Лори вбежал в комнату, преисполненный энтузиазма, с великолепным букетом для «миссис Маргарет Брук» и в счастливом заблуждении, что все закончилось благополучно исключительно благодаря его замечательному руководству.

– Я знал, что Брук сделает все, как задумал; если уж он решился на что-нибудь, можно считать, что дело сделано, пусть хоть небеса упадут на землю, – сказал Лори после того, как вручил подарок и принес искренние поздравления.

– Весьма признателен за такую рекомендацию. Я принимаю ее как счастливое предсказание и сразу же приглашаю тебя на свадьбу, – отвечал мистер Брук, который чувствовал себя примирившимся со всем человечеством, включая даже своего озорного ученика.

– Я приеду, даже если буду на краю земли; один вид лица Джо, какое будет у нее по случаю этого события, вполне будет стоить долгого путешествия. У вас не праздничный вид, мэм; в чем дело? – спросил Лори, следуя за ней в другой угол гостиной, куда все перешли, чтобы приветствовать старого мистера Лоренса.

– Я не одобряю этот брак, но решила примириться с ним и больше не скажу ни слова возражения, – заявила Джо торжественно. – Ты не знаешь, как для меня тяжело уступить ему Мег, – продолжила она с легкой дрожью в голосе.

– Ты не уступаешь ее, вы делите ее пополам, – сказал Лори в утешение.

– Теперь уж никогда не быть тому, что было. Я потеряла самого дорогого друга, – вздохнула Джо.

– Ну что ж, во всяком случае, у тебя есть я. Не на многое гожусь, знаю, но я останусь с тобой, Джо, до конца моих дней. Честное слово! – И Лори был при этом совершенно искренен.

– Я знаю и очень благодарна. Ты всегда приносишь мне утешение, Тедди, – отвечала Джо, с чувством пожимая ему руку.

– Ну а теперь не грусти, будь молодцом. Все в порядке, ты же видишь. Мег счастлива, Брук сразу закрутится и быстро где-нибудь устроится, дедушка ему поможет, и будет очень весело, когда мы увидим Мег в ее собственном маленьком домике. И мы отлично будем жить, так как пройдет лишь немного времени после ее отъезда – и я окончу университет, и тогда мы поедем куда-нибудь за границу. Разве это не утешит тебя?

– Пожалуй, да, но кто знает, что может случиться за три года? – сказала Джо задумчиво.

– Это правда. Ты не хотела бы заглянуть в будущее и увидеть, где мы все окажемся тогда? Я хотел бы, – ответил Лори.

– Думаю, что нет, ведь там я могла бы увидеть что-нибудь печальное, а сейчас все так счастливы. Я не верю, что им может быть лучше. – И Джо обвела комнату медленным взглядом; лицо ее прояснилось, так как зрелище было приятным.

Папа и мама сидели рядом, переживая заново первую главу романа, начавшегося для них двадцать лет назад. Эми рисовала юных влюбленных; они сидели в сторонке, погрузившись в собственный счастливый мир; свет его озарял их лица с чарующей прелестью, которую маленькая художница не могла передать в своем рисунке. Бесс лежала на диване, оживленно беседуя со своим старым другом мистером Лоренсом; он держал ее маленькую руку так, словно чувствовал, что она обладает силой вести его тем мирным путем, которым идет его кроткая подруга. Джо с серьезным, спокойным выражением, которое шло ей больше всего, сидела откинувшись в своем любимом низком кресле. Облокотясь о его спинку, стоял Лори, с подбородком на уровне ее кудрявой головы, улыбался с самым дружеским выражением и кивал ей, глядя в высокое зеркало, отражавшее их обоих.

И здесь опускается занавес, скрывая от нас Мег, Джо, Бесс и Эми. Поднимется ли он вновь, зависит от того, какой прием будет оказан первому акту семейной драмы под названием «Маленькие женщины».

Маленькие мужчины

Глава 1

Нат

– Простите, сэр, это Пламфильд? – спросил маленький оборванец, приближаясь к воротам, у которых его оставил омнибус.

– Да, – кивнул открывший ворота мужчина. – Кто тебя прислал?

– Мистер Лоренс. У меня письмо от него к хозяйке.

– Хорошо. Иди прямо в дом и отдай ей письмо. Она позаботится о тебе, паренек.

Мужчина говорил приветливо, и мальчик прошел за ворота, ободренный его словами. Хотя на пробивающуюся из-под земли молодую травку и деревья с набухшими почками лениво моросил весенний дождик, большой дом со старинным крыльцом, широкими ступенями и светом, сиявшим во многих окнах, показался Нату гостеприимным на вид. Ни шторы, ни ставни не скрывали веселых огней, горевших в комнатах, и, чуть помедлив, прежде чем постучать в дверь, Нат увидел множество маленьких теней, танцующих на стенах, услышал приятный гул юных голосов и почувствовал, что весь этот свет, тепло и уют дома, скорее всего, не для таких бездомных «пареньков», как он.

«Надеюсь, что хозяйка все же выйдет ко мне», – подумал он, робко постучав в дверь большим бронзовым дверным молотком с забавным наконечником в виде головы грифона.

Дверь открыла розовощекая служанка, которая, казалось, привыкла встречать незнакомых мальчиков. Она с улыбкой взяла письмо, которое он молча протянул ей, и, приветливо кивнув, указала ему на скамью в передней:

– Посиди-ка здесь, пусть с тебя немного покапает на коврик; а я сейчас отдам это хозяйке.

Скучать в ожидании ответа Нату не пришлось. Он с любопытством разглядывал все вокруг – разглядывал с удовольствием, но радуясь, что может делать это незамеченным, оставаясь в тускло освещенной нише возле самой двери.

Дом, казалось, был полон мальчиков, посвящавших дождливые сумерки всевозможным развлечениям. Мальчики мелькали везде; можно было подумать, что они «и наверху, и внизу, и в спальне хозяйки», так как в открытые двери были видны привлекательные группки больших мальчиков, маленьких мальчиков и среднего размера мальчиков во всех стадиях вечернего отдыха, чтобы не сказать бурной деятельности. Две большие комнаты справа от входа были, очевидно, классными комнатами – там виднелись парты, классные доски, географические карты и разбросанные повсюду книжки. В открытом камине горел огонь, и несколько праздных мальчиков лежали на ковре перед ним, обсуждая новую площадку для крикета[80] с таким оживлением, что их ботинки так и мелькали в воздухе. В углу высокий юноша упражнялся на флейте, не обращая внимания на весь шум и гам вокруг. Двое или трое других прыгали через парты, изредка останавливаясь, чтобы перевести дух и посмеяться над забавными рисунками маленького проказника, рисовавшего мелом на классной доске карикатуры на всех обитателей дома.

В комнате слева можно было видеть накрытый к ужину стол с большими кувшинами свежего молока, горами черного и белого хлеба и великолепных имбирных пряников, столь дорогих мальчишеским сердцам. В воздухе носился аромат поджаренных хлебцев и печеных яблок, весьма мучительный для носа и живота всякого голодного человека.

Сама передняя, однако, представляла наиболее привлекательное зрелище из всех: на втором этаже шла веселая игра в пятнашки, одна лестничная площадка была отведена игре в шарики, другая в шашки, в то время как саму лестницу занимали мальчик, читавший книжку, девочка, убаюкивавшая куклу, два щенка, котенок и постоянно сменявшие друг друга маленькие мальчики, съезжавшие вниз по перилам, с немалым ущербом для их одежды и большой опасностью для их рук и ног.

Ната так увлекло наблюдение за этой волнующей гонкой, что он отважился выйти из своего угла и подходил все ближе и ближе к лестнице; и когда один очень бойкий мальчуган съехал вниз так быстро, что не смог остановиться и со всего маху слетел на пол, Нат забылся и подбежал к упавшему, ожидая найти его полумертвым – и неудивительно: удар был такой силы, что, несомненно, проломленной оказалась бы любая голова, кроме ставшей почти такой же твердой, как пушечное ядро, после одиннадцати лет постоянного набивания шишек. Упавший тем не менее только стремительно поморгал и, оставшись лежать спокойно, лишь взглянул вверх в незнакомое лицо с удивленным: «Привет!»

– Привет! – ответил Нат, не зная, что еще сказать, и находя эту форму ответа краткой и удобной.

– Ты новенький? – спросил лежащий на спине, не двигаясь с места.

– Еще не знаю.

– Как тебя зовут?

– Нат Блейк.

– Меня – Томми Бэнгз. Пошли наверх, прокатишься. Хочешь? – И Томми вскочил на ноги, как человек, неожиданно вспомнивший о своих обязанностях гостеприимного хозяина.

– Я думаю, не стоит. Ведь я пока еще не знаю, оставят меня здесь или нет, – ответил Нат, чувствуя, что желание остаться растет с каждым мгновением.

– Слышишь, Деми, тут новенький. Иди-ка сюда, займись им. – И бодрый Томас вернулся к занятиям своим спортом с ничуть не охладившейся страстью.

В ответ на его призыв мальчик, занятый чтением, поднял большие карие глаза и после короткой паузы, словно немного стесняясь, сунул книжку под мышку и степенно спустился по ступеням, чтобы приветствовать новичка, который нашел что-то очень привлекательное в приятном лице этого стройного незнакомца с мягким взглядом.

– Ты уже был у тети Джо? – спросил мальчик с книжкой, словно посещение тети было чем-то вроде важной церемонии.

– Нет, я еще никого не видел, кроме вас, мальчиков. Мне велели подождать, – отвечал Нат.

– Тебя прислал дядя Лори? – продолжал Деми, вежливо, но серьезно.

– Мистер Лоренс.

– Ну да, это дядя Лори. Он всегда присылает отличных новых мальчиков.

Ната обрадовало это замечание. Он улыбнулся, и выражение его худенького лица стало очень приятным. Он не знал, о чем говорить дальше, так что новые знакомые просто стояли и смотрели друг на друга в приветливом молчании, пока к ним не подошла маленькая девочка, державшая в объятиях куклу. Она была очень похожа на Деми, только не такая высокая, и лицо у нее было покруглее, порозовее, и глаза не карие, а голубые.

– Это моя сестра, Дейзи, – объявил Деми, словно представляя редкое и драгоценное существо.

Дети кивнули друг другу; на щеках девочки появились ямочки удовольствия. Она приветливо произнесла:

– Я надеюсь, ты останешься. Мы тут так хорошо проводим время, правда, Деми?

– Конечно, для этого у тети Джо и есть Пламфильд.

– Да, это, похоже, в самом деле очень приятное место, – заметил Нат, чувствуя, что он должен ответить своим любезным юным собеседникам.

– Лучшее место на свете, правда, Деми? – сказала Дейзи, которая, очевидно, считала брата непререкаемым авторитетом.

– Нет, я думаю, что Гренландия, где есть айсберги и тюлени, все же интереснее. Но я люблю Пламфильд, и жить здесь очень приятно, – отвечал Деми, который как раз в это время с большим интересом читал книгу о Гренландии. Он уже собирался показать Нату картинки и дать к ним пояснения, когда вернулась служанка и, указав кивком головы на дверь гостиной, сказала:

– Все в порядке; ты остаешься.

– Как я рада! – воскликнула Дейзи. – Теперь пошли к тете Джо. – И она взяла его за руку с очаровательным видом покровительницы, заставившим Ната сразу почувствовать себя как дома.

Деми вернулся к своей любимой книжке, а его сестра повела новичка в заднюю комнату, где какой-то полный господин с двумя маленькими мальчиками предавались веселой возне на большом диване, а худая дама как раз кончала перечитывать какое-то письмо.

– Вот он, тетя! – воскликнула Дейзи.

– Значит, это мой новый мальчик? Рада видеть тебя, дорогой, и надеюсь, ты будешь счастлив здесь, – сказала дама, привлекая его к себе и отводя мягким движением руки волосы с его лба. Ее по-матерински ласковый взгляд заставил одинокое сердце Ната сразу потянуться к ней.

Она не была красива, но у нее было веселое лицо, которое, казалось, так и не забыло прежних детских улыбок и выражений, и такой же веселый голос и манера обращения; и все это, что так трудно описать, но очень легко заметить и почувствовать, делало ее сердечной, приятной особой, с которой легко поладить, и вообще «славной», как выражались мальчики. Она заметила легкую дрожь губ Ната, когда приглаживала его волосы, и выражение ее зорких глаз стало мягче, но она только притянула фигурку в потрепанной курточке ближе и сказала, смеясь:

– Я мама Баэр; это папа Баэр, а это двое маленьких Баэров. Идите сюда, мальчики, и познакомьтесь с Натом.

Три борца мгновенно повиновались. Полный мужчина с пухлым малышом на каждом плече подошел приветствовать нового мальчика. Роб и Тедди весело улыбнулись ему, а мистер Баэр пожал ему руку и, указывая на низенькое кресло у камина, сказал ласково, от всей души:

– Тут для тебя готово место, сын мой; садись и просуши свои мокрые ноги.

– Мокрые? Ну конечно! Ну-ка, дорогой, снимай сию же минуту туфли, а я живо принесу тебе все сухое, – воскликнула миссис Баэр, берясь за дело так энергично, что Нат не успел и глазом моргнуть, как обнаружил, что сидит в уютном небольшом кресле в сухих носках и теплых домашних тапках. Впрочем, он не стал моргать, а сказал вместо этого: «Спасибо, мэм», – сказал с такой благодарностью, что взгляд миссис Баэр опять стал нежен, и – так уж всегда проявлялась у нее нежность – она заговорила шутливо:

– Это тапки Томми Бэнгза; но он вечно забывает надевать их в доме, так что пусть обходится без них. Они, правда, слишком большие; но тем лучше: ты не сможешь убежать от нас так прытко, как если бы они были как раз.

– Я совсем не хочу убегать, мэм. – И Нат с долгим вздохом удовлетворения протянул иззябшие грязные руки к уютному пламени камина.

– Отлично! Я собираюсь хорошенько прогреть тебя, и мы попытаемся избавиться от этого противного кашля. Давно он у тебя, дорогой? – спросила миссис Баэр, роясь в своей большой рабочей корзинке в поисках куска фланели.

– Всю зиму. Я простудился, и почему-то он не проходит.

– Ничего удивительного, если жить в сыром подвале, не имея почти никакой одежонки! – сказала миссис Баэр вполголоса, обращаясь к мужу, который смотрел на мальчика проницательными глазами, отметившими и худые виски, и запекшиеся губы, и хриплый голос, и частые приступы кашля, сотрясавшие сгорбленные плечи под залатанной курточкой.

– Робин, мой мальчик, беги к Нянюшке и скажи ей, чтобы дала тебе микстуру от кашля и мазь, – сказал мистер Баэр, после того как обменялся взглядами-посланиями с женой.

Нат взглянул с некоторой тревогой на эти приготовления, но его опасения быстро сменились сердечным смехом, когда миссис Баэр шепнула ему с веселым взглядом:

– Слышишь? Мой проказник Тедди тоже пытается кашлять! Сироп, который я собираюсь дать тебе, с медом; вот он и хочет тоже получить глоточек.

Маленький Тедди весь раскраснелся от своих усилий к тому времени, когда появилась бутылка, так что ему было позволено облизать ложку, после того как Нат мужественно принял отмеренную ему дозу сиропа и позволил обмотать себе горло куском шерстяной фланели.

Эти первые шаги к излечению едва были завершены, когда зазвонил колокольчик и громкий топот в холле объявил об ужине. Робкий Нат содрогнулся при мысли о встрече с множеством незнакомых мальчиков, но миссис Баэр протянула ему руку, а Роб сказал покровительственно:

– Не бойся; ты будешь со мной.

Двенадцать мальчиков, по шесть с каждой стороны, стояли у своих стульев, подпрыгивая от нетерпения, в то время как высокий флейтист пытался обуздать их пыл. Но ни один из них не сел за стол, пока миссис Баэр не заняла свое место за чайником, с Тедди по левую руку и Натом по правую.

– Это наш новый мальчик, Нат Блейк. После ужина вы сможете познакомиться поближе. Тише, мальчики, тише.

Пока она говорила, все таращились на Ната, а затем быстро заняли свои стулья, стараясь соблюдать порядок и совершенно не преуспев в этом. Баэры делали все, что могли, чтобы мальчики вели себя хорошо за едой, и обычно это удавалось им довольно неплохо, так как существовавшие в доме правила были немногочисленны и разумны, и мальчики, зная, что мама и папа Баэр хотят, чтобы все чувствовали себя непринужденно и были довольны, старались слушаться. Но бывают времена, когда голодных мальчиков нельзя обуздать без настоящей суровости, и субботний вечер, после весело проведенной половины выходных, был одним из таких моментов.

– Надо давать нашим дорогим хотя бы один день, когда они могли бы вопить, и галдеть, и скакать сколько душе угодно. Выходной не выходной без свободы и веселья, и мои мальчики должны иметь полную свободу раз в неделю, – обычно говорила миссис Баэр, когда какие-нибудь чопорные гости удивлялись, почему под крышей некогда столь пристойного во всех отношениях Пламфильда разрешается съезжать по перилам, драться подушками и играть во всевозможные буйные игры.

Порой казалось, что упомянутой крыше грозит совсем слететь с дома в субботний вечер, но до этого никогда не доходило, так как одно слово папы Баэра могло в любое время обеспечить полную тишину и покой, и мальчики понимали, что свободой не следует злоупотреблять. И так, вопреки многим мрачным предсказаниям, школа процветала, а манеры и моральные принципы прививались исподволь, так что ученики едва ли замечали, как это делается.

Нат нашел, что ему совсем неплохо за высокими кувшинами с Томми Бэнгзом по одну руку и миссис Баэр – чтобы наполнять его тарелку и кружку так быстро, как он мог опустошить их – по другую.

– А кто тот мальчик рядом с девочкой на другом конце? – шепотом спросил Нат у своего юного соседа под прикрытием общего смеха.

– Это Деми Брук. Мистер Баэр – их дядя.

– Деми? Какое странное имя!

– Его настоящее имя Джон, но они зовут его Демиджон[81], потому что его папа тоже Джон. Это шутка, неужели не понимаешь? – сказал Томми, любезно вдаваясь в объяснения. Нат не понимал, но вежливо улыбнулся и продолжил с интересом:

– Он славный мальчик, правда?

– Еще бы! Знает кучу всего и читает уйму книг.

– А кто тот толстяк рядом с ним?

– О, это Стаффи Коул. Его настоящее имя – Джордж, но мы зовем его Стаффи[82], потому что он ужасно много ест. Тот маленький мальчик рядом с папой Баэром – его сынишка Роб, а следующий, совсем взрослый, – это Франц, его племянник, он тоже ведет уроки и вроде как приглядывает за нами.

– Он играет на флейте, да? – спросил Нат, когда Томми умолк, затолкав в рот целиком большое печеное яблоко.

Томми кивнул и ответил раньше, чем можно было ожидать в подобных обстоятельствах:

– Еще как! Мы иногда танцуем и делаем гимнастику под музыку. Я сам люблю барабанить и собираюсь выучиться как можно скорее.

– Я больше всего люблю скрипку и умею играть, – сказал Нат, пускаясь в откровенности: уж очень привлекательной была для него эта тема.

– Умеешь играть? – Томми уставился на него поверх края своей кружки круглыми, полными интереса глазами. – У мистера Баэра есть старая скрипка, и он позволит тебе поиграть на ней, если ты захочешь.

– Смогу поиграть? О, я очень хотел бы поиграть! Понимаешь, я раньше ходил по разным местам и играл на скрипке вместе с моим отцом и еще одним человеком… пока отец не умер.

– Весело было? – поинтересовался Томми, на которого это сообщение произвело большое впечатление.

– Да нет, ничего хорошего: страшно холодно зимой и ужасно жарко летом. Да еще я уставал, так что они сердились иногда; и никогда не кормили досыта. – Нат сделал паузу, чтобы откусить изрядный кусок имбирного пряника, словно чтобы уверить себя, что тяжелые времена позади, а затем добавил с сожалением: – Но я любил мою маленькую скрипку, и мне ее не хватает. Николо забрал ее, когда отец умер, и больше мне ее не давал, потому что я болел.

– Ты будешь в нашем оркестре, если ты хорошо играешь. Вот увидишь.

– У вас тут есть оркестр? – Глаза Ната зажглись интересом.

– Ну да, отличный оркестр! Все мальчики принимают участие: дают концерты и все такое. Вот увидишь, что будет завтра вечером.

Сделав это приятное волнующее объявление, Томми посвятил все внимание ужину, а Нат погрузился в блаженные мечты над своей полной тарелкой.

Миссис Баэр слышала весь их разговор, хотя внешне, казалось, была всецело поглощена наполнением кружек и наблюдением за маленьким Тедди, таким сонным, что он совал ложку в глаз, кивал, как румяный мак, и наконец крепко уснул, положив щеку на мягкую булочку вместо подушки. Миссис Баэр посадила Ната рядом с Томми, так как этот бойкий мальчуган был искренним и общительным, что делало его очень привлекательным для робких натур. Нат сразу почувствовал расположение к нему и за время ужина сделал несколько маленьких признаний, которые дали миссис Баэр ключ к характеру новичка лучше, чем если бы она сразу взялась побеседовать с ним сама.

В письме, которое прислал с Натом мистер Лоренс, говорилось:

«Дорогая Джо, вот именно тот случай, которого твое сердце желало. Этот бедный паренек – сирота, больной и без друзей. Он был уличным музыкантом; я нашел его в подвале, где он горевал об умершем отце и утраченной скрипке. Я думаю, в нем что-то есть, и мне кажется, что вместе мы могли бы успешно вырастить этого маленького мужчину. Ты излечишь его изнуренное тело, Фриц поможет его неразвитому уму, а когда он будет готов, я посмотрю, гений ли он или просто мальчик с талантом, который поможет ему заработать на жизнь. Возьми его на испытание, ради твоего собственного мальчика,

Тедди»

– Конечно, мы возьмем его! – воскликнула миссис Баэр, прочитав письмо, а увидев Ната, сразу почувствовала, что – гений или нет – это одинокий, больной мальчик, которому нужно именно то, что она рада дать, – дом и материнскую заботу. И она сама, и мистер Баэр незаметно наблюдали за новичком, и, несмотря на его лохмотья, неловкие манеры и грязное лицо, они заметили в Нате много такого, что понравилось им. Он был худеньким, бледным мальчиком лет двенадцати, с голубыми глазами и высоким лбом под спутанными, неухоженными волосами. Порой выражение его лица становилось встревоженным и испуганным, словно он ожидал жестоких слов или ударов. Его выразительные губы дрожали, когда на его лице останавливался чей-нибудь ласковый взгляд, а приветливая речь вызывала ответный взгляд, полный благодарности, который было очень приятно видеть.

– Благослови Бог бедняжку! Конечно же, он будет играть на скрипке весь день, если захочет, – сказала себе миссис Баэр, увидев оживленное, счастливое выражение на его лице, когда Томми заговорил об оркестре.

И после ужина, когда мальчики толпой побежали в классную комнату, чтобы предаться шумному веселью, миссис Джо появилась со скрипкой в руке и, что-то сказав мужу, подошла к Нату, сидевшему в уголке и наблюдавшему за этой сценой с напряженным интересом.

– Ну, мой мальчик, поиграй нам немного. Нам нужна скрипка в нашем оркестре, и я думаю, ты нам очень пригодишься.

Она ожидала, что он будет колебаться, но он схватил старую скрипку сразу и обращался с ней с такой любовной заботливостью, что было ясно: музыка – его страсть.

– Я постараюсь, мэм, – вот все, что он сказал, а затем провел смычком по струнам, словно горя нетерпением вновь услышать дорогие его сердцу звуки.

В комнате стоял неимоверный шум, но, словно глухой ко всем иным звукам, кроме тех, что лились из-под его смычка, Нат негромко играл для себя, забыв в своем восторге обо всем вокруг. Это была всего лишь простая негритянская мелодия, из тех, что играют обычно уличные музыканты, но она сразу захватила слух всех мальчиков, так что они остановились и внимали нежным звукам с удивлением и удовольствием. Постепенно слушатели подходили все ближе и ближе, и мистер Баэр тоже подошел посмотреть на скрипача, так как теперь, словно попав в родную стихию, Нат играл увлеченно и не обращал внимания ни на кого. Глаза его сияли, щеки рдели, а тонкие пальцы словно летали, когда, обняв старую скрипку, он заставлял ее говорить со всеми сердцами языком, который так любил.

Дружные аплодисменты вознаградили его лучше, чем мог бы вознаградить целый ливень медяков, когда он остановился и обвел взглядом окружающих, словно говоря: «Я сделал, что мог; рад, если вам нравится».

– Слушай, да ты здорово играешь! – воскликнул Томми, рассматривавший Ната в качестве своего протеже[83].

– Ты будешь первой скрипкой в моем оркестре, – добавил Франц с одобрительной улыбкой.

Миссис Баэр шепнула мужу:

– Тедди прав: в этом мальчике что-то есть.

И мистер Баэр выразительно кивнул, когда похлопал Ната по плечу, сказав с сердечностью в голосе:

– Ты хорошо играешь, сын мой. Сыграй нам что-нибудь такое, чтобы мы все могли подпевать.

Это была счастливейшая минута в жизни бедного маленького музыканта, когда его подвели к почетному месту у фортепьяно и мальчики собрались вокруг, не обращая внимания на его залатанную одежду, но глядя на него с уважением и горячо ожидая вновь услышать его игру.

Они выбрали песню, которую он знал, и после того, как раз или два начали не совсем удачно, дружно запели, а скрипка, флейта и фортепьяно вели хор мальчишеских голосов, от которого звенело под высокими сводами гостиной старого дома. Это было уже слишком для Ната, более ослабленного болезнью, чем ему самому казалось, и, когда последний звук умолк, его лицо исказилось; он опустил скрипку и, отвернувшись к стене, заплакал как маленький.

– Дорогой, в чем дело? – спросила миссис Баэр, которая увлеченно пела во весь голос и при этом старалась удержать маленького Роба, то и дело порывавшегося затопать в такт музыке.

– Вы все так добры, и это так красиво, что я не могу не плакать, – всхлипнул Нат, кашляя и почти задыхаясь.

– Пойдем со мной, дорогой; тебе надо лечь в постель и отдохнуть. Ты совсем измотан, и к тому же здесь слишком шумно для тебя, – шепнула миссис Баэр и увела его в свою гостиную, где позволила ему тихо выплакаться.

Затем она убедила его поведать ей обо всех выпавших на его долю невзгодах и выслушала короткий рассказ со слезами на глазах, хотя его история и не была нова для нее.

– Мальчик мой, теперь у тебя есть отец и мать, и это твой дом. Не думай больше о прежних бедах. Лучше поправляйся поскорее и радуйся. И не сомневайся, ты больше не будешь страдать. Мы сделаем для тебя все, что в наших силах. Наша школа создана для самых разных мальчиков, чтобы им было здесь хорошо и чтобы они узнали, как помочь самим себе и стать, как я надеюсь, полезными мужчинами. Ты будешь заниматься музыкой, сколько захочешь, только сначала тебе надо окрепнуть. А теперь пойди к Нянюшке и выкупайся, а потом ложись в постель. А завтра мы вместе составим славные новые планы на будущее.

Нат крепко сжал ее руку в своей, но не смог произнести ни слова, так что за него говорил только его благодарный взгляд. Миссис Баэр повела его в большую комнату, где они нашли полную немку с лицом таким круглым и веселым, что оно выглядело как солнышко с широкой оборкой чепца вместо лучей.

– Это Нянюшка Хаммель. Она поможет тебе искупаться, подстрижет тебя и сделает тебе «уютно», как говорит Роб. Ванна вон там. По субботам мы обычно сначала отмываем всех малышей и отправляем их в постель, прежде чем старшие кончат петь. Ну вот, Роб, давай, полезай в воду.

С этими словами миссис Баэр раздела Роба и посадила его в длинную ванну в маленькой комнате, дверь в которую открывалась из детской.

Ванн было две, не считая множества ванночек для мытья ног, тазиков, душа и всевозможных приспособлений для поддержания чистоты тела. И вскоре Нат уже с наслаждением вытянулся в другой ванне и, греясь в приятной теплой воде, наблюдал за действиями двух женщин, которые намыливали, оттирали, обливали, одевали в чистые ночные рубашки и укладывали в постель четырех или пятерых маленьких мальчиков, а те выкидывали, разумеется, самые разные коленца во время этой процедуры и поддерживали всех в состоянии веселья, пока не затихли наконец в своих постелях.

К тому времени, когда Нат был вымыт и, закутанный в одеяло, сидел у огня, терпеливо ожидая, пока Нянюшка подстрижет его волосы, появился новый отряд мальчиков. Они закрылись в ванне, где производили столько же плеска и шума, сколько производит, должно быть, целый косяк игривых молодых китов.

– Нату лучше лечь спать здесь, чтобы, если кашель будет беспокоить его ночью, вы могли бы дать ему попить отвара из льняного семени, – сказала миссис Баэр, которая носилась вокруг, словно озабоченная курица, надзирающая за большим выводком бойких цыплят.

Нянюшка одобрила план и кончила тем, что облачила Ната во фланелевую рубашку, дала ему выпить чего-то теплого и сладкого, а затем уложила в одну из трех детских кроватей, стоявших в комнате. Там он и лежал с видом довольной мумии, чувствуя, что большей роскоши и наслаждения невозможно даже представить. Чистота сама по себе оказалась новым и восхитительным ощущением, фланелевые рубашки были доселе неведомым комфортом в его мире, несколько глотков «горяченького» успокоили его кашель так же хорошо, как добрые слова его одинокое сердце, а чувство, что все заботятся о нем, сделало эту простую комнату чем-то вроде рая для того, кто прежде не знал, что такое родной дом. Происходящее казалось восхитительным сном, и он часто закрывал глаза, чтобы убедиться, что все это не исчезнет, когда он откроет их вновь. Было слишком приятно, чтобы сразу уснуть, да он и не смог бы уснуть, если бы даже попытался, так как через несколько минут один из странных обычаев Пламфильда не явил его удивленному, но благосклонному взору необычную картину.

Недолгое затишье в водных процедурах сменилось неожиданным появлением подушек, расшвыриваемых во всех направлениях белыми гоблинами, которые выскочили вдруг из своих постелей. Битва бушевала в нескольких комнатах, по всему второму этажу, и даже докатывалась с промежутками до детской, когда какой-нибудь преследуемый воин спасался сюда бегством. Никто, казалось, ничуть не возражал против этого буйства, никто ничего не запрещал и даже не удивлялся. Нянюшка вышла развесить на просушку полотенца, а миссис Баэр доставала из шкафов чистое белье так спокойно, словно в доме царил образцовый порядок. Нет, она даже ринулась в погоню за одним дерзким мальчуганом и сама швырнула ему вслед подушку, которую он коварно бросил в нее.

– С ними не случится ничего плохого? – спросил Нат, который лежал и смеялся от души.

– Конечно, нет! Мы всегда разрешаем битву подушками в субботу вечером. Все равно наволочки скоро поменяем, а беготня еще и помогает разогреться после ванны, так что мне самой этот обычай, пожалуй, даже нравится, – сказала миссис Баэр, снова занятая дюжиной пар носков.

– Какая хорошая у вас школа! – заметил Нат в порыве восхищения.

– Странная, наверное, – засмеялась миссис Баэр, – но понимаешь, мы против того, чтобы делать детей несчастными слишком большим количеством правил и слишком напряженной учебой. Я сначала запрещала бегать в ночных рубашках, но это было совершенно бесполезно. Я могла удержать этих мальчишек в постелях не лучше, чем дюжину кроликов в ящике. Так что я заключила с ними соглашение: я разрешаю пятнадцатиминутную битву подушками каждый субботний вечер, а они обещают вовремя и как следует ложиться в постель все другие дни. Я попробовала, и метод оказался действенным. Если они не держат слова – никаких шалостей, если держат, я просто переворачиваю зеркала к стене, убираю лампы в безопасное место и позволяю им бузить, сколько хотят.

– Замечательная идея, – заметил Нат, чувствуя, что хотел бы присоединиться к сражению, но не отваживаясь предложить это в первый же вечер. Так что он остался лежать, наслаждаясь зрелищем, которое действительно было ярким.

Томми Бэнгз возглавлял атакующую сторону, а Деми защищал свою комнату с упорством и храбростью, собирая подушки у себя за спиной с такой же быстротой, с какой их бросали, пока у осаждающих не иссякли снаряды. Тогда они напали на него сразу всем отрядом и отобрали свое оружие. Несколько маленьких неприятностей и недоразумений имели место, но никто не обижался и наносил и принимал звучные удары совершенно добродушно, и подушки летали, как громадные снежки, пока миссис Баэр не посмотрела на часы и не позвала:

– Пора, мальчики! Все в постель как один, или платите штраф!

– Какой штраф? – спросил Нат, садясь в постели и горя желанием узнать, что случится с негодниками, которые посмеют не подчиниться этой очень странной, но движимой заботой об общих интересах школьной руководительнице.

– Не смогут принять участие в игре в следующий раз, – объяснила миссис Баэр. – Я даю им пять минут, чтобы успокоиться, потом выключаю свет и ожидаю порядка. Они честные ребята и держат слово.

Это было очевидно, ибо битва кончилась так же внезапно, как и началась, – последним залпом или двумя, заключительным «ура», когда Деми швырнул седьмую подушку в убегающего врага, и несколькими вызовами на новую дуэль в следующую субботу, а затем возобладал порядок. И ничто, кроме редкого смешка или сдавленного шепота, не нарушало тишину, последовавшую за субботними шалостями, когда мама Баэр поцеловала своего нового мальчика и оставила его смотреть счастливые сны о жизни в Пламфильде.

Глава 2

Мальчики

Пока Нат крепко спит, я расскажу моим юным читателям кое-что о мальчиках, среди которых он окажется, когда проснется.

Начнем с наших старых друзей. Франц к этому времени уже превратился в высокого шестнадцатилетнего юношу, типичного немца, крупного, белокурого, а также очень начитанного, любезного, хозяйственного и музыкального. Дядя Фридрих готовил его к поступлению в колледж, а тетя Джо – к счастливой домашней жизни, которой ему предстояло зажить, создав в будущем собственную семью. Она заботливо пестовала в нем мягкие манеры, любовь к детям, уважение к женщинам, старым и молодым, готовность и умение помогать по хозяйству. Стойкий, добрый и терпеливый, он был ее правой рукой во всем и любил свою веселую тетушку как мать, каковой она и старалась быть для него.

Эмиль был несколько другим. Вспыльчивый, беспокойный, предприимчивый, он чувствовал неодолимую тягу к морю – кровь древних викингов бурлила в его жилах, и ее было не укротить. Дядя обещал ему, что он сможет стать моряком, когда ему исполнится шестнадцать, и поощрял его занятия теорией навигации, давал читать истории о славных адмиралах и позволял ему, когда все уроки бывали выучены, вести жизнь настоящей лягушки на реке, пруду и ручье. Его комната выглядела как каюта военного моряка, поскольку каждая вещь в ней имела отношение к морю, сражениям и содержалась в образцовом порядке. Капитан Кид[84] был его кумиром, и его любимым развлечением стало наряжаться в этого джентльмена-пирата и во всю глотку распевать бодрые матросские песни. Он не танцевал ничего, кроме хорнпайпа[85], ходил вразвалочку и был моряком в разговоре и манерах настолько, насколько соглашался позволить ему его дядя. Мальчики называли Эмиля Коммодор[86] и очень гордились его флотом, украшавшим своими парусами пруд и терпевшим крушения, которые устрашили бы любого, но только не увлеченного морем мальчика.

Деми был одним из тех детей, которые демонстрируют прекрасные результаты разумной родительской любви и заботы, ибо его тело и душа гармонично развивались вместе. Природная утонченность, которую не может обеспечить ничто, кроме домашнего влияния, дала ему приятные и простые манеры. Его мать лелеяла в нем невинное и любящее сердце, его отец заботился о физическом развитии сына и следил за тем, чтобы маленькое тело оставалось стройным и сильным, поддерживаемое здоровой пищей, упражнениями и сном, в то время как дедушка Марч с кроткой мудростью современного Пифагора[87] развивал юный ум, не обременяя его длинными, трудными уроками и бессмысленной зубрежкой, но помогая ему развернуться так же естественно и красиво, как солнце и роса помогают расцвести розам.

Деми отнюдь не был идеальным ребенком, но его недостатки были, так сказать, лучшего свойства, и так как его рано начали учить умению владеть собой, он не оказался в том положении, в каком оказываются некоторые несчастные маленькие смертные, сначала отданные на милость собственных аппетитов и страстей, а затем наказанные за уступку искушениям, от которых они не защищены никакой моральной броней. Тихим, странным мальчиком был Деми, серьезным, но в то же время веселым, совсем не сознающим, что он необыкновенно сообразителен и красив, однако быстро замечающим и способным по достоинству оценить ум и красоту в других детях. Его горячая любовь к книгам и живая фантазия, питаемая буйным воображением и духовностью натуры, заставляли его родителей стремиться к тому, чтобы уравновесить эту сторону его характера, поощряя приобретение полезных практических знаний и обеспечивая ему здоровое общество, чтобы он не стал одним из тех бледных, развитых не по годам детей, которые порой изумляют и восхищают свои семьи, но увядают, словно оранжерейные цветы, ибо юная душа цветет слишком рано, не имея опоры в теле, чтобы укорениться в здоровой почве этого мира.

По этой причине Деми был «пересажен» в Пламфильд и так хорошо приспособился к жизни в школе, что и Мег, и Джон, и дедушка с радостью сознавали, что поступили правильно. Общение с другими мальчиками позволило проявиться его практичности, подняло его дух и помогло удалить ту завораживающую паутину воображения, которую он так любил плести в своем, столь склонном к фантазиям, уме. Конечно, приезжая домой, он порой шокировал свою кроткую маму тем, что хлопал дверьми, говорил с чувством «вот те на» и требовал купить ему высокие сапоги из грубой кожи, «чтобы топали, как папины». Но Джон не мог нарадоваться на сына, смеялся над его неожиданными замечаниями, покупал сапоги и говорил удовлетворенно:

– Он молодец, так что пусть топает. Я хочу, чтобы мой сын был мужественным, а то, что он пока грубоват, не повредит ему. Мы сможем отполировать его манеры со временем, да он и сам подхватит все, что нужно, как голуби подхватывают зерна. Так что не торопи его, Мег.

Дейзи оставалась такой же безмятежной и очаровательной, как всегда, с пробуждающейся в ней и проявляющейся во всем женственностью, поскольку была очень похожа на свою нежную маму и наслаждалась всем, что относилось к домашней жизни. Она образцово растила свое семейство кукол и не могла обойтись без своей маленькой рабочей корзинки. Ее шитье было таким аккуратным, что Деми часто доставал свой носовой платок просто для того, чтобы похвастаться ее ровными стежками, а крошка Джози с гордостью носила фланелевую нижнюю юбочку, сшитую сестрой Дейзи. Любила она и расставлять в буфете фарфор, и готовить соленья, и ровно раскладывать ложечки на столе, и каждый день проходила по гостиной со своей метелкой, обмахивая пыль со стульев и столов. Деми называл ее Хозяюшкой и был очень рад, что она держит его вещи в порядке, услуживая ему своими ловкими пальчиками во всевозможной тонкой работе, и помогает учить уроки, так как в учебе они были на одном уровне и не возникало даже мысли о соперничестве.

Их взаимная любовь была сильна и неизменна, и никто не мог никакими насмешками заставить Деми отказаться от любовного обращения с Дейзи. Он всегда был готов постоять за нее и никак не мог понять, почему мальчики должны стыдиться сказать прямо, что любят своих сестер. Дейзи обожала своего брата-близнеца, считая его самым замечательным мальчиком на свете, и каждое утро бежала в своем халатике к его двери, чтобы постучать с по-матерински заботливым: «Вставай, дорогой, скоро завтрак, и вот твой чистый воротничок».

Роб рос очень энергичным мальчуганом, открывшим, как казалось, секрет вечного двигателя: он никогда не оставался в покое. К счастью, он не был ни озорным, ни слишком смелым, так что благополучно избегал неприятностей и колебался между папой и мамой, как любящий маленький маятник с непрерывным веселым тиканьем – Роб любил поговорить.

Тедди был слишком мал, чтобы играть важную роль в делах Пламфильда, однако и у него было свое маленькое поле деятельности, и исполнял он свою роль отлично. Каждый чувствовал порой потребность в любимчике, а Малыш был всегда под рукой и очень любил поцелуи и объятия. Миссис Джо редко трогалась с места без него, так что он участвовал во всем, что происходило вокруг, и все находили, что это на пользу дому, так как в Пламфильде любили малышей.

Дику Брауну и Адолфесу (или Долли) Петтингилу уже исполнилось восемь лет. Долли сильно заикался, но постепенно преодолевал свой недостаток, так как никому не разрешалось дразнить его, а мистер Баэр старался помочь ему, заставляя его говорить медленно. Долли был хорошим пареньком, хотя довольно неинтересным и заурядным, но в школе он буквально расцветал и занимался своими повседневными обязанностями и развлечениями с безмятежным удовлетворением.

Несчастьем Дика Брауна было искривление позвоночника, однако он нес свой крест так радостно, что Деми однажды спросил в своей обычной странной манере: «А что, горб делает людей добродушными? Если это так, то я тоже хотел бы иметь горб». Дик неизменно сохранял веселость и старался быть как другие мальчики, ибо мужественный дух обитал в его слабом теле. Оказавшись в Пламфильде, он на первых порах был очень чувствителен в том, что касалось намеков на его физический недостаток, но вскоре научился забывать о нем, так как никто не осмеливался издеваться над ним, после того как мистер Баэр наказал одного мальчика за насмешки.

– Бог не посмотрит на мой горб! А душа у меня, в отличие от спины, прямая! – всхлипывая, отвечал Дик своему мучителю в тот раз, и, поощряя эту идею, Баэры скоро помогли ему укрепиться во мнении, что люди тоже любят его душу и не обращают внимания на тело, но только жалеют его и стремятся помочь ему в его несчастье.

Однажды, когда они играли в зверинец, кто-то спросил его:

– А ты, Дик, каким животным будешь?

– Ну конечно, верблюдом! Разве ты не видишь, что у меня горб на спине? – со смехом отвечал Дик.

– Так и есть! Ты мой дорогой маленький верблюд, который не возит грузы, а ходит первый в цирковой процессии рядом со слоном, – сказал Деми, устраивавший представление.

– Я надеюсь, что другие люди тоже будут добры к бедняжке, как научились быть добрыми мои мальчики, – сказала миссис Джо, вполне довольная успехом своего метода воспитания, когда Дик семенил мимо нее и выглядел при этом как очень счастливый, хоть и довольно хилый маленький верблюд рядом с полным Стаффи, который с надлежащей тяжеловесностью изображал слона.

Джек Форд был сообразительным, довольно хитрым пареньком, которого послали в школу Баэров из-за дешевизны обучения в ней. Многие мужчины сочли бы, что он умный мальчуган, но мистеру Баэру не нравилась его манера проявления типичных черт предприимчивого янки, и он считал его немальчишескую жажду наживы и любовь к деньгам таким же несчастьем, как заикание Долли или горб Дика.

Нед Баркер был похож на тысячи других четырнадцатилетних мальчишек: быстрые ноги, вечные грубые ошибки и задиристость. В семье его называли Торопыга и всегда ожидали, что он споткнется о стулья, набьет себе шишек о столы и опрокинет любые мелкие предметы, возле которых окажется. Он очень хвастался своими умениями, но редко делал что-либо, чтобы продемонстрировать их, не был храбрым и любил немного приврать. Он был склонен задирать маленьких мальчиков и льстить большим и, хотя его нельзя было назвать совсем уж плохим, был все же их тех, кого легко сбить с пути истинного.

Джорджа Коула испортила слишком потакавшая ему мамочка, которая закармливала его сластями до тошноты, а затем находила, что для учебы он слишком слаб здоровьем, так что в двенадцать лет это был бледный, пухлый мальчик, туповатый, раздражительный и ленивый. Друг семьи сумел убедить мамочку послать Джорджа в Пламфильд, и там он скоро пробудился к жизни, ибо сласти присутствовали на столе редко, от учеников требовалось много движения, а учеба стала такой приятной, что Стаффи незаметно манила к новым, прежде неизвестным ему удовольствиям, пока он совершенно не изумил свою встревоженную мамочку успехами в учебе и не убедил ее, что есть нечто совершенно необыкновенное в воздухе Пламфильда.

Билли Уорд был из тех, кого шотландцы ласково называют «невинные», ибо в свои тринадцать лет он был как шестилетний ребенок. В раннем детстве он отличался необыкновенно живым и восприимчивым умом, но отец слишком торопил его, обучая всевозможным наукам, держа за книжками по шесть часов в день и ожидая, что сын будет поглощать знания, как откармливаемый гусь пищу, которую проталкивают ему в горло. Он считал, что исполняет свой долг, но чуть не убил мальчика: тяжелая лихорадка дала бедному ребенку печальные каникулы, а когда он выздоровел, то перегруженный мозг не выдержал, и с тех пор ум Билли был как грифельная дощечка, по которой провели тряпкой, оставив ее чистой.

Это был ужасный урок для честолюбивого отца, он не мог вынести вида своего многообещающего отпрыска, превратившегося в почти идиота, и отослал его в Пламфильд, едва ли надеясь, что мальчику можно помочь, но уверенный, что там с ним, по крайней мере, будут хорошо обращаться. Вполне послушным и безобидным существом был Билли, и было грустно видеть, как усердно он старался учиться, словно шаря в потемках в поисках потерянного знания, обошедшегося ему так дорого.

День за днем он трудился над азбукой, гордо говорил А и Б, и думал, что знает свой урок, но наутро все исчезало, и приходилось начинать сначала. Мистер Баэр был бесконечно терпелив с ним и продолжал трудиться, несмотря на явную безнадежность задачи, не заботясь о книжной премудрости, но стараясь мягко удалить туман, окутавший помраченный ум, и дать ему вновь сообразительность, достаточную хотя бы для того, чтобы сделать мальчика меньшей обузой для окружающих. Миссис Баэр старалась укрепить его здоровье всем, что могла придумать, а другие мальчики жалели его и были добры к нему. Он не любил их подвижных игр, но мог часами сидеть, наблюдая за голубями, копать бесчисленные ямки для Тедди, пока даже этот страстный копатель песка не бывал удовлетворен, или следовать за садовником Сайласом с места на место, наблюдая, как тот работает, ибо достойный Сай был очень добр к нему, и, хотя Билли быстро забывал буквы, дружеские лица неизменно оставались в его памяти.

Томми Бэнгз был главным шалопаем школы, и более докучливого шалопая свет не производил: проказливый, как обезьянка, хоть и такой добродушный, что было невозможно не прощать ему его проделки; такой рассеянный, что слова пролетали мимо него, словно ветер, но полный такого глубочайшего раскаяния после каждого проступка, что было невозможно сохранять серьезный вид, когда он приносил обеты исправиться или предлагал всевозможные нелепые наказания для себя. Мистер и миссис Баэр жили в постоянном ожидании любого несчастья – начиная с того, что Томми сломает себе шею, до того, что он взорвет всю семью порохом, – и Нянюшка имела отдельный ящик в комоде, где держала бинты, пластыри и мази специально для него, ибо Томми нередко приносили полумертвого, но он неизменно оставался жив и после каждого падения вскакивал с удвоенной резвостью.

В день своего приезда он умудрился отрубить себе кончик пальца соломорезкой, а в первую неделю сначала упал с крыши сарая, затем пострадал, спасаясь бегством от преследовавшей его разгневанной курицы, пытавшейся клевать его за то, что он «изучал» ее цыплят, и наконец получил затрещину от кухарки Эйзи, которая застала его, когда он с наслаждением снимал пенки с горшочка со сливками, заедая их половинкой украденного пирога. Тем не менее, несмотря на все неудачи и упреки, этот неукротимый юнец продолжал развлекаться всевозможными проделками, так что никто в доме не чувствовал себя в безопасности. Если он не знал урока, у него всегда была наготове забавная отговорка, и так как он обычно легко усваивал все, что находил в учебниках, и был изобретателен в выдумывании ответов, когда не знал их, то неплохо справлялся с учебой. Но вне школы, о Боже милостивый, какому Томми предавался буйству!

Он примотал толстую Эйзи ее бельевой веревкой к столбу и оставил там кипеть от злости и ругаться на добрых полчаса в самое неподходящее время – утро понедельника, когда столько дел по хозяйству. Он уронил раскаленный цент за шиворот Мэрианн, когда эта хорошенькая горничная прислуживала за столом гостям, в результате чего бедняжка опрокинула суп и выбежала из комнаты в ужасе, оставив семью в полной уверенности, что она сошла с ума. Он укрепил ведро воды на дереве и привязал к ручке длинную яркую ленточку, и, когда Дейзи, привлеченная этим весело развевающимся вымпелом, попыталась стянуть ленточку вниз, на нее обрушился душ, испортивший ее чистенькое платьице и глубоко задевший ее чувства. Он наполнил сахарницу шероховатыми белыми камешками, когда его бабушка пришла к чаю, и бедная старая леди очень удивлялась, отчего это они не тают в ее чашке, но была слишком вежлива, чтобы что-нибудь сказать. Он раздавал приятелям нюхательный табак в церкви, так что пятеро мальчиков принялись чихать с такой силой, что их пришлось выпроводить во время службы. Зимой он расчищал дорожки от снега, а затем тайно поливал их водой, так что люди поскальзывались и падали. Он почти выводил из себя бедного Сайласа тем, что вешал его большие сапоги на видное место, ибо у того были очень большие ступни и он очень стеснялся этого. Он убедил доверчивого Долли привязать нитку к шатающемуся зубу и, ложась спать, оставить нитку висеть изо рта, с тем чтобы Томми мог выдернуть его так, что Долли ничего даже не почувствует. Но зуб не выскочил при первом рывке, так что бедный Долли проснулся от мучительной боли и потерял с того дня всякую веру в Томми.

Последняя проделка заключалась в том, что Томми накормил кур хлебом, намоченным в роме, отчего они сделались пьяны и возмущали своим поведением всю другую домашнюю птицу: почтенные старые куры ходили качаясь, клевали и клохтали самым плаксивым тоном, в то время как вся школа корчилась от смеха, глядя на их ужимки, пока добросердечная Дейзи не сжалилась над несчастными и не заперла их в курятнике, чтобы выспались и протрезвели.

Такими были обитатели Пламфильда, и жили они вместе так счастливо, как только могут двенадцать мальчиков, учась и играя, работая и ссорясь, борясь с недостатками и развивая добродетели старым добрым способом. Мальчики в других школах, возможно, получали больше знаний, но меньше той глубочайшей мудрости, что создает хороших мужчин. Латынь, греческий и математика – все это очень хорошо, но, по мнению профессора Баэра, самопознание, самопомощь и самоконтроль были гораздо более важны, и он старался учить их со всей ответственностью. Люди порой качали головой, слыша о его идеях, даже тогда, когда признавали, что манеры и нравственный облик мальчиков улучшились самым замечательным образом. Но, впрочем, как сказала Нату миссис Джо, это была «странная» школа.

Глава 3

Воскресенье

На следующее утро, как только зазвонил колокольчик, Нат выскочил из постели и с большим удовольствием облачился в костюм, который нашел на стуле. Одежда была далеко не новая и являла собой недоношенное одеяние одного из богатых мальчиков, но миссис Баэр держала наготове все такие поношенные перышки для тех ощипанных малиновок, что залетали в ее гнездо. Едва костюм был надет, как появился Томми в необычном для него состоянии чистого воротничка и сопроводил Ната вниз, к завтраку.

Яркий солнечный свет лился в столовую на накрытый стол и стайку голодных, энергичных пареньков, собравшихся вокруг него. Нат заметил, что порядка было больше, чем накануне вечером. Каждый молча стоял у своего стула, пока маленький Роб, стоявший рядом с отцом во главе стола, сложив руки и склонив свою кудрявую головку, читал короткую молитву в любимой мистером Баэром искренне набожной немецкой манере, чтить которую он научил и своего маленького сына. Затем все сели, чтобы насладиться воскресным завтраком, состоявшим из кофе, бифштекса и печеного картофеля, вместо хлеба и молока, которыми они обычно удовлетворяли по утрам свой юный аппетит. Пока ножи и вилки весело позвякивали, велись приятные разговоры: о воскресных уроках, которые предстояло выучить, о воскресной прогулке и о планах на следующую неделю. Слушая все это, Нат думал, что воскресенье, должно быть, очень приятный день, так как он любил тишину, а в этот день все вокруг было пронизано радостным покоем, который очень понравился ему, так как, несмотря на суровую жизнь, которую ему приходилось вести, мальчик обладал чувствительными нервами любящей музыку натуры.

– Теперь, мои мальчики, сделайте вашу утреннюю работу, чтобы, когда придет омнибус, вы уже были готовы отправиться в церковь, – сказал папа Баэр и подал пример, направившись в классную, чтобы приготовить задания на следующий день.

Все разошлись по своим делам, так как у каждого была своя маленькая повседневная обязанность, и предполагалось, что он добросовестно исполнит ее. Одни приносили дрова и воду, мели лестницу или бегали с поручениями миссис Баэр. Другие кормили домашних животных и работали на скотном дворе с Францем. Дейзи мыла чашки, а Деми вытирал их, так как близнецы любили работать вместе и в маленьком домике мама давно научила Деми помогать по хозяйству. Даже Малыш Тедди имел свою маленькую работу и топал туда и сюда, убирая салфетки и подвигая стулья на место. Полтора часа мальчики жужжали, как пчелиный улей, потом приехал омнибус, папа Баэр и Франц с восемью старшими мальчиками погрузились и отправились за три мили в церковь, расположенную в ближайшем городке.

Из-за надоедного кашля Нат предпочел остаться дома с четырьмя младшими мальчиками и провел счастливое утро в комнате миссис Баэр, слушая рассказы, которые она читала им, и уча псалмы, а затем тихо занявшись вклеиванием картинок в старую амбарную книгу.

– Это мой воскресный кабинет, – сказала она, показывая ему полки, заполненные книжками с картинками, коробками красок, кубиками, маленькими дневниками и письменными принадлежностями. – Я хочу, чтобы мои мальчики любили воскресные дни, находили их спокойным, приятным временем, когда они могут отдохнуть от обычной учебы и игр, насладиться тихими радостями и выучить просто и легко уроки, более важные, чем те, которым учат в школе. Ты понимаешь меня? – спросила она, наблюдая за внимательными глазами Ната.

– Вы имеете в виду, что они научатся быть хорошими? – спросил он, после некоторого колебания.

– Да, быть хорошими и любить быть хорошими. Иногда бывает трудно быть хорошим, я это знаю, но мы все помогаем друг другу и так движемся к успеху. Вот один из способов, которыми я пытаюсь помочь моим мальчикам. – И она достала толстую книгу, которая была наполовину исписана, и открыла страницу, где было лишь одно слово на первой строке.

– Но это же мое имя! – воскликнул Нат, с видом одновременно удивленным и заинтересованным.

– Да, у меня есть страница для каждого мальчика. Я веду маленький отчет о его успехах за неделю, а в воскресенье вечером показываю ему записи. Если они плохие, я огорчена и разочарована, если хорошие, я рада и горда, но какими бы эти записи ни были, мальчики знают, что я хочу помочь им, и они стараются из любви ко мне и папе Баэру.

– Я думаю, что это именно так, – сказал Нат, заметив мельком имя Томми на соседней странице и с любопытством задавая себе вопрос, что же может быть написано там.

Миссис Баэр перехватила его взгляд и покачала головой, переворачивая страницу:

– Нет, я не показываю моих записей никому, кроме того, о ком они. Я называю это Книгой Совести, и только ты и я будем знать, что написано на странице под твоим именем. Будет ли тебе приятно или стыдно, когда ты прочтешь записи о себе в следующее воскресенье, зависит от тебя самого. Я думаю, это будет хорошая запись. Во всяком случае, я постараюсь облегчить тебе жизнь на новом месте и буду вполне удовлетворена, если ты будешь соблюдать наши немногочисленные правила, жить в ладу с мальчиками и научишься чему-нибудь.

– Я постараюсь, мэм. – И худенькое лицо Ната вспыхнуло горячим и серьезным желанием, чтобы миссис Баэр была «рада и горда», а не «огорчена и разочарована». – Это, должно быть, очень хлопотно – так много писать, – добавил он, когда она закрыла свою книгу, ободряюще похлопав его по плечу.

– Не для меня, так как я, право, не знаю, что я люблю больше – писать… или мальчиков, – сказала она со смехом, увидев, как удивленно взглянул на нее Нат при этих последних словах. – Да, я знаю, многие думают, что от мальчиков одно беспокойство, но это потому, что они не понимают мальчиков. Я понимаю, и я никогда еще не видела мальчика, с которым не поладила бы, отыскав слабую струнку в его сердце. Да я просто не могла бы жить без моего выводка милых, шумных, озорных, легкомысленных пареньков, ведь не могла бы, мой Тедди? – И миссис Баэр обняла юного проказника как раз вовремя, чтобы спасти чернильницу от попадания в его карман.

Нат, который никогда не слышал ничего подобного прежде, даже не знал, то ли мама Баэр чуточку сумасшедшая, то ли самая замечательная женщина, какую он встречал. Он, пожалуй, склонялся ко второму мнению, несмотря на ее странные вкусы, поскольку у нее была такая чудесная манера наполнять тарелку человеку, прежде чем он об этом попросит, и смеяться над его шутками, ласково дергая его за ухо или похлопывая по плечу, что Нат нашел очень располагающим.

– А теперь, я думаю, ты хочешь пойти в классную комнату и разучить некоторые из псалмов, которые мы будем петь сегодня вечером, – сказала она, верно угадав, чем именно хочется ему заняться больше всего.

Оставшись в воскресной тишине наедине со своей любимой скрипкой и нотами, поставленными перед ним на солнечном окне, за которым мир наполняла весенняя красота, Нат насладился часом или двумя подлинного счастья, разучивая милые старые мелодии и забывая тяжелое прошлое в радостном настоящем.

Когда старшие мальчики вернулись из церкви и обед кончился, все читали, писали письма домой, повторяли уроки воскресной школы или негромко беседовали, сидя тут и там по всему дому. В три часа вся семья отправилась на прогулку, так как бодрым юным телам нужен моцион, и на этих прогулках бодрые юные умы учили видеть и любить промысел Божий в прекрасных чудесах, которые Природа совершала на их глазах. Мистер Баэр всегда ходил с мальчиками и, беседуя с ними в простой, отеческой манере, находил для своего выводка «проповеди в камнях, книги в бегущих ручьях и добро повсюду».

Миссис Баэр с ее собственными малышами и Дейзи отправились в городок с еженедельным визитом к бабушке, который был для вечно занятой мамы Баэр единственным развлечением недели и величайшим удовольствием. Нат, чувствовавший, что еще не слишком окреп для долгой прогулки, попросил позволения остаться дома с Томми, который любезно вызвался показать ему Пламфильд.

– Ты уже видел дом, так что теперь выйди и посмотри на наш сад, скотный двор и зверинец, – сказал Томми, когда они остались одни с Эйзи, которая должна была присмотреть, чтобы они не натворили бед, ибо, хотя Томми всегда был исполнен самых лучших намерений, с ним случались самые ужасные несчастья, и никто не мог точно сказать, как именно до этого доходило.

– Что за зверинец? – спросил Нат, когда они торопливо зашагали по дорожке, огибавшей дом.

– У каждого из нас есть свое животное. Мы держим их в амбаре и называем его зверинцем. Вот и пришли. Ну не красавица ли моя морская свинка? – И Томми гордо продемонстрировал одного из уродливейших представителей этого премилого вида млекопитающих, какого только доводилось видеть Нату.

– Я знал мальчика, у которого их было больше десятка, и он говорил, что даст мне одну, да только мне негде было ее держать, так что я не смог взять. Она была белая с черными пятнами, отличная свинка, и, может быть, я мог бы попросить ее для тебя, если бы ты захотел, – сказал Нат, чувствуя, что это был бы тактичный способ отблагодарить Томми за проявленное к нему внимание.

– Я очень хотел бы, а я мог бы тогда отдать тебе эту, и они смогли бы жить вместе, если бы не стали драться. Те белые мыши – Роба, Франц отдал их ему. Кролики – Неда, а куры-бантамки там, во дворе, – Стаффи. В том ящике Деми обычно держит черепах, только он еще их не наловил. А в прошлом году у него было шестьдесят две, некоторые прямо громадины. Он пометил одну – написал на ней свое имя и год – и отпустил. Говорит, что, может быть, потом когда-нибудь найдет ее и узнает. Он читал про черепаху, которую нашли, и на ней была метка, говорившая, что ей больше ста лет. Деми – чудной малый.

– А что в этом ящике? – спросил Нат, склоняясь над большим глубоким ящиком, до половины заполненным землей.

– О, это червячный магазин Джека Форда. Он накапывает кучи червяков и держит их здесь, и когда нам надо червей, чтобы пойти на рыбалку, мы у него покупаем. Это гораздо проще, чем копать самим, только он ужасно дорого за них дерет. Прошлый раз, когда мы покупали, мне пришлось выложить два цента за дюжину, да и то получил маленьких. Джек иногда страшно жадничает, так что я прямо сказал ему, что сам накопаю себе в следующий раз, если он не снизит цену. А еще у меня две курицы, вон те серые с хохолками – Гребешок и Бабуля, – и отличные это куры, скажу я вам! Я продаю миссис Баэр их яйца, но никогда не запрашиваю с нее больше двадцати пяти центов за дюжину, никогда! Мне было бы стыдно заламывать бо́льшую цену, – воскликнул Томми, бросив презрительный взгляд на «червячный магазин».

– А собаки чьи? – спросил Нат, очень заинтересованный этими коммерческими сделками и чувствуя, что Т. Бэнгз – человек, чье покровительство может считаться и привилегией, и удовольствием.

– Большой пес принадлежит Эмилю. Зовут его Христофор Колумб[88]. Миссис Баэр назвала его так, потому что это ее любимая присказка, и никто не против, если она имеет в виду собаку, – отвечал Томми тоном директора зверинца. – Белый щенок – Роба, а желтый – Тедди. Какой-то человек хотел утопить их в нашем пруду, но папа Баэр не позволил и взял их к нам. Они хороши для малышни, но сам я о них не очень высокого мнения. Их зовут Кастор и Поллукс[89].

– Если бы я мог получить кого-нибудь из этих животных, то предпочел бы вот этого ослика. Ездить верхом так приятно, и, вообще, он такой маленький и славный, – сказал Нат, вспоминая о долгих переходах, которые совершил на своих усталых ногах за годы бродяжничества.

– Мистер Лори прислал его миссис Баэр, чтобы ей не приходилось таскать Тедди на спине, когда мы ходим на прогулки. Мы все любим Тоби. Это отличный ослик, скажу я вам! А те голуби принадлежат нам всем. У каждого из нас есть один любимый, и мы делим между собой всех птенцов, когда они появляются. Птенцы – это здорово интересно; конечно, сейчас их нет, но ты можешь пойти наверх и взглянуть на взрослых, а я пока погляжу, не снесли ли мои Гребешок и Бабуля по яичку.

Нат поднялся по лестнице, просунул голову в люк и окинул долгим взглядом красивых голубков, воркующих и целующихся клювиками на просторной голубятне. Одни сидели на гнездышках, другие суетливо порхали туда и сюда, некоторые подлетали к окошкам, и еще много других перелетали от солнечной крыши к усеянному соломой двору фермы, где безмятежно жевали жвачку шесть ухоженных коров.

«У всех, кроме меня, есть кто-нибудь. Хорошо бы и у меня был голубь или курица, или хотя бы черепаха, моя собственная», – думал Нат, чувствуя себя очень бедным после того, как посмотрел на интересные сокровища других мальчиков

– Откуда у вас все эти животные? – спросил он, когда снова присоединился к Томми на скотном дворе.

– Нашли или купили, или кто-нибудь дал их нам. Моих кур мне прислал мой папа, но как только накоплю денег с яиц, куплю себе пару уток. Здесь есть отличный маленький пруд для них за скотным двором, и за утиные яйца хорошо платят, а маленькие утята такие хорошенькие, и интересно смотреть, как они плавают, – сказал Томми с видом миллионера.

Нат вздохнул, так как у него не было ни папы, ни денег, ничего на всем белом свете, кроме старой пустой записной книжки и мастерства в кончиках его десяти пальцев. Томми, казалось, понял причину вопроса и последовавший за ответом вздох, так как после непродолжительного, но глубокого размышления неожиданно заявил:

– Слушай, я тебе скажу, что мы сделаем! Если ты будешь искать яйца за меня – я это занятие терпеть не могу, – я буду давать тебе одно яйцо из каждой дюжины. Ты веди счет, и, как насчитаешь двенадцать, мама Баэр даст тебе за них двадцать пять центов, и тогда ты сможешь купить, кого захочешь, понял?

– Я с удовольствием буду искать яйца! Какой ты добрый парень, Томми! – воскликнул Нат, совершенно ошеломленный таким великолепным предложением.

– Псс! Это пустяки. Начинай прямо сейчас и обыщи амбар, а я буду ждать тебя здесь. Бабуля квохчет, так что ты наверняка найдешь где-нибудь яичко. – И Томми растянулся на соломе с приятным чувством человека, заключившего выгодную сделку и одновременно оказавшего услугу приятелю.

Нат радостно начал поиски и энергично разгребал сено, пока не нашел два отличных яичка, одно спрятанное под балкой, а другое в старой кормушке, которую облюбовала миссис Гребешок.

– Можешь взять одно, а я возьму другое, это будет последнее в моей прошлой дюжине, а завтра начнем сначала. Вот, пиши мелом свой счет рядом с моим, а потом начнем заново, – сказал Томми, показывая ряд таинственных цифр на боку старой веялки.

С восхитительным чувством значительности гордый обладатель единственного яйца открыл счет рядом со своим другом, который со смехом написал над цифрами впечатляющие слова: «Т. Бэнгз и Компания».

Бедного Ната так восхитила эта надпись, что его с трудом удалось уговорить уйти и оставить свое первое в жизни движимое имущество в кладовой Эйзи. Затем они снова вышли во двор, и, познакомив друга с двумя лошадьми, шестью коровами, тремя свиньями и одним олдернейским теленком[90], Томми повел Ната к старой иве, нависшей над весело журчащим маленьким ручьем. С забора было очень легко вскарабкаться на широкую развилку, образованную тремя большими сучьями, которые подрезали каждый год, чтобы они давали поросль новых тонких веточек. Над головой шелестел зеленый свод листьев. В развилке были устроены маленькие сиденья, а углубление в центре служило тайничком, достаточно большим для одной-двух книжек, разобранной игрушечной лодки и нескольких недоделанных свистков.

– Это мой и Деми личный кабинет. Мы сделали его сами, и никому не разрешается сюда приходить без нашего разрешения – кроме Дейзи, конечно. Мы не против, чтобы она приходила, – сказал Томми, пока Нат с восторгом переводил взгляд с журчащей темной воды внизу на зеленый свод над головой, где мелодично жужжали пчелы, пируя на длинных желтых соцветиях, наполнявших воздух сладким ароматом.

– Какая красота! – воскликнул Нат. – Ты ведь позволишь мне приходить иногда? В жизни не видел такого чудесного места! Я хотел бы быть птицей и жить здесь всегда.

– Да, тут довольно приятно. Ты можешь приходить, если Деми не будет возражать, а я думаю, он не будет, потому что он сказал мне вчера вечером, что ты ему нравишься.

– Правда? – Нат обрадованно улыбнулся, так как уважение Деми, казалось, ценилось всеми мальчиками, отчасти потому, что он был племянником папы Баэра, а отчасти потому, что он был таким рассудительным и добросовестным маленьким мужчиной.

– Да, Деми нравятся тихие мальчики, и я думаю, вы с ним поладите, особенно если ты, как и он, любишь читать.

Радостный румянец на щеках бедного Ната стал болезненно алым при этих последних словах, и он вымолвил, запинаясь:

– Я не очень хорошо читаю. У меня никогда времени не было, чтобы читать. Я ведь, понимаешь, всегда ходил с места на место и играл на скрипке.

– Да я сам не очень люблю читать, но читаю неплохо, если захочу, – сказал Томми, после того как бросил удивленный взгляд, сказавший яснее слов: «Двенадцать лет мальчишке, а читать не умеет!»

– Зато я могу читать ноты, – добавил Нат, несколько взволнованный тем, что пришлось признаться в своем невежестве.

– Нет, ноты я не могу. – В голосе Томми звучало почтение, что придало Нату смелости, и он сказал с решимостью:

– Я собираюсь учиться хорошо и выучить все, что смогу. Раньше у меня не было такой возможности. А у мистера Баэра трудные уроки?

– Нет, и он совсем не сердитый. Он все объясняет и вроде как подталкивает нас вперед в трудных местах. Некоторые учителя так не делают. Мой прежний учитель никогда нам не помогал. Если мы пропускали слово, так просто получали подзатыльник! – И Томми потер собственную макушку, словно она еще звенела от щедрого запаса подзатыльников, воспоминание о которых было единственным, что он вынес из годового общения с «прежним учителем».

– Я думаю, что смог бы прочитать это, – сказал Нат, разглядывая лежавшие в дупле книги.

– Тогда почитай малость, а я тебе помогу, – подхватил Томми с покровительственным видом.

Нат постарался и одолел страницу с множеством дружеских «подталкиваний» со стороны Томми, который заверил его, что скоро он «навострится» не хуже любого другого. Потом они посидели и просто поболтали на самые разные темы, среди которых было и огородничество, так как Нат, глядя вниз со своей жердочки, спросил, что посажено на множестве маленьких грядок внизу по другую сторону ручья.

– Это наши фермы, – пояснил Томми. – У каждого есть свой участок, и мы выращиваем, что хотим, только должны выбирать разные растения и не можем поменять, пока не соберем урожай, и должны держать свои огородики в порядке все лето.

– А что ты собираешься выращивать в этом году?

– Ну, я-а-а ха-ател бы взяться за бобы, их ра-астить – ра-аз плюнуть.

Нат не мог не рассмеяться, так как Томми сдвинул на затылок шляпу, засунул руки в карманы и растягивал слова, неосознанно подражая садовнику Сайласу, который управлял хозяйством Пламфильда.

– Ну-ну, нечего смеяться, бобы гораздо проще растить, чем зерно или картошку. Я пробовал дыни в прошлом году, но жуки замучили, а потом эти противные дыни не дозрели до морозов, так что я ничего не получил, кроме одного хорошего арбуза и двух маленьких дынь, – сказал Томми.

– Зерно вроде бы тоже растет неплохо, – сказал Нат любезно, чтобы загладить свой невежливый смех.

– Да, но его без конца надо опалывать мотыгой. А бобы за шесть недель надо только разок прополоть, и зреют они быстро. Я собираюсь попробовать их, так как первый о них заговорил. Стаффи тоже хотел взяться за бобы, но ему придется в этом году заняться горохом. Его надо лущить, вот пусть Стаффи и потрудится, он столько ест!

– Интересно, будет ли у меня свой огородик? – пробормотал Нат, думая, что даже мотыжить зерно, должно быть, приятная работа.

– Конечно, будет, – отозвался голос снизу – под деревом стоял мистер Баэр, вернувшийся с прогулки и пришедший отыскать их, так как он старался поговорить немного с каждым из мальчиков за воскресный день и находил, что эти разговоры дают хорошее начало предстоящей неделе.

Сочувствие – прекрасная вещь, и оно творило чудеса, так как каждый мальчик знал, что папа Баэр интересуется им, и некоторые были скорее готовы открыть ему свои сердца, чем женщине, особенно старшие, которым хотелось поговорить о своих надеждах и планах, как мужчина с мужчиной. В болезни или горести они инстинктивно тянулись к миссис Джо, в то время как малыши делали ее своей матерью-исповедницей во всех случаях.

Спускаясь из своего «гнездышка», Томми упал в ручей, но, привычный к такого рода досадным происшествиям, спокойно выбрался из воды и отправился в дом сушиться. Благодаря этому мистер Баэр остался наедине с Натом – именно то, чего мистер Баэр желал, – и во время прогулки среди огородиков сумел завоевать сердце мальчика, отведя ему маленькую «ферму» и обсудив с ним предстоящую посевную кампанию так серьезно, словно пропитание семьи и в самом деле зависело от урожая. От этой приятной темы они перешли к другим, и ум Ната был засеян множеством новых и полезных мыслей и откликнулся на них так же благодарно, как жаждущая земля отвечает на теплый весенний дождь. Весь ужин он размышлял о том, что услышал, часто останавливая на лице мистера Баэра взгляд, казалось, говоривший: «Мне понравилось, поговорите со мной еще, сэр». Трудно сказать, понял ли мистер Баэр эту немую просьбу, но когда все мальчики собрались вместе в гостиной миссис Баэр для воскресной вечерней беседы, он выбрал тему, которую ему могла подсказать прогулка по саду.

Оглядываясь кругом, Нат думал, что это больше похоже на большую семью, чем на школу, так как мальчики сидели широким полукругом вокруг камина, одни на стульях, другие на ковре, Дейзи и Деми на коленях у дяди Фрица, а Роб уютно свернулся в глубине материнского кресла, где мог незаметно задремать, если разговор выйдет за пределы его понимания. Всем, казалось, было удобно, все слушали внимательно, так как долгая прогулка сделала отдых желанным и так как каждый мальчик, зная, что его попросят высказать свои взгляды, слушал внимательно, чтобы ответить.

– Жил да был однажды, – начал мистер Баэр в приятной и неспешной старомодной манере, – один великий и мудрый садовник, имевший самый большой сад, какой только можно увидеть на свете. Чудесное и прелестное было это место, и ухаживал он за ним с величайшим умением и заботой, выращивая всевозможные замечательные и полезные продукты. Но сорняки появлялись даже в этом прекрасном саду, а земля часто оказывалась неплодородной, так что хорошие семена, посеянные в нее, не прорастали. У великого садовника было много младших садовников, помогавших ему. Одни честно исполняли свой долг и получали от него щедрое жалованье, но другие нерадиво относились к своим участкам и давали им зарастать сорняками, что его глубоко огорчало. Но он был очень терпелив, и тысячи и тысячи лет трудился и ждал своего великого урожая.

– Он, должно быть, был очень старый, – заметил Деми, который смотрел прямо в лицо дяди Фрица, чтобы не пропустить ни слова.

– Тише, Деми, это сказка, – шепнула Дейзи.

– Нет, я думаю, это арригория, – сказал Деми.

– Что такое арригория? – спросил Томми, который был пытливого склада.

– Объясни ему, Деми, если сможешь, и не употребляй слов, если не совсем уверен, что понимаешь их значение, – сказал мистер Баэр.

– Я понимаю, мне дедушка говорил! Басня – это арригория, то есть такая история, которая имеет какой-то глубокий смысл. Моя «история без конца» из таких, потому что ребенок в ней – это душа, правда, тетя? – воскликнул Деми, горячо желая подтверждения своей правоты.

– Правильно, дорогой, и дядина история тоже аллегория[91], я уверена. Так что послушаем и узнаем, какой же в ней смысл, – отвечала миссис Джо, которая всегда принимала участие во всем происходящем и наслаждалась не меньше любого присутствующего мальчика.

Деми успокоился, а мистер Баэр продолжил на своем лучшем английском, ибо он значительно усовершенствовал свое знание языка за последние пять лет и утверждал, что в этом ему помогло общение с мальчиками.

– И вот этот великий садовник дал дюжину маленьких участков одному из своих младших садовников и велел ему постараться и посмотреть, что можно на них вырастить. Этот младший садовник не был ни богат, ни мудр, ни очень хорош, но он очень хотел помочь, так как великий садовник был очень добр к нему во многих отношениях. Так что младший садовник с радостью взял маленькие участки и принялся за работу. Огородики эти были самого разного размера и формы, на одних почва была очень хороша, на других довольно камениста, но забот требовал каждый из них, так как в тучной земле быстро росли сорняки, а в бедной почве было много камней.

– А что росло там кроме сорняков? – спросил Нат, так заинтересовавшись, что забыл о своей робости и заговорил в присутствии всех.

– Цветы, – отвечал мистер Баэр, бросив на него ласковый взгляд. – Даже на самой неухоженной, самой заброшенной маленькой клумбе были анютины глазки или резеда. На одной росли розы, душистый горошек и маргаритки, – тут он ласково ущипнул за пухлую щечку девочку, которую держал на коленях. – На другой были самые разные любопытные растения, виноградная лоза, карабкавшаяся вверх по камням, и много хороших семян, только начинающих прорастать, так как, понимаете, об этой грядке очень заботился раньше другой хороший старик садовник, который проработал в таких садах всю жизнь.

В этой части «арригории» Деми склонил голову набок, как недоумевающая птица, и остановил вопросительный взгляд ярких глаз на лице дяди, словно что-то заподозрил и был настороже. Но вид у мистера Баэра был вполне невинный, он продолжал смотреть то на одно, то на другое юное лицо с серьезным, чуть печальным выражением, которое многое сказало его жене, знавшей, как горячо желает он исполнить свой долг по отношению к этим маленьким «огородикам».

– Как я уже сказал вам, за некоторыми из участков было легко ухаживать – как, например, за тем, где росли маргаритки, а за другими очень тяжело. Был один особенно солнечный маленький участок, который мог бы быть полон ягод, овощей и цветов, да вот только он не прилагал никаких усилий, чтобы что-нибудь вырастить, и, когда садовник сажал на нем, скажем, дыни, ничего хорошего не выходило, так как маленький участок не заботился о них. Садовник огорчался, но продолжал стараться, хотя каждый раз, когда урожай не удавался, все, что отвечал участок, было: «Я забыл».

За этим последовал общий смех, и все посмотрели на Томми, который навострил уши при слове «дыни» и повесил голову, услышав свою любимую отговорку.

– Я знаю, он говорит о нас! – воскликнул Деми, хлопнув в ладоши. – Ты тот садовник, дядя Фриц, а мы маленькие огородики, да?

– Ты угадал. А теперь пусть каждый из вас скажет мне, что посеять мне в вас этой весной, чтобы следующей осенью я мог собрать хороший урожай с моих двенадцати – нет, тринадцати – участков, – сказал мистер Баэр, кивнув Нату, когда поправил сам себя.

– Вы же не можете сажать в нас зерно, бобы и горошек. Если только вы не хотите сказать, что мы едим очень много и толстеем, – сказал Стаффи, и его круглое, скучное лицо неожиданно просияло, когда ему в голову пришла эта интересная идея.

– Он имел в виду не этого рода семена. Он хочет сказать, что старается сделать нас лучше, а сорняки – это наши недостатки, – воскликнул Деми, который обычно был самым активным участником таких бесед, так как был привычен к ним и очень их любил.

– Да, пусть каждый из вас подумает, в чем он нуждается больше всего, и скажет мне, а я помогу вам вырастить то, что вы хотите. Только вы должны и сами стараться, а то окажетесь, как дыни Томми, – одни листья и никаких плодов. Я начну со старших и спрошу маму, что она хотела бы иметь на своем участке, так как все мы часть прекрасного сада и можем принести богатый урожай нашему Садовнику, если любим Его, – сказал папа Баэр.

– Я посвящу весь мой участок самому большому урожаю терпения, какого только смогу добиться. В терпении я нуждаюсь больше всего, – сказала миссис Джо так прочувствованно, что мальчики задумались очень серьезно, что скажут они сами, когда настанет их черед, а некоторые из них почувствовали угрызения совести – ведь это они способствовали своим поведением тому, что запас терпения мамы Баэр расходовался так быстро.

Франц пожелал упорства, Томми – постоянства, Нед высказался за добродушие, Дейзи за прилежание, Деми за «такую же мудрость, как у дедушки», а Нат робко сказал, что он хотел бы очень многого и потому позволяет мистеру Баэру выбрать за него. Другие выбрали примерно то же самое, так что терпение, добродушие и щедрость оказались самыми желанными урожаями. Один мальчик захотел полюбить вставать рано, но не знал, какое название дать этому семени, а бедный Стаффи выдохнул:

– Я хотел бы любить учебу не меньше, чем обед, но не могу.

– Мы посадим семена самоотверженности, будем окапывать ее, и поливать, и заставлять расти как можно быстрее, так что на следующее Рождество никто не заболеет, объевшись за обедом. Если ты будешь упражнять свой ум, Джордж, он будет испытывать голод, так же как твое тело, и ты полюбишь книги не меньше моего философа, – сказал мистер Баэр и добавил, ласково отводя волосы с высокого лба Деми: – Ты тоже жаден, сын мой, и любишь набивать свой маленький ум сказками и фантазиями, так же как Джордж любит объедаться пирогами и печеньем. И то, и другое плохо, и я хочу, чтобы вы оба нашли для себя занятия получше. Арифметика далеко не так приятна, как «Сказки тысяча и одной ночи», я знаю, но она очень полезная вещь, и сейчас время учить ее, а иначе ты раскаешься и со временем очень пожалеешь об этом.

– Но «Гарри и Люси»[92] и «Франк» – это не сказки. Там говорится и о барометрах, и о кирпичах, и о конских подковах, и о всяких других полезных вещах, и я люблю эти книжки, правда, Дейзи? – сказал Деми, желая защититься.

– Это так, но я нахожу, что ты читаешь «Роланд и Майберд»[93] гораздо чаще, чем «Харри и Люси», и я думаю, что «Франк» нравится тебе далеко не так, как «Синдбад-мореход»[94]. Ну, я заключу маленькую сделку с вами обоими: Джордж будет есть только три раза в день, а ты – читать только одну книжку с рассказами в неделю, а я сделаю вам новую площадку для крикета. Но только вы должны пообещать, что будете там играть, – добавил дядя Фриц подчеркнуто, так как Стаффи терпеть не мог бегать, а Деми всегда читал в часы, отведенные для игр.

– Но мы оба не любим крикет, – сказал Деми.

– Может быть, пока и не любите, но полюбите, когда лучше освоите эту игру. Кроме того, вы ведь хотите быть щедрыми, а другие мальчики любят играть, так что вы можете таким образом подарить им новую площадку, если пожелаете.

Это помогло обоим встать на нужную точку зрения, и они согласились на сделку, к большому удовлетворению остальных.

Они еще немного побеседовали о садах, а затем все запели. Оркестр восхитил Ната, так как миссис Баэр играла на фортепьяно, Франц на флейте, мистер Баэр на виолончели, а он сам на скрипке. Очень простой маленький концерт, но все, казалось, наслаждались музыкой, и старая Эйзи, сидя в углу, присоединялась иногда к хору сладчайшим из всех голосом, ибо в этой семье хозяин и слуга, старый и молодой, черный и белый принимали участие в воскресной песне, что лилась из каждого сердца к Отцу всего человечества. После этого все пожали руку папе Баэру; мама Баэр перецеловала их всех от шестнадцатилетнего Франца до маленького Роба, оставив, как всегда, кончик своего носа для его собственных особых поцелуев, а затем все толпой пошли спать.

Свет затененной абажуром лампы, что горела в детской, мягко освещал картинку, висевшую в ногах кровати Ната. На стенах было несколько других картин, но мальчик подумал, что есть что-то необычное именно в этой, заключенной в прелестную рамку из мха и шишек и висящей над маленькой полочкой, на которой стояла ваза со свежими цветами, собранными в весенних лесах. Это была самая красивая картинка из всех, и Нат лежал и смотрел на нее, смутно ощущая ее значение и желая узнать о ней как можно больше.

– Это моя картинка, – послышался чей-то голосок. Нат приподнял голову и увидел Деми в ночной рубашке, приостановившегося на пути в постель из комнаты тети Джо, куда он ходил за напальчником на порезанный палец.

– Кто этот человек на картинке и что он делает с детьми? – спросил Нат.

– Это Христос, Добрый Человек. Он благословляет детей. Разве ты ничего не знаешь о Нем? – удивился Деми.

– Не очень много, но хотел бы узнать побольше. Он, в самом деле, кажется таким добрым, – отвечал Нат, чье знание о Добром Человеке было почерпнуто в основном из слышанного упоминания Его имени всуе.

– Я знаю всю эту историю, и мне она очень нравится, потому что все в ней правда, – сказал Деми.

– А кто рассказал ее тебе?

– Мой дедушка. Он все знает и рассказывает лучшие истории на свете. Я раньше играл с его большими книгами – строил из них мосты, дороги и дома, когда был маленьким, – начал Деми.

– А сколько тебе лет сейчас? – почтительно спросил Нат.

– Почти десять.

– Ты кучу всего знаешь, да?

– Да. Видишь ли, у меня довольно большая голова, и дедушка говорит, что надо много знаний, чтобы наполнить ее, так что я стараюсь закладывать в нее порции мудрости как можно скорее, – отвечал Деми, как всегда причудливо выражая мысли.

Нат засмеялся, а потом сказал серьезно:

– Рассказывай дальше, пожалуйста.

И Деми охотно продолжил без пауз и знаков препинания.

– Я нашел однажды у дедушки очень красивую книгу и хотел поиграть с ней, но дедушка сказал, что с этой книгой не играют, и показал мне картинки, и рассказал все о них, и мне очень понравились эти истории: о Иосифе и его злых братьях и о милом маленьком Моисее в тростниках, и еще очень много интересных историй, но больше всех мне понравилось то, что он рассказал о Добром Человеке, и дедушка рассказывал про него мне столько раз, что я запомнил эту историю наизусть, и он дал мне эту картинку, чтобы я не забывал, и однажды, когда я болел, ее повесили здесь у моей постели, и я оставил ее, чтобы другие больные мальчики тоже на нее смотрели.

– А почему Он благословляет детей? – спросил Нат, нашедший что-то очень привлекательное в главной фигуре на картинке.

– Потому что Он любит их.

– Это были бедные дети? – спросил Нат печально.

– Да, я так думаю, видишь, как плохо многие из них одеты, да и мамы их не похожи на богатых дам. А он любил бедных людей и был очень добр к ним. Он исцелял их, и помогал им, и говорил богачам, что они не должны плохо обращаться с бедными, и бедные любили Его горячо-горячо, – воскликнул Деми с энтузиазмом.

– Он был богат?

– О нет! Он родился в пещере, в коровьих яслях, и был так беден, что у Него даже не было своего дома, когда Он вырос и Ему негде было жить, а иногда и нечего есть, кроме того, что Ему подавали люди, и Он ходил повсюду, проповедуя всем и стараясь сделать всех хорошими, пока дурные люди не убили Его.

– Убили? За что? – И Нат сел в постели, чтобы послушать и посмотреть, так заинтересовал его Тот, Кто посвятил себя заботе о бедных.

– Я тебе все об этом расскажу, тетя Джо не будет возражать. – И Деми устроился на соседней кровати, радуясь возможности рассказать свою любимую историю такому благодарному слушателю.

Нянюшка заглянула посмотреть, уснул ли Нат, но, увидев, что происходит, снова тихонько выскользнула из комнаты и пошла к миссис Баэр рассказать с по-матерински взволнованным выражением на добром лице:

– Не хотите ли, дорогая хозяйка, пойти и посмотреть на прелестную картину? Нат слушает, слушает всем сердцем, как Деми, словно маленький белый ангел, рассказывает ему о младенце Христе.

Миссис Баэр хотела пойти и немного поговорить с Натом перед сном, так как давно заметила, что серьезное, доброе слово, сказанное в такое время, приносит много пользы. Но когда она тихонько приблизилась к двери детской и увидела Ната, жадно впитывающего слова своего маленького друга, и Деми, рассказывающего чудесную и торжественную историю так, как его научили, негромко произнося прочувствованные слова и устремив красивые глаза на ласковое лицо на картинке, ее собственные глаза наполнились слезами, и она тихонько ушла, думая: «Деми, сам о том не подозревая, помогает бедному мальчику лучше, чем могла бы помочь ему я, и я не помешаю им ни единым словом».

Еще долго звучали детские голоса, когда одно невинное сердце читало великую проповедь любви другому, и никто не мешал им. Когда наконец голоса умолкли и миссис Баэр вошла, чтобы унести лампу, Деми уже не было в комнате, а Нат крепко спал, обратясь лицом к картине, словно он уже полюбил Доброго Человека, который любил маленьких детей и оставался верным другом бедных. Лицо мальчика было безмятежным, и, глядя на него, она чувствовала, что если один-единственный день заботы и доброты сделал так много, то год терпеливого ухода, несомненно, принесет благодарный урожай из этого заброшенного садика, который уже засеял лучшими из семян маленький миссионер в ночной рубашке.

Глава 4

Ступеньки

Входя в класс в понедельник утром, Нат внутренне содрогался, так как предполагал, что ему придется продемонстрировать перед всеми свое невежество. Но мистер Баэр отвел ему спокойное место в нише у окна, где он мог сидеть спиной к остальным и где ему давал задания Франц, так что никто другой не мог слышать его грубых ошибок или видеть, какие кляксы ставит он в своей тетради. Нат был искренне благодарен за это и трудился так прилежно, что мистер Баэр сказал с улыбкой, глядя на его раскрасневшееся лицо и испачканные чернилами пальцы:

– Не трудись слишком напряженно, мой мальчик, а то переутомишься. Времени достаточно.

– Но я должен стараться, а иначе не смогу догнать других. Они уже столько всего выучили, а я совсем ничего не знаю, – возразил Нат, который пришел в отчаяние, когда услышал, как другие мальчики отвечают грамматику, историю и географию с поразительной, на его взгляд, легкостью.

– Зато ты знаешь немало такого, чего не знают они, – улыбнулся мистер Баэр, присаживаясь рядом с ним, в то время как Франц повел класс маленьких учеников через сложности таблицы умножения.

– Неужели? – В голосе Ната звучало недоверие.

– Конечно. Прежде всего, ты умеешь владеть собой, а вот Джек, который быстро считает в уме, владеть собой не умеет. Владеть собой – отличное умение. Кроме того, ты умеешь играть на скрипке, чего ни один из мальчиков не умеет, хотя им очень хотелось бы научиться. Но лучше всего, Нат, то, что ты действительно горишь желанием чему-то научиться, и это означает, что сражение уже наполовину выиграно. Поначалу учеба покажется тебе трудным занятием, порой ты будешь чувствовать себя обескураженным, но продолжай стараться, и учеба будет становиться легче и легче по мере того, как ты будешь овладевать новыми знаниями.

Лицо Ната все более прояснялось, пока он слушал. Как бы мал ни был список его умений, его несказанно обрадовало сознание того, что и ему есть чем гордиться. «Да, я умею сдерживаться – научило меня этому вечное отцово битье. И я умею играть на скрипке, хотя и не знаю, где находится Бискайский залив», – подумал он с невыразимым чувством облегчения. Вслух он добавил – да так горячо, что его услышал Деми:

– Я очень хочу учиться и буду стараться. Я никогда не ходил в школу, но это не моя вина. Если ребята не будут смеяться надо мной, я думаю, что я сумею справиться с учебой, тем более что вы и миссис Баэр так добры ко мне.

– Ребята не будут смеяться над тобой, а если будут, я скажу им, чтобы не смеялись! – воскликнул Деми, совсем забыв, где находится.

Класс остановился посреди «семью девять», и все обернулись посмотреть, что происходит.

Полагая, что урок взаимопомощи в данный момент будет полезнее урока арифметики, мистер Баэр рассказал им о Нате, сделав историю маленькой жизни такой интересной и трогательной, что добросердечные мальчики тут же пообещали оказать новичку помощь и почувствовали себя очень польщенными тем, что их призвали поделиться своими запасами мудрости с пареньком, который «так здорово играет». Это обращение к их лучшим чувствам помогло установить дружескую атмосферу, и в результате Нату потребовалось преодолеть не так уж много препятствий на пути к знаниям, так как каждый был рад «пособить».

Пока он еще не окреп, напряженная учеба была ему не по силам, и миссис Джо старалась занять и развлечь его чем-нибудь другим в доме и саду, пока другие сидели над книжками. Его огородик был для него лучшим из лекарств, и он работал на своей маленькой ферме без устали, сажая бобы, заинтересованно наблюдая, как они растут, радуясь каждому зеленому листку и стройному стебельку, который появлялся и быстро тянулся к солнцу в теплую весеннюю погоду. Никогда еще не было огородика, за которым ухаживали бы более усердно; мистер Баэр, право же, боялся, что растения не найдут времени, чтобы вырасти, поскольку Нат постоянно их окучивал, так что пришлось давать ему легкие задания в цветнике или на земляничной плантации, где он работал, напевая так же бодро, как и жужжавшие вокруг него пчелы.

– А вот этот урожай нравится мне больше всего, – говорила миссис Баэр, ущипнув его за прежде запавшую, а теперь становящуюся пухлой и румяной щеку или поглаживая сутулые плечи, медленно распрямлявшиеся благодаря здоровой работе, хорошей пище и исчезновению прежней тяжкой ноши бедности.

Деми был его маленьким другом, Томми – покровителем, а Дейзи – утешительницей во всех его горестях, так как, хотя эти простодушные дети были младше него, он, робкий по натуре, находил удовольствие в их обществе и избегал шумных игр старших мальчиков. Мистер Лоренс не забывал его и посылал одежду и книги, ноты и добрые письма, а иногда приезжал, чтобы посмотреть, как поживает его мальчик, или взять его в город на концерт – в таких случаях Нат чувствовал себя на седьмом небе от счастья, так как поездка в город означала посещение великолепного дома мистера Лоренса, отличный обед, встречу с его красивой женой и маленькой дочерью, похожей на сказочную фею. После каждой такой поездки Нат был в полном восторге и говорил, и мечтал о новом приглашении днями и ночами.

Так мало нужно, чтобы сделать ребенка счастливым, и приходится только удивляться, что в мире, в котором полно солнечного света и самых разных приятностей и удовольствий, встречаются печальные детские лица, пустые маленькие руки или одинокие маленькие сердца. Чувствуя это, Баэры собирали все крошки, какие только могли найти, чтобы накормить свой выводок голодных воробьев, так как сами они были богаты лишь отзывчивостью. Многие из друзей миссис Джо, которые сами были родителями, посылали ей игрушки, которые так быстро надоедали их детям, и их починка стала для Ната любимым занятием. Его изящные пальцы оказались очень аккуратными и ловкими, и он проводил немало дождливых дней в классной со своей бутылочкой клея, коробкой красок и перочинным ножичком, занимаясь починкой игрушечной мебели, плюшевых зверей и настольных игр, в то время как Дейзи усердно обшивала растерзанных, неодетых кукол. Починенные игрушки заботливо убирали в один из ящиков комода, из которого предстояло обеспечить подарки на Рождество всем бедным детям из окрестных поселков – именно так пламфильдские мальчики всегда праздновали день рождения Того, кто любил бедняков и благословлял детей.

Деми никогда не уставал читать и объяснять прочитанное, и двое друзей провели немало приятных часов на старой иве, наслаждаясь «Робинзоном Крузо»[95], «Сказками тысяча и одной ночи» и другими бессмертными произведениями, которые будут восхищать детей еще немало веков. Это открыло Нату новый мир и горячее желание знать, куда книга поведет героев в очередной главе, помогало ему преодолевать трудности, так что вскоре он смог читать так же хорошо, как остальные, и испытывал такую радость и гордость от этого, что ему грозило стать почти таким же книжным червем, как и сам Деми.

Другая удача пришла к Нату самым неожиданным и приятным образом. Некоторые из мальчиков, по их выражению, были «деловыми людьми» и «занимались бизнесом». Зная, что большинство из них бедны и что им придется самим со временем пробивать себе дорогу в жизни, Баэры поощряли в своих питомцах стремление стать независимыми. Томми продавал яйца своих кур, Джек торговал червяками, Франц помогал в учительской работе и получал за это деньги, Нед имел склонность к плотницким работам, и для него был поставлен токарный станок, на котором он вытачивал всевозможные полезные или красивые вещи и продавал их, в то время как Деми конструировал водяные мельнички, волчки, а также разные неведомые хитроумные и бесполезные приспособления, которые дарил или продавал другим мальчикам.

– Пусть будет механиком, если хочет, – говорил мистер Баэр. – Научите мальчика ремеслу, и он независим. Благотворна любая работа, и какой бы талант ни открылся у этих мальчиков, будь то талант поэта или талант земледельца, его нужно культивировать и обращать им на пользу, если это возможно.

Так что, когда Нат прибежал к нему однажды и спросил с взволнованным видом:

– Можно мне пойти и поиграть на скрипке для людей, которые собираются устроить пикник в нашем лесу? Они обещают заплатить мне, а я хотел бы получить немного денег, как другие мальчики, и игра на скрипке – единственный способ заработать, какой я знаю, – то мистер Баэр с готовностью ответил:

– Иди, мой мальчик. Это легкий и приятный способ заработать, и я рад, что его предложили тебе.

Нат пошел и вернулся домой с двумя долларами в кармане, которые продемонстрировал с огромным удовлетворением, рассказывая, какое удовольствие доставил ему этот день, как добры были молодые люди и как они хвалили его игру, танцевали под его музыку и обещали еще не раз позвать его.

– Это гораздо приятнее, чем играть на улице. Тогда все деньги доставались не мне, а теперь все они мои, и к тому же я очень приятно провел время. У меня теперь тоже «бизнес», как у Томми и Джека, и мне это очень нравится, – сказал Нат, гордо поглаживая старый бумажник и уже чувствуя себя миллионером.

И он действительно стал «деловым человеком», так как с приходом лета пикники стали следовать один за другим и мастерство Ната пользовалось громадным спросом. Ему всегда позволялось пойти, если это не мешало учебе и если участники пикника были порядочными молодыми людьми, так как мистер Баэр объяснил ему, что хорошее образование необходимо каждому и что никакие деньги не должны манить его туда, где он может столкнуться с искушением поступить дурно. Нат вполне согласился с этим, и было приятно видеть, как простодушный, улыбающийся мальчик садится в какой-нибудь нарядный экипаж, который остановился у ворот только для того, чтобы забрать его, и приятно было встречать его после пикника, усталого, но счастливого, с честно заработанными деньгами в одном кармане и «гостинчиком» для Дейзи или маленького Тедди, которого он никогда не забывал.

– Я буду копить, пока не смогу купить для себя скрипку, а уж тогда я смогу сам зарабатывать себе на жизнь, правда? – говорил он не раз, принося свои доллары на хранение мистеру Баэру.

– Надеюсь, что так, Нат, но мы должны сначала сделать тебя сильным и крепким и вложить немного знаний по истории, географии и арифметике в твою музыкальную голову. А потом мистер Лори найдет тебе где-нибудь хорошее место, и через несколько лет мы все будем ходить и слушать, как ты играешь на публике.

Благотворный труд, поощрение окружающих и надежда делали жизнь Ната легче и счастливее с каждым днем, и он добился таких успехов в музыке, что его учитель прощал ему посредственные оценки по другим предметам, зная очень хорошо, что успех там, где сердце и ум работают лучше всего. Самым тяжелым наказанием для мальчика за пренебрежение более важными уроками было требование не прикасаться к скрипке и смычку целый день. Страх совсем потерять своего сердечного друга заставлял его браться за книги со рвением, а доказав, что ему под силу справиться с любыми уроками, как мог он сказать: «Не могу»?

Дейзи очень любила музыку и испытывала огромное почтение ко всякому, кто умел играть, и часто ее находили сидящей на ступеньках под дверью Ната, пока он практиковался. Это было очень приятно для него, и он старался играть как можно лучше ради своей скромной маленькой слушательницы, которая никогда не соглашалась войти в комнату, где он играл, но предпочитала сидеть и сшивать яркие лоскутки или ухаживать за одной из своих многочисленных кукол с выражением мечтательного удовольствия на лице – выражением, заставлявшим тетю Джо говорить со слезами на глазах: «Она совсем как моя Бесс», – и проходить тихонько мимо, чтобы даже ее привычное присутствие не помешало девочке наслаждаться музыкой.

Нат очень полюбил миссис Баэр, но находил нечто даже еще более привлекательное в добром профессоре, по-отечески заботившемся о нем, робком, слабом мальчике, который едва остался в живых после того, как его маленькую лодочку носило по бурным волнам житейского моря целых двенадцать лет. Какой-то добрый ангел, должно быть, следил за ним, так как, хотя его тело страдало, его душа, казалось, совсем не огрубела и вышла на берег такой же невинной и кроткой, как дитя, спасенное после кораблекрушения. Возможно, именно любовь к музыке помогла ему сохранить мягкость характера и чувствительность, несмотря на отсутствие гармонии в той обстановке, что окружала его долгие годы, – так говорил мистер Лори, а уж он-то разбирался в такого рода делах. Как бы то ни было, папа Баэр находил удовольствие в том, чтобы способствовать развитию добродетелей Ната и исцелять его недостатки, находя своего нового ученика послушным и любящим, как девочка. Он часто называл Ната своей «доченькой», когда говорил о нем с миссис Джо, и она обычно смеялась над этой его причудой, так как ей самой больше нравились мужественные мальчики, а Ната она считала милым, но слабым, хотя вы никогда не догадались бы об этом, так как она, как и Дейзи, баловала и ласкала его, и он считал ее совершенно восхитительной женщиной.

Впрочем, один недостаток Ната доставлял Баэрам немалую тревогу, хотя они понимали, что недостаток этот был усилен страхом и невежеством. С сожалением приходится отметить, что Нат порой лгал. Не то чтобы это была совсем уж откровенная ложь, редко она оказывалась явной, а чаще была почти невинной, но это не имело значения: ложь есть ложь, и, хотя мы все говорим немало вежливой неправды в этом нашем странном мире, это неправильно, и каждый знает это.

– Осторожность никогда не помешает; следи за своим языком, за глазами и за руками, так как очень легко сказать или выразить взглядом и действием неправду, – заметил мистер Баэр в одной из бесед с Натом о его главном пороке.

– Я понимаю это, и я не хочу лгать, но гораздо легче жить, если ты не очень тревожишься о том, чтобы всегда быть абсолютно правдивым. Раньше мне случалось солгать, так как я боялся отца и Николо, а теперь делаю это иногда, потому что мальчики смеются надо мной. Я знаю, это плохо, но я забываю. – Нат выглядел очень огорченным.

– В детстве я тоже часто лгал! Ох! Какая ужасная ложь это была! И как ты думаешь, каким способом излечила меня от этого моя старая бабушка? Мои родители убеждали, кричали, наказывали, но я все равно забывал, совсем как ты. Тогда моя дорогая бабушка сказала мне: «Я помогу тебе запомнить, что лгать нехорошо, и обуздаю твой непослушный язык». И с этими словами она вытянула язык у меня изо рта и быстро отхватила ножницами самый-самый кончик, так что пошла кровь. Это было ужасно, поверь мне, но принесло мне немалую пользу, так как язык болел несколько дней и каждое слово, которое я произносил, давалось мне с таким трудом, что у меня было время подумать, что́ я говорю. После этого я стал осторожнее, и дело пошло лучше, так как я боялся больших ножниц. Однако дорогая бабушка глубоко любила меня и была очень добра ко мне всегда и во всем, и, даже умирая вдали отсюда, в Нюрнберге, она молилась о том, чтобы ее Фриц всегда любил Бога и говорил правду.

– У меня никогда не было бабушки, но, если вы думаете, что меня можно исправить таким способом, я готов позволить вам отщипнуть кончик моего языка, – сказал Нат с героической самоотверженностью, так как он страшился боли, однако очень хотел избавиться от привычки лгать.

Мистер Баэр улыбнулся, отрицательно покачав головой.

– Я знаю средство получше; я прибег к нему однажды прежде и добился успеха. Вот послушай. Если тебе случится солгать, я не буду наказывать тебя, но ты накажешь меня.

– Как? – спросил Нат, пораженный этой идеей.

– Старым добрым способом – ударишь меня по рукам указкой; я редко наказываю так моих учеников, но, может быть, наказание запомнится тебе лучше, если ты причинишь боль мне, чем если испытаешь ее сам.

– Ударить вас? Что вы! Я никогда не смог бы! – вскричал Нат.

– Тогда следи за твоим забывчивым языком. Я не хочу, чтобы мне было больно, но охотно перенесу даже самую мучительную боль, лишь бы исправить твой недостаток.

Это странное предложение произвело такое впечатление на Ната, что долгое время он следил за своими речами и был отчаянно правдив, так как мистер Баэр был совершенно прав, полагая, что любовь к нему будет для Ната более сильным побудительным мотивом, чем страх за самого себя. Но, увы! В один злополучный день Нат забыл об осторожности, и когда вспыльчивый Эмиль пригрозил отлупить его, если это он пробежал накануне по его огородику и затоптал посевы пшеницы, Нат заявил, что ничего не знает ни о какой пшенице, а потом ему было стыдно признаться, что он сделал это, когда Джек гнался за ним накануне вечером.

Он думал, что никто ни о чем не узнает, но Томми случайно видел, как все произошло, и когда Эмиль заговорил о случившемся день или два спустя, Томми дал свидетельские показания, и мистер Баэр слышал их разговор. Уроки уже кончились, все мальчики стояли в передней, а мистер Баэр как раз опустился в плетеное кресло, чтобы поиграть с Тедди, но, услышав слова Томми и увидев пылающее, испуганное лицо Ната, снова поставил малыша на пол со словами: «Беги к маме, bübchen[96], я скоро приду», – и, взяв Ната за руку, повел его в классную комнату и закрыл дверь.

С минуту мальчики смотрели друг на друга в молчании, затем Томми выскользнул за дверь и, заглянув в щель между шторами, увидел зрелище, которое привело его в совершенное замешательство. Мистер Баэр как раз взял длинную линейку, висевшую над его столом и так редко использовавшуюся, что она была покрыта пылью.

«Ого! Он собирается разделаться с Натом на этот раз. Уж лучше бы я ничего не говорил», – подумал добродушный Томми, так как оказаться побитым было глубочайшим позором в этой школе.

– Ты помнишь, что я сказал тебе в прошлый раз? – спросил мистер Баэр печально, но не сердито.

– Да, но, пожалуйста, не заставляйте меня, я не вынесу этого, – воскликнул Нат, прижимаясь к двери и спрятав за спину обе руки, с лицом, полным страдания.

«Почему он не примет наказание как мужчина? Я на его месте повел бы себя именно так», – подумал Томми, хотя то, что он видел, заставляло его сердце биться с отчаянной быстротой.

– Я сдержу слово, а ты запомнишь, что должен всегда говорить только правду. Слушайся меня, Нат, возьми линейку и ударь меня по рукам шесть раз.

Томми был так ошеломлен этими последними словами, что почти свалился с окна, но в последний момент удержался и повис на узком каменном выступе, тараща глаза, такие же круглые, как у чучела совы на каминной полке.

Нат взял линейку, так как, когда мистер Баэр говорил таким тоном, было невозможно не подчиниться, и с видом, таким испуганным и виноватым, как если бы собирался заколоть своего учителя, два раза слабо ударил по широкой руке, подставленной ему. Затем он остановился и поднял глаза, почти ничего не видя от слез, но мистер Баэр сказал спокойно:

– Продолжай и бей сильнее.

Чувствуя, что выхода нет, и горячо желая покончить поскорее со своей мучительно неприятной задачей, Нат вытер глаза рукавом и нанес еще два более сильных удара, от которых рука покраснела, что причинило ударившему еще большую боль.

– Уже хватит? – спросил он задыхаясь.

– Еще два, – послышалось в ответ, и он нанес эти два удара, почти не видя, куда опускает линейку, затем отшвырнул ее и, обхватив добрую, большую руку обеими руками, уткнулся в нее лицом, рыдая от горя, любви, стыда и раскаяния.

– Я запомню! О! Я буду всегда помнить!

Тогда мистер Баэр обнял его и сказал тоном, настолько же сострадательным, насколько суровым он был лишь несколько мгновений назад.

– Надеюсь, что так и будет. Проси Бога помочь тебе и постарайся избавить нас обоих от подобных сцен.

Больше Томми ничего не видел, так как пробрался обратно в холл с таким взволнованным и серьезным видом, что мальчики столпились вокруг него, чтобы расспросить, что произошло в классной с Натом.

Наивыразительнейшим шепотом Томми поведал им обо всем, что увидел, и вид у них был такой, словно небо вот-вот свалится на землю. Казалось, все встало с ног на голову, и от этого у всех перехватило дыхание.

– Он сделал то же самое однажды со мной, – сказал Эмиль, словно признаваясь в самом черном преступлении.

– И ты ударил его? Дорогого старого папу Баэра? Гром и молния! Попробовал бы ты сделать это сейчас! – вскричал Нед, хватая Эмиля за воротник в порыве праведного гнева.

– Это было очень давно. Сейчас я скорее согласился бы, чтобы мне оторвали голову, чем пошел бы на такое. – И Эмиль мягко отстранил Неда, хотя в менее серьезных обстоятельствах счел бы своим долгом дать тому пощечину.

– Да как ты смог? – спросил Деми, в ужасе от одной этой мысли.

– Я тогда был ужасно зол и думал, что мне все равно, даже, может быть, понравится побить кого-нибудь. Но когда я, размахнувшись, ударил дядю один раз, мне вдруг вспомнилось все, что он сделал для меня, и я не мог продолжать. Нет, сэр! Если бы он даже повалил меня и топтал ногами, я не возмутился бы – таким подлецом и негодяем чувствовал я себя в тот момент. – И Эмиль с силой ударил себя в грудь, чтобы выразить свое раскаяние.

– Нат был весь в слезах. Я думаю, он страшно расстроен и огорчен, так что давайте не говорить ни слова об этом, хорошо? – сказал мягкосердечный Томми.

– Конечно, мы ничего не скажем, но это так ужасно – лгать! – Деми произнес это с таким видом, словно преступление стало еще ужаснее от того, что наказание постигло не грешника, но любимейшего дядю Фрица.

– Может быть, нам всем лучше уйти, чтобы Нат смог убежать наверх, если захочет, – предложил Франц и повел всех в амбар, их главное убежище в тревожную пору.

Нат не вышел к обеду, но миссис Джо отнесла ему наверх поесть и сказала ласковое слово, от которого ему стало чуть легче, хотя он по-прежнему не имел силы взглянуть на нее. Спустя несколько часов мальчики, игравшие во дворе, услышали звуки скрипки и сказали друг другу: «Кажется, он успокоился».

Нат в самом деле несколько успокоился, хотя все еще не решался спуститься вниз и присоединиться к остальным. Но, открыв дверь, чтобы ускользнуть в одиночестве в лес, он неожиданно обнаружил сидящую на ступеньках Дейзи; вместо обычной куклы или рукоделия в руках у нее был только мокрый носовой платок – она горевала о своем уединившемся друге.

– Я иду на прогулку, хочешь пойти со мной? – спросил Нат, стараясь выглядеть так, словно ничего не произошло, но испытывая глубокую благодарность за ее безмолвное сочувствие, так как воображал, что каждый должен смотреть на него как на негодяя.

– О да! – и Дейзи побежала за шляпой, гордясь тем, что ее выбрал в спутники один из больших мальчиков.

Остальные наблюдали, как они удаляются, но никто не последовал за ними, так как у мальчиков гораздо больше деликатности, чем принято считать, и каждый инстинктивно чувствовал, что кроткая маленькая Дейзи самый подходящий друг в тот момент, когда вы опозорены и несчастны.

Прогулка принесла Нату облегчение, и, хотя он был молчалив, когда вернулся домой, вид у него опять был бодрый и радостный в гирляндах маргариток, которые сплела и которыми увешала его маленькая подруга, пока он лежал на траве и рассказывал ей разные истории.

Никто не сказал ни слова об утренней сцене, но, возможно, именно по этой причине воздействие ее на Ната оказалось продолжительным. Он изо всех сил старался неизменно быть правдивым во всем, и помогали ему в этом как искренние молитвы, которые он возносил своему Другу на небесах, так и терпеливая забота земного друга, чьей доброй руки он никогда не касался, не вспомнив, что она охотно вынесла боль ради него.

Глава 5

Пирожки-куличики

– В чем дело, Дейзи?

– Мальчики не берут меня играть с ними.

– Почему?

– Они говорят, что девочки в футбол не играют.

– Играют! Я сама играла! – и миссис Баэр засмеялась, вспомнив проказы юности.

– Я умею играть. Мы с Деми раньше часто играли, и было очень весело, а теперь он не хочет взять меня в команду, потому что другие мальчики смеются над ним. – Дейзи явно была глубоко огорчена черствостью брата.

– Вообще говоря, дорогая, я думаю, он прав. Играть в футбол, быть может, совсем неплохо, когда вы вдвоем, но если играет десяток буйных мальчишек, игра окажется слишком грубой и неприятной для тебя, так что на твоем месте я нашла бы для себя какую-нибудь другую хорошую игру.

– Мне надоело играть одной! – сказала Дейзи жалостно.

– Я обещаю, что буду играть с тобой иногда, но сейчас я должна бежать и приготовить все для поездки в город. Ты поедешь со мной и увидишь маму, а если захочешь, сможешь остаться с ней.

– Конечно, я очень хочу поехать и повидать ее и крошку Джози, но я все-таки хотела бы потом вернуться в школу. Деми будет скучать обо мне, и мне самой тут очень нравится, тетечка.

– Ты не можешь обойтись без своего Деми, да? – и тетя Джо взглянула на нее ласково, вполне понимая любовь маленькой девочки к единственному брату.

– Конечно не могу, ведь мы близнецы, поэтому мы любим друг друга больше, чем других людей, – отвечала Дейзи, оживившись, так как считала положение близнеца одной из высших почестей, какой можно удостоиться на земле.

– Чем же ты займешься, пока я бегаю по делам? – спросила миссис Баэр, с большой поспешностью извлекая из шкафа кипу белья.

– Не знаю, мне надоели куклы и все такое. Я хотела бы, чтобы ты, тетечка Джо, придумала для меня новую игру, – сказала Дейзи, безжизненно повиснув на дверной ручке и слегка покачиваясь.

– Мне придется придумать какую-нибудь совсем новую, и на это потребуется время, так что, полагаю, тебе лучше пока прогуляться в кухню и посмотреть, что Эйзи приготовила тебе на второй завтрак, – предложила миссис Баэр, думая, что это будет хороший способ на время избавиться от помешавшей ей Дейзи.

– Что ж, я не против, если она не сердитая, – и Дейзи медленно побрела в кухню, где единолично правила Эйзи, кухарка-негритянка.

Через пять минут Дейзи вернулась с оживленным лицом, куском теста в руке и испачканным мукой носом.

– О тетечка! Можно мне пойти и испечь имбирный пряник и еще что-нибудь? Эйзи сегодня не сердитая и сказала, что мне можно помогать ей, и это будет так весело, пожалуйста! – вскричала Дейзи, все на одном дыхании.

– Конечно, это именно то, что нужно, иди и делай, что тебе нравится, и можешь оставаться в кухне сколько хочешь, – отвечала миссис Баэр с большим облегчением, так как иногда труднее развлечь одну маленькую девочку, чем целую дюжину мальчиков.

Дейзи убежала, а тетя Джо, занимаясь своей работой, ломала голову над тем, какую новую игру предложить Дейзи. Вдруг ей, как кажется, пришла в голову интересная идея, так как она улыбнулась себе самой, захлопнула дверцы шкафа и быстро удалилась, со словами: «Вот это я и сделаю, если только удастся!»

Что это была за идея, никто так и не узнал в тот день, но глаза у тети Джо лукаво поблескивали, когда она сообщила Дейзи, что придумала новую игру и собирается купить ее. Дейзи была очень взволнована и задавала вопросы всю дорогу, пока они ехали в город, но не получала ответов, которые хоть что-нибудь прояснили бы для нее. Затем она осталась дома играть с малюткой и радовать взоры матери, пока тетя Джо отправилась за покупками. Когда она вернулась со всевозможными необычной формы свертками, торчавшими из большой сумки, Дейзи охватило такое любопытство, что она захотела сразу же вернуться в Пламфильд. Но тетя попросила не торопить ее и погрузилась в долгую беседу с мамой в ее комнате, расположившись на ковре с малюткой на коленях и заставляя миссис Брук смеяться над проделками мальчиков и прочими веселыми пустяками.

Как успела тетя рассказать о секрете, Дейзи не могла догадаться, но мама, очевидно, уже знала о нем, так как, завязывая ей ленты капора и целуя румяное личико под оборкой, сказала:

– Будь послушной и хорошей, моя Дейзи, и учись славной новой игре, которую тетя придумала для тебя. Это очень полезная и интересная игра, и очень любезно со стороны тети согласиться играть в нее с тобой, потому что сама она такие игры не очень любит.

Это последнее заявление заставило обеих женщин сердечно рассмеяться и усилило недоумение Дейзи. Когда они отъезжали, в задней части экипажа что-то загремело.

– Что это? – спросила Дейзи, навострив уши.

– Новая игра, – отвечала миссис Джо внушительно.

– Из чего она сделана? – воскликнула Дейзи.

– Из железа, жести, дерева, меди, сахара, соли, угля и сотни других материалов.

– Как странно! А какого она цвета?

– Всех цветов.

– Она большая?

– Часть ее большая, а часть нет.

– Я когда-нибудь такую видела?

– Много раз, но такой отличной, как эта, – никогда.

– О-о! Что же это может быть? Я не могу ждать. Когда я ее увижу? – Дейзи подпрыгивала на месте от нетерпения.

– Завтра утром, после уроков.

– Она и для мальчиков тоже?

– Нет, только для тебя и для Бесс, когда она приедет в гости. Мальчики, конечно, захотят посмотреть на игру и даже поиграть в нее – отчасти. Но все зависит от тебя, захочешь ли ты позволить им присоединиться.

– Я позволю Деми, если он захочет.

– Захотят наверняка все, особенно Стаффи, – и в глазах миссис Баэр заиграли необыкновенно веселые искорки, когда она похлопала по странному угловатому свертку, лежавшему у нее на коленях.

– Дай мне пощупать разочек, – взмолилась Дейзи.

– Ни разу не дам, а то ты тут же угадаешь, что это такое, и испортишь всю забаву.

Дейзи застонала, а затем улыбка разлилась по всему ее лицу, так как через маленькую дырочку в бумаге она мельком увидела что-то яркое.

– Как я смогу так долго ждать? Нельзя ли мне увидеть ее сегодня?

– О нет, дорогая! Ее надо приготовить и так много частей приставить к своим местам. Я обещала дяде Тедди, что ты не увидишь ее, пока она не будет в образцовом порядке.

– Если дядя знает об игре, тогда это, должно быть, что-то великолепное! – воскликнула Дейзи, хлопая в ладоши, так как этот добрый, богатый, веселый дядя был для детей не хуже настоящей сказочной феи-крестной и всегда придумывал веселые сюрпризы, красивые подарки и забавные развлечения.

– Да, Тедди пошел и купил ее со мной, и нам было так весело в магазине выбирать разные ее части. Он стремился купить все самое красивое и большое, и моя маленькая затея стала по-настоящему великолепной, когда он взялся за дело. Ты должна подарить ему свой самый нежный поцелуй, когда он приедет, так как он добрейший дядя! Взял да и купил чудеснейшую маленькую ку… Ах! Чуть не выдала секрет! – И миссис Баэр, не договорив самое интересное слово, начала просматривать свои счета, словно боясь, что выпустит кота из мешка, если продолжит разговор. Дейзи сложила руки с видом покорности судьбе и сидела совсем тихо, стараясь догадаться, какая есть на свете игра, название которой начинается со слога «ку».

Когда они вернулись домой, она внимательно смотрела на каждый вынимаемый сверток, и один из них, большой и тяжелый, который Франц сразу отнес наверх и спрятал в детской, вызвал у нее особенное удивление и любопытство. Что-то очень таинственное происходило наверху в тот день: Франц стучал молотком, Эйзи бегала вверх и вниз по лестнице, тетя Джо порхала по дому, как блуждающий огонек, с разными непонятными предметами под передником, а маленький Тед, который был единственным из детей, посвященным в тайну, так как не умел говорить отчетливо, семенил за матерью, смеялся и лепетал, пытаясь объяснить, что же такое «осень холосенькое» есть наверху.

Все это почти сводило Дейзи с ума, и ее возбуждение передалось и мальчикам, которые со всех сторон осаждали маму Баэр предложениями помощи, которые она решительно отклонила, повторив то, что ранее сказала Дейзи:

– Девочки не могут играть с мальчиками. Это игра для Дейзи и Бесс и для меня, так что вас нам не нужно.

После чего юные джентльмены покорно удалились и пригласили Дейзи поиграть с ними в камешки, лошадки, футбол и во все, во что она только пожелает, с неожиданной теплотой и вежливостью, изумившей ее невинную маленькую душу.

Благодаря этим знакам внимания день для нее прошел быстро, она рано отправилась в постель, а на следующее утро делала уроки с усердием, заставившим дядю Фрица пожелать, чтобы новая игра изобреталась каждый день. Глубокое волнение охватило всех в классной комнате, когда в одиннадцать часов Дейзи сделала уроки и была отпущена, так как каждый знал, что она собирается начать играть в новую и таинственную игру.

Множество глаз провожало ее, когда она убегала, и это событие так отвлекло Деми от занятий, что на вопрос Франца о том, где находится пустыня Сахара, мрачно отвечал:

– В детской, – и вся школа смеялась над ним.

– Тетя Джо, я сделала все уроки, и я не могу больше ждать ни минуты! – закричала Дейзи, влетая в комнату миссис Баэр.

– Игра готова, пойдем, – и, подхватив Тедди под мышку, а свою рабочую корзинку под другую, тетя Джо немедленно повела девочку наверх.

– Я ничего не вижу, – сказала Дейзи, растерянно обводя взглядом детскую.

– А слышишь что-нибудь? – спросила тетя Джо, хватая Тедди за подол его маленького платьица, когда он прямиком направился к окну.

Дейзи услышала странное потрескивание, а затем мягкий, журчащий звук, как от поющего чайника. Эти шумы шли из-за занавески, которой был задернут глубокий эркер[97]. Дейзи отдернула ее и замерла, произнеся лишь одно радостное «О!» и с восторгом уставившись на… что бы вы думали?

Широкое сиденье тянулось вдоль всех трех сторон эркера. На нем с одной стороны висели и стояли всевозможные маленькие кастрюльки, горшочки, рашперы и сковородки, с другой – маленькие обеденный и чайный сервизы, а посередине располагалась кухонная плита – не жестяная, от которой было бы мало пользы, но настоящая железная печечка, достаточно большая, чтобы готовить на ней обеды для большой семьи очень голодных кукол. Но лучше всего был настоящий огонь, горевший в ней; настоящий пар шел из носика маленького заварного чайника, а крышка маленького кипятильного котелка даже приплясывала, так сильно кипела в нем вода. Одно стекло в оконной раме было заменено жестяной пластиной с отверстием для маленькой трубы, и настоящий дым уплывал через нее на улицу так естественно, что сердце радовалось. Ящик с дровами и ведерко с углем стояли рядом, прямо над ними висел совок для мусора, метелка и щетка. Маленькая корзинка для покупок стояла на низеньком столике, за которым Дейзи обычно играла, а на спинке ее маленького стульчика висел белый передник с грудкой и забавный поварской колпачок. Солнце смотрело в окно на все это великолепие, словно наслаждаясь происходящим, маленькая печечка бодро гудела, чайник выпускал пар, новенькие противни сверкали на стенах, красивый фарфор стоял манящими рядами, и в целом это была такая веселая и совершенная кухонька, какую только могла пожелать любая девочка.

После первого радостного «О!» Дейзи стояла совершенно безмолвно, но ее глаза быстро перебегали с одного чудесного предмета на другой и становились все ярче, пока не остановились на веселом лице тети Джо, когда, совершенно счастливая, она обняла ее и воскликнула с благодарностью:

– Ах, тетя, это великолепная новая игра! И я, в самом деле, могу варить на этой миленькой плите и звать гостей, и угощать их, и подметать, и разводить огонь, который горит по-настоящему? Как мне это нравится! И как ты такое придумала?

– На эту мысль навело меня то, что тебе так понравилось печь имбирные пряники вместе с Эйзи, – сказала миссис Баэр, обнимая Дейзи, которая прыгала так, словно была готова взлететь. – Я знала, что Эйзи не позволит тебе часто надоедать ей в ее кухне, да там и небезопасно, когда горит большой огонь, так что я подумала, не удастся ли мне найти маленькую печечку и научить тебя готовить, это будет и весело, и полезно. Так что я пробежала по магазинам игрушек, но все большое стоило так дорого, что я уже собиралась отказаться от своей затеи, когда неожиданно встретила твоего дядю Тедди. Как только он узнал, что́ я собираюсь сделать, так сразу выразил желание помочь и настоял на покупке самой большой игрушечной плиты, какую мы смогли найти. Я спорила и сердилась, но он только смеялся и дразнил меня, вспоминая мою стряпню в те годы, когда мы были молоды, и говорил, что я должна научить не только тебя, но и Бесс вкусно готовить, и продолжал покупать всевозможные хорошенькие маленькие вещички для моего «кухонного класса», как он это назвал.

– Как я рада, что ты встретила его! – сказала Дейзи, когда миссис Джо перестала смеяться над воспоминаниями о веселом времени, проведенном с дядей Тедди.

– Ты должна стараться и научиться готовить самые разные блюда, так как он говорит, что будет часто приходить к чаю и ожидает чего-нибудь необыкновенно вкусного.

– Это самая милая, хорошая кухонька на свете, и я охотнее буду учиться в ней, чем играть в любые другие игры. Нельзя ли мне научиться печь пироги и торты, и миндальное пирожное и все такое? – выкрикивала Дейзи, танцуя по комнате с новой сковородой в одной руке и крошечной кочергой в другой.

– Всему свое время. Это будет полезная игра, и я собираюсь помочь тебе. Ты будешь моей кухаркой, так что я буду говорить тебе, что нужно делать, и показывать, как это делать. Так у нас с тобой получится что-то съедобное, и ты будешь учиться готовить по-настоящему, пусть пока только в маленьком масштабе. Я буду называть тебя Салли и играть в то, что ты новая кухарка, которая только что приехала в дом, – добавила миссис Джо, устраиваясь в кресле со своим шитьем, в то время как Тедди сидел на полу, посасывая большой палец и таращась на печечку, словно она была живой, – внешний вид этого предмета вызывал у него глубокий интерес.

– Как это будет прелестно! С чего же я начну? – спросила Салли с такой готовностью и таким счастливым лицом, что тете Джо захотелось, чтобы все новые кухарки были хотя бы отчасти так же красивы и веселы.

– Прежде всего надень этот чистый колпачок и передник. Я довольно старомодная и строгая хозяйка и хочу, чтобы моя кухарка была очень аккуратна.

Салли подоткнула кудрявые волосы под круглую шапочку и безропотно надела передник, хотя обычно протестовала против всякого рода передников и нагрудников.

– Теперь ты можешь прибрать в кухне и вымыть новый фарфор. Старый сервиз тоже надо вымыть, так как моя последняя служанка оказалась такой нерадивой, что оставила его в весьма печальном состоянии после приема гостей.

Тетя Джо говорила совершенно серьезно, но Салли рассмеялась, так как знала, кто была неаккуратная «служанка», оставившая чашки немытыми и липкими. Затем она засучила рукава и со вздохом удовлетворения начала порхать по своей кухоньке, то и дело останавливаясь, чтобы шумно выразить свой восторг по поводу «миленькой скалочки», «прелестного тазика» для мытья посуды или «очаровательной перечницы».

– Теперь, Салли, возьми корзинку и сходи на рынок; вот список всего, что мне нужно для обеда, – сказала миссис Джо, вручая ей листок бумаги, когда посуда была приведена в порядок.

– А где рынок? – спросила Дейзи, находя, что новая игра становится все интереснее с каждой минутой.

– В кухне у Эйзи.

И Салли ушла, вызвав новое волнение в классной, когда проследовала мимо двери в своем новом костюме и с восторженным выражением лица шепнула Деми: «Это совершенно великолепная игра!»

Старая Эйзи радовалась игре не меньше Дейзи и весело рассмеялась, когда взволнованная маленькая кухарка влетела к ней в сбившемся набок колпачке, стуча крышкой корзинки, словно кастаньетами.

– Миссис тетя Джо требует вот это, и я должна получить все прямо сейчас, – заявила Дейзи с важностью.

– Посмотрим, душенька. Так, что тут? Ага, два фунта мяса, картофель, тыква, яблоки, хлеб и масло. Мясо еще не принесли, когда принесут, я пришлю его наверх. Остальное можешь получить сразу.

Эйзи запаковала в корзинку одну картофелину, одно яблоко, кусочек тыквы, комочек масла и булочку, а затем посоветовала Салли быть настороже, когда явится мальчишка-посыльный от мясника, так как проказник способен на разные проделки.

– Кто он? – Дейзи надеялась, что посыльным окажется Деми.

– Увидишь, – только и сказала Эйзи в ответ, и Салли ушла в приподнятом настроении, напевая песенку из прелестной истории Мэри Хауитт[98]:

– И в маленькой корзинке,

Довольная собой,

Муку, изюм и масло

Несла она домой.

– Пока разложи все, кроме яблока, в шкафчике для провизии, – сказала миссис Джо, когда кухарка вернулась домой.

Под средней полкой находилась кладовая, и, когда Салли открыла дверцу, перед ней предстали новые чудеса. Половина явно представляла собой подвал для дров, угля и растопки, которые были аккуратно сложены там. Другая половина оказалась заполнена маленькими баночками, ящичками и всевозможными забавными приспособлениями для хранения маленьких количеств муки, отрубей, сахара, соли и других домашних припасов. Там же была маленькая баночка варенья, маленькая жестяная коробочка с имбирными пряниками, бутылочка из-под одеколона с черносмородинной настойкой и крошечная банка для чая. Но верхом очарования были два кукольных ведерка свежего молока с поднимающимися в них сливками и крошечная шумовка, чтобы эти сливки снимать. Дейзи захлопала в ладоши, увидев это восхитительное зрелище, и захотела сразу же снять сливки. Но тетя Джо сказала:

– Пока еще рано, сливки понадобятся тебе для твоего яблочного пирога за обедом, и не следует снимать их раньше времени.

– Я буду печь пирог? – вскрикнула Дейзи, едва решаясь поверить, что ей предстоит такое блаженство.

– Да, если твоя печка будет печь хорошо, у нас даже будет два пирога: один – яблочный, а другой – земляничный, – сказала миссис Джо, которая к этому времени почти так же сильно заинтересовалась новой игрой, как сама Дейзи.

– Что же дальше? – спросила Салли, горя нетерпением поскорее начать.

– Закрой нижнюю заглушку печи, чтобы духовка могла согреться. Потом вымой руки и достань муку, сахар, соль, масло и корицу. Посмотри, чиста ли доска для разделки теста, и очисти яблоко от шкурки, чтобы оно было готово и можно было положить его в пирог.

Дейзи собрала все необходимое, произведя так мало шума и рассыпав так мало продуктов, как можно ожидать от столь юной кухарки.

– Я, право, не знаю, как отмерять все для такого крошечного пирога, придется действовать наугад, – сказала миссис Джо с довольно растерянной улыбкой, – а если получится плохо, нам придется начать все заново. – Отмерь муку этой маленькой кастрюлькой, положи щепотку соли, а затем вотри в муку столько масла, сколько помещается на этой тарелке. Всегда помни, что сначала вместе кладут все сухое, а потом мокрое. Тогда лучше размешивается.

– Я знаю! Я видела, как это делает Эйзи! Разве не надо намазать маслом и противни тоже? Она так всегда делает с самого начала, – сказала Дейзи, рассыпая муку вокруг себя в большом количестве.

– Совершенно верно! Я думаю, что у тебя талант кухарки, ты берешься за дело с умом, – заметила тетя Джо одобрительно. – Теперь добавь чуточку холодной воды – ровно столько, сколько нужно, чтобы смочить муку, затем посыпь мукой доску, замеси тесто и раскатай его скалкой, вот так. Теперь смажь все маслом и снова раскатай. Мы не хотим, чтобы тесто оказалось слишком сдобным, а то у наших кукол будет несварение.

Эта мысль рассмешила Дейзи. Щедрой рукой она смазала противни маслом, а потом раскатывала и раскатывала тесто своей очаровательной маленькой скалочкой. Затем яблоко было нарезано ломтиками, уложено на тесто, щедро посыпано сахаром и корицей, после чего затаившая дыхание кухарка с невероятной аккуратностью покрыла подготовленный пирог новым слоем теста, которому предстояло стать румяной верхней корочкой.

– Я всегда хотела испечь круглый пирожок, но Эйзи мне не позволяла. Как это хорошо делать все совсем-совсем по-своему! – воскликнула Дейзи, проводя маленьким ножичком вокруг кукольной тарелочки, лежащей на ладони.

Любую, даже самую опытную кухарку подстерегают порой неудачи, и Салли столкнулась со своей первой неудачей именно в этот момент, так как нож дернулся, тарелка выскользнула из рук, совершила курбет в воздухе, и милый маленький пирожок в мгновение ока оказался на полу. Салли взвизгнула, миссис Джо рассмеялась, Тедди заковылял к пирожку, чтобы поднять его, и на мгновение в новенькой кухоньке воцарились смятение и беспорядок.

– Начинка не выскочила из него, и он даже не сломался, так как я очень хорошо защипала края. Так что, пожалуй, он совсем не пострадал и я могу наколоть тесто вилкой и поставить печься, правда? – сказала Салли, поднимая упавшее сокровище и приводя его в порядок, не обращая внимания, как это всегда бывает с детьми, на пыль, которая могла прилипнуть к тесту, пока оно лежало на полу.

– У моей новой кухарки, как я вижу, хороший характер, и это большое утешение, – заметила миссис Джо. – Теперь открой баночку с земляничным джемом, заполни второй пирог, который будет у нас открытым, и положи сверху несколько полосок теста, как это делает Эйзи.

– Я выложу посередине букву Д, а вокруг нее еще и завитушки, так будет интереснее, когда я буду есть его, – сказала Салли, украшая пирог громадными полосками теста, которые привели бы в ужас настоящую пекаршу. – Теперь я поставлю их в духовку! – воскликнула она, когда последний завиток был заботливо посажен на красное поле варенья, и с триумфальным видом закрыла пироги в маленькой духовке.

– Теперь прибери все. Хорошая кухарка никогда не позволяет накапливаться в ее кухне грязной посуде. Затем очисти тыкву и картофель.

– Здесь только одна картофелина, – хихикнула Салли.

– Разрежь ее на четыре части, чтобы она поместилась в маленький котелок, и положи четвертинки в холодную воду, пока не придет время варить их.

– Тыкву тоже замочить?

– Нет, разумеется нет! Просто очисти ее и нарежь и положи в паровую крышку на котелок. Тогда она получится суше, хотя готовиться будет немного дольше.

Послышалось царапанье в дверь, заставившее Салли подбежать и открыть ее. Из-за двери появился пес Кит с закрытой корзинкой в зубах.

– Вот он! Мальчишка мясника! – воскликнула Дейзи с восторгом. Когда она освободила пса от его ноши, он облизал морду и встал на задние лапы, очевидно, в полной уверенности, что в корзинке находится его собственный обед, так как он часто носил его в комнату к своему хозяину таким образом. Выведенный из заблуждения, пес удалился в большом негодовании и, спускаясь по лестнице, не переставал лаять, давая выход своим оскорбленным чувствам.

В корзинке лежали два кусочка мяса (кукольные фунты), печеная груша, маленький пирожок и бумажка, на которой Эйзи нацарапала: «На завтрак маленькой мисс, если ее стряпня не удастся».

– Не нужны мне ее дурацкие груши, моя стряпня удастся, и обед у меня будет отличный, она еще увидит! – вскричала Дейзи с негодованием.

– Они могут понадобиться нам, если вдруг придут гости. Всегда хорошо иметь что-нибудь в запасе в кладовой, – заметила тетя Джо, сама усвоившая эту истину только после целого ряда случаев, когда в доме царила паника в связи с неожиданным визитом кого-нибудь из знакомых.

– Я голодный, – объявил Тедди, сочтя, что после таких продолжительных приготовлений самое время для кого-нибудь хоть что-нибудь съесть. Мать дала ему пошарить в ее рабочей корзинке, надеясь успокоить и отвлечь его, пока обед не будет готов, и вернулась к управлению хозяйством.

– Выложи овощи, накрой стол и потом достань угольную растопку – будем готовить мясо.

До чего интересно было смотреть, как варится в маленьком котелке картофелина, заглядывать под крышку, где тыква так быстро становится мягкой в крошечной пароварке, быстро распахивать дверцу духовки каждые пять минут, чтобы посмотреть, как пекутся пироги, и, наконец, когда угли стали красными и пылающими, положить два настоящих бифштекса на решетку длиной в палец и гордо переворачивать их вилкой. Картофель сварился первым, и неудивительно, так как кипел он все это время на отчаянно большом огне. Его размяли маленьким пестиком, положили много масла и совсем не положили соли (в волнении кухарка совсем забыла об этом), затем его положили горкой на веселом красном блюде, разгладили ножом, капнули молочка и поставили в духовку подрумяниться.

Салли была так увлечена этими последними занятиями, что совсем забыла о своих пирогах, пока не открыла дверцу, чтобы поставить в духовку картофель, и тогда раздался рев, так как – увы! увы! – маленькие пироги сгорели дочерна!

– О, мои пирожки! Мои миленькие пирожки! Совсем испорчены! – плакала бедная Салли, заламывая грязные маленькие руки и взирая на загубленные плоды своих трудов. Открытый пирог имел особенно жалкий вид, так как завитушки и зигзаги торчали во всех направлениях из почерневшего варенья, как стены и трубы дома после пожара.

– Ай-ай, я забыла напомнить тебе, что пора их вынуть! Не везет нам! – сказала тетя Джо с раскаянием. – Не плачь, дорогая, это была моя вина, мы попробуем испечь еще что-нибудь после обеда, – добавила она, когда две громадные слезы упали из глаз Салли и зашипели на раскаленных руинах ее пирога.

Слез было бы пролито гораздо больше, если бы вспыхнувшее в этот момент мясо не отвлекло внимание кухарки настолько, что она тут же забыла об утраченных пирогах.

– Поставь блюдо для мяса и твои собственные тарелки подогреться, пока разомнешь тыкву с маслом, солью и чуточкой перца, – сказала миссис Джо, горячо надеясь, что приготовление обеда завершится без новых катастроф.

Вид «миленькой перечницы» успокоил чувства Салли, и она размяла тыкву как нельзя лучше. Стол был благополучно накрыт, шесть кукол усажены по три с каждой стороны, Тедди расположился в конце стола, а Салли во главе. Когда все расселись, зрелище оказалось весьма впечатляющим, так как одна кукла была в бальном костюме, другая в ночной рубашке, Джерри, шерстяной мальчик, в красном зимнем костюме, а Аннабелла, безносая милочка, в воздушном одеянии, состоявшем лишь из собственной лайковой кожи. Тедди, как отец семейства, показывал пример соблюдения правил хорошего тона и с улыбкой поедал все, что ему предлагали, и не находил ни в чем ни единого недостатка. Дейзи сияла, глядя на своих гостей, как усталая, разгоряченная, но гостеприимная хозяйка, какую так часто можно видеть за столами, куда бо́льшими, чем этот, и исполняла свои маленькие обязанности с видом чарующего удовлетворения, какой нам не часто доводится увидеть в других местах.

Мясо было таким жестким, что маленький ножичек не мог разрезать его, картофеля не хватило на всех, тыквенное пюре оказалось очень комковатым, но гости, казалось, вежливо не замечали этих досадных мелочей, и хозяин и хозяйка дома очистили свои тарелки с аппетитом, которому мог бы позавидовать любой. Радость от возможности поставить на стол целый кувшинчик сливок, снятых с молока, мешалась с болью от потери пирогов, и презираемые печеные груши и пирожок Эйзи оказались сокровищем, обеспечившим десерт. – Никогда не ела обеда вкуснее, чем этот. Можно мне готовить себе обед каждый день? – спросила Дейзи, когда отскребла и съела остатки во всех тарелках и кастрюльках.

– Ты можешь готовить каждый день после уроков, но я предпочитаю, чтобы ты ела как обычно в положенные часы и только немного имбирного печенья на второй завтрак. Сегодня, так как это первый раз, я не возражаю, но в дальнейшем мы должны придерживаться наших правил. Сегодня после обеда можешь приготовить что-нибудь к чаю, если хочешь, – сказала миссис Джо, которая также насладилась этим обедом в полной мере, хотя никто и не пригласил ее разделить трапезу.

– Можно мне сделать оладьи для Деми, он их так любит, и это так весело – скручивать их в трубочку и класть внутрь сахар? – воскликнула Дейзи, нежно вытирая желтое пятно с отбитого носа Аннабеллы, так как та отказалась есть тыквенное пюре, которое ей настойчиво предлагали как очень полезное при «левоматизме», заболевании, которым она страдала, что, впрочем, неудивительно при необыкновенной воздушности ее одеяния.

– Но если ты накормишь Деми чем-нибудь вкусным, остальные мальчики тоже будут ожидать угощения, и тогда у тебя будет хлопот полон рот.

– Но нельзя ли мне на этот раз позвать к чаю одного только Деми? А потом я смогу приготовить оладьи и для других, если они будут хорошо себя вести! – предложила Дейзи, осененная вдохновенной мыслью.

– Отличная идея, Маргаритка! Мы сделаем твои кушанья наградой для хороших мальчиков, и я не знаю ни одного среди них, который отказался бы от чего-нибудь вкусненького. Если маленькие мужчины похожи на больших, то можно не сомневаться, что хорошая стряпня позволит нам найти путь к их сердцам и благотворно повлиять на их характеры, – добавила тетя Джо, весело кивнув на дверь, где стоял папа Баэр, обозревая происходящее с довольной улыбкой.

– Это камешек в мой огород, проницательная женщина! Я признаю твою правоту, но если бы я женился на тебе только ради твоей стряпни, любовь моя, боюсь, мне пришлось бы нелегко все эти годы, – отвечал профессор, смеясь и подкидывая Тедди, который совсем раскраснелся в своих попытках описать пиршество, которым только что насладился.

Дейзи гордо показала дяде Фрицу свою кухоньку и опрометчиво пообещала ему столько оладий, сколько он сможет съесть. Она как раз рассказывала ему о том, какие новые вкусные награды ожидают мальчиков, когда все они, во главе с Деми, ввалились толпой в детскую, жадно нюхая воздух, словно стая голодных гончих, так как уроки кончились, обед еще не был готов, а аромат бифштексов Дейзи привел их прямо к цели.

Свет не видывал более гордой маленькой кухарки, чем Салли, показывающая свои сокровища и объявляющая мальчикам о том, что ожидает их в будущем. Некоторые из них отнеслись к новой идее несколько пренебрежительно и насмешливо, сомневаясь, что Дейзи может приготовить что-нибудь съедобное, но сердце Стаффи было завоевано мгновенно. Нат и Деми твердо верили в ее мастерство, а другие сказали, что подождут и посмотрят. Однако все до одного выразили свое восхищение кухонькой и с глубоким интересом обследовали печь. Деми тут же предложил купить у нее кипятильный котелок, чтобы использовать его в паровой машине, которую как раз в это время конструировал, а Нед объявил, что лучшая и самая большая сковорода – как раз то что нужно, чтобы плавить свинец, когда он будет делать пули, топорики и прочие пустячки в этом роде.

Дейзи так встревожилась, услышав эти предложения, что миссис Джо тут же приняла и провозгласила закон, по которому отныне ни одному мальчику не позволялось трогать, использовать и даже приближаться к кухне без специального разрешения владелицы. Это невероятно увеличило ценность плиты в глазах джентльменов, особенно после того, как было объявлено, что любое нарушение закона будет караться лишением всех прав на деликатесы, обещанные законопослушным.

В этот момент зазвенел колокольчик, и все население Пламфильда пошло вниз обедать. Трапеза была очень оживленной, так как каждый из мальчиков постарался поскорее сообщить Дейзи список тех кушаний, которые он хотел бы получить от нее, как только их заслужит. Дейзи, чья вера в ее печечку была безгранична, обещала каждому любое блюдо, если тетя Джо скажет ей, как его готовить. Это предложение несколько встревожило миссис Джо, так как приготовление некоторых блюд явно выходило за пределы ее кулинарного мастерства – например, щи с селедкой и вишнями, которые мистер Баэр объявил своими любимыми, чем привел жену в отчаяние, так как немецкая кухня была для нее чем-то непостижимым.

Дейзи хотела начать снова в ту же минуту, как обед закончился, но ей было позволено только убрать в кухоньке, наполнить чайник водой и выстирать ее передничек, который выглядел так, словно она уже приготовила целый рождественский пир. Затем ее послали играть до пяти часов, так как дядя Фриц сказал, что слишком много уроков, даже у кухонной плиты, плохо для маленьких умов и тел, а тетя Джо знала по собственному долгому опыту, как скоро новые игрушки теряют свое очарование, если использовать их неосмотрительно.

Каждый был очень добр к Дейзи в тот день. Томми пообещал ей первые бобы со своего огородика, хотя единственным видимым урожаем на тот момент были только сорняки. Нат предложил безвозмездно снабжать ее дровами, Стаффи просто преклонялся перед ней, Нед тут же принялся за изготовление маленького холодильного шкафчика из жести для ее продуктов, а Деми с пунктуальностью, которую приятно видеть в таком молодом человеке, проводил ее обратно в ее кухоньку, как только часы пробили пять. Было еще не время для гостей, но он так умолял позволить ему войти и помочь, что получил привилегии, какими редко пользуются гости. Он развел огонь, бегал с поручениями и наблюдал за приготовлениями к своему ужину с напряженным интересом. Миссис Джо руководила делом, входя и выходя, так как была занята развешиванием по всему дому чистых занавесок.

– Попроси у Эйзи чашку сметаны, тогда твои оладьи будут легкими, но без излишка соды, которую я не люблю, – таков был первый приказ.

Деми помчался вниз и вскоре вернулся со сметаной и скривленным ртом, так как успел по пути попробовать содержимое чашки и, найдя его нестерпимо кислым, предрек, что оладьи окажутся несъедобными. Миссис Джо воспользовалась этим случаем, чтобы прочитать со стремянки краткую лекцию о химических свойствах соды, которую озабоченная Дейзи пропустила мимо ушей, но Деми внимательно выслушал и понял, что доказал коротким, но глубокомысленным ответом:

– Да, я понял. Сода делает кислое сладким и пузырится, чтобы тесто было легким. Давай посмотрим, Дейзи, как ты это сделаешь.

– Наполни ту чашку мукой и добавь немного соли, – продолжила миссис Джо.

– Ох, похоже, что абсолютно во все нужно класть соль, – покачала головой Салли. Она уже устала открывать коробочку из-под пилюль, в которой держала соль.

– Соль – как добродушие, почти все становится лучше, если добавить щепотку, Маргаритка, – заметил дядя Фриц, появляясь в дверях с молотком в руке, чтобы забить два-три гвоздя, на которые Салли могла бы вешать свои маленькие сковородки.

– Вы не приглашены к чаю, но я дам вам оладьев и не буду сердиться, – сказала Дейзи, подставляя свое напудренное мукой личико, чтобы поблагодарить его поцелуем.

– Фриц, ты не должен вмешиваться в занятия кулинарией, которые веду я, а то я приду и буду морализировать, когда ты учишь латыни. Как бы тебе такое понравилось? – сказала миссис Джо, бросая большую занавеску из мебельного ситца прямо ему на голову.

– Очень хорошо, попробуй, и мы посмотрим, – и любезный папа Баэр пошел дальше, напевая и стуча своим молотком в разных местах дома, как огромный дятел.

– Положи соду в сметану, и, когда она начнет «пузыриться», как выражается Деми, смешай с мукой, потом взбей смесь как можно лучше. Хорошенько разогрей сковородку, намасли как следует и тогда жарь оладьи, пока я не вернусь, – и тетя Джо тоже исчезла.

От такого стука, какой производила маленькая ложка, и такого энергичного взбивания, которому подверглось жидкое тесто, оно, уверяю вас, «запузырилось» великолепно, и, когда Дейзи налила пару ложек на сковородку, они тут же превратились в пухлую оладью, и рот Деми наполнился слюной. Конечно, первый блин пристал и пригорел, так как она забыла смазать сковороду, но после первой неудачи все пошло как по маслу, и вскоре шесть отличных маленьких оладий благополучно лежали на блюде.

– Я, пожалуй, больше хочу кленового сиропа, чем сахара, – сказал Деми из глубин кресла, в которое опустился после того, как накрыл на стол новым и довольно необычным способом.

– Тогда пойди и попроси немного сиропа у Эйзи, – отвечала Дейзи, выходя в ванную, чтобы вымыть руки.

Пока детская была пуста, произошло нечто ужасное. Понимаете, Кит весь день чувствовал себя обиженным, так как он благополучно донес мясо, а ему никто не заплатил. Кит не был плохим псом, но у него были, как у всех нас, свои маленькие недостатки, и он не всегда мог противиться искушению. Случайно зайдя в детскую в этот момент, он почувствовал запах оладий, увидел их неохраняемые на низеньком столе и, не остановившись, чтобы подумать о последствиях, проглотил все шесть сразу. Мне приятно сообщить, что они были очень горячими и обожгли его так сильно, что разбойник не смог подавить удивленный визг. Дейзи услышала, вбежала, увидела пустое блюдо и конец желтого хвоста, исчезающий под кроватью. Не говоря ни слова, она ухватилась за хвост, вытянула из-под кровати презренного вора и встряхнула его так, что уши бедняги отчаянно захлопали, а затем оттащила его вниз в сарай, где он провел вечер в одиночестве в ларе с углем.

Ободренная сочувствием Деми, Дейзи замесила еще одну чашку теста и приготовила новую дюжину оладий, которые были даже лучше прежних. В самом деле, дядя Фриц, съев две из них, прислал наверх сказать, что не пробовал ничего вкуснее, и каждый мальчик, сидевший за ужином в столовой, завидовал Деми, которого в это время угощали оладьями наверху.

Это был поистине восхитительный ужин вдвоем, так как крышка с заварного чайника упала только трижды, а кувшин с молоком опрокинулся только один раз, оладьи плавали в сиропе, а жареный хлебец имел восхитительный аромат бифштекса, благодаря тому что кухарка приготовила его на рашпере. Деми забыл о философии и объедался как самый обыкновенный плотский мальчик, в то время как Дейзи планировала новые пышные банкеты, а куклы взирали на происходящее, приветливо улыбаясь.

– Ну и как, дорогие, хорошо провели время? – спросила миссис Джо, входя с Тедди на плече.

– Очень хорошо. Я скоро приду опять, – отвечал Деми подчеркнуто.

– Боюсь, ты съел слишком много, судя по виду стола.

– Нет-нет, совсем немного, всего пятнадцать штук, и они были очень маленькие, – возразил Деми, чью тарелку сестре приходилось наполнять снова и снова почти непрерывно.

– Они ему не повредят, они такие вкусные, – заверила Дейзи, с такой забавной смесью материнской нежности и хозяйской гордости, что тетя Джо только улыбнулась в ответ и сказала:

– Ну, так значит, в общем и целом наша новая игра пользуется успехом?

– Мне она нравится, – заявил Деми, словно его одобрение было единственным, что требовалось.

– Это самая чудесная игра на свете! – воскликнула Дейзи, обнимая обеими руками свой маленький тазик для мытья посуды и предлагая вымыть чашки. – Хотела бы я, чтобы у каждого была такая милая кухонная плита, как у меня, – добавила она, глядя на свою маленькую плиту с большой любовью.

– Этой игре нужно название, – заметил Деми серьезно, удаляя сироп со своей физиономии языком.

– Оно уже есть.

– Какое? – спросили оба с жаром.

– Я думаю, мы будем называть ее «Пирожки-куличики», – и тетя Джо удалилась, довольная тем, что сумела поймать своих жизнерадостных солнечных зайчиков в веселую ловушку новой игры.

Глава 6

Смутьян

– Можно мне поговорить с вами, мэм? У меня очень важное дело, – сказал Нат, просовывая голову в приоткрытую дверь комнаты миссис Баэр.

Это была уже пятая голова, которая просунулась в дверь за последние полчаса, но миссис Джо привыкла к этому, так что просто подняла взгляд от шитья и сказала весело:

– Что такое, мой мальчик?

Нат вошел, заботливо закрыл за собой дверь и сказал взволнованно и озабоченно:

– Дэн пришел.

– Кто такой Дэн?

– Это мальчик, с которым я был знаком, когда играл на скрипке на улицах. Он продавал газеты и очень хорошо ко мне относился, так что, когда я увидел его на днях в городе, я сказал ему, как здесь хорошо, и вот он пришел.

– Но, мой милый мальчик, кто же приходит в гости так неожиданно!

– О нет, не в гости, он хочет остаться, если вы ему позволите! – сказал Нат простодушно.

– Ну, насчет этого… не знаю… – начала миссис Баэр, пораженная хладнокровием, с каким было сделано это предложение.

– Но я думал, что вам нравится, когда бедные мальчики приходят и живут у вас, и вам приятно быть доброй к ним, как вы были добры ко мне, – сказал Нат с удивленным и встревоженным видом.

– Да это так, но я хотела бы сначала что-нибудь узнать о них. Я выбираю лишь некоторых из них, потому что их так много. У меня нет места для всех, хотя я и сожалею об этом.

– Я велел ему прийти, потому что подумал, что вам это понравится, но если у вас нет места для него, он может опять уйти, – сказал Нат печально.

Вера мальчика в ее гостеприимство тронула миссис Баэр, и у нее не хватило духу убить его надежду и испортить маленький, продиктованный сочувствием и добротой план, так что она сказала:

– Расскажи мне об этом Дэне.

– Я почти ничего о нем не знаю. Знаю только, что у него нет родни, что он беден и что был добр ко мне, так что мне хотелось бы быть добрым к нему, если смогу.

– Отличные причины все до одной, но, право, Нат, дом полон, и я даже не знаю, где я могла бы поместить его, – сказала миссис Баэр, все более склонная показать себя утешительницей и прибежищем одиноких сердец, каким он, очевидно, представлял ее.

– Он мог бы спать на моей кровати, а я сам могу спать в амбаре. Сейчас совсем не холодно, и мне все равно, я привык спать везде, когда жил с отцом, – сказал Нат горячо.

Что-то в его словах и выражении лица заставило миссис Джо положить руку ему на плечо и сказать самым ласковым тоном:

– Приведи своего друга, Нат, я думаю, мы должны найти место для него, не отдавая ему твоего.

Нат радостно убежал и вскоре возвратился. За ним следовал не слишком симпатичный мальчик, который вошел тяжелой походкой и стоял, озираясь, с полудерзким, полумрачным выражением, заставившим миссис Баэр сказать себе, после первого же беглого взгляда, брошенного на его лицо: «Боюсь, мы имеем дело с дурным субъектом».

– Это Дэн, – сказал Нат, представляя приятеля так, словно был уверен, что тому обеспечен теплый прием.

– Нат говорит, что ты хотел бы поселиться у нас, – начала миссис Джо дружеским тоном.

– Да, – последовал грубоватый ответ.

– У тебя нет друзей, которые могли бы позаботиться о тебе?

– Нет.

– Говори: «Нет, мэм», – прошептал Нат.

– Еще чего! – пробормотал Дэн.

– Сколько тебе лет?

– Почти четырнадцать.

– Ты выглядишь старше. Что ты умеешь делать?

– Почти все.

– Если ты останешься здесь, мы захотим, чтобы ты делал то же, что и другие, работал и учился, а не только играл. Ты согласен на это?

– Попробовать можно.

– Ну что ж, ты можешь остаться на несколько дней, и мы посмотрим, как нам удастся поладить. Уведи его, Нат, и покажи наше имение, пока мистер Баэр не придет домой, а тогда мы вместе решим этот вопрос, – сказала миссис Джо, чувствуя, что будет довольно трудно поладить с этим неприветливым молодым человеком, который остановил на ней свои большие черные глаза с тяжелым подозрительным, совсем не мальчишеским, выражением.

– Пошли, Нат, – бросил он через плечо и вышел тяжелой походкой.

– Спасибо, мэм, – добавил Нат, последовав за ним и чувствуя, хоть и не совсем понимая разницу между приемом, оказанным ему, и тем, что был оказан его невежливому другу.

– Ребята играют в цирк на скотном дворе, хочешь пойти посмотреть? – спросил он, когда они спустились по широким ступеням на лужайку перед домом.

– Это большие ребята? – спросил Дэн.

– Нет, старшие ушли ловить рыбу.

– Тогда пошли, – кивнул Дэн.

Нат повел его к большому амбару и представил своим товарищам, которые забавлялись среди полупустых сеновалов. Большой круг был отмечен сеном на широком дворе, и посередине стоял Деми с длинным хлыстом, в то время как Томми, оседлав многострадального Тоби, выделывал курбеты на кругу, изображая обезьянку.

– Представление платное: по булавке с каждого, – сказал Стаффи, стоявший возле старой тачки, в которой сидел оркестр, состоявший из карманной расчески, в которую дул Нед, и игрушечного барабана, в который судорожно бил Роб.

– Он гость, так что я заплачу за обоих, – сказал Нат, проявляя благородную щедрость и втыкая две согнутые булавки в сухой гриб, служивший кассой.

Кивнув компании, они сели на лежавшие в углу доски, и представление началось. После выступления обезьянки продемонстрировал свое проворство Нед, прыгая через старый стул и взбегая и сбегая по лесенкам сеновала, как заправский матрос на мачты. Затем Деми исполнил джигу с серьезностью, которую было приятно видеть. Нат был вызван на борьбу со Стаффи и быстро уложил этого толстого молодого человека на землю. После этого Томми гордо исполнил колесо – умение, которое он приобрел благодаря отчаянному упорству, практикуясь в одиночестве до тех пор, пока каждый член его тела не оказался в синяках или шишках. Его подвиги были встречены бурными аплодисментами, и он уже собирался отступить со сцены, раскрасневшись от гордости и прилива крови к голове, когда среди зрителей послышался презрительный голос:

– Эка невидаль!

– Скажи это еще раз, ну-ка? – и Томми надулся, как сердитый индюк.

– Хочешь подраться? – спросил Дэн, проворно спускаясь с бочки и деловито сжимая кулаки.

– Нет, не хочу, – и простодушный Томми отступил на шаг, ошеломленный таким предложением.

– Драться не разрешается, – закричали остальные, очень взволнованные.

– Хороши же вы, – ухмыльнулся Дэн.

– Ну-ну, если ты не будешь вести себя хорошо, тебе не позволят остаться, – сказал Нат, вспыхивая при этом оскорблении, нанесенном его друзьям.

– Хотел бы я посмотреть, что он сам умеет, – вот все, что я скажу, – заметил Томми чванливо.

– Тогда освободите место, – и без малейших приготовлений Дэн прокрутил три сальто одно за другим и уверенно остановился, расставив ноги.

– Ты не можешь так, Том, ты всегда стукаешься головой и падаешь плашмя, – сказал Нат, довольный успехом своего друга.

Прежде чем он добавил что-либо, публика была наэлектризована тремя новыми сальто в обратном направлении и короткой прогулкой на руках, головой вниз и ступнями вверх. Последовал гром аплодисментов, и даже Томми присоединился к восхищенным крикам, которые приветствовали умелого гимнаста, когда он выпрямился и взглянул на них с видом спокойного превосходства.

– Ты думаешь, я мог бы научиться этому, не очень часто разбиваясь? – кротко спросил Том, потирая локти, еще нывшие после последней попытки.

– Что ты мне дашь, если я скажу тебе, как научиться? – спросил Дэн.

– Мой новый перочинный ножик, у него пять лезвий, и только одно сломано.

– Тогда давай.

Томми вручил ему ножик, бросив последний любовный взгляд на гладкую ручку. Дэн внимательно осмотрел нож, затем сунул его в карман и отошел, подмигнув и сказав:

– Продолжай, пока не научишься, вот и все.

За гневным воплем Томми последовал всеобщий гам, который не утихал, пока Дэн, видя, что никто не поддерживает его, не предложил сыграть в ножички, пообещав отдать сокровище тому, кто выиграет. Томми согласился. И на всех взволнованных лицах появилось выражение удовлетворения, когда Томми выиграл и снова положил нож в глубины своего самого надежного кармана.

– Пойдем со мной, я покажу тебе окрестности, – сказал Нат, чувствуя, что должен серьезно поговорить со своим другом наедине.

Что произошло между ними во время прогулки, никто не знал, но, когда они снова появились, Дэн вел себя более уважительно по отношению ко всем, хотя по-прежнему был грубоват в речах и манерах, но чего же еще можно ожидать от бедного паренька, которому за его короткую жизнь пришлось столько бродить по свету и нигде не нашлось никого, кто научил бы его чему-нибудь получше?

Мальчики решили, что новенький им не нравится, и оставили его на попечение Ната, который скоро почувствовал себя весьма угнетенным этой обязанностью, хотя был слишком добросердечен, чтобы покинуть своего старого друга.

Впрочем, Томми, который, несмотря на сделку с ножиком, испытывал некоторую симпатию к задиристому новичку, захотел вернуться к интересному предмету сальто. И вскоре представился случай сделать это, так как Дэн, видя, что им восхищаются, стал более любезен и уже к концу первой недели был довольно близок с бойким Томом.

Выслушав всю историю и посмотрев на Дэна, мистер Баэр покачал головой, но сказал спокойно:

– Эксперимент может обойтись нам дорого, но попробуем.

Если Дэн и чувствовал какую-то благодарность за его покровительство, он не показывал этого и брал без всякого выражения благодарности все, что давалось ему. Он был невежествен, но очень быстро учился, когда хотел, у него были проницательные, все замечавшие глаза, острый язык, грубые манеры и неприятный характер с чередовавшимися приступами ярости и угрюмости. Он играл хорошо почти во все игры и в каждую вкладывал все свои силы. Молчаливый и неприветливый со взрослыми, он и с мальчиками только изредка становился вполне общителен и откровенен. Мало кому из них он действительно нравился, но немногие не могли не восхищаться его смелостью и силой, поскольку ничто не устрашало его, и однажды он одним ударом уложил высокого Франца на пол с легкостью, заставившей всех остальных держаться на почтительном расстоянии от его кулаков. Мистер Баэр наблюдал за ним молча и делал все, что мог, чтобы укротить «дикаря», как они называли его, но наедине с женой этот достойный человек часто качал головой и говорил серьезно: «Надеюсь, что эксперимент удастся, но немного боюсь, что стоить он будет слишком дорого».

Миссис Баэр теряла терпение с Дэном по десять раз на дню, однако никогда не отрекалась от него и всегда настаивала, что в мальчике есть все же что-то хорошее, так как он добрее к животным, чем к людям, любит бродить по лесам, а лучше всего то, что маленький Тедди любит его. В чем был секрет, никто не мог понять, но Малыш сразу потянулся к Дэну, радостно лепетал и ворковал, когда видел его, предпочитал для поездок верхом его сильную спину спине любого другого мальчика и сам назвал его «мой Дэнни». Тедди был единственным существом, которому Дэн выказывал любовь, и делал это лишь тогда, когда думал, что никто другой не видит их, но материнские глаза зорки и материнское сердце инстинктивно угадывает, кто любит ее малышей. Так что миссис Джо скоро увидела и почувствовала, что есть слабая струнка даже в сердце грубоватого Дэна, и выжидала благоприятного случая, чтобы тронуть эту струнку и завоевать его привязанность.

Однако неожиданное и пугающее событие расстроило все планы и привело к изгнанию Дэна из Пламфильда.

Томми, Нат и Деми начали покровительствовать Дэну, так как другие мальчики несколько пренебрегали им, но скоро каждый из этих троих почувствовал, что есть некое очарование в «смутьяне», и вместо того, чтобы смотреть на него сверху вниз, они начали смотреть снизу вверх, каждый по своей причине. Томми восхищался его умениями и храбростью, Нат был благодарен за доброту в прошлом, а Деми смотрел на него, как на ожившую книжку, так как узнал, что Дэн может очень интересно рассказывать о своих приключениях. Дэну нравилось иметь трех преданных фаворитов, и он старался быть любезным с ними, что и было секретом его успеха.

Баэры были удивлены, но надеялись, что мальчики окажут хорошее влияние на Дэна, и ждали последствий с некоторой тревогой, полагая, что вреда не будет.

Дэн чувствовал, что они не совсем доверяют ему, и никогда не показывал им свою лучшую сторону, но находил злое удовольствие в том, что испытывал их терпение и, насколько у него хватало решимости, препятствовал исполнению их надежд на перемены к лучшему в его манерах и характере.

Мистер Баэр не одобрял драк и не считал, что, если два мальчика тузят друг друга на потеху остальным, это является свидетельством их мужественности или храбрости. Всевозможные вырабатывающие выносливость игры и упражнения поощрялись, и от мальчиков ожидали, что они будут встречать удары и падения, не плача и не хныча, но подбитые для потехи глаза и расквашенные носы запрещались, как глупая и жестокая забава.

Дэн смеялся над этим правилом и рассказывал такие волнующие истории о своей собственной доблести и множестве схваток, в которых участвовал, что некоторые из мальчиков загорелись желанием узнать, что такое настоящий кулачный бой.

– Не болтайте, и я покажу вам, как надо драться, – сказал Дэн и, собрав полдюжины ребят за скотным двором, дал им урок бокса, вполне удовлетворивший интерес большинства из них. Эмиль, однако, не мог смириться с тем, что был побит мальчиком моложе него. Эмилю уже исполнилось четырнадцать, и он был храбрым парнем, так что он решил снова вызвать Дэна на бой. Дэн сразу согласился, а остальные столпились вокруг и смотрели на драку с напряженным интересом.

Какая маленькая птичка отнесла весть о происходящем в штаб-квартиру, никто так и не узнал, но в самый разгар схватки, когда Дэн и Эмиль дрались, как пара молодых бульдогов, а другие с яростными, взволнованными лицами подбадривали их, в круг вошел мистер Баэр. Он растащил противников сильной рукой и сказал голосом, какой они редко слышали:

– Я не могу позволить этого, мальчики! Сейчас же прекратите, и чтобы я никогда больше этого не видел. Я держу школу для мальчиков, а не для диких зверей. Посмотрите друг на друга, и пусть вам будет стыдно за себя.

– Пустите, и я опять свалю его с ног, – кричал Дэн, продолжая махать кулаками, несмотря на то что его держали за воротник.

– Давай, давай, я еще не отлупил тебя! – кричал Эмиль, который побывал на полу пять раз, но не считал себя побежденным.

– Они играют в гладидаторов, дядя Фриц… или как там они назывались у римлян, – выкрикнул Деми, чьи глаза были круглее обычного от возбуждения, вызванного этим новым развлечением.

– Эти римляне были грубыми и жестокими людьми, но, надеюсь, мы научились кое-чему с тех времен, и я не могу позволить вам превращать мой скотный двор в Колизей[99]. Кто предложил эту дикую забаву? – спросил мистер Баэр.

– Дэн, – отозвалось несколько голосов.

– Разве ты не знал, что это запрещено?

– Знал, – проворчал Дэн угрюмо.

– Тогда почему ты нарушил правила?

– Они все будут неженками, если не научатся драться.

– Ты находишь Эмиля неженкой? Пожалуй, он не очень похож на неженку, – и мистер Баэр повернул противников лицом к лицу. У Дэна был синяк под глазом, и его куртка разорвана в клочья; лицо Эмиля было испачкано кровью, которая текла из разбитой губы и носа, а шишка на лбу уже стала фиолетовой, как слива. Но, несмотря на эти раны, он продолжал свирепо смотреть на своего врага и явно горел желанием возобновить бой.

– Из него вышел бы отличный боец, если бы его кое-чему научили, – сказал Дэн, не в силах отказать в похвале мальчику, который заставил его драться в полную силу.

– Когда придет время, его научат фехтовать и боксировать, а до тех пор, я думаю, он прекрасно обойдется без обучения тому, как калечить других. Идите и умойтесь, и помни, Дэн, если опять нарушишь какое-нибудь из правил, тебе придется уйти. Таков уговор, исполняй свою часть его, а мы исполним нашу.

Мальчики ушли, и, сказав еще несколько слов зрителям, мистер Баэр последовал за юными гладиаторами, чтобы перевязать их раны. Эмиля мутило, и он пошел в постель, а на Дэна было неприятно смотреть в течение недели.

Но непокорный подросток и не думал исправляться и вскоре опять нарушил правила.

Однажды в субботу после обеда, когда компания мальчиков вышла поиграть на лужайке, Томми сказал:

– Пошли к реке, нарежем новых удилищ.

– Возьмем Тоби, чтобы везти их на обратном пути, а один из нас сможет сразу сесть на него и прокатиться на нем к реке, – предложил Стаффи, который терпеть не мог ходить пешком.

– «Один из нас», как я полагаю, означает ты сам. Ну да ладно, потарапливайся, лентяй, – сказал Дэн.

Они отправились к реке и, нарезав палок, были готовы вернуться домой, когда Деми, к несчастью, сказал Томми, сидевшему верхом на Тоби с длинной палкой в руке:

– Ты выглядишь, как на картинке, где изображен бой быков, только у тебя нет красной тряпки и красивой одежды.

– Хотел бы я посмотреть на такой бой, а вон и старая Ромашка на большом лугу. Наскочи-ка на нее, Том, и поглядим, как она побежит, – предложил склонный к озорству Дэн.

– Нет, нельзя, – начал Деми, который постепенно учился не доверять предложениям Дэна.

– Почему нельзя, маленький ты надоеда? – спросил Дэн.

– Я думаю, дяде Фрицу такое не понравилось бы.

– Разве он когда-нибудь говорил, что нам нельзя играть в бой быков?

– Нет, никогда не говорил, – признал Деми.

– Тогда придержи язык. Поезжай, Том, а вот тебе красная тряпка – похлопать старушку по носу. Я помогу тебе расшевелить ее. – И Дэн перелез через стену, увлекшись новой игрой, а остальные последовали за ним, как стадо овец, и даже Деми, сидя на заборе, с интересом наблюдал за забавой.

Бедная Ромашка была не в лучшем расположении духа, так как у нее недавно отняли теленка и она ужасно горевала о нем. Как раз в это время она смотрела на все человечество как на своих врагов (и трудно винить ее за это), так что, когда новоявленный матадор подскочил и запрыгал перед ней, размахивая красным носовым платком, привязанным к концу длинного копья, она вытянула шею и издала весьма недовольное «М-му!». Томми храбро бросился на нее, да и Тоби, узнав старую подругу, был не прочь приблизиться, но когда «копье» со звучным ударом опустилось ей на спину, и корова и ослик были неприятно удивлены. Тоби попятился с блеянием протеста, а Ромашка сердито опустила рога.

– Давай еще, Том, она здорово разозлилась и будет отлично драться! – кричал Дэн, подбегая сзади с другой палкой, в то время как Джек и Нед последовали его примеру и тоже схватились за палки.

Увидев, что ее осаждают со всех сторон и угрожают бесчестьем, Ромашка рысцой побежала по лугу, с каждым мгновением все более ошеломленная и возбужденная, так как, куда бы она ни сворачивала, ее встречал ужасный мальчишка, вопящий и размахивающий новым, очень неприятного типа кнутом. Это была большая забава для них, но настоящее несчастье для нее, пока она не потеряла терпение и не поменялась с ними ролями самым неожиданным образом. Круто развернувшись, она атаковала своего старого друга Тоби, чье поведение задело ее за живое. Бедный медлительный Тоби повернулся спиной так стремительно, что споткнулся о камень, и скакун, матадор и красная тряпка свалились на землю одной бесславной кучей, в то время как обезумевшая Ромашка совершила поразительный скачок через ограду, бешеным галопом помчалась по дороге и исчезла из вида.

– Держи ее, останови ее, отрезай ей путь! Бегите, ребята, бегите! – кричал Дэн, мчась за ней во всю прыть, так как она была любимой олдернейской коровой мистера Баэра, и Дэн боялся, что, если с ней что-то случится, с его пребыванием в Пламфильде будет покончено. Какой это был бег и вопли, и пыхтение, прежде чем корову удалось поймать! Удилища были брошены позади, Тоби почти оттоптал все копытца в этой погоне, каждый из мальчиков был красным, запыхавшимся и испуганным. Они догнали бедную Ромашку в цветнике, где она нашла убежище, измученная долгим бегом. Употребив веревку вместо узды, Дэн повел ее домой, за ним следовала компания очень серьезных молодых джентльменов, так как корова была в ужасном состоянии: она растянула лопатку при прыжке и теперь сильно хромала, в ее глазах был безумный блеск, а ее гладкая шкура на боках была вся мокрая и грязная.

– Достанется тебе изрядно на этот раз, Дэн, – сказал Томми, ведя тяжело дышащего ослика за изувеченной коровой.

– Да и тебе, ведь ты помогал.

– Мы все помогали, кроме Деми, – добавил Джек.

– Он и подал эту мысль, – сказал Нед.

– Я вам говорил, чтобы вы этого не делали, – вскричал Деми, глубоко расстроенный состоянием бедной Ромашки.

– Думаю, старый Баэр выгонит меня. Впрочем, мне плевать, если и выгонит, – пробормотал Дэн, хотя и выглядел обеспокоенным, несмотря на свои слова.

– Мы попросим его не выгонять, все попросим, – сказал Деми, и другие согласились, за исключением Стаффи, который лелеял надежду, что все наказание может пасть на одну виновную голову. Дэн только сказал в ответ: «Не волнуйтесь за меня», но он не забыл о сочувствии приятелей, хотя и сбил их снова с пути истинного, как только явилось искушение.

Когда мистер Баэр увидел несчастное животное и услышал всю историю, он сказал очень мало, очевидно из опасения сказать лишнее в первый момент раздражения и досады. Ромашку устроили поудобнее в ее стойле, а мальчикам велели разойтись по комнатам до ужина. Эта короткая отсрочка давала им время обдумать произошедшее, предположить, каким будет наказание, и попытаться вообразить, куда отправят Дэна. Он бодро свистел в своей комнате, так что никто не предполагал, что его это хоть сколько-нибудь заботит, но в ожидании решения своей участи он все больше думал об уюте и доброте, которые узнал здесь, о трудностях и заброшенности, которые испытал во всех других местах, и все сильнее чувствовал желание остаться. Он знал, что Баэры старались помочь ему, и в глубине души был благодарен, но тяжелая жизнь сделала его черствым и беспечным, подозрительным и упрямым. Он ненавидел ограничения любого рода и боролся против них, как неукрощенное существо, даже когда знал, что они вводятся из самых добрых побуждений, и смутно чувствовал, что они принесли бы ему пользу. Он решил, что его опять отправят скитаться, «болтаться в городе», как он делал почти всю жизнь, – перспектива, заставившая его сдвинуть черные брови и окинуть взглядом уютную маленькую комнатку с печальным выражением лица, которое тронуло бы и гораздо более суровое сердце, чем у мистера Баэра, если бы он видел это. Выражение, впрочем, мгновенно исчезло, когда этот добрый человек вошел и сказал, как всегда, серьезно:

– Я все знаю о случившемся, Дэн, и, хотя ты нарушил правила опять, я все же намерен дать тебе еще одну попытку; благодари за это маму Баэр.

Лицо Дэна вспыхнуло до самого лба при этом известии о неожиданной отсрочке приговора, но сказал он, как всегда, грубовато:

– Я не знал, что есть правила насчет боя быков.

– Так как я никогда не ожидал такого в Пламфильде, я никогда не устанавливал такого правила, – отвечал мистер Баэр, слыша эту забавную попытку оправдаться и улыбаясь помимо воли. Затем он добавил серьезно: – Но одно из первых и самых важных среди наших немногочисленных правил – это закон доброты к каждому бессловесному существу в нашем имении. Я хочу, чтобы все и вся были счастливы здесь, любили нас, доверяли и служили нам, как мы стараемся любить их и доверять и служить им верно и с готовностью. Я часто говорил, что ты добрее к животным, чем любой из наших мальчиков, и эта твоя черта очень нравилась миссис Баэр, так как она думала, что это свидетельствует о сердечной доброте. Но ты разочаровал нас в этом, и нам очень жаль, так как мы надеялись, что скоро ты навсегда станешь одним из нас. Попробуем еще раз?

Дэн смотрел в пол, а в руках нервно вертел кусочек дерева, который строгал ножом, когда вошел мистер Баэр, но, услышав добрый голос, задавший этот вопрос, он быстро поднял глаза и сказал более почтительно, чем когда-либо прежде:

– Да, пожалуйста, позвольте мне остаться и попробовать.

– Очень хорошо, тогда мы не будем больше говорить об этом, только ты останешься дома вместо прогулки завтра, как и другие мальчики, и все вы будете ухаживать за бедной Ромашкой, пока она не поправится.

– Хорошо.

– Теперь иди ужинать и постарайся, мой мальчик, больше ради себя самого, чем ради нас.

Затем мистер Баэр пожал ему руку, и Дэн спустился к ужину, укрощенный добротой гораздо лучше, чем самой хорошей поркой, которую настоятельно рекомендовала Эйзи.

Дэн действительно старался день или два, но, непривычный к подобного рода усилиям, скоро устал и возвратился к прежнему своевольству. Как-то раз мистер Баэр отлучился из дома по делам, и в тот день у мальчиков не было уроков. Им понравился этот неожиданный выходной, и они играли до самого вечера. Затем большинство из них улеглись в постели и спали как сурки после шумного, веселого дня. Дэн же имел свой план и, когда они с Натом остались наедине, посвятил его в подробности.

– Слушай! – сказал он, вынимая из-под своей кровати бутылку, сигару и колоду карт. – Я собираюсь развлечься, как мы всегда развлекались с ребятами в городе. Тут вот пиво – я раздобыл бутылку у старика на станции, а вот сигара, ты можешь заплатить мне или Томми заплатит, у него куча денег, а у меня ни цента. Я собираюсь пригласить его; нет, лучше ты сходи и пригласи, на тебя никто не обратит внимания.

– Взрослым это не понравится, – начал Нат.

– Они ничего не узнают. Папаша Баэр уехал, а миссис Баэр занята с Тедом, у него круп или что-то в этом роде, и она не может его оставить. Да мы ведь не будем сидеть всю ночь или шуметь, так кому от этого вред?

– Эйзи узнает, что мы долго жгли лампу, она всегда все знает.

– Не узнает, я взял нарочно фонарь с задвижкой, он не дает много света, и мы быстро сможем его потушить, если услышим, что кто-то идет, – сказал Дэн.

Идея показалась Нату привлекательной и придающей ночи атмосферу романтичности. Он отправился звать Томми, но тут же просунул голову назад в дверь, чтобы уточнить:

– И Деми тоже позвать?

– Нет, не надо, этот маленький дьякон закатит глаза и начнет читать проповедь, если ты ему что-нибудь скажешь. Он, должно быть, уже спит, так что просто мигни Тому и живо возвращайся.

Нат повиновался и вернулся через минуту с Томми, полуодетым, довольно всклокоченным и очень сонным, но вполне готовым к развлечениям, как всегда.

– А теперь тихо, и я покажу вам, как играют в шикарную игру под названием покер, – сказал Дэн, когда три кутилы собрались вокруг стола, на котором были выставлены бутылка, сигара и карты. – Сначала мы все выпьем, потом попробуем травки, а уж тогда поиграем. Так всегда делают мужчины, и это очень весело.

Кружка пива обошла всех по кругу, и все трое выпили и причмокнули, хотя Нату и Томми горькое питье не понравилось. Сигара была еще хуже, но они не осмелились сказать это, и каждый подымил, пока не почувствовал, что кружится голова и першит в горле, после чего передал травку соседу. Дэну все это нравилось, так как напоминало прежние времена, когда он порой имел возможность следовать примеру низких людей, окружавших его. Он пил и курил и чванился, подражая им, как только мог, и, войдя в принятую на себя роль, скоро начал ругаться, правда, только шепотом, из опасения, что кто-нибудь услышит его.

– Нельзя говорить «черт»! Это нехорошо, ты не должен ругаться! – осуждающе воскликнул Томми, до сих пор во всем следовавший примеру Дэна.

– Тьфу, черт! Ты не проповедуй, а играй, и пойми, что ругаться – это часть забавы.

– Я лучше бы сказал «тыща черепах», – объявил Томми, который придумал это интересное восклицание и очень им гордился.

– А я скажу «гром и молния», это хорошо звучит, – добавил Нат, на которого произвели большое впечатление мужские манеры Дэна.

Дэн фыркнул, назвав их выражения чушью, и продолжал ругаться все время, пока пытался научить их новой игре. Но Томми очень хотел спать, а у Ната от пива и дыма начала болеть голова, так что оба не очень воспринимали науку, и игра тянулась мучительно медленно. В комнате было почти темно, так как фонарь горел плохо, они не могли смеяться или двигаться, так как боялись разбудить Сайласа, спавшего поблизости в пристройке, и в целом вечеринка вышла скучная. Посреди сдачи карт Дэн вдруг остановился и испуганно окликнул: «Кто там?» и в тот же момент закрыл задвижку фонаря. Дрожащий голосок в темноте произнес: «Я не могу найти Томми», а затем раздался быстрый топот босых ног, убегающих по коридору, который вел к комнате миссис Баэр.

– Это Деми! Он убежал позвать кого-нибудь! Живо в кровать, Том, и помалкивай! – крикнул Дэн, молниеносно убирая все, что оставалось на столе после пирушки, и начиная срывать с себя одежду, пока Нат делал то же самое.

Томми бросился в свою комнату и нырнул в кровать, где лежал, смеясь, пока что-то не обожгло его руку, после чего он обнаружил, что все еще сжимает окурок сигары, которой ему случилось затянуться как раз в тот момент, когда пирушка прервалась. Окурок почти догорел, и он уже собирался осторожно погасить маленький огонек, когда послышался голос Нянюшки, и, боясь, что дым выдаст его, если он спрячет окурок в кровати, он сунул его под кровать, предварительно стиснув горячий кончик пальцами, чтобы потушить пламя.

Нянюшка вошла вместе с Деми, который имел весьма изумленный вид, когда увидел красное лицо Томми, мирно покоящееся на подушке.

– Его там только что не было, я знаю, потому что я проснулся и не мог нигде его найти, – сказал Деми, напрыгивая на приятеля.

– Что за проделку ты затеял, скверный мальчишка? – спросила Нянюшка, добродушно встряхивая спящего, что заставило его открыть глаза и сказать кротко:

– Я только сбегал в комнату Ната, повидать его насчет кой-чего. Уходите и оставьте меня в покое, я страшно хочу спать.

Нянюшка уложила Деми и ушла на разведку в комнату Дэна, но обнаружила там двух мальчиков, мирно спящих в своих постелях. «Какая-то маленькая шалость», – подумала она, и так как ничего дурного не произошло, она не стала беспокоить миссис Баэр, которая была занята и встревожена недомоганием маленького Тедди.

Томми был сонным и, велев Деми не лезть не в свое дело и не задавать вопросов, через десять минут крепко спал, не подозревая о том, что происходит под его кроватью. Сигара не погасла, но тлела на соломенном коврике, пока не разгорелась, и жадное маленькое пламя кралось все дальше, пока не загорелось канифасовое покрывало, затем простыни, а затем и сама кровать. После выпитого пива сон Томми был тяжелым, а дым одурманил Деми, так что оба продолжали спать, пока огонь не начал подпаливать их, и им угрожало сгореть заживо.

Франц в тот вечер засиделся над уроками. Покидая классную, он неожиданно почувствовал запах гари, бросился наверх и увидел облако дыма в левом крыле дома. Не останавливаясь, чтобы кого-нибудь позвать, он вбежал в комнату, вытащил мальчиков из пылающей кровати и выплеснул на пламя всю воду, какую только нашел под рукой. Она приостановила, но не загасила огонь, и дети, проснувшиеся от того, что их вытолкнули чуть ли не вверх тормашками в холодный коридор, заревели во весь голос. Тут же появилась миссис Баэр, а минуту спустя из своей комнаты выскочил Сайлас с таким отчаянным «Горим!», что поднял на ноги весь дом. Стайка белых гоблинов с испуганными лицами столпилась в зале, и на минуту все были охвачены паникой.

Затем миссис Баэр опомнилась, велела Нянюшке заняться обожженными мальчиками и послала Франца и Сайласа вниз за корытами с замоченным бельем, которое затем накидала на кровать, ковер и занавески, уже горевшие и грозившие зажечь стены.

Большинство мальчиков стояли онемев и растерянно смотрели на происходящее, но Дэн и Эмиль трудились усердно, бегая туда и обратно за водой из ванной и помогая срывать горящие занавески.

Опасность вскоре миновала, и, отправив всех мальчиков назад в постели и оставив Сайласа проследить, чтобы огонь не вспыхнул снова, миссис Баэр и Франц пошли посмотреть, как чувствуют себя пострадавшие. Деми отделался одним ожогом и большим испугом, но Томми не только спалил все волосы на голове, но имел и обширный ожог на руке и почти сходил с ума от боли. Деми скоро оказали помощь, и Франц унес его в свою собственную постель, где добрый юноша успокоил его страхи и убаюкал так ласково, как женщина. Нянюшка ухаживала всю ночь за бедным Томми, стараясь облегчить его страдания, а миссис Баэр сновала между ним и маленьким Тедди с маслом и ватой, болеутолителем и морским луком, говоря себе время от времени, словно находила какое-то облегчение в этой мысли: «Я всегда знала, что Томми Бэнгз подожжет дом, вот он это и сделал!»

Когда мистер Баэр вернулся домой на следующий день, его ожидало премилое положение дел в Пламфильде: страдающий Томми в постели, Тедди, дышащий с трудом, как маленький кит, миссис Джо, совершенно обессиленная, а весь выводок мальчиков в таком возбуждении, что все говорили хором и почти тащили его силой взглянуть на разрушения. Под его спокойным руководством дело пошло на лад, и каждый чувствовал, что ему по плечу и десяток пожаров, и работал с готовностью, какую бы работу ему ни поручили.

Занятий в то утро не было, но после обеда комната, в которой произошел пожар, была приведена в порядок, больные почувствовали себя лучше, и настало время спокойно выслушать и судить маленьких преступников. Нат и Томми рассказали о своей роли в случившемся и искренне сожалели об опасности, которую навлекли на милый старый дом и на всех, кто был в нем. Но Дэн принял презрительный вид и не желал признать, что причинил много вреда.

Поскольку мистер Баэр ненавидел пьянство, азартные игры и привычку ругаться (что касается курения, то он допускал, что мальчики могут поддаться искушению попробовать покурить), его глубоко огорчило и рассердило то, что мальчик, к которому он старался быть снисходителен, воспользовался его отсутствием, чтобы попытаться внушить его невинным маленьким воспитанникам, что предаваться пороку приятно и что это может считаться проявлением мужественности. Он долго и серьезно говорил с собравшимися мальчиками и под конец сказал твердо, хотя и не без сожаления:

– Я думаю, что Томми уже достаточно наказан, и этот рубец на руке долго будет напоминать ему, что лучше отказаться от таких развлечений. Для Ната хватит в качестве наказания страха, который он пережил, так как он действительно раскаивается и старается слушаться меня. Но ты, Дэн, был прощен много раз, и это не принесло пользы. Я не хочу, чтобы ты вредил моим мальчикам своим дурным примером. Не хочу я и тратить свое время зря на того, кто не хочет слышать, так что попрощайся со всеми и скажи Нянюшке, чтобы она упаковала твои вещи в мой маленький черный саквояж.

– О, сэр, куда он пойдет? – воскликнул Нат.

– Он поедет в приятное место, в деревню, куда я иногда посылаю мальчиков, если они не приживаются здесь. Мистер Пейдж добрый человек, и Дэну будет хорошо там, если он захочет и постарается.

– Он когда-нибудь вернется? – спросил Деми.

– Все будет зависеть от него самого. Я очень на это надеюсь.

И с этими словами мистер Баэр покинул комнату, чтобы написать письмо мистеру Пейджу, а мальчики столпились вокруг Дэна, как люди вокруг человека, собирающегося в долгое и опасное путешествие в неведомые края.

– Интересно, понравится ли тебе там, – начал Джек.

– Не понравится – не останусь, – сказал Дэн хладнокровно.

– Куда же ты денешься? – спросил Нат.

– Может быть, уйду в море или подамся на запад, а то взгляну на Калифорнию, – отвечал Дэн с беспечным видом, от которого у маленьких мальчиков захватило дух.

– Не надо! Оставайся у мистера Пейджа на время, а потом возвращайся сюда, пожалуйста, Дэн, – просил Нат, очень взволнованный всем произошедшим.

– Мне все равно, куда ехать и как долго оставаться, но провалиться мне на этом месте, если я когда-нибудь вернусь сюда. – С этими гневными словами Дэн вышел, чтобы собрать вещи, каждая из которых была дана ему мистером Баэром.

Это были единственные прощальные слова, с какими он обратился к мальчикам, так как, когда он снова спустился из своей комнаты, они все обсуждали случившееся на скотном дворе, и он велел Нату не звать их. Повозка стояла у двери, и миссис Баэр вышла поговорить с Дэном, такая печальная, что совесть упрекнула его и он сказал тихо:

– Можно мне попрощаться с Тедди?

– Да, дорогой, войди и поцелуй его, ему очень будет не хватать его Дэнни.

Никто не видел выражения в глазах Дэна, когда он наклонился над детской кроваткой и смотрел на маленькое лицо, озарившееся улыбкой при взгляде на него, но сам он слышал, как миссис Баэр сказала просительно:

– Не можем ли мы дать бедняге еще один шанс, Фриц? – и неторопливый ответ мистера Баэра:

– Дорогая моя, лучше от этого не будет, дай ему уйти туда, где он не причинит вреда тому, кто старается делать ему добро, и со временем он вернется, я обещаю тебе.

– Он единственный мальчик, с которым мы потерпели неудачу, и я так горюю, так как надеялась сделать из него прекрасного человека, несмотря на все его недостатки.

Дэн слышал вздох миссис Баэр и захотел попросить, чтобы ему дали еще один шанс, но гордость не позволила, и он вышел с холодным выражением лица, молча пожал всем руку и уехал с мистером Баэром, оставив Ната и миссис Джо смотреть ему вслед со слезами на глазах.

Несколько дней спустя они получили письмо от мистера Пейджа, в котором говорилось, что у Дэна все хорошо, чему они все порадовались. Но три недели спустя пришло еще одно письмо, сообщавшее, что Дэн убежал и больше о нем не слышали, после чего все переглянулись с серьезными лицами, а мистер Баэр сказал:

– Возможно, мне следовало дать ему еще один шанс.

Однако миссис Баэр только покачала головой с проницательным видом и уверенно ответила:

– Не тревожься, Фриц, мальчик вернется к нам, я в этом уверена.

Но время шло, а Дэн не возвращался.

Глава 7

Сумасбродка Нэн

– Фриц, у меня новая идея, – воскликнула миссис Баэр, встретив мужа однажды после школьных занятий.

– Что за идея, моя дорогая? – И он охотно приготовился выслушать новый план, так как некоторые из идей миссис Джо оказывались такими забавными, что было невозможно не посмеяться над ними, хотя обычно они являлись вполне разумными и он был рад претворить их в жизнь.

– Дейзи нужна компания, да и мальчикам было бы лучше, если бы среди них появилась еще одна девочка. Ты же знаешь, мы всегда верили в преимущества совместного воспитания маленьких мужчин и маленьких женщин, и давно пора действовать в соответствии с нашими убеждениями. Мальчики то ласкают, то тиранят Дейзи, и она портится от этого. Кроме того, они должны научиться вести себя более вежливо и любезно и усовершенствовать свои манеры, а присутствие девочек в школе будет лучше всего способствовать достижению этой цели.

– Ты права, как всегда. Ну, так кого же мы возьмем? – спросил мистер Баэр, видя по выражению глаз миссис Джо, что у нее есть готовая кандидатура.

– Маленькую Энни Хардинг.

– Что! Сумасбродку Нэн, как зовут ее все мальчики? – воскликнул мистер Баэр так, словно его очень позабавила эта новость.

– Да, с тех пор как умерла ее мать, девочка бегает дома без присмотра, а она слишком способный ребенок, чтобы позволить ей остаться без всякого воспитания и оказаться испорченной слугами. Я наблюдала за ней некоторое время и, когда встретила ее отца в городе на днях, спросила, почему он не пошлет ее учиться. Он сказал, что охотно сделал бы это, если бы мог найти такую же хорошую школу для девочек, как наша для мальчиков. Я знаю, он был бы рад прислать ее сюда, так что полагаю, мы съездим к нему после обеда и решим этот вопрос.

– Разве у тебя и так не достаточно хлопот, моя Джо, что ты хочешь взвалить на себя еще и заботу об этой маленькой разбойнице? – спросил мистер Баэр, поглаживая руку жены, лежавшую на его плече.

– О нет, дорогой, нет, – сказала мама Баэр бодро. – Мне нравится то, чем я занимаюсь, и я никогда не была счастливее, чем с тех пор, как у меня появилась моя «куча мальчиков». Понимаешь, Фриц, я очень сочувствую Нэн и понимаю ее, так как в детстве была такой же буйной, как она. Девочка полна энергии, и ее только нужно научить, что с этой энергией делать, чтобы быть такой же милой и привлекательной, как Дейзи. При ее сообразительности она вполне могла бы извлечь пользу из преподанных ей уроков поведения и даже получить от них удовольствие, если бы они были преподаны правильно, и маленькая разбойница скоро стала бы занятым, счастливым ребенком. Я знаю, как воспитывать ее, так как помню, как воспитывала меня моя дорогая мама, и…

– И если ты преуспеешь хотя бы вполовину так хорошо, как она, то результат будет великолепным, – перебил мистер Баэр, живший под властью жестокого заблуждения, что миссис Баэр – лучшая и наиочаровательнейшая женщина на свете.

– Итак, если вы, сэр, будете смеяться над моими планами, то я посажу вас на целую неделю на плохой кофе! И что тогда с вами будет? – вскричала миссис Джо, шутливо дергая его за ухо так, словно он был одним из ее мальчиков.

– Но разве дикие проделки Нэн не приведут к тому, что у Дейзи волосы встанут дыбом от ужаса? – спросил мистер Баэр, когда Тедди, уцепившись за его жилет, вскарабкался ему на грудь, а Роб на спину, так как маленькие сыновья всегда завладевали отцом, как только кончались школьные занятия.

– В первое время, возможно, так и будет, но даже это принесет Маргаритке пользу. Она становится чопорной и чрезмерно озабоченной хозяйством, и ее надо немного расшевелить. Они всегда хорошо играли вдвоем, когда Нэн приезжала в гости, и, я уверена, девочки благотворно повлияют друг на друга, сами о том не подозревая. Ах, половина секрета воспитания – понимать, как много дети делают друг для друга и когда следует сводить их вместе!

– Я только надеюсь, что мы не получим просто еще одного трудного ребенка в нашей школе.

– Мой бедный Дэн! Я никак не могу до конца простить себе, что позволила ему уйти, – вздохнула миссис Баэр.

При звуке знакомого имени маленький Тедди, так и не забывший своего друга, высвободился из объятий отца и просеменил на пухлых ножках к двери, выглянул с печальным лицом на солнечную лужайку, а затем просеменил обратно, сказав огорченно, как он это всегда делал, когда не находил нигде того, кого горячо хотел увидеть:

– Мой Дэнни скоро придет.

– Я думаю, что нам следовало оставить Дэна здесь, хотя бы ради Тедди. Он так его любил, и, возможно, любовь малыша сделала бы для него то, чего не сумели мы.

– Я иногда сам чувствую то же самое, но после того, как он пытался подбить мальчиков на дурные поступки и чуть не спалил дом дотла, я счел, что будет безопаснее убрать смутьяна, по крайней мере на время, – сказал мистер Баэр.

– Обед готов, дай мне позвонить в колокольчик. – И Роб начал соло на этом инструменте, так что никто уже не мог слышать собственных слов.

– Так могу я взять Нэн, да? – спросила миссис Джо после обеда.

– Десяток Нэн, если хочешь, моя дорогая, – отвечал мистер Баэр, в отцовском сердце которого было место для всех озорных и заброшенных детей на свете.

Вернувшись в тот день из поездки, миссис Баэр еще не успела распаковать свой веселый груз маленьких мальчиков, без которых редко отправлялась в путь, когда через заднюю дверь экипажа на лужайку перед домом выскочила девочка лет десяти.

– Эй, привет, Дейзи! Где ты?

Дейзи вышла на крыльцо. Судя по ее виду, ей было приятно видеть гостью, но вместе с тем она явно слегка встревожилась, когда Нэн сказала, по-прежнему прыгая на месте, словно было невозможно стоять смирно:

– Я тут останусь навсегда, папа разрешил, а мой сундук привезут только завтра, так как все мои вещи надо выстирать и зачинить, а твоя тетя приехала и забрала меня сразу с собой. Здорово, правда?

– Ну конечно. А ты привезла свою большую куклу? – спросила Дейзи, вспомнив, что во время своего последнего визита Нэн разорила весь свой кукольный домик и настояла на том, чтобы вымыть гипсовое лицо красавицы Бланш-Матильды с мылом, чем навсегда испортила цвет лица бедняжки.

– Да, она где-то тут, – отвечала Нэн с самой нематеринской беспечностью. – Я сделала для тебя колечко – выдрала для этого волосы из хвоста Доббина. Хочешь? – и Нэн достала кольцо из конского волоса и протянула Дейзи в знак примирения, так как при последнем расставании обе они клялись, что никогда не будут больше разговаривать друг с другом.

Красота подношения смягчила Дейзи, она стала более сердечной и предложила пройти в детскую, но Нэн сказала:

– Нет, я хочу увидеть мальчиков и зверинец, – и убежала, крутя свою шляпу на одной завязке. Завязка оборвалась, и хозяйка оставила шляпу на произвол судьбы в траве.

– Привет, Нэн! – закричали мальчики, когда она вприпрыжку подбежала к ним и объявила:

– Я остаюсь у вас.

– Ура! – завопил Томми со стены, на которой сидел, так как Нэн была родственной душой и он предвкушал немало совместных удовольствий в будущем.

– Я умею подавать, дайте мне тоже поиграть в крикет, – сказала Нэн, которая охотно бралась за все на свете, не страшась ни шишек, ни синяков.

– Мы сейчас не играем, и вообще наша команда подает без тебя.

– Зато я могу перегнать любого из вас, – заявила Нэн, прибегая к своему самому сильному аргументу.

– Это правда? – спросил Нат у Джека.

– Она бегает очень хорошо для девочки, – отвечал Джек, смотревший на Нэн со снисходительным одобрением.

– Попробуем? – сказала Нэн, горячо желая продемонстрировать свои силы.

– Слишком жарко, – и Томми вяло сполз со стены, словно совершенно измученный жарой.

– А что стряслось со Стаффи? – спросила Нэн, чьи быстрые глаза перебегали с лица на лицо.

– Ему повредило мячом руку, а он из-за любой чепухи ревет, – отвечал Джек презрительно.

– Я – нет, я никогда не плачу, даже если очень больно, это только маленькие ревут, – сказала Нэн высокомерно.

– Я мог бы заставить тебя зареветь в две минуты, – отвечал рассерженный Стаффи.

– Попробуй!

– Тогда пойди и сорви крапиву, – и Стаффи указал на жилистый образчик этого кусачего растения возле стены.

Нэн мгновенно схватила крапиву, вырвала ее и протянула Стаффи вызывающим жестом, несмотря на почти невыносимое жжение.

– Молодец! – закричали мальчики, готовые признать храбрость даже в представительнице слабого пола.

Обожженный стыдом куда сильнее, чем Нэн крапивой, Стаффи решил одолеть ее другим способом и сказал язвительно:

– Привыкла совать руки куда попало, вот тебе и не больно. А вот пойди-ка и стукнись головой как следует о сарай, и спорим, что тогда ты заорешь.

– Не делай этого, – сказал Нат, который ненавидел жестокость.

Но Нэн побежала прямо к сараю и стукнулась головой так, что распростерлась плашмя, а звук при этом был, как от стенобитного орудия. С кружащейся головой, но не потеряв самообладания, она встала, слегка пошатываясь, и сказала энергично, хотя лицо ее исказилось от боли:

– Мне больно, но я не плачу.

– Давай еще раз, – сказал Стаффи сердито, и Нэн сделала бы это, но Нат удержал ее, а Томми, забыв о том, что измучен жарой, налетел на Стаффи, как бойцовый петушок, крича:

– Кончай это дело, а не то полетишь у меня сейчас через амбар вверх тормашками! – и так тряс и дергал бедного Стаффи, что через минуту тот уже не знал, стоит ли он на ногах или на голове.

– Она сама мне велела, – вот все, что он сказал, когда Томми оставил его в покое.

– Ну и что, если сказала, это ужасно подло обижать маленьких девочек, – заметил Деми с упреком.

– Хо! Мне все равно. Я не маленькая девочка, я старше тебя и Дейзи, вот так-то! – вскричала Нэн неблагодарно.

– Тебе ли проповедовать, Дьякон, ты сам задираешь Маргаритку каждый день! – выкрикнул Коммодор, который только что появился во дворе.

– Я не обижаю ее! Разве я тебя обижаю, Дейзи? – и Деми повернулся к сестре, ласково поглаживавшей обожженные руки Нэн и настоятельно рекомендовавшей приложить мокрый платок на быстро растущую на лбу фиолетовую шишку.

– Ты лучший мальчик на свете, – быстро отвечала Дейзи, добавляя, как принуждало ее к тому желание быть правдивой: – Ты делаешь мне больно иногда, но нечаянно.

– Уберите биты и все остальное и думайте о том, что делаете. На борту этого корабля драки запрещены, – сказал Эмиль, который в известной степени командовал остальными.

– Как поживаешь, Мадж Уайлдфаер?[100] – спросил мистер Баэр, когда Нэн пришла с остальными к ужину. – Подавать следует правую руку, доченька, последи за своими манерами, – добавил он, когда Нэн предложила ему левую.

– Правая болит.

– Бедная маленькая ручка! Чем она занималась, что появились эти пузыри? – спросил он, потянув ее правую кисть из-за спины, куда она спрятала руку с видом, заставившим его предположить, что она что-то натворила.

Прежде чем Нэн успела заговорить, Дэйзи на едином дыхании выложила всю историю, в то время как Стаффи пытался спрятать покрасневшее лицо в чашке с хлебом и молоком. Когда рассказ был окончен, мистер Баэр бросил взгляд на жену, сидевшую на другом конце длинного стола, и сказал с искрящимися смехом глазами:

– Это скорее по твоей части, так что я не буду вмешиваться, моя дорогая.

Миссис Джо знала, что он имеет в виду, но прониклась еще большим расположением к своей черной овечке за ее мужество, хотя сказала лишь, и притом самым серьезным тоном:

– Вы знаете, зачем я пригласила Нэн приехать сюда?

– Чтобы изводить меня, – пробурчал Стаффи с набитым ртом.

– Чтобы помочь сделать из вас маленьких джентльменов, и я думаю, вы показали, что некоторые из вас нуждаются в этом.

Тут Стаффи снова уткнулся в свою чашку и не появлялся оттуда, пока Деми не рассмешил всех, сказав, как всегда, медленно и задумчиво:

– Как она может помочь нам, когда она сама как мальчишка?

– Именно поэтому! Помощь нужна ей не меньше, чем вам, и я ожидаю, что вы подадите ей пример хороших манер.

– Она тоже будет маленьким джентльменом? – спросил Роб.

– Ей это понравилось бы, правда, Нэн? – добавил Томми.

– Нет, не хочу, ненавижу мальчишек! – яростно выкрикнула Нэн, так как рука у нее еще саднила и она начала думать, что могла бы показать свою храбрость более разумным способом.

– Мне жаль, что ты ненавидишь моих мальчиков, так как они могут продемонстрировать хорошие манеры и быть очень приятными в общении, когда захотят. Доброта во взглядах, словах и действиях – вот настоящая вежливость, и любой может проявлять ее, если только постарается обращаться с другими людьми так, как хотел бы, чтобы эти люди обращались с ним самим.

Миссис Баэр обращалась к Нэн, но мальчики подтолкнули друг друга локтем и, похоже, поняли намек и приняли его во внимание, по меньшей мере на время. Они передавали масло и говорили «пожалуйста» и «спасибо», «да, сэр» и «нет, мэм» с необычной любезностью и уважением. Нэн не говорила ничего, но сидела тихо и воздержалась от того, чтобы пощекотать Деми, хотя испытывала громадное искушение сделать это по причине сверхдостойного вида, какой он напустил на себя. Она также, казалось, забыла о своей ненависти к мальчикам и после ужина играла с ними в прятки до темноты. Стаффи, как было замечено, часто предлагал ей пососать его леденец во время игры, что, очевидно, «подсластило» ее характер, так как последними ее словами, перед тем как отправиться в постель, были:

– Когда придет чемодан с моими ракеткой и воланом, я дам вам всем поиграть.

Утром, едва проснувшись, она тут же спросила: «Пришел мой чемодан?», и, когда ей сказали, что он прибудет позднее в течение дня, она сделалась сердитой и раздраженной, кипела от злости и порола свою куклу так, что Дейзи была шокирована. Она умудрилась, однако, как-то просуществовать до пяти, когда вдруг куда-то исчезла. Впрочем, ее не хватились до ужина, так как в доме полагали, что она ушла на холм с Томми и Деми.

– Я видела, как она мчалась по аллее одна во всю прыть, – сказала Мэрианн, входя в столовую с заварным пудингом и обнаружив, что каждый спрашивает: «Где Нэн?»

– Она убежала домой, маленькая разбойница! – воскликнула миссис Баэр с встревоженным видом.

– Может быть, она пошла на станцию, посмотреть, не пришел ли ее багаж, – предположил Франц.

– Это невозможно, она не знает дороги! И даже если бы нашла свой багаж, не смогла бы тащить тяжелый сундук целую милю, – сказала миссис Баэр, начиная думать, что ее новая идея о совместном воспитании мальчиков и девочек, возможно, окажется довольно трудной для осуществления.

– Это было бы на нее похоже, – и мистер Баэр схватил шляпу, чтобы пойти искать девочку, когда возглас стоявшего у окна Джека заставил всех поспешить к двери.

За окном можно было видеть мисс Нэн, которая тянула следом за собой очень большую картонку, завязанную в бельевой мешок. Выглядела она очень разгоряченной, запыленной и усталой, но маршировала энергично, а подойдя с пыхтением к ступенькам, уронила свой груз, облегченно вздохнула и заметила, садясь на него и скрещивая на коленях натруженные руки:

– Я больше не могла ждать, так что просто пошла и забрала его.

– Но ты же не знала дороги, – сказал Томми, в то время как остальные стояли вокруг, явно считая произошедшее отличной шуткой.

– О, я нашла дорогу запросто, я никогда не заблужусь.

– Но до станции целая миля, как ты смогла уйти так далеко?

– Ну да, далековато, конечно, но я часто отдыхала.

– Разве не была коробка слишком тяжелой для тебя?

– Она такая круглая. Было страшно неудобно ее тащить, я думала, у меня прямо руки отвалятся.

– Не представляю, как начальник станции позволил тебе забрать ее, – сказал Томми.

– Я ему ничего не сказала. Он сидел в кассе и не видел меня, так что я просто взяла свою коробку с платформы.

– Сбегай и скажи ему, что все в порядке, Франц, а то старый Додд будет думать, что ее украли, – сказал мистер Баэр, присоединяясь к взрыву смеха, который вызвало у присутствующих дерзкое хладнокровие Нэн.

– Я сказал тебе, что мы пошлем за твоим багажом, если его не привезут. В следующий раз ты должна ждать, а то попадешь в какую-нибудь беду, если убежишь. Обещай мне это, а то я не осмелюсь выпустить тебя из вида ни на минуту, – сказала миссис Баэр, вытирая пыль с разгоряченного лица Нэн.

– Ладно, не буду, только папа говорит мне всегда, что не следует ничего откладывать на потом, вот я и не откладываю.

– Это трудный вопрос, так что я думаю, нам лучше дать ей теперь ужин со всеми остальными, а позднее – полезный урок наедине, – сказал мистер Баэр, слишком развеселившийся, чтобы сердиться на юную леди за ее необычный подвиг.

Мальчики нашли, что это «здорово забавно», и Нэн развлекала их весь ужин отчетом о своих приключениях: большая собака залаяла на нее, а мужчина засмеялся над ней, а женщина дала ей пончик, а ее шляпа упала в ручей, когда она остановилась попить, измученная жарой и напряжением.

– Я думаю, у тебя теперь будет хлопот полон рот, моя дорогая. Томми и Нэн – этого вполне достаточно для одной женщины, – сказал мистер Баэр полчаса спустя.

– Я знаю, потребуется какое-то время, чтобы укротить этого ребенка, но она такая щедрая девочка с горячим сердцем, что я любила бы ее, даже если бы она была гораздо более озорной, – отвечала миссис Джо, указывая на веселую группу, в центре которой стояла Нэн, раздавая свои вещи направо и налево так щедро, словно большая картонка была бездонной.

Именно эти хорошие черты скоро сделали маленькую Сумасбродку, как они называли ее, всеобщей любимицей. Дейзи больше никогда не жаловалась на скуку, так как Нэн изобретала восхитительнейшие игры и забавляла всю школу своими проделками, которые были ничуть не менее забавны, чем проделки Томми. Она похоронила свою большую куклу и забыла о ней на неделю, а потом, когда откопала, обнаружилось, что кукла совсем испорчена плесенью. Дейзи была в отчаянии, но Нэн отнесла куклу к маляру, работавшему в доме, и тот покрасил ее в кирпично-красный цвет и снабдил вытаращенными черными глазами, после чего Нэн обрядила ее в красную фланель, украсила перьями, вручила ей один из свинцовых топориков Неда, и в виде индейского вождя покойная Поппидилла била томагавком всех других кукол, так что воображаемая кровь текла по детской ручьями. Она отдала свои новые туфли нищему ребенку, надеясь, что ей позволят ходить босиком, но обнаружила, что не всегда возможно сочетать благотворительность и комфорт, и ей было приказано впредь просить разрешения, прежде чем раздавать свою одежду. Она восхитила мальчиков, устроив огненный корабль из кровельной доски с двумя большими парусами, пропитанными скипидаром, которые она подожгла, прежде чем пустить его в плавание по ручью в сумерки. Она запрягала старого индюка в плетеную тележку и заставляла носиться вокруг дома на безумной скорости. Она отдала свои коралловые бусики за четырех несчастных котят, которых мучили какие-то бессердечные мальчишки, и ухаживала за мохнатыми крошками несколько дней нежнее матери, смазывая их раны кольдкремом и кормя их с кукольной ложечки, а потом, когда они все-таки умерли, горевала о них, пока не утешилась одной из лучших черепах Деми. Она заставила Сайласа вытатуировать якорь у нее на плече, такой же, как у него, и умоляла еще и изобразить голубую звезду на каждой щеке, но он не осмелился, хотя она уговаривала и настаивала так, что мягкосердечному человеку было нелегко противиться ее желанию. Она пыталась прокатиться верхом на каждом из животных в имении, от большой лошади Энди до сердитой свиньи, от которой была спасена с большим трудом. На что бы ни вызывали ее мальчики, она тут же пыталась это сделать, каким бы опасным ни было задание, а они никогда не уставали испытывать ее храбрость.

Мистер Баэр предложил им заменить всякое другое соперничество соревнованием в учебе, и Нэн находила не меньшее удовлетворение от использования своего живого ума и прекрасной памяти, чем резвых ног и веселого языка, в то время как мальчикам пришлось стараться изо всех сил, чтобы не отстать, так как Нэн показала им, что девочки могут делать почти все так же хорошо, как мальчики, а кое-что и получше. В школе не было наград, но одобрительное «Молодец!» мистера Баэра и хорошая запись в Книге Совести миссис Баэр учили их любить долг ради самого долга и стараться исполнять его в уверенности, что рано или поздно вознаграждение придет само. Маленькая Нэн быстро почувствовала преимущества новой атмосферы, наслаждалась ею, и было очевидно, что это именно то, в чем она нуждается: маленький заброшенный садик был полон душистых цветов, увидеть которые мешали сорняки, но когда добрые руки начали ухаживать за ним, появились всевозможные новые зеленые ростки, обещая расцвести пышным цветом в теплом климате любви и заботы – лучшем климате для молодых сердец и душ по всему миру.

Глава 8

Шалости и игры

Так как у этой истории нет особого плана и иной цели, кроме как описать несколько сцен из жизни Пламфильда, чтобы доставить удовольствие некоторому количеству маленьких читателей, мы неторопливо побродим в этой главе по имению и расскажем о разнообразных развлечениях мальчиков мамы Джо. Я заверяю моих досточтимых читателей, что большая часть происшествий взята из реальной жизни и что самые странные из них являются и самыми правдивыми, так как никто, каким бы живым воображением ни обладал, не может выдумать ничего даже вполовину такого смешного, как выходки и фантазии, которые зарождаются в живых умах маленьких людей.

Дейзи и Деми были полны этих фантазий и жили в собственном мире, населенном прелестными или гротескными существами, которым они давали нелепейшие имена и с которыми играли в страннейшие игры. Одним из этих изобретений детской фантазии был невидимый домовой по имени Кошка-Мышка, в которого дети верили, которого боялись и которому служили довольно долгое время. Они редко говорили о нем с кем-либо еще, держали свои обряды, насколько возможно, в секрете, и так как им не надоедало описывать его даже себе, это существо обладало непонятным таинственным очарованием, вполне отвечавшим вкусам Деми, который был в восторге от историй о гоблинах и эльфах. Весьма привередливой и тираничной была эта озорная Кошка-Мышка, и Дейзи находила смешанное с испугом удовольствие в служении ей, со слепой покорностью исполняя ее самые нелепые требования, которые обычно провозглашались устами Деми, чья изобретательность была неистощима. Роб и Тедди иногда присоединялись к этим церемониям и считали, что это отличная забава, хотя не понимали и половины происходящего.

Однажды после занятий Деми шепнул сестре, зловеще покачав головой:

– Кошка-Мышка ждет нас сегодня.

– Зачем? – спросила Дейзи встревоженно.

– Жертеприношение, – отвечал Деми торжественно. – В два часа за большой скалой будет разведен огонь, и мы все должны принести наши любимые вещи и их сжечь! – добавил он с ужасным ударением на последнем слове.

– О! Я больше всего люблю новых бумажных куколок, которых тетя Эми раскрасила для меня. Неужели мне придется их сжечь? – воскликнула Дейзи, которой даже не приходила в голову мысль о возможности отвергнуть требование невидимого тирана.

– Всех до одной. Я сожгу мою лодку, мою лучшую записную книжку и всех моих солдатиков, – сказал Деми твердо.

– Хорошо, я сожгу, но это ужасно со стороны Кошки-Мышки отнимать наши лучшие вещи, – вздохнула Дейзи.

– Жертеприношение означает отдать именно то, что любишь, – объяснил Деми, которого навело на новую идею то, что он услышал в классе, когда дядя Фриц объяснял обычаи древних греков старшим мальчикам, изучавшим историю античности.

– Роб тоже придет? – спросила Дейзи.

– Да, он собирается сжечь свою новую игрушечную деревню; она вся деревянная, ты знаешь, и будет отлично гореть. У нас будет большой костер; вот полюбуемся, как все отлично запылает, правда?

Эта блестящая перспектива утешила Дейзи, и она села за обед, расположив перед собой в ряд бумажных кукол, как на прощальном банкете.

В назначенный час жертвоприносительная процессия двинулась в путь: каждый нес свои сокровища, которых требовала от него ненасытная Кошка-Мышка. Тедди настоял на том, чтобы присоединиться к ним, и, видя, что все другие несут игрушки, сунул плюшевого ягненка под мышку и старую Аннабеллу под другую, не подозревая, какие душевные мучения причинит ему этот идол.

– Куда вы, мои птенчики? – спросила миссис Джо, когда процессия проходила мимо ее двери.

– Играть у большой скалы. Нельзя?

– Можно, только не подходите к самому пруду и последите за Малышом.

– Я всегда слежу, – сказала Дейзи, уводя своего подопечного с заботливым видом.

– Теперь вы все должны сесть в кружок и не двигаться, пока я не скажу. Плоский камень – это алтарь, и я разведу на нем огонь.

Деми приступил к разведению небольшого огня – он видел, как делали это мальчики на пикниках. Когда пламя разгорелось, он приказал всей компании обойти вокруг три раза и затем встать в кружок.

– Я начну, а когда мои игрушки сгорят, вы должны бросить свои.

С этими словами он торжественно положил маленькую книжечку, полную картинок, которые он вклеил в нее сам, за ней последовала разобранная лодка, а потом один за другим промаршировали в огонь оловянные солдатики. Ни один не дрогнул и не отпрянул, и все – от великолепного красно-желтого капитана до маленького безногого барабанщика – исчезли в пламени и слились в одну общую лужу плавленого олова.

– Ну, Дейзи! – воззвал верховный жрец Кошки-Мышки, когда его богатые приношения были пожраны пламенем, к большому удовлетворению детей.

– Мои милые куколки, как я могу расстаться с ними? – стонала Дейзи, обнимая всю дюжину сразу с выражением материнского горя на лице.

– Ты должна! – приказал Деми, и, одарив каждую прощальным поцелуем, Дейзи начала класть своих прелестных кукол на угли. – Ну разреши мне оставить одну, эту голубую, она такая милая, – умоляла бедная маленькая мама, цепляясь в отчаянии за последнюю дочку.

– Еще! Еще! – прорычал страшный голос, и Деми воскликнул: – Это Кошка-Мышка! Ей нужны все куклы до одной, а то она нас исцарапает.

И в огонь пошла драгоценная голубая красавица, с оборками, украшенной розочками шляпой и всем прочим, и ничего, кроме нескольких черных хлопьев, не осталось от нее и ее яркого наряда.

– Ставь домики и деревья вокруг них, и пусть сами загорятся, это будет тогда как настоящий пожар, – сказал Деми, любивший разнообразить даже свои жертеприношения.

Очарованные этим предложением, дети расставили приговоренную деревню, выложили угли вдоль главной улицы и уселись наблюдать за пожаром. Из-за слоя краски, которым были покрыты игрушки, деревня загоралась медленно, но, наконец, один гордый маленький коттедж запылал, огонь перекинулся на дерево вида пальмовых, которое упало на крышу большого семейного особняка, и через несколько минут вся деревня весело горела. Деревянные жители стояли и таращились на разрушения, как болваны, какими они и были, пока сами тоже не загорелись и не сгорели без единого крика. Потребовалось некоторое время, чтобы деревня догорела дотла, и зрители насладились зрелищем неимоверно, ликуя при падении каждого дома, приплясывая, как дикари, пока пылала высокая колокольня, и даже толкнули одну несчастную, похожую на маслобойку, леди, которая пыталась спастись в окрестностях, в самый огонь.

Ослепительный успех этого последнего жертеприношения возбудил Тедди до такой степени, что он сначала бросил в пламя своего ягненка и, прежде чем тот успел изжариться, положил на погребальный костер бедную Аннабеллу. Разумеется, ей это не понравилось, и она выразила свою муку и негодование способом, который привел в ужас ее младенца-губителя. Покрытая лайкой, кукла не запылала, но сделала то, что было хуже, она начала извиваться. Сначала подогнулась одна нога, затем другая, совсем как у живого человека, затем кукла закинула руки за голову, словно в мучительной агонии, ее голова сама повернулась на ее плечах, стеклянные глаза выпали, и с одним ужасным извивом всего тела она рухнула черной массой на руины деревни. Это неожиданное зрелище заставило каждого вздрогнуть и перепугало Тедди почти до безумия. Он смотрел, вытаращив глаза, потом завизжал и бросился к дому, вопя «мама» во весь голос.

Миссис Баэр услышала этот вопль и выбежала на помощь, но Тедди только прижимался к ее груди и лепетал что-то непонятное о «большом огне» и о том, что «бедной Белле больно» и «все сголели». В испуге, полагая, что произошло какое-то страшное несчастье, мать подхватила его на руки и поспешила к месту действия, где нашла почитателей Кошки-Мышки горюющими над обугленными останками погибшей куклы.

– Что вы тут вытворяете? Сейчас же расскажите мне все, – сказала миссис Джо, стараясь успокоиться, чтобы терпеливо выслушать, так как у преступников был такой покаянный вид, что она простила их заранее.

С некоторой неохотой Деми объяснил, в чем заключалась игра, и тетя Джо смеялась, пока слезы не побежали у нее по щекам: дети смотрели так серьезно и торжественно, а сама игра была такой нелепой.

– Я думала, вы слишком разумны, чтобы выдумать себе такую глупую игру. Если бы я захотела иметь какую-нибудь Кошку-Мышку, я завела бы хорошую, которая хочет, чтобы ваши игры были безопасными и приятными и чтобы вы ничего не разрушали и никого не пугали. Только посмотрите, сколько вреда вы причинили! Все пропало: все хорошенькие куклы Дейзи, солдатики Деми, и новая деревня Роба, и ягненок Тедди, и дорогая старая Аннабелла. Я напишу в детской на стене стишок, который печатали раньше на листке бумаги и вкладывали в каждую коробку покупных игрушек, приходивших из-за границы:

Делать игрушки любят голландские дети,

И посылают игрушки всем детям на свете.

Ну а бостонские дети любят эти игрушки ломать

И кричат: «Шлите новых игрушек!» опять и опять.

Только я поставлю пламфильдские вместо бостонские.

– Мы никогда больше не будем, честное слово! – кричали раскаявшиеся маленькие грешники, пристыженные этим упреком.

– Это Деми нам велел, – сказал Роб.

– Я слышал, как дядя рассказывал о греках, у которых были алтари и все такое, и я захотел побыть как они, только у меня не было живых существ для жертеприношения, поэтому мы сожгли наши игрушки.

– Ох, это прямо как история с горохом, – сказала тетя Джо, снова разражаясь смехом.

– Расскажи, – попросила Дейзи, чтобы переменить тему.

– Жила-была одна бедная женщина, у которой было трое или четверо детей, и она обычно запирала их на замок в своей комнате, когда уходила на работу, чтобы с ними ничего не случилось. Однажды, уходя, она сказала: «Ну, мои дорогие, смотрите, чтобы малыш не выпал из окна, не играйте со спичками и не суйте горох себе в нос». Так вот, дети и не думали совать горох себе в нос, но она сама заронила эту идею им в головы. Едва она ушла, как они бросились к буфету и набили свои любопытные маленькие носы горохом, просто чтобы посмотреть, как это будет, и, вернувшись домой, она нашла их всех плачущими.

– Им было больно? – спросил Роб с таким напряженным интересом, что мать поспешила добавить предостерегающее заключение, чтобы эта история в новом варианте не повторилась в ее собственной семье.

– Очень больно, насколько мне известно, так как, когда моя мама рассказала мне эту историю, я была так глупа, что пошла и попробовала сама. У меня не было гороха, так что я взяла несколько маленьких камешков и засунула себе в нос. Это было совсем неинтересно и неприятно, и я очень скоро захотела их вытащить, но один никак не вылезал, а мне было так стыдно признаться, как глупа я была, что я несколько часов ходила с камешком, причинявшим мне ужасную боль. Наконец боль стала невыносимой, и мне пришлось все рассказать маме, и после того как ей тоже не удалось вытащить его, пришел доктор. Тогда меня посадили в кресло и крепко держали, Роб, пока он действовал своими противными маленькими щипчиками, извлекая камешек. Ах! Как болел после этого мой несчастный маленький нос и как все смеялись надо мной! – И миссис Джо покачала головой с ужасом, словно воспоминание о пережитых страданиях были слишком тяжелы для нее.

На Роба рассказ явно произвел глубокое впечатление, и мне приятно отметить, что он принял предостережение близко к сердцу. Деми предложил, чтобы они похоронили бедную Аннабеллу, и, заинтересовавшись процессом похорон, Тедди забыл о своем испуге. Дейзи скоро утешилась новым набором кукол, полученных от тети Эми, а Кошка-Мышка, казалось, была окончательно умиротворена последними приношениями, так как больше ничего не требовала.

«Бропы» – таким было название новой увлекательной игры, изобретенной Томми Бэнгзом. Так как этих интересных животных невозможно было найти ни в одном зоологическом саду до тех пор, пока совсем недавно Дю Шайю[101] не привез одного из джунглей Африки, я, для пользы пытливых умов, упомяну здесь о некоторых из их необычных черт и повадок. Бропы – крылатые четвероногие с человеческим лицом, молодым и веселым. Они ворчат, когда ходят на четырех лапах, и издают визгливое уханье, когда парят в воздухе, иногда они ходят прямо и хорошо говорят по-английски. Их тело обычно покрыто шкурой, очень напоминающей шаль, иногда красную, иногда синюю, а часто клетчатую, и, как ни странно, они часто меняются шкурой друг с другом. На головах у них рога, очень похожие на жгуты жесткой оберточной бумаги, какими зажигают керосиновые лампы. Крылья из того же материала хлопают у них за спинами, когда они летят. Они никогда не летают очень высоко над землей, так как обычно падают с грохотом, если пытаются взлететь повыше. Они пасутся на земле, но могут сидеть и есть, как белки. Их любимая пища – печенье с тмином, также они широко употребляют яблоки, а иногда, когда еды не хватает, грызут сырую морковь. Живут они в пещерах, где устраивают что-то вроде гнезд, очень похожих на бельевые корзины, в которых играют маленькие бропы, пока у них не вырастут крылья. Эти необычные животные все время ссорятся и в таких случаях разражаются человеческой речью, обзывают друг друга, кричат, а иногда срывают с себя рога и кожу, объявляя гневно, что «больше не играют». Те немногие привилегированные особы, которые имели возможность изучать этих животных, склонны считать их замечательным гибридом обезьяны, сфинкса[102], птицы Рух[103] и странных существ, виденных знаменитым Питером Уилкинсом[104].

Эта игра была их любимой, и младшие дети, веселые и шумные, как маленькие сверчки, коротали немало дождливых дней, хлопая крыльями или ползая по детской и в целом ведя себя как обитатели бедлама[105]. Конечно, это довольно плохо отражалось на их одежде, особенно на коленях брюк и локтях курток, но, латая и штопая, миссис Баэр говорила только:

– Мы, взрослые, тоже делаем немало глупостей, и далеко не таких безобидных. Если бы я могла получить такое же счастье от этой игры, как мои мальчики, я сама бы стала бропом.

Любимым развлечением Ната было работать на своем огородике или сидеть на иве со скрипкой, так как это уютное зеленое «гнездышко» превращалось для него в сказочный мир, когда он сидел там, создавая свою собственную музыку, как счастливая птица. Мальчики называли его Друг Чирикалка, так как он всегда напевал, насвистывал или играл на скрипке, и они часто приостанавливались на минуту во время работы или игры послушать нежный голос его инструмента, который, казалось, вел весь оркестр летних звуков. Птицы, без сомнения, принимали его за одного из себе подобных и бесстрашно опускались на ветки совсем рядом с ним, чтобы взглянуть на него быстрыми блестящими глазками. Малиновки, свившие гнездо на ближайшей яблоне, явно считали его другом, так как папа-малиновка охотился на насекомых совсем рядом с ним, а маленькая мама высиживала свои голубые яички так спокойно, словно мальчик был всего лишь представителем новой разновидности дроздов, развлекавшим ее своей песней в долгие часы ее терпеливого бдения. Темный ручей журчал и сверкал у корней ивы, пчелы жужжали на клеверовых лугах по обе стороны от нее, знакомые дружеские лица проходящих мимо мальчиков улыбались ему, старый дом гостеприимно простирал к нему свои широкие крылья, и с блаженным ощущением покоя, любви и счастья Нат часами мечтал в этом укромном уголке, не сознавая, какие благие чудеса творит все это вместе в его душе.

Среди его слушателей был один, который никогда не уставал от его мелодий и к которому он испытывал нечто большее, чем просто приязнь к товарищу по школе. Главной радостью бедного Билли было лежать у ручья, следя за листьями и клочками пены, танцующими на воде, и мечтательно слушать музыку, льющуюся с ивы. Он, казалось, принимал Ната за ангела, который сидит в вышине и поет – вероятно, некоторые младенческие воспоминания сохранились в его уме и становились ярче в эти моменты. Видя интерес, который Билли проявлял к Нату, мистер Баэр попросил юного скрипача помочь своим пленительным искусством рассеять туман, окутывающий слабый ум. Радуясь возможности сделать что-то для тех, кому был так благодарен, Нат охотно откликнулся на просьбу. Он всегда улыбался Билли, когда тот следовал за ним повсюду, и позволял ему спокойно слушать музыку, говорившую, казалось, именно тем языком, который тот понимал. «Помогайте друг другу» – таков был девиз Пламфильда, и Нат узнал, сколько радости привносит он в нашу жизнь, если стараться всегда следовать ему.

Любимым развлечением Джека Форда была коммерция, и он обещал пойти по стопам своего дяди, деревенского лавочника, который продавал всего понемногу и быстро наживал капитал. В его магазине Джек видел, что в сахар подсыпается песок, патока разбавляется водой, масло смешивается с бараньим жиром и прочее в том же роде, и пребывал в заблуждении, что все это необходимая часть бизнеса. Его собственный товар был иного рода, но он старался получить как можно больше прибыли с каждого червяка, которого продавал, и всегда умудрялся заключить наивыгоднейшую сделку, продавая и обменивая шнурки, ножики, рыболовные крючки и всякие прочие предметы. Мальчики, которые все имели прозвища, прозвали его Скрягой, но Джека это не волновало, и старый табачный кисет, в котором он держал свои деньги, становился все тяжелее и тяжелее.

Он устроил нечто вроде аукционного зала и иногда распродавал там всякий хлам, который насобирал, или помогал мальчикам обмениваться вещами друг с другом. Он покупал биты, мячи, хоккейные клюшки и прочее за бесценок у одних мальчиков, приводил вещи в порядок и продавал другим на несколько центов дороже, часто распространяя свой бизнес за ворота Пламфильда, вопреки установленным правилам. Мистер Баэр положил конец некоторым из его спекуляций и старался объяснить ему, что талант делового человека – это нечто иное, чем простая способность перехитрить соседей. Иногда Джеку случалось прогадать на какой-нибудь сделке, и тогда он страдал от этого больше, чем от любой неудачи в учебе или поведении и стремился отыграться на следующем простодушном клиенте, который подворачивался ему. На его аккуратную книжку счетов стоило взглянуть, а быстрота, с которой он производил любые подсчеты, поражала воображение. Мистер Баэр хвалил его за это и старался развить в нем в той же степени чувство чести и стремление неизменно оставаться честным, и, постепенно, поняв, что не сможет обойтись без этих добродетелей, Джек признал, что его учитель был прав.

В крикет и футбол мальчики, конечно, играли, но после волнующего описания этих великолепных игр на страницах бессмертного «Тома Брауна в Регби»[106], ни одно слабое женское перо никогда не решится ни на что большее, чем почтительное упоминание о них.

Эмиль проводил свои каникулы на реке или пруду, где готовил старших мальчиков к гребным гонкам, в которых им предстояло соревноваться с юными горожанами, иногда вторгавшимися на своих лодках в их владения. Эти гонки состоялись в то лето, но, так как кончились общим кораблекрушением, о них не упоминали на публике, а сам Коммодор некоторое время серьезно подумывал о том, чтобы удалиться на необитаемый остров, такое отвращение он испытывал ко всему роду человеческому. Никакого необитаемого острова ему не подвернулось, и он был вынужден остаться среди друзей и нашел утешение в строительстве нового причала на берегу.

Девочки предавались обычным играм своего возраста, внося в них усовершенствования, подсказанные живой фантазией. Главная и весьма увлекательная игра называлась «Миссис Шекспир Смит». Название было предложено тетей Джо, и испытания, выпадавшие на долю этой миссис Смит, были довольно оригинальны. Дейзи была самой миссис Смит, а Нэн, по очереди, ее дочерью или соседкой, миссис Прыг-Скок.

Никакое перо не способно описать приключения этих дам, так как за один короткий день их семья становилась сценой рождений, свадеб, смертей, чаепитий, переживала потопы, землетрясения, предпринимала дальние путешествия и полеты на воздушном шаре. Миллионы миль преодолевали эти, одетые в доселе невиданные наряды, энергичные женщины, когда, усевшись на кровати, правили столбиками для полога, как горячими скакунами, и подпрыгивали, пока у них не начинали кружиться головы. Обмороки и пожары были любимыми огорчениями, с предлагаемой иногда, для разнообразия, всеобщей резней. Нэн никогда не уставала изобретать свежие комбинации ужасов, а Дейзи подражала ей со слепым восхищением. Жертвой часто оказывался бедный Тедди и не раз бывал спасен от реальной опасности, так как возбужденные дамы были способны забыть, что он не из того же материала, что их многострадальные куклы. Как-то раз он был заперт в стенной шкаф, объявленный на время «тюрьмой», и забыт там девочками, которые убежали играть во двор. В другой раз он чуть не утонул в ванне, когда был назначен «миленьким маленьким китом». И – самое ужасное – однажды он был срезан с веревки как раз вовремя, после того как был повешен за кражу.

Но наибольшим успехом пользовался заведенный в имении Клуб. У этой институции не было другого названия, да она в нем и не нуждалась, будучи единственным клубом в окру́ге. Старшие мальчики руководили его деятельностью, и младшие иногда допускались на собрания, если хорошо себя вели. Томми и Деми были почетными членами, но всегда были обязаны удаляться с вечерних заседаний неприятно рано в связи с обстоятельствами, которые были им неподвластны. Процедуры этого Клуба были несколько необычны, так как он собирался во всевозможных местах и в самое разное время, имел всевозможные странные церемонии, а иногда прекращал свое существование после каких-нибудь бурных событий, но, впрочем, с тем лишь, чтобы быть восстановленным спустя некоторое время на более прочных основах.

В дождливые вечера члены встречались в классной и проводили время за играми: шахматы, камешки, трик-трак, фехтование, декламация, дебаты или театральные представления мрачного трагического свойства. Летом местом встреч был скотный двор, и о том, что происходило там, не знал ни один непосвященный смертный. В знойные душные вечера Клуб переносил заседания к ручью для того, чтобы разнообразить их водными упражнениями, и члены сидели вокруг в небрежных позах, как лягушки, и прохлаждались. В таких случаях речи были необыкновенно красноречивы и довольно текучи, как можно было бы сказать, а если замечания какого-либо выступающего не нравились аудитории, в него плескали холодной водой, чем удавалось успешно угасить его ораторский пыл. Франц был президентом, и, если учитывать буйную натуру членов, можно сказать, что порядок он поддерживал восхитительно. Мистер Баэр никогда не вмешивался в их дела и был вознагражден за эту мудрую снисходительность тем, что его иногда приглашали посмотреть, как раскрываются тайны Клуба, что, казалось, доставляло ему большое удовольствие.

Когда в Пламфильде появилась Нэн, она пожелала вступить в Клуб, чем вызвала большое волнение и раскол среди джентльменов. Она представляла им бесконечные петиции, как письменные, так и устные, нарушала торжественность их собраний, оскорбляя их через замочную скважину, исполняла энергичные соло на двери, как на барабане, и писала язвительные замечания на стенах и заборах, так как принадлежала к породе «неукротимых». Найдя, что все эти призывы тщетны, девочки, по совету миссис Джо, создали свое собственное заведение, которое назвали Уютный Клуб. В него они великодушно пригласили джентльменов, которым их молодость не позволяла присоединиться к другому клубу, и так успешно развлекали этих привилегированных членов новыми играми, изобретенными Нэн, маленькими ужинами и другими приятными празднествами, что, один за другим, старшие мальчики признались в желании принять участие в этих изысканных развлечениях и после продолжительных консультаций наконец решили предложить обмен любезностями.

Члены Уютного Клуба были приглашены украсить своим присутствием собрания соперничающей организации в определенные вечера, и, к удивлению джентльменов, их присутствие не стало помехой для разговоров и развлечений постоянных членов, чего нельзя, я думаю, сказать обо всех клубах. Леди ответили любезно и гостеприимно на эти мирные подходы, и обе институции процветали долго и счастливо.

Глава 9

Бал у Дейзи

«Миссис Шекспир Смит имеет честь пригласить мистера Джона Брука, мистера Томаса Бэнгза и мистера Натаниэла Блэйка на бал, который состоится в ее бальной зале сегодня в три часа дня. P.S[107]. Нат должен принести скрипку, чтобы мы могли танцевать, и все мальчики должны вести себя хорошо, а то они не получат угощения, которое мы приготовили».

Это любезное приглашение было бы, боюсь, отклонено, если бы не намек в последней строке постскриптума.

– Они наготовили массу вкусностей, я чувствую запахи. Пошли, – сказал Томми.

– Конечно, можно ведь и не оставаться после угощения, – добавил Деми.

– Я никогда не ходил на бал. Что там надо делать? – спросил Нат.

– О, мы просто играем, что мы мужчины, и сидим, чопорные и глупые, как взрослые, а потом танцуем с девочками, чтобы доставить им удовольствие. Потом мы все съедаем и уходим как можно скорее.

– Я думаю, что, пожалуй, справлюсь, – сказал Нат, обдумав с минуту описание бала, данное Томми.

– Я напишу и скажу, что мы придем. – И Деми отправил следующий учтивый ответ:

«Мы все придем. Пожалуйста, наготовьте побольше вкусного.

Г-н Дж. Б.»

Волнение дам по поводу этого бала было очень велико, так как они намеревались, если все пройдет хорошо, дать в ближайшее время еще и званый обед для немногих избранных.

– Тетя Джо любит, когда мальчики играют с нами, если они не буйные, так что мы должны постараться, чтобы им понравились наши балы, тогда они принесут им пользу, – сказала Дейзи с самым материнским видом, накрывая на стол и встревоженно обозревая запас приготовленных яств.

– Деми и Нат будут вести себя хорошо, но Томми выкинет какую-нибудь штуку, я точно знаю, – отвечала Нэн, качая головой над маленькими пирожными, которые укладывала в корзиночку.

– Тогда я просто его прогоню, – сказала Дейзи решительно.

– Хозяйки не поступают так на вечеринках, это не принято.

– Тогда я больше никогда его не приглашу.

– Так можно. Он пожалеет, что не сможет прийти на званый обед, правда?

– Не сомневаюсь, что пожалеет! Мы приготовим замечательнейшие блюда, правда? Настоящий суп, и поставим его на стол в супнице и с черпаком, и зажарим маленькую птичку вместо индейки, и приготовим всякие вкусные овощи и солус. – Дейзи никогда не могла правильно выговорить «соус», так что бросила и пытаться.

– Уже почти три, мы должны одеться, – сказала Нэн, которая приготовила прекрасный костюм для этого бала и очень хотела поскорее облачиться в него.

– Я мама, так что я не буду особенно наряжаться, – сказала Дейзи, надевая чепчик, украшенный красным бантиком, одну из теткиных длинных юбок и шаль; очки и большой карманный платок дополнили ее туалет, сделав ее пухлой, розовенькой маленькой матерью семейства.

У Нэн был венок из искусственных цветов, пара старых розовых туфелек, желтый шарф, зеленая муслиновая юбка и веер из перьев, взятых из метелки для сметания пыли, а также, как последний штрих элегантности, бутылочка с нюхательными солями, без всяких солей в ней.

– Я дочь, так что я повеселюсь как следует; я должна петь и танцевать и говорить больше, чем ты. Мамы только готовят чай и следят за соблюдением приличий, ты же знаешь.

Неожиданный очень громкий стук заставил мисс Смит упасть в кресло и начать неистово обмахивать себя веером, в то время как ее мама сидела на диване, очень прямо, старалась выглядеть спокойной и «приличной». Маленькая Бесс, которая гостила в доме, играла роль горничной. Она открыла дверь и сказала с очаровательной улыбкой:

– Жаходите, жентлемены, все готово.

По случаю бала мальчики надели высокие воротнички, черные шляпы и перчатки самых разных цветов и материалов, так как о них вспомнили лишь в самый в последний момент и ни у кого не было двух парных.

– Добрый день, мэм, – сказал Деми глубоким басом, говорить которым было так трудно, что все его фразы должны были быть крайне короткими.

Все обменялись рукопожатиями и затем сели. Вид у всех был забавный, хоть и серьезный, так что расположившиеся на стульях джентльмены забыли о манерах и покатились со смеху.

– Не смейтесь! – воскликнула миссис Смит обиженно.

– Мы вас больше не пригласим, если будете вести себя так, – добавила мисс Смит, стукая мистера Бэнгза своей бутылочкой с нюхательными солями, так как он смеялся громче всех.

– Я не мог удержаться от смеха, у тебя такой безумно смешной вид, – выдохнул мистер Бэнгз с самой невежливой откровенностью.

– У тебя самого вид ничуть не лучше, но только мне нельзя быть грубой и говорить такое. Он ведь теперь не сможет прийти на званый обед, правда, Дейзи? – воскликнула Нэн негодующе.

– Я думаю, нам лучше теперь потанцевать. Вы принесли вашу скрипку, сэр? – спросила миссис Смит, стараясь сохранять вежливое спокойствие.

– Она в коридоре, – и Нат направился к двери, чтобы взять ее.

– Лучше сначала выпьем чаю, – предложил не потерявший самообладания Томми, открыто подмигивая Деми, чтобы напомнить ему, что чем скорее угощение будет съедено, тем скорее они смогут ускользнуть.

– Нет-нет, мы никогда сначала не ужинаем, а если вы не будете танцевать как положено, то не получите никакого угощения, ни крошки, сэр, – сказала миссис Смит так сурово, что ее буйные гости увидели, что с ней шутки плохи, и стали тут же подавляюще вежливы.

– Я возьмусь за мистера Бэнгза и научу его танцевать польку, так как он не умеет и ужасно выглядит, когда танцует, – добавила хозяйка с полным упрека взглядом, который сразу отрезвил Томми.

Нат заиграл, и бал начался. Две пары танцоров добросовестно проделали все па[108] довольно разнообразных танцев. Дамы чувствовали себя прекрасно, так как им нравилось танцевать, но джентльмены прилагали усилия по более корыстным мотивам – каждый из них чувствовал, что должен заработать угощение, и мужественно трудился ради достижения этой цели. Когда все запыхались, им было позволено отдохнуть, и, действительно, бедная миссис Смит очень нуждалась в отдыхе, так как за время танцев не раз споткнулась в своем длинном платье. Маленькая горничная разносила воду с патокой в таких маленьких чашечках, что один гость осушил девять подряд. Я воздержусь от упоминания его имени, так как этот легкий напиток подействовал на него так сильно, что, выпивая девятую, он сунул в рот саму чашку вместе с ее содержимым и чуть не задохнулся на глазах у всех.

– Теперь вы должны попросить Нэн поиграть и спеть, – сказала Дейзи брату, который сидел, очень похожий на сову, серьезно глядя прямо вперед между кончиками своего высокого воротничка на сцену празднества.

– Спойте нам, мэм, – сказал послушный гость, втайне удивляясь, где же фортепьяно.

Мисс Смит приблизилась к старому секретеру, стоявшему в комнате, откинула крышку и, сев перед ним и аккомпанируя себе с энергией, от которой старый секретер загудел и застучал, запела прелестную новую песню, начинавшуюся словами:

Веселый трубадур

Домой спешил с войны

И пел о ярком солнце

И радостях весны.

Джентльмены аплодировали с таким энтузиазмом, что она исполнила для них еще и «Бурные волны», и «Игру в прятки», и другие песенные шедевры, пока все они не были вынуждены признать, что на этот раз с них хватит. Благодарная за похвалы, расточаемые ее дочери, миссис Смит любезно объявила:

– Теперь будем пить чай. Садитесь аккуратно и не хватайте!

Было приятно видеть выражение гордости, с которым добрая леди угощала гостей за столом, и спокойствие, с которым она встречала маленькие недоразумения, которые имели место. Лучший пирог улетел на пол, когда она попыталась разрезать его очень тупым ножом, хлеб и масло исчезли со скоростью, способной ужаснуть душу любой хозяйки, и хуже всего, заварной крем оказался таким жидким, что его пришлось пить, вместо того чтобы элегантно вкушать новыми жестяными ложечками.

С прискорбием вынуждена заметить, что мисс Смит вступила в перебранку с горничной из-за лучшей пышки, в результате чего Бесс подбросила все блюдо в воздух и выбежала с плачем, под дождем падающих пышек. Ее утешили, усадив за стол и дав опустошить сахарницу, но во время этого инцидента большая тарелка молочных конфет исчезла самым таинственным образом, и ее не смогли найти. Конфеты были главным украшением стола, и миссис Смит была в негодовании из-за этой потери, так как она сделала их сама и приложила немало усилий, чтобы они были как можно красивее. Я спрашиваю любую леди, разве не ужасно, если дюжина восхитительных конфет, сделанных из муки, масла, молока, сахара и воды, с большой изюминой в центре и покрытых сахарной пудрой, исчезает со стола в один миг?

– Ты спрятал их, Томми, я знаю, это ты! – вскричала негодующая хозяйка, угрожая подозреваемому гостю молочным кувшином.

– Я не прятал!

– Спрятал!

– Это неприлично – спорить, – сказала Нэн, торопливо доедавшая желе во время стычки.

– Отдай ей конфеты, Деми, – сказал Томми.

– Это вранье, они у тебя, в твоем собственном кармане! – завопил Деми, возмущенный ложным обвинением.

– Давайте отберем их у него. Это ужасно, что Дейзи плачет из-за него, – предложил Нат, который нашел свой первый бал более волнующим, чем ожидал.

Дейзи уже плакала, Бесс, как преданная служанка, мешала свои слезы со слезами хозяйки, а Нэн объявила всю расу мальчиков «мучителями». Тем временем между джентльменами разгорелась битва, так как, когда двое защитников невинности напали на врага, этот черствый юнец скрылся под столом и кидал в них украденные конфеты, которые оказались очень эффективным оружием, поскольку были почти такими же твердыми, как пули. Пока у него были боеприпасы, осажденный преуспевал, но как только последняя конфета вылетела из-под стола, злодей был схвачен, вытащен, брыкающийся и завывающий, из комнаты и с позором брошен на пол в холле. Воители вернулись, разгоряченные победой, и пока Деми утешал бедную миссис Смит, Нат и Нэн собрали раскиданные конфеты, возвратили каждую изюмину на место и уложили на блюде так, что оно выглядело почти так же хорошо, как прежде. Но вся их краса исчезла, так как сахарная пудра ссыпалась, пока их швыряли и валяли по полу, и никто не желал есть их после нанесенного им оскорбления.

– Я думаю, нам лучше уйти, – сказал Деми, когда на лестнице послышался голос тети Джо.

– Пожалуй, – и Нат второпях уронил пышку, которую только что поднес ко рту.

Но миссис Джо появилась среди них, прежде чем отступление свершилось, и в ее сочувственные уши юные леди излили все свои горести.

– Никаких балов больше для этих мальчиков, пока они не загладят свое дурное поведение каким-нибудь добрым поступком по отношению к вам, – сказала миссис Джо, укоризненно покачав головой.

– Да мы только для смеха, – начал было Деми.

– Мне не нравится смех, который делает других несчастными. Я разочарована в тебе, Деми, так как надеялась, что ты никогда не станешь дразнить свою маленькую сестру, от которой не видел ничего, кроме доброты.

– Мальчики всегда дразнят сестер; Том так говорит, – пробормотал Деми.

– Я не хочу, чтобы мои мальчики поступали так, и мне придется отослать Дейзи домой, если вы не сможете играть счастливо вместе, – сказала тетя Джо серьезно.

Услышав эту ужасную угрозу, Деми бочком подошел к сестре, а Дейзи торопливо осушила слезы, так как разлука была, по мнению близнецов, самым большим несчастьем, какое могло случиться с ними.

– Нат тоже плохо себя вел, а Томми был хуже всех, – заметила Нэн, боясь что эти два преступника могут не получить заслуженного наказания.

– Мне жаль, что я так вел себя, – сказал Нат, очень пристыженный.

– А мне – нет! – завопил Томми через замочную скважину, у которой старательно подслушивал.

Миссис Джо очень хотелось рассмеяться, но она сохранила серьезное лицо и сказала внушительно, указывая на дверь:

– Вы можете идти, мальчики, но помните, вы не должны говорить или играть с девочками, пока я не дам вам разрешения. Вы не заслуживаете этого удовольствия, и я вас его лишаю.

Молодые джентльмены с дурными манерами поспешно ретировались, чтобы быть встреченными в передней насмешками и презрением нераскаявшегося Бэнгза, который не желал общаться с ними по меньшей мере целых пятнадцать минут. Дейзи вскоре была утешена и больше не сокрушалась из-за постигшей ее неудачи, но оплакивала указ, разлучавший ее с братом, и горевала о его недостатках всем своим нежным маленьким сердцем. Нэн, пожалуй, даже насладилась бурными событиями и ходила везде, задирая свой курносый нос перед тремя преступниками, особенно перед Томми, который делал вид, что ему все равно, и громко провозглашал свое удовлетворение тем, что избавлен от этих «глупых девчонок». Но втайне он довольно скоро раскаялся в необдуманных действиях, вызвавших это изгнание из общества, которое он любил, и каждый час разлуки учил его ценить «глупых девчонок». Двое других сдались еще быстрее и жаждали помириться, так как жизнь оказалась печальной, когда в ней не стало ни Дейзи, чтобы ласкать их и готовить для них, ни Нэн, чтобы развлекать и лечить их, ни, что хуже всего, никакой миссис Джо, чтобы делать их домашнюю жизнь приятной и легкой. К их великому огорчению, миссис Джо, казалось, считала себя одной из обиженных девочек; она почти не говорила с отверженными, смотрела так, словно не видела их, когда проходила мимо, и всегда была теперь слишком занята, чтобы откликаться на их просьбы. Эта неожиданная и полная немилость омрачала их существование, так как, когда мама Баэр покинула их, солнце, казалось, закатилось среди бела дня и не оставалось убежища нигде.

Такое неестественное положение дел длилось три дня, и, чувствуя, что не могут дольше выносить его, и, боясь, что затмение может стать полным, мальчики пошли к мистеру Баэру за помощью и советом.

По моему личному мнению, он получил инструкции, как действовать, если дело будет представлено на его рассмотрение. Но никто не заподозрил этого, и он дал огорченным мальчикам совет, который они с благодарностью приняли и которому последовали.

Укрывшись на чердаке, они посвятили несколько часов, отведенных для игр, изготовлению некоей таинственной машины, которая требовала столько клейстера, что Эйзи ворчала, а девочки немало удивлялись. Нэн почти прищемила свой любопытный нос в двери, стараясь разглядеть, что происходит, а Дейзи сидела поблизости, открыто сокрушаясь, что они не могут мило играть все вместе и не иметь никаких ужасных секретов друг от друга. В среду после обеда стояла хорошая погода, и после длительных консультаций относительно ветра и возможности дождя Нат и Томми вышли из дома, неся что-то большое и плоское, завернутое во множество газет. Нэн почти умерла от любопытства, Дейзи чуть не плакала от раздражения, но обе затрепетали от восторга, когда Деми прошел в комнату миссис Баэр со шляпой в руке и сказал самым вежливым тоном, на какой только способен смертный мальчик его возраста:

– Тетя Джо, не придете ли вы и девочки посмотреть на сюрприз, который мы приготовили для вас? Приходите, будет очень весело и красиво.

– Спасибо, мы придем с удовольствием, только я должна взять с собой Тедди, – отвечала миссис Баэр с улыбкой, обрадовавшей Деми, как солнце после дождя.

– Мы будем рады и ему. Маленький экипаж готов для девочек, вы ведь не против пройтись пешком до Мятного Холма, тетечка?

– Я охотно прогуляюсь, но вы уверены, что я не помешаю?

– О нет-нет! Мы очень хотим, чтобы вы пришли! Весь сюрприз будет испорчен, если вы не придете! – заявил Деми с глубокой серьезностью.

– Большое спасибо, сэр, – и тетя Джо сделала ему глубокий реверанс, так как она любила шалости не меньше любого из них. – Ну, юные леди, мы не должны заставлять их ждать, надевайте шляпы и отправляемся сразу. Я горю нетерпением узнать, в чем заключается сюрприз.

Пока миссис Баэр говорила, все вокруг суетились, и через пять минут Дейзи, Нэн, Бесс и Тедди были усажены в «бельевую корзину», как они называли плетеную повозку, которую вез Тоби. Деми шел во главе процессии, а миссис Джо замыкала ее, сопровождаемая Китом. Это была весьма впечатляющая процессия, уверяю вас, так как у Тоби был на голове красный плюмаж из метелки для сметания пыли, над экипажем развевались два великолепных флага, Киту привязали на шею голубой бант, что почти свело его с ума, Деми имел букетик одуванчиков в петлице, а миссис Джо несла забавный японский зонтик в честь такого торжественного события.

Девочки были в волнении всю дорогу, а Тедди так очарован поездкой, что постоянно ронял свою шляпу за борт, и, когда ее отобрали у него, приготовился вывалиться сам, чувствуя, очевидно, что ему надлежит сделать что-нибудь, чтобы развлечь компанию. Когда они прибыли на холм, нигде не было видно ничего особенного, только «трава, волнуемая ветром», как говорится в сказках, и дети выглядели разочарованными. Но Деми сказал самым внушительным тоном:

– Теперь вылезайте, стойте смирно, и появится сюрприз. – С этим замечанием он удалился за скалу, из-за которой в последние полчаса то и дело выглядывали две головы.

Последовал короткий период напряженного ожидания, а затем Нат, Деми и Томми вышли вперед, и каждый вручил одной из юных дам воздушного змея. Раздался визг восторга, но мальчики заставили всех на время замолчать, когда с сияющими озорной радостью лицами заявили:

– Это не весь сюрприз, – и, забежав за скалу, появились из-за нее снова, неся четвертого змея гигантских размеров, на котором было написано ярко-желтыми печатными буквами: «Для мамы Баэр».

– Мы подумали, что вы тоже захотите получить подарок, потому что рассердились на нас и встали на сторону девочек, – кричали все трое, раскачиваясь от смеха, так как эта часть их плана явно была сюрпризом даже для миссис Джо.

Она захлопала в ладоши и присоединилась к их смеху; судя по ее виду, ей очень понравилась эта шутка.

– Ну, мальчики, это просто великолепно! Кто это придумал? – спросила она, взяв в руки чудовищно большого змея с таким же удовольствием, как маленькие девочки своих.

– Дядя Фриц предложил нам сделать змея и для вас, когда мы планировали сделать змеев для девочек; он сказал, что вам понравится, так что мы сделали эту громадину, – отвечал Деми в восторге от успеха заговора.

– Дядя Фриц знает, что мне нравится. Да, это великолепные змеи, и когда вы пускали на днях своих змеев, нам тоже захотелось иметь таких, правда, девочки?

– Вот почему мы сделали их для вас, – крикнул Томми, встав на голову, так как нашел это наиболее подходящим способом выражения своих чувств.

– Давайте запустим их, – тут же предложила энергичная Нэн.

– Я не знаю, как это делается, – сказала Дейзи.

– Мы покажем вам, давайте, мы покажем! – закричали мальчики хором в порыве горячего желания услужить им. Деми взял змея Дейзи, Томми – змея Нэн, а Нат с трудом убедил Бесс позволить ему запустить ее маленького голубого.

– Тетечка, если ты подождешь минутку, мы запустим и твой для тебя, – сказал Деми, чувствуя, что расположение миссис Баэр ни в коем случае не должно быть утрачено в результате какого-либо невнимания с их стороны.

– Помилуй, дорогой, да я отлично знаю, как это делается, а вот и мальчик, который подкинет моего змея в воздух за меня, – добавила миссис Джо, когда профессор выглянул из-за скалы с веселой улыбкой.

Он тут же подошел к ней, подкинул большого змея, и миссис Джо грациозно побежала за ним, держа в руке конец длинной веревочки, пока дети стояли и наслаждались зрелищем. Один за другим все змеи взлетели и парили высоко над головой, как яркие птицы, балансируя в потоках сильного ветра, который носился над холмом. Какое это было веселье! Беготня и крики, улетающие и подтягиваемые обратно змеи, их проказы в воздухе и ощущение того, как они дергают за веревочку, словно живые существа, пытающиеся ускользнуть. Нэн совсем потеряла голову от восторга, Дейзи находила, что новая игра почти так же интересна, как игра в куклы, а маленькой Бесс так полюбился ее «голюбенький» змей, что она отпускала его совсем недалеко от себя, предпочитая держать его на коленях и смотреть на замечательные картинки, изображенные на нем дерзкой кистью Томми. Миссис Джо бесконечно радовалась своему змею, и он вел себя так, словно знал, кому принадлежит, так как все время пикировал, когда этого меньше всего ожидали, цеплялся за деревья, почти угодил в реку и наконец унесся в такую высоту, что выглядел звездной пылинкой среди облаков.

Понемногу все устали и, привязав веревочки змеев к деревьям и заборам, сели отдохнуть – все, кроме мистера Баэра, который посадил Тедди себе на плечо и пошел взглянуть на пасшихся неподалеку коров.

– Вы когда-нибудь проводили так хорошо время, как сегодня? – спросил Нат, когда они прилегли на траве, покусывая веточки мяты, как стадо овечек.

– Пожалуй, нет, с тех пор как последний раз запускала змея много лет назад, когда была девочкой, – отвечала миссис Джо.

– Я хотел бы знать вас, когда вы были девочкой. Вы, должно быть, были очень веселой, – сказал Нат.

– Должна с сожалением заметить, что была озорной девочкой.

– Мне нравятся озорные девочки, – заметил Томми, глядя на Нэн, которая сделала ему страшную гримасу в ответ на комплимент.

– Почему я не помню, какой вы были тогда, тетя? Я был слишком маленьким? – спросил Деми.

– Наверное, дорогой.

– Я полагаю, моя память еще не развилась тогда. Дедушка говорит, что разные части ума развиваются по мере того, как мы растем, и, вероятно, память в моем уме еще не развилась, когда вы были маленькой, так что я не могу вспомнить, как вы тогда выглядели, – объяснил Деми.

– Этот вопрос, мой маленький Сократ[109], тебе лучше приберечь для дедушки; ответ на него вне пределов моей компетенции, – сказала тетя Джо, желая закрыть эту тему.

– Хорошо, я спрошу у него. Он знает обо всех этих вещах, а вы нет, – отвечал Деми, чувствуя, что в целом змеи как предмет беседы больше соответствуют уровню развития присутствующих.

– Расскажите, как вы в последний раз запускали змея, – попросил Нат, так как миссис Джо засмеялась, когда упомянула об этом, и он подумал, что рассказ может оказаться интересным.

– О, это было довольно забавно, так как я была большой пятнадцатилетней девочкой, и мне было стыдно, что меня увидят за такой игрой. Поэтому мы с дядей Тедди сделали наших змеев втайне от всех и потихоньку ушли, чтобы запустить их. Мы с ним отлично провели время и отдыхали на холме, совсем как мы сейчас, когда вдруг услышали голоса и увидели компанию молодых леди и джентльменов, возвращающихся с пикника. Тедди было все равно, хотя он тоже был, пожалуй, слишком большим мальчиком, чтобы играть со змеем, но я пришла в ужасное волнение, так как знала, что насмешкам надо мной не будет конца, так как мое сумасбродство забавляло соседей так же, как сумасбродство Нэн забавляет порой нас. «Что мне делать?» – шепнула я Тедди, когда услышала, что голоса приближаются. «Я покажу тебе, что нужно делать», – сказал он и, выхватив из кармана перочинный ножик, обрезал веревочки. Змеи улетели, и, когда компания знакомых подошла ближе, мы уже собирали цветы самым приличным образом. Никто ничего не заподозрил, и мы долго потом смеялись над тем, как еле-еле избежали опасности.

– А змеи улетели, тетечка? – спросила Дейзи.

– Улетели, но я не жалела, так как решила, что мне лучше подождать, пока я состарюсь, прежде чем снова начать играть со змеями, и, как видите, я дождалась своего часа, – сказала миссис Джо, начиная подтягивать большого змея, так как уже становилось поздно.

– Мы должны уходить?

– Мне пора, иначе вы останетесь без ужина, а такого рода сюрпризы, я думаю, не понравятся вам, мои птенчики.

– Хороший у нас получился сюрприз? – спросил Томми самодовольно.

– Отличный! – ответили все хором.

– А знаете почему? Потому что ваши гости вели себя как следует и старались сделать все, чтобы праздник прошел хорошо. Вы понимаете, что я имею в виду, правда?

– Да, мэм, – вот все, что сказали мальчики, но при этом они украдкой взглянули друг на друга с пристыженными лицами, кротко взяли на плечи своих змеев и пошли домой, вспоминая о другом празднике, где гости не вели себя как подобает и из-за этого все пошло плохо.

Глава 10

Снова дома

Наступил июль, и начался сенокос. На маленьких огородиках все росло отлично. Долгие летние дни были полны приятных часов работы и отдыха. Дом стоял с распахнутыми дверями с утра до вечера, и мальчики проводили почти все время на открытом воздухе, если не считать ежедневных непродолжительных школьных занятий. Баэры придавали большое значение правильному физическому развитию детей, а наше короткое лето лучше всего использовать, работая на свежем воздухе. Какими румяными, загорелыми, крепкими стали мальчики, какой у них был аппетит, какие крепкие руки и ноги, как выросли они из своих курточек и брючек, какой был смех и беготня по всему имению, какие проделки в доме и на скотном дворе, какие приключения в окрестных лесах, на холмах и в долинах, и какое удовлетворение в сердцах достойных Баэров, наблюдавших, как процветают души и тела их питомцев, я не берусь даже описать. Только одного не хватало для полноты их счастья… и то, чего они так желали, произошло, когда они меньше всего этого ожидали.

В один благоуханный вечер, когда малыши были в постели, старшие купались в ручье, а миссис Баэр раздевала Тедди в своей гостиной, он вдруг крикнул:

– Мой Дэнни! – и указал на окно, за которым ярко сияла луна.

– Нет, милый, его там нет, это только красивая луна, – сказала его мама.

– Нет, нет, Дэнни у окна, Тедди его видел, – упорствовал малыш, очень взволнованный.

– Может быть… – и миссис Баэр поспешила к окну в надежде, что это окажется правдой. Но нигде не было и признака присутствия мальчика, она окликнула его по имени, побежала к парадной двери, держа на руках Тедди в одной ночной рубашке, и заставила его тоже окликнуть, думая, что голос малыша произведет больше впечатления, чем ее собственный. Никто не ответил, никто не появился, и они вернулись очень разочарованные. Тедди не желал утешиться видом луны и, уже лежа в кроватке, продолжал поднимать голову и спрашивать, скоро ли придет Дэнни.

Потом он уснул, старшие мальчики толпой прошли спать, дом затих, и ничто, кроме стрекота сверчков, не нарушало тишину летней ночи. Миссис Баэр сидела за шитьем, так как большая рабочая корзинка всегда была верхом полна носков с огромными дырами, и думала о пропавшем мальчике. Она решила, что малыш ошибся, и даже не стала беспокоить мистера Баэра рассказом об этих детских фантазиях, так как у бедного профессора и так оставалось мало времени для себя днем, пока мальчики не лягут в постели, и обычно он использовал вечернее время, чтобы написать самые необходимые письма. Было уже за десять, когда она поднялась, чтобы закрыть дом. Когда она задержалась на минуту, чтобы полюбоваться со ступенек прелестным пейзажем, что-то белое на одном из стогов сена на лужайке привлекло ее взгляд. Дети играли там весь день, и, подумав, что Нэн, как обычно, забыла на сене свою шляпу, миссис Баэр подошла забрать ее. Но, приблизившись, она увидела, что это не шляпа и не носовой платок, а рукав рубашки с торчащей из него смуглой рукой. Она торопливо обошла стог и увидела крепко спящего Дэна.

Был он оборванным, грязным, худым и очень усталым на вид; одна нога была босой, другая обмотана старым клетчатым жакетом, который он, очевидно, снял с себя, чтобы перевязать пораненную ступню. Он, похоже, спрятался за стогом, но во сне откинул в сторону одну руку, и она выдала его. Он вздохнул и пробормотал что-то, словно сны его были тревожными, и, сделав один раз движение ногой, застонал, словно от боли, но по-прежнему продолжал спать, совершенно измученный усталостью.

– Он не должен лежать здесь, надо забрать его в дом, – сказала миссис Баэр и, наклонившись над ним, нежно позвала его по имени. Он открыл глаза и посмотрел на нее. Вероятно, он решил, что видит ее во сне, так как, улыбнувшись, сказал сонно:

– Мама Баэр! Я вернулся домой!

Взгляд и слова очень тронули ее; она положила руку ему под голову и слегка приподняла ее, сказав сердечно, как всегда:

– Я знала, что ты придешь, и рада видеть тебя, Дэн.

Тогда он, казалось, окончательно проснулся и, вздрогнув, приподнялся, словно вдруг вспомнил, где находится, и усомнился в ее доброте и гостеприимстве. Его лицо изменилось, и он сказал грубовато, как прежде:

– Я собирался уйти утром. Я только задержался на пути, чтобы заглянуть в дом.

– Но почему ты не захотел зайти к нам, Дэн? Разве ты не слышал, что мы звали тебя? Тедди увидел тебя и звал.

– Я думал, что вы меня не впустите, – сказал он, пошарив в маленьком узелке, который поднял, словно собираясь уйти немедленно.

– Зайди и увидишь, что мы тебе рады, – вот все, что ответила миссис Баэр, широким жестом указывая на дверь, где гостеприимно горел свет.

С долгим вздохом, словно тяжесть упала с его души, Дэн взял толстую палку и захромал к дому, но вдруг остановился и сказал с сомнением в голосе:

– Мистеру Баэру это не понравится. Я ведь убежал от Пейджа.

– Он знает об этом и очень жалел, что так случилось, но это ничего не меняет. Что у тебя со ступней? – спросила миссис Джо, когда он захромал дальше.

– Камень упал мне на ногу, когда я перелезал через стену. Пустяки, – и он постарался скрыть боль, которую причинял ему каждый шаг.

Миссис Баэр помогла ему пройти в ее комнату, и, оказавшись там, он упал в кресло и откинул голову на спинку, бледный и слабый от усталости и страдания.

– Мой бедный Дэн! Выпей вот это и поешь немного, ты теперь дома, и мама Баэр позаботится о тебе.

Он только поднял на нее глаза, полные благодарности, когда выпил немного вина, которое она поднесла к его губам, а затем медленно начал есть то, что она принесла ему. Каждый глоток, казалось, возвращал ему энергию, и вскоре он начал говорить, словно желая, чтобы она поскорее узнала все о нем.

– Где ты был, Дэн? – спросила она, доставая все необходимое для перевязки.

– Я убежал больше месяца назад. Пейдж был неплохим человеком, но слишком строгим. Мне это не понравилось, так что я сбежал вниз по реке с человеком, который плыл на своей лодке. Вот почему они не могли сказать вам, куда я ушел. Потом я расстался с этим человеком и пару недель работал у одного фермера, но я отлупил его мальчишку, и тогда старик отлупил меня, и я опять убежал и добрался сюда.

– Всю дорогу шел пешком?

– Да, тот фермер мне не заплатил, а я не хотел просить. Взял плату тем, что отлупил его мальчишку, – и Дэн засмеялся, однако выглядел пристыженным, когда бросил взгляд на свою оборванную одежду и грязные руки.

– Как же ты жил? Мальчику трудно так долго бродяжничать.

– О, жил неплохо, пока не повредил ногу. Люди давали мне поесть, а спал я в амбарах и шел днем. Я заблудился, когда хотел сократить путь, а то был бы здесь раньше.

– Но если ты не собирался зайти и остаться у нас, куда же ты шел?

– Я хотел снова повидать Тедди и вас, а потом собирался вернуться к прежней работе в городе, только я так устал, что уснул на сене. Я ушел бы утром, если бы вы меня не нашли.

– Тебе жаль, что я нашла тебя? – и миссис Джо взглянула на него с веселым упреком, опускаясь на колени, чтобы осмотреть его пораненную ногу.

Краска бросилась в лицо Дэну, и, продолжая пристально смотреть в свою тарелку, он сказал очень тихо: – Нет, мэм, я рад, я хотел остаться, но боялся, что вы…

Он не кончил, так как миссис Баэр перебила его восклицанием жалости, когда увидела серьезно поврежденную ступню.

– Когда ты поранился?

– Три дня назад.

– И ты продолжал идти в таком состоянии?

– У меня была палка, и я промывал рану в каждом ручье, мимо которого проходил, а одна женщина дала мне чистую тряпку, обернуть ногу.

– Надо немедленно позвать мистера Баэра, чтобы он помог сделать перевязку, – и миссис Джо поспешила в соседнюю комнату, оставив дверь приоткрытой, так что Дэн мог слышать все, что там происходило.

– Фриц, мальчик вернулся.

– Кто? Дэн?

– Да, Тедди видел его из окна и звал его, но он убежал и спрятался за стогом на лужайке. Я только что нашла его там спящего и полумертвого от усталости и боли. Он убежал от Пейджа месяц назад и с тех пор пробирался к нам. Он делает вид, что не хотел, чтобы мы заметили его, и говорит, что хотел вернуться в город к старой работе, после того как взглянет на нас. Однако, очевидно, надежда на то, что его возьмут обратно, вела его сюда через все препятствия, и вот он сейчас в моей комнате, хочет узнать, простишь ли ты его и возьмешь ли снова к себе.

– Он это сказал?

– Сказали его глаза, и когда я разбудила его, он сказал, как потерявшийся ребенок: «Мама Баэр, я вернулся домой». У меня не хватило духу ругать его, и я только взяла его, как бедную черную овечку, вернувшуюся в загон. Можно мне оставить его у нас, Фриц?

– Конечно! Его возвращение говорит о том, что мы нашли путь к его сердцу, и я не мог бы отослать его теперь, как не мог бы отослать моего собственного Роба.

Дэн услышал негромкий мягкий звук, словно миссис Джо благодарила мужа без слов, и во время последовавшей за этим паузы две большие слезы медленно навернулись на глаза мальчика, переполнили их и скатились по запыленным щекам. Никто не видел этого, так как он торопливо смахнул слезы рукой, но в тот момент, как мне кажется, прежнее недоверие Дэна к этим добрым людям исчезло навсегда. Заветная струнка в его сердце была затронута, и он внезапно почувствовал желание показать себя достойным любви и жалости тех, что проявили такое терпение и готовность простить. Он не сказал ничего, но желание это завладело всей его душой, и он решил, по-мальчишески безоглядно, попробовать осуществить его, и скрепил свое решение, как печатью, слезами, которые прежде не могли выжать из его глаз ни боль, ни усталость, ни одиночество.

– Пойди и взгляни на его ногу. Боюсь, рана в плохом состоянии, так как он шел три дня по жаре и пыли, и у него не было ничего, кроме воды и старого жакета, чтобы перевязать ее. Говорю тебе, Фриц, Дэн – храбрый паренек, и из него еще выйдет прекрасный мужчина!

– Надеюсь, что так и будет. Ты так полна энтузиазма, что заслуживаешь успеха. Теперь я пойду и взгляну на твоего маленького спартанца. Где он?

– В моей комнате, но, дорогой, ты ведь будешь очень добр к нему, каким бы грубым он ни казался? Я уверена, что только так можно завоевать его дружбу. Он не вынесет ни суровости, ни слишком больших ограничений, но мягкое слово и бесконечное терпение выведут его на правильную дорогу, как прежде вывели меня.

– Как будто ты когда-то была такой же, как этот маленький негодник! – воскликнул мистер Баэр со смехом, однако одновременно несколько рассерженный такой мыслью.

– Да, была, хотя проявлялось это иначе. Я, похоже, инстинктивно знаю, что он чувствует, понимаю, что привлечет и тронет его, и сочувствую его искушениям и недостаткам. Я рада, что это так, это поможет мне помочь ему, и, если мне удастся вырастить хорошего мужчину из этого буйного мальчика, это будет лучшим делом моей жизни.

– Да благословит Бог этот труд и да поможет работнику!

Мистер Баэр говорил теперь так же серьезно, как она, и оба вошли вместе в ее комнату, где нашли Дэна с головой, упавшей на руку, – мальчика сморил сон. Впрочем, он тут же поднял голову и попытался встать, когда мистер Баэр сказал приветливо:

– Значит, Пламфильд понравился тебе больше, чем ферма Пейджа? Что ж, посмотрим, не удастся ли нам на этот раз поладить лучше, чем прежде.

– Спасибо, сэр, – сказал Дэн, стараясь говорить так, чтобы его слова не прозвучали грубо, и находя, что сделать это легче, чем он ожидал.

– Теперь посмотрим на твою ногу! Ох! Дело плохо. Надо позвать завтра доктора Ферта. Принеси теплой воды, Джо, и чистых старых тряпок.

Мистер Баэр обмыл и перевязал раненую ногу, пока миссис Джо готовила единственную свободную постель в доме. Постель эта находилась в маленькой спаленке для гостей, примыкавшей к гостиной, там иногда укладывали кого-нибудь из заболевших мальчиков, что избавляло миссис Джо от необходимости бегать вверх и вниз по лестнице и позволяло больному видеть все, что происходит в доме. Когда постель была готова, мистер Баэр поднял мальчика на руки, перенес его туда, помог ему раздеться, положил на белые простыни и оставил одного, еще раз пожав ему руку с отцовским «Доброй ночи, сын мой».

Дэн сразу уснул и спал тяжелым сном несколько часов, но затем его разбудила пульсирующая боль в ноге. Он беспокойно метался в постели, стараясь не стонать, чтобы никто не услышал его, так как он был мужественным мальчиком и переносил боль стойко, тем самым оправдывая данное ему мистером Баэром название «маленького спартанца».

Миссис Джо часто проходила по дому ночью, чтобы закрыть окна, если поднимался холодный ветер, или задернуть полог от комаров у кроватки Тедди, или взглянуть, хорошо ли спит Томми, которому случалось ходить во сне. Малейший шум будил ее, и так как ей часто мерещились грабители, кошки или пожары, она предпочитала держать все двери в комнаты открытыми, так что ее чуткое ухо уловило чуть слышные стоны Дэна, и она тут же встала. Как раз в этот момент он в отчаянии ударил кулаком по своей горячей подушке и вдруг увидел, как через холл приближается дрожащий огонек. В комнату тихонько вошла миссис Джо, похожая на забавное привидение, с волосами, стянутыми в большой узел на макушке, и в длинном сером халате, волочащемся по полу.

– Тебе плохо, Дэн?

– Довольно плохо, но я не хотел разбудить вас.

– Я как сова, всегда летаю по ночам… Да, нога у тебя как огонь, надо снова намочить бинты, – и мама-сова упорхнула, чтобы принести новые бинты и большую кружку ледяной воды.

– Как хорошо! – вздохнул Дэн, когда на его ноге снова появилась холодная влажная повязка, а большой глоток воды охладил его спекшиеся губы и смочил пересохшее горло.

– Ну вот, постарайся уснуть и не пугайся, если снова увидишь меня, так как я буду потихоньку заходить и снова смачивать твои бинты.

Говоря это, миссис Джо склонилась, чтобы подсунуть ему под голову выскочившую подушку и расправить простыни. В этот момент, к ее огромному удивлению, Дэн обнял ее за шею, притянул к себе и поцеловал с прерывающимся «спасибо, мэм», сказавшим ей больше, чем могла бы сказать самая выразительная многословная речь, так как этот торопливый поцелуй и произнесенные сдавленным голосом слова значили: «Я виноват, я буду стараться». Она поняла это, приняла невысказанное признание и не испортила его никаким проявлением удивления. Она только помнила, что у него нет матери, поцеловала его загорелую щеку, почти совсем скрытую в подушках, словно он стыдился проявленной нежности, и оставила его со словами, которые он надолго запомнил: «Теперь ты – мой мальчик, и если только захочешь, то сможешь сделать так, чтобы я всегда говорила это с гордостью и радостью».

На рассвете, пробравшись потихоньку в комнату, она нашла его так крепко уснувшим, что он даже не проснулся, пока она обмывала его ногу, только складки боли расправились на его лице сами собой, и оно стало совсем спокойным.

Был воскресный день, и в доме стояла такая тишина, что он проспал почти до полудня, а проснувшись и оглянувшись вокруг, увидел оживленное маленькое личико, заглядывающее в дверь. Он раскрыл объятия, и Тедди рванулся через комнату, чтобы вскарабкаться на постель, и закричал, обнимая своего друга и вертясь от восторга: «Мой Дэнни пришел!» Вслед за этим появилась миссис Баэр с завтраком и, казалось, не замечала, как пристыжен Дэн воспоминаниями о нежной маленькой сцене, что произошла прошлой ночью. Тедди настоял на том, чтобы «колмить» его, и действительно принялся кормить его с ложечки, что очень понравилось Дэну, который не был особенно голоден.

Затем пришел доктор, и бедному спартанцу пришлось нелегко, так как некоторые из мелких костей в ступне были сломаны и вправление их оказалось болезненным, так что во время этой процедуры губы Дэна побелели, а на лбу выступили капли холодного пота, хотя он не вскрикивал, а только держал руку миссис Джо так крепко, что рука долго еще потом была красной.

– Вы должны держать мальчика в постели по меньшей мере неделю и не позволять ему вставать на эту ногу. К тому времени я буду знать, можно ли позволить ему ковылять немного по дому с костылем или лучше остаться еще на неделю в постели, – сказал доктор Ферт, укладывая в чемоданчик свои блестящие инструменты, которые Дэну было неприятно видеть.

– Но ведь я в конце концов поправлюсь, правда? – спросил он, встревожившись при слове «костыли».

– Надеюсь. – И с этим доктор удалился, оставив Дэна очень подавленным, так как потеря ступни – ужасное бедствие для бойкого, энергичного мальчика.

– Не тревожься, я знаменитая сиделка, и уже через месяц ты у нас будешь отлично ходить, – сказала миссис Джо, стараясь оптимистично смотреть на дело.

Но страх остаться хромым преследовал Дэна, и даже ласки Тедди не радовали его, так что миссис Джо предложила, чтобы один или два мальчика пришли и повидали его, и спросила, кого он хотел бы увидеть.

– Ната и Деми, и я хотел бы получить обратно мою шляпу. Там к подкладке приколото кое-что, и, я думаю, им интересно будет посмотреть. Вы, наверное, выкинули мой узелок с «добычей»? – спросил Дэн с несколько обеспокоенным видом.

– Нет, я оставила его, так как подумала, что там, должно быть, какое-то сокровище; ты так заботился о нем. – И миссис Джо принесла ему его старую соломенную шляпу, полную приколотых к подкладке бабочек и жуков, и носовой платок, содержавший целую коллекцию странных вещиц, подобранных им по пути: там были и птичьи яйца, заботливо завернутые в мох, и необычные ракушки, и камешки, и кусочки древесных грибов, и даже несколько живых маленьких крабов, пребывавших в великом негодовании по поводу тюремного заключения, которому их подвергли.

– Не дадите ли вы мне какую-нибудь коробку, чтобы посадить в нее этих ребят? Мы нашли их с мистером Хайдом. Отличные крабики! Я хотел бы оставить их у себя, чтобы наблюдать за ними. Можно? – спросил Дэн, забыв о своей ноге и со смехом наблюдая, как крабы расхаживают бочком и пятятся на его кровати.

– Конечно можно, старая клетка попугая как раз подойдет для этой цели. Только не давай им щипать Тедди за пальцы, пока я пойду за клеткой. – И миссис Джо вышла, оставив Дэна сияющим от радости, что его сокровища не сочли мусором и не выкинули.

Нат, Деми и клетка прибыли одновременно, и крабы были водворены в свое новое жилище, к великому удовольствию мальчиков. Зрители были так захвачены происходящим, что встреча с вернувшимся беглецом прошла без какой-либо неловкости, которой можно было ожидать в других обстоятельствах. Своим восхищенным слушателям Дэн изложил свои приключения более полно, чем прежде Баэрам. Затем он показал свою «добычу» и описал каждый предмет так хорошо, что миссис Джо, которая удалилась в соседнюю комнату, чтобы не мешать им, слушала мальчишескую беседу с удивлением и интересом.

«Как много мальчик знает о природе! Как увлечен он всем тем, что нашел и увидел в лесу и полях! И как это облегчит его жизнь именно сейчас, ведь он так мало интересуется книгами, что было бы трудно найти способ развлечь его, пока он прикован к постели, но мальчики смогут в изобилии снабжать его жуками и камнями. Я рада, что знаю теперь все о его интересах, и это хорошие интересы, и, возможно, именно они помогут сделать его человеком. Если Дэн окажется великим натуралистом, а Нат – великим музыкантом, у меня будет причина гордиться моими трудами, начавшимися в этом году». – И миссис Джо сидела, улыбаясь, над своей книгой и строила воздушные замки, так же как она делала это, когда была девочкой, но только тогда все они предназначались для нее самой, а теперь для других, и, возможно, именно по этой причине некоторые из этих ее мечтаний осуществились, так как благотворительность – отличный фундамент для постройки чего бы то ни было.

Ната больше заинтересовали приключения Дэна, но Деми с наслаждением внимал рассказам о полной превращений жизни жуков и бабочек, словно это были новые чудесные сказки, так как, даже несмотря на довольно примитивный язык, Дэн рассказывал увлекательно, и мысль о том, что по крайней мере один маленький философ может поучиться у него, приносила ему большое удовлетворение. Они так заинтересовались повествованием о поимке мускусной крысы, чья шкурка была среди сокровищ Дэна, что мистер Баэр был вынужден сам прийти и сказать Нату и Деми, что пора на прогулку. Дэн так печально смотрел им вслед, когда они убегали, что папа Баэр предложил перенести его на диван в гостиную для перемены воздуха и обстановки.

Когда мальчика устроили на диване, а в доме стало тихо, миссис Джо, которая сидела рядом, показывая Тедди картинки в книжке, спросила с интересом, кивнув на сокровища, которые Дэн все еще держал в руках:

– Откуда ты так много узнал обо всем этом?

– Мне всегда нравились такие вещи, но я мало знал о них, пока мне мистер Хайд не рассказал. Это тот человек, который жил в лесах и изучал животных и насекомых, и мхи, и птиц. Я не знаю, как называют таких людей, но он писал книги о лягушках и рыбах и обо всем остальном, что видел вокруг. Он останавливался у Пейджа и обычно приглашал меня ходить с ним по лесу и помогать ему. Было ужасно интересно, потому что он столько всего рассказывал и был такой необыкновенно веселый и умный. Я надеюсь еще увидеть его когда-нибудь.

– Я тоже надеюсь, что ты еще встретишься с ним, – сказала миссис Джо, так как лицо Дэна прояснилось, и тема разговора была так близка ему, что он забыл свою обычную молчаливость.

– Да он мог заставить птиц подлетать к нему, и кролики и белки подходили и не боялись его, словно он был кустом или деревом! А вы когда-нибудь щекотали ящерицу соломинкой? – спросил Дэн с жаром.

– Нет, но хотела бы попробовать.

– А я щекотал, и было так забавно смотреть, как она переворачивается и вытягивается; ей это очень понравилось. Мистер Хайд часто это делал, а еще он заставлял змей слушать его свист и точно знал, когда те или другие цветы зацветут, и пчелы его не жалили, и он рассказывал чудеснейшие истории о рыбах и мухах, и об индейцах, и о скалах.

– Я думаю, тебе так понравилось ходить по лесам с мистером Хайдом, что ты, наверное, не особенно усердно исполнял работу, которую поручал тебе мистер Пейдж, – сказала миссис Джо лукаво.

– Да, это правда. Я терпеть не мог полоть и мотыжить. Гораздо приятнее было бродить с мистером Хайдом. Пейдж считал, что все это глупости, и называл мистера Хайда сумасшедшим, потому что тот мог разлеживать, наблюдая за форелью или за дроздом.

– Тебе лучше было сказать «лежать часами», это правильнее грамматически, – заметила миссис Джо очень мягко, а затем добавила: – Да, Пейдж – фермер до мозга костей и не понимает, что работа натуралиста так же интересна, а возможно, так же важна, как его собственная. Что ж, Дэн, мне приятно видеть, что тебя так глубоко интересует природа; в Пламфильде у тебя будет время бродить по лесам и читать полезные книги по природоведению, но я хочу, чтобы у тебя были и другие занятия и чтобы ты не пренебрегал ими, иначе потом ты пожалеешь о потерянном времени и окажется, что тебе придется начинать заново.

– Да, мэм, – сказал Дэн кротко. Он, казалось, был немного испуган серьезным тоном ее последнего замечания, так как терпеть не мог учебники, но, очевидно, решил усердно заниматься любыми предметами, которые она предложит.

– Видишь этот шкафчик с двенадцатью ящичками? – был следующий очень неожиданный вопрос.

Дэн увидел два высоких старинных комода, стоящих по обе стороны пианино; они были хорошо знакомы ему, он часто видел, как миссис Джо доставала из ящичков разные веревочки, гвозди, оберточную бумагу и прочие полезные вещи. Он кивнул и улыбнулся.

Миссис Джо продолжила:

– Ты не думаешь, что в этих ящичках было бы удобно хранить твои камешки, птичьи яйца, ракушки и лишайники?

– О, это было бы здорово, да только вы, наверное, не захотите, чтобы я «замусоривал», как говорил мистер Пейдж, ваш комод моими вещами, да? – воскликнул Дэн, приподнимаясь на диване, чтобы сияющими глазами обозреть этот старинный предмет мебели.

– Я люблю мусор такого рода, но если бы даже не любила, охотно отвела бы для него несколько ящиков, так как считаю, что даже к маленьким детским сокровищам надо относиться с уважением. Ну так вот, я хочу заключить с тобой соглашение, Дэн, и надеюсь, ты будешь исполнять его добросовестно. Здесь двенадцать вместительных ящиков, по одному на каждый месяц года, и они будут твоими, как только ты заработаешь их выполнением твоих маленьких обязанностей. Я верю в награды определенного рода, особенно для молодежи; они помогают нам идти к цели, и хотя может оказаться, что на первых порах мы стараемся только ради наград, очень скоро, если правильно эти награды использовать, мы можем научиться любить добродетель ради нее самой.

– И в вашей жизни они есть, эти награды? – спросил Дэн так, словно никто еще никогда не говорил с ним так.

– Конечно! Я не научилась еще обходиться без них. Мои награды не похожи на ваши, это не ящики, не подарки, не каникулы. Хорошее поведение и успехи моих мальчиков – вот награда, к которой я стремлюсь, и я упорно работаю, чтобы получить ее, и хочу, чтобы ты работал так же ради получения этих ящичков. Делай, что тебе не нравится, и делай это хорошо, и ты получишь две награды: одна – приз, который ты видишь и можешь держать в руках, другая – удовлетворение, которое приносит радостное исполнение долга. Ты это понимаешь?

– Да, мэм.

– Мы все нуждаемся в небольшом поощрении, так что, если ты постараешься добросовестно делать свои уроки и работу, дружить и по-доброму играть со всеми мальчиками, с пользой проводить свободное время и если ты принесешь мне хороший отчет о своих успехах или я увижу и узнаю о них без слов, так как я быстро замечаю усилия моих мальчиков стать лучше, ты получишь отделение в комоде для твоих сокровищ. Вот смотри, некоторые уже разделены на четыре части, и я разделю так же и другие, по отделению на неделю, и когда очередной ящик заполнится любопытными и красивыми вещами, я буду так же гордиться этим, как ты, и даже больше, чем ты, так как за этими камешками, мхами и яркими бабочками я увижу претворенные в жизнь добрые намерения, преодоленные недостатки и честно исполненные обещания. Мы поступим так, Дэн?

Мальчик ответил ей одним из тех взглядов, которые говорят многое; стало ясно, что он почувствовал и понял ее желание помочь ему, хотя не знал, как выразить свою благодарность за заботу и доброту. Она поняла этот взгляд, а румянец, заливший все его лицо, сказал ей, что Дэн глубоко тронут, к чему она и стремилась, но она не сказала больше ничего об этой стороне нового плана, а просто выдвинула верхний ящик, протерла его от пыли и поставила на двух стульях перед диваном, сказав оживленно:

– Ну, давай начнем сразу с того, что положим этих великолепных жуков в безопасное место. Эти отделения могут, как видишь, вместить немало. На твоем месте я приколола бы бабочек и жуков булавками по краям, там они будут в безопасности, а на дне останется место для тяжелых вещей. Я дам тебе ваты, чистой бумаги и булавок, и ты можешь приготовиться к недельной работе.

– Но я даже не могу выйти из дома, чтобы найти новых жуков или бабочек, – сказал Дэн, глядя жалостно на свою ногу.

– Это правда, но не беда, твоих сокровищ хватит на эту неделю, а потом, смею думать, мальчики принесут тебе кучу всего, если ты их попросишь.

– Они не знают, что искать, и потом, если я буду здесь разлеживать… то есть лежать часами, я не смогу работать и учиться и зарабатывать мои ящики.

– Есть много уроков, которые ты можешь учить, лежа здесь, и разная несложная работа, которую ты можешь сделать для меня.

– Неужели? – Дэн был и удивлен, и обрадован.

– Ты можешь учиться быть терпеливым и радостным, несмотря на боль и неподвижность. Ты можешь развлечь Тедди, когда я занята, сматывать для меня нитки в клубки, читать мне, когда я шью, и делать многое другое, что не повредит твоей ноге, но поможет скоротать дни болезни и не потерять драгоценное время.

В этот момент в гостиную вбежал Деми с огромной бабочкой в одной руке и очень страшной маленькой жабой в другой.

– Смотри, Дэн, я нашел их и сразу принес тебе. Красивые, правда? – пыхтел раскрасневшийся Деми.

Дэн посмеялся над забавной крошечной жабой и сказал, что ее лучше отпустить, так как ему некуда посадить ее, но что бабочка, в самом деле, очень красива, и, если миссис Джо даст ему большую булавку, он приколет ее прямо в ящик.

– Я не хочу смотреть, как бедняжка будет корчиться на булавке; если ее надо умертвить, давайте сделаем это без боли и мгновенно – одной каплей камфары, – сказала миссис Джо, доставая бутылочку.

– Я знаю, как это делается. Мистер Хайд всегда убивал их таким способом, но у меня не было камфары, так что я пользовался булавкой, – и Дэн осторожно капнул на головку насекомого. Бледно-зеленые крылышки затрепетали на мгновение и затем замерли.

Эта изящная маленькая казнь едва кончилась, когда Тедди закричал из спальни:

– Ой-ой-ой, маленькие клабики вылезли, и больсой их всех сиел!

Деми и тетя Джо бросились на помощь и увидели Тедди, пританцовывающего на стуле в большом волнении, в то время как на полу два маленьких краба, которые выбрались из клетки, протиснувшись между прутьями решетки, удирали куда глаза глядят. Третий висел на крыше клетки и явно дрожал за свою жизнь, так как внизу можно было видеть печальную, но забавную картину. Большой краб вжался в маленькое углубление, где прежде стояла чашечка попугая, и сидел там, пожирая одного из своих маленьких родственников самым хладнокровным образом. Все клешни бедной жертвы еще были видны, она была перевернута кверху брюшком, и большой краб держал ее верхнюю скорлупу в одной клешне возле своего рта, как тарелку, и лениво ел из нее другой клешней, приостанавливаясь изредка, чтобы повести своими странными выпуклыми глазами из стороны в сторону и, высунув тонкий язык, облизать их. Дети завизжали от смеха. Миссис Джо отнесла клетку Дэну, чтобы он посмотрел на обедающего злодея, а тем временем Деми поймал и запер беглецов под перевернутым умывальным тазом.

– Придется мне отпустить этих ребят, я не могу держать их в доме, – сказал Дэн с видимым сожалением.

– Я позабочусь о них, если только ты скажешь мне, что и как нужно делать. Они вполне могут пожить пока в амбаре, в моем ящике для черепах, – сказал Деми, который нашел бойких крабов более интересными существами, чем его любимые медлительные черепахи.

Дэн сообщил ему все необходимое о потребностях и привычках крабов, и Деми унес их, чтобы познакомить с новым жилищем и соседями.

– Какой он хороший мальчик! – сказал Дэн, осторожно устраивая в ящике новую бабочку и вспоминая, что Деми отказался от прогулки, чтобы принести ее ему.

– Он не может не быть хорошим, так как многое было сделано для его воспитания.

– У него есть родные, чтобы поговорить с ним и помочь ему, а у меня никого нет, – сказал Дэн с глубоким вздохом, думая о своем бесприютном детстве, что он редко делал, и чувствуя, что ему не повезло в жизни.

– Я знаю это, дорогой, и поэтому не ожидаю и не требую от тебя столь же многого, сколько ожидаю и требую от Деми, хотя он моложе. Но теперь мы сделаем все, чтобы помочь тебе, и еще я надеюсь научить тебя, как лучше всего помочь себе самому. Ты забыл, что сказал тебе однажды папа Баэр о желании быть хорошим и возможности попросить Бога помочь тебе?

– Не забыл, мэм, – ответил он очень тихо.

– И ты просишь Его о помощи?

– Нет, мэм, – еще тише.

– Но ты ведь будешь делать это каждый вечер, чтобы доставить мне радость?

– Постараюсь, мэм, – ответил он очень серьезно.

– Я положусь на твое обещание и думаю, что буду знать, держишь ли ты его, так как люди, которые верят, чувствуют такие вещи, пусть даже ни слова и не произнесено вслух. А теперь вот тебе отличная история о мальчике, который повредил ногу еще сильнее, чем ты, почитай ее, и узнаешь, как мужественно он переносил свои несчастья.

Она дала ему в руки прелестную маленькую книгу «Мальчики Крофтон»[110] и оставила его на час, заходя время от времени, чтобы он не чувствовал себя одиноким. Дэн не любил читать, но скоро так увлекся, что даже удивился, когда мальчики вернулись домой. Дейзи принесла ему букетик полевых цветов, а Нат настоял на том, чтобы помочь принести ему ужин, пока он лежал на диване напротив открытой двери в столовую, так, что мог видеть мальчиков за столом и они могли приветливо покивать ему из-за своих кружек с молоком и хлебом.

Мистер Баэр рано перенес его в постель, и Тедди прибежал в ночной рубашке, чтобы сказать доброй ночи, так как укладывался в свое маленькое гнездышко в тот же час, что и птицы.

– Я хочу сказать мою молитву при Дэнни, можно? – спросил он, и когда мать ответила «да», малыш встал на колени у кровати Дэна и, сложив пухлые ручки, сказал нежным голоском:

– Пожалуйста, Господи, благослови всех и помоги мне всегда быть холошим.

Затем он удалился, улыбаясь с сонным очарованием из-за материнского плеча.

Но когда вечерняя беседа была позади, вечерняя песня спета и дом затих в чудесном воскресном молчании, Дэн еще долго лежал в своей уютной комнате, совсем без сна, с новыми мыслями, новыми надеждами и мечтами в его мальчишеском уме и сердце, так как в жизнь его вошли два добрых ангела: любовь и благодарность начали тот труд, который предстояло завершить времени и упорству, и, горя желанием сдержать свое первое обещание, Дэн сложил руки в темноте и с чувством прошептал маленькую молитву Тедди:

– Пожалуйста, Господи, благослови всех и помоги мне всегда быть хорошим!

Глава 11

Дядя Тедди

Целую неделю Дэн перемещался лишь с кровати на диван и обратно – долгая и томительная неделя для него, так как сломанная нога причиняла порой сильную боль, а постельный режим казался мучительным испытанием энергичному мальчику, жаждавшему побыть на открытом воздухе и насладиться летней погодой, так что ему было особенно трудно оставаться терпеливым. Но Дэн старался, и каждый помогал ему по-своему; так что время шло довольно быстро, и в субботу утром он был вознагражден, когда услышал, как доктор сказал:

– Нога заживает быстрее, чем я ожидал. Можете дать мальчику костыль, и пусть немного побродит по дому.

– Ура! – закричал Нат и убежал сообщить другим мальчикам радостную новость.

Все были очень рады, и после обеда весь дом собрался посмотреть, как Дэн проковыляет на костылях несколько раз туда и обратно по коридору, прежде чем устроится на крыльце, чтобы провести нечто вроде торжественного приема. Он был очень доволен всеобщим интересом и доброжелательностью и оживлялся все больше с каждой минутой, так как мальчики приходили засвидетельствовать свое почтение, девочки суетились вокруг него с табуретами и подушками, а Тедди наблюдал за ним так, словно Дэнни был хрупким существом и совершенно ничего не мог сделать для себя сам. Они все еще сидели и стояли на ступенях, когда у ворот остановился экипаж, из него им замахали шляпой, и с криком «Дядя Тедди! Дядя Тедди!» Роб бросился по аллее к воротам так быстро, как только могли нести его маленькие ноги. Все мальчики, кроме Дэна, побежали за ним, соревнуясь, кто окажется первым, чтобы открыть ворота, и через мгновение экипаж подъехал, весь обвешанный мальчиками, а дядя Тедди сидел, смеясь, в центре со своей маленькой дочкой на коленях.

– Остановите триумфальную колесницу и дайте Юпитеру[111] спуститься, – сказал он и, спрыгнув, вбежал по ступенькам, чтобы приветствовать миссис Баэр, которая стояла, смеясь и хлопая в ладоши, как девочка.

– Как дела, Тедди?

– Все в порядке, Джо.

Затем они обменялись рукопожатием, и мистер Лори передал Бесс в руки тете, сказав, когда девочка крепко обняла ее:

– Златовласка так сильно захотела повидать тебя, что я убежал из дома вместе с ней, так как и сам исчах от желания повидать тебя. Мы хотим часок поиграть с твоими мальчиками и посмотреть, как поживает наша старушка, которая живет в башмаке и у которой столько ребятишек, что она не знает, как с ними справиться.

– Я так рада, что вы приехали! Играйте сколько хотите, только старайтесь не напроказить, – отвечала миссис Джо, когда мальчики столпились вокруг красивой малышки, любуясь ее длинными золотистыми волосами, изящным платьицем и важными манерами, так как маленькая Принцесса, как они называли ее, не позволяла никому целовать себя, но сидела, улыбаясь им и милостиво гладя их по головке маленькими беленькими ручками. Они все обожали ее, особенно Роб, считавший свою маленькую кузину чем-то вроде прекрасной куклы и не смевший дотронуться до нее из опасения, как бы она не сломалась. Он любовался ею с почтительного расстояния и радовался любым знакам расположения со стороны ее маленького высочества. Она немедленно потребовала, чтобы ей показали кухню Дейзи, и была унесена наверх миссис Джо, за которой следовала вереница маленьких мальчиков. Остальные – все кроме Ната и Деми – убежали, чтобы привести в порядок зверинец и огородики, так как мистер Лори всегда осматривал все это и выглядел разочарованным, если не находил, что все в Пламфильде процветает.

Стоя на ступенях, он обернулся к Дэну и сказал ему, как старому знакомому, хотя до этого видел его всего раз или два:

– Как нога?

– Лучше, сэр.

– Устал, наверное, в доме, да?

– Еще как! – и взгляд Дэна устремился на зеленые холмы и леса, где ему так хотелось быть.

– А что, если нам немного прокатиться, прежде чем остальные вернутся? В этом большом, удобном экипаже будет вполне безопасно и уютно, и глоток свежего воздуха принесет тебе пользу. Принеси подушку и шаль, Деми, и давай перенесем Дэна.

Мальчики решили, что это отличная идея, и Дэн выглядел восхищенным, но спросил в неожиданном приступе добродетельности:

– А миссис Баэр не будет возражать?

– Не будет, мы договорились с ней обо всем минуту назад.

– Вы не сказали друг другу ни слова, ни о Дэне, ни о вашем экипаже, так что я не понимаю, как вы могли договориться, – сказал Деми вопросительно.

– У нас есть способ отправлять послания друг другу без всяких слов. Это большое усовершенствование телеграфа.

– Я знаю, это глаза! Я видел, как вы подняли брови и кивнули в сторону экипажа, а миссис Баэр засмеялась и кивнула в ответ, – воскликнул Нат, который держался к этому времени вполне непринужденно с добрым мистером Лори.

– Правильно. Ну так в путь!

И через минуту Дэн обнаружил, что сидит в экипаже, его нога лежит на подушке на сиденье напротив и накрыта шалью, которая упала сверху самым таинственным образом в тот самый момент, когда понадобилась. Деми вскарабкался на козлы и сел рядом с Питером, кучером-негром. Нат расположился на почетном месте рядом с Дэном, а дядя Тедди пожелал сидеть напротив, чтобы приглядывать за больной ногой, как он объяснил, но на самом деле для того, чтобы иметь возможность изучать лица мальчиков. Оба они были такими счастливыми и такими разными: Дэн – коренастый, смуглый и сильный, Нат – высокий, светловолосый и довольно хрупкий, но с очень приятным мягким взглядом и высоким лбом.

– Между прочим, у меня где-то есть книга, которая тебе, возможно, понравится, – сказал самый старший мальчик в компании, ныряя под сиденье и извлекая оттуда книгу, заставившую Дэна воскликнуть:

– Ого, вот это книга, а? – когда, перевернув несколько страниц, он увидел прекрасные раскрашенные гравюры бабочек, птиц и всевозможных интересных насекомых, выглядевших как живые. Он так увлекся, что забыл поблагодарить, но мистер Лори не обиделся и был вполне удовлетворен тем, что видел горячий восторг мальчика и слышал восклицания, которыми тот встречал на страницах книги изображения некоторых старых знакомцев. Нат прижался к его плечу, чтобы лучше разглядеть картинки, а Деми повернулся спиной к лошадям и свесил ноги внутрь экипажа, чтобы тоже присоединиться к разговору.

Когда они добрались до изображений жуков, мистер Лори достал из жилетного кармана любопытный маленький предмет и, протянув его мальчикам на ладони, сказал:

– Вот жук, которому тысяча лет. – И пока мальчики рассматривали странного окаменелого жука, выглядевшего очень старым и серым, он рассказал им, как этот жук вылез из обмоток мумии, после того как несколько веков пролежал в знаменитой египетской гробнице[112]. Обнаружив, что они заинтересовались, он продолжил рассказывать о египтянах, о странных и великолепных руинах, оставленных ими на Ниле, и о том, как он плавал на корабле по этой великой реке, и красивые смуглые люди вели его лодку, и как он стрелял аллигаторов, видел чудесных зверей и птиц, а потом пересек пустыню на верблюде, который, как корабль в бурю, раскачивал и подкидывал своего пассажира.

– Дядя Тедди рассказывает истории почти так же хорошо, как дедушка, – сказал Деми одобрительно, когда повествование было закончено, а глаза мальчиков просили продолжения.

– Спасибо, – сказал мистер Лори, вполне серьезно, так как ценил похвалу Деми, находя, что дети – хорошие критики в таких случаях, а угодить им – достижение, которым любой может гордиться.

– Вот еще один-два пустячка, которые я засунул в карман, когда перелистывал мои пожитки и искал, нет ли у меня чего-нибудь, что развлечет Дэна. – И дядя Тедди достал отличный наконечник стрелы и индейское ожерелье из ракушек.

– О! Расскажите про индейцев, – воскликнул Деми, любивший играть в вигвам[113].

– Дэн о них ужасно много знает, – добавил Нат.

– Думаю, даже больше, чем я. Расскажи нам что-нибудь, Дэн. – Вид у мистера Лори был при этом такой же заинтересованный, как и у двух других мальчиков.

– Мистер Хайд мне много рассказывал, он жил среди них и умел говорить на их языке и любил их, – начал Дэн, польщенный вниманием, но несколько смущенный тем, что один из его слушателей – взрослый.

– А для чего нужен вампум?[114] – спросил любопытный Деми со своей жердочки.

Остальные задавали подобные вопросы, и, не заметив, как это произошло, Дэн обнаружил, что с воодушевлением излагает им все, рассказанное ему мистером Хайдом, когда они вдвоем плыли по реке несколько недель назад. Мистер Лори слушал внимательно, но находил мальчика более интересным, чем индейцев, так как миссис Джо рассказала ему в своих письмах о Дэне, и ему понравился буйный паренек, который убежал из дома – это не раз хотелось сделать и самому мистеру Лори в ранней юности – и которого теперь медленно укрощали боль и терпение.

– Я подумал, что это был бы хороший план для вас, ребята, – завести свой собственный музей, место, где можно собирать всякие любопытные и интересные вещи, которые вы найдете или сделаете или которые вам подарят. Миссис Джо слишком добра и не жалуется, но, думаю, ей довольно тяжело, когда дом завален всевозможными непонятными вещами, полпинты жуков-навозников копошится в одной из ее лучших ваз, пара дохлых летучих мышей прибиты гвоздями к задней двери, осиные гнезда валятся людям на головы и повсюду такое количество камней, что их хватило бы, чтобы замостить широкую улицу. Не много ведь есть женщин, которые выдержали бы такое, а?

Мистер Лори говорил с веселым огоньком в глазах, а мальчики смеялись и подталкивали друг друга локтем, так как было очевидно, что кто-то раскрыл ему школьные секреты, а иначе как бы он мог узнать о существовании всех этих неудобохранимых сокровищ?

– Куда же нам тогда их положить? – спросил Деми, скрестив ноги и склоняясь внутрь экипажа, чтобы обсудить этот вопрос.

– В старом каретном сарае.

– Но он протекает, и там нет ни окна, ни места, чтобы все разложить, и он весь в пыли и паутине, – начал Нат.

– Подождите, пока мы с Гиббсом немного подправим его, а тогда посмотрим, как он вам понравится. Гиббс приедет в понедельник, чтобы все подготовить, потом в следующую субботу приеду я, и мы все устроим и по меньшей мере положим начало славному маленькому музею. Каждый сможет принести туда свои вещи и получит для них место, а Дэн будет главным хранителем, так как он знает почти все о такого рода предметах, и это будет для него тихая, приятная работа, теперь, когда он не может много бродить по лесам.

– Отлично! – воскликнул Нат, а по всему лицу Дэна разлилась улыбка; он не сказал ни слова, но прижал к себе книгу и посмотрел на мистера Лори так, словно считал его одним из величайших благодетелей общества, какие когда-либо благословили мир своим присутствием.

– Еще один круг, сэр? – спросил Питер, когда они подъехали к воротам, после того, как дважды медленно описали круг радиусом в полмили на территории имения.

– Нет, мы должны быть осмотрительны, а то нам не позволят кататься в следующий раз. Я должен обойти огородики, взглянуть на каретный сарай и немного поговорить с миссис Джо, прежде чем уеду. – И, посадив Дэна на его диван отдохнуть и насладиться книгой, дядя Тедди вышел порезвиться с мальчиками, которые искали его по всему парку. Оставив девочек кухарничать наверху, миссис Баэр села рядом с Дэном и слушала его пылкий отчет о поездке, пока ее выводок не вернулся с прогулки, все пыльные, разгоряченные и очень взволнованные новым музеем, который каждый из них находил самой блестящей идеей века.

– Я всегда хотел пожертвовать капитал на какое-нибудь общественное заведение и собираюсь начать с этого музея, – сказал мистер Лори, опускаясь на скамеечку у ног миссис Джо.

– На одно ты уже пожертвовал. Как ты называешь это заведение? – и миссис Джо указала на мальчиков, которые расположились на полу вокруг него со счастливыми лицами.

– Я называю его многообещающим Баэр-гарденом[115] и горжусь тем, что имею к нему прямое отношение. Тебе известно, что я был первым мальчиком в школе миссис Джо? – спросил он, оборачиваясь к Дэну и умело меняя тему разговора, так как терпеть не мог, когда его благодарили за щедрость.

– Я думал, первым был Франц! – отвечал Дэн, не совсем понимая, что имеет в виду мистер Лоренс.

– О нет, дорогой! Я первый мальчик, о котором позаботилась миссис Джо, и я был таким плохим, что она еще не кончила воспитывать меня, хотя работает над моим исправлением долгие годы.

– Какая она, должно быть, старая! – заметил Нат невинно.

– Нет, просто она рано начала. Бедняжка! Ей было всего пятнадцать, когда она взяла меня на воспитание, и я устроил ей такую жизнь, что просто чудо, как это она еще не морщинистая, не седая и не совсем измученная, – и мистер Лори со смехом поднял на нее глаза.

– Перестань, Тедди, я не позволю тебе быть таким несправедливым к самому себе, – и миссис Джо погладила кудрявую черную голову у своих колен, как всегда любовно, так как, несмотря ни на что, Тедди по-прежнему был «ее мальчиком». – Если бы не ты, никогда не было бы Пламфильда. Именно мой успех в случае с вами, сэр, дал мне смелость попробовать осуществить мой заветный план. Так что мальчики могут поблагодарить тебя за это и назвать новое заведение «Музей Лоренса» в честь его основателя; правда, мальчики? – добавила она и выглядела при этом как оживленная юная Джо давних дней.

– Назовем, назовем! – кричали мальчики, подбрасывая шляпы в воздух, так как, хотя они сняли их, когда вошли в дом, в соответствии с установленным правилом, все слишком спешили, чтобы успеть повесить их в передней.

– Я голоден как волк, нельзя ли мне одно маленькое печенье? – спросил мистер Лори, когда крики утихли и он выразил свою благодарность великолепным поклоном.

– Деми, сбегай и попроси у Эйзи коробку с имбирным печеньем. Это непорядок – есть в неположенное время, но по такому радостному случаю мы не будем возражать и все поедим печенья, – сказала миссис Джо и, когда коробка появилась, оделила каждого щедрой рукой, и, сидя кружком, все уплетали за обе щеки.

Вдруг мистер Лори воскликнул с набитым ртом:

– Ах ты, совсем забыл бабушкину посылку! – и, выбежав на минуту к экипажу, вернулся с интересным маленьким свертком, который, когда был вскрыт, явил их глазам великолепную коллекцию животных, птиц и прочих красивых штучек, вырезанных из песочного теста и запеченных до прелестного коричневатого цвета.

– Тут по одному для каждого и письмо, в котором сказано, какое печенье для кого. Их испекли бабушка и Ханна, и мне страшно подумать, что они сделали бы со мной, если бы я забыл передать эти гостинцы.

Затем, среди общего смеха и веселья, печенье распределили. Рыбка для Дэна, скрипка для Ната, книжка для Деми, монетка для Томми, цветок для Дейзи, колесико для Нэн, которая во время прошлого визита дяди Тедди проехала с ним вокруг Пламфильда дважды без остановки, звезда для Эмиля, который задавался, так как изучал астрономию, а лучше всего был омнибус для Франца, который очень любил править запряженными в экипаж лошадьми. Стаффи получил толстого поросенка, а малыши – птичек, котят и кроликов с черносмородинными глазками.

– Теперь я должен ехать. Где моя Златовласка? Мама готова прилететь за ней, если я не вернусь рано, – сказал дядя Тедди, когда исчезла последняя крошка, а исчезла она довольно скоро, можете быть уверены.

Оказалось, что юные леди ушли в сад, и, ожидая, когда Франц найдет и приведет их, Джо и Лори остановились у двери, продолжая разговор:

– Как поживает наша маленькая Сумасбродка? – спросил он, так как проделки Нэн очень его забавляли, и он не уставал поддразнивать Джо, взявшую на себя заботу о проказнице.

– Чудесно! Она приобретает более благовоспитанные манеры и начинает понимать, как ужасно вела себя прежде.

– Разве мальчики не поощряют ее в ее сумасбродствах?

– Пожалуй, это так, но я продолжаю убеждать ее, и в последнее время она стала гораздо лучше. Ты видел, как мило она подала тебе руку и какой ласковой была с Бесс. Пример Дейзи действует на нее, и я вполне уверена, что еще несколько месяцев жизни в Пламфильде сотворят чудо.

Тут замечания миссис Джо были прерваны появлением Нэн, которая вылетела из-за угла на головокружительной скорости, правя удалой четверкой мальчиков, а за ними следовала Дэйзи, катившая в тачке маленькую Бесс. Без шляп, с развевающимися волосами, с пощелкивающим кнутиком и громыхающей тачкой, они подлетели толпой в облаке пыли, как самая отчаянная компания маленьких сорвиголов.

– Так это твои образцовые дети, да? Как хорошо, что я не привез миссис Лоренс посмотреть на твои методы развития морали и изысканных манер. Она никогда не оправилась бы от шока, вызванного этим зрелищем, – сказал мистер Лори, смеясь над преждевременной радостью миссис Джо по поводу улучшения манер Нэн.

– Смейся, смейся, я еще добьюсь успеха! Как ты раньше говорил в колледже, цитируя какого-то профессора: «Хотя эксперимент провалился, принцип остается неизменным», – сказала миссис Баэр, присоединяясь к смеху.

– Боюсь, что пример Нэн отражается на Дейзи, а не наоборот. Посмотри на мою маленькую Принцессу! Она совсем забыла о своем достоинстве и визжит, как остальные. Мои юные друзья, что это значит? – И мистер Лори спас свою маленькую дочку от неминуемой гибели, так как четыре лошади грызли удила и бешено выделывали вокруг нее курбеты, а она сидела в тачке, потрясая громадным кнутом, который держала в обеих руках.

– У нас была гонка, и я победила, – кричала Нэн.

– Я могла бы бежать быстрее, если бы не боялась вывалить Бесс из тачки, – визжала Дейзи.

– Ну, вперед, вперед! – закричала Принцесса, так взмахнув кнутом, что лошади рванули с места в карьер, и больше их не видели.

– Мое драгоценное дитя! Уйди поскорее от этих детей с дурными манерами, прежде чем тебя совсем испортят. До свидания, Джо! Я ожидаю, что, когда приеду в следующий раз, обнаружу, что мальчики чинно занимаются рукоделием. Это им совсем не повредило бы.

– Все равно я не сдаюсь, так и знай, а мои эксперименты всегда проваливаются несколько раз, прежде чем завершиться успехом! Привет Эми и моей дорогой маме, – крикнула миссис Джо, когда экипаж отъехал, и последнее, что мистер Лори видел, высунувшись в окно экипажа, была она, утешающая проигравшую в гонках Дейзи, и вид у нее при этом был такой, словно ей это очень нравится.

Велико было волнение, царившее в Пламфильде всю следующую неделю по поводу ремонта каретного сарая. Работа шла быстро, несмотря на непрерывные вопросы, советы и попытки помочь со стороны мальчиков. Старый Гиббс почти выходил из себя от всего этого, но тем не менее умудрялся делать свое дело, и к вечеру пятницы все было в порядке: крыша починена, стеллажи расставлены, стены побелены, через большое окно, пропиленное в задней стене, вливался солнечный свет, за окном открывался прекрасный вид на ручей, луга и отдаленные холмы, а над громадной дверью было выведено красной краской «Музей Лоренса».

Все субботнее утро мальчики планировали, как расположить в нем свои экспонаты, и, когда мистер Лоренс приехал и привез с собой аквариум, который давно надоел миссис Эми, их восторгу не было предела.

Всю вторую половину дня провели, устраивая сокровища на новом месте, и, когда беготня, перетаскивание мебели и стук молотка прекратились, дам пригласили обозреть музей.

Это действительно было приятное место, просторное, чистое и веселое. Побеги хмеля покачивали своими зелеными колокольчиками вокруг открытого окна. Посередине комнаты стоял красивый аквариум, в котором поднимались над водой несколько изящных водяных растений и, проплывая под ними туда и сюда, ярко вспыхивали в лучах солнца золотые рыбки. С каждой стороны окна располагались ряды полок, готовые принять редкости, которые еще предстояло найти. Высокий комод Дэна стоял перед большой дверью, которая была заперта, – предстояло пользоваться маленькой дверью. На комоде стоял странный индейский идол, очень некрасивый, но необыкновенно интересный, его прислал старый мистер Лоренс, так же как прекрасную модель китайской джонки под парусом, которая заняла видное место на длинном столе посреди комнаты. Над ней, прикрепленный к кольцу и выглядящий совсем как живой, висел попугай тети Марч, который после смерти в почтенном возрасте был заботливо переделан в чучело и предоставлен для музея миссис Джо. Стены были украшены всевозможными необычными предметами, такими как змеиная кожа, большое осиное гнездо, лодка из березовой коры, нанизанные на шнурок птичьи яйца, веночки из серого мха, привезенные с юга, и букет хлопковых коробочек. Нашлось место и мертвым летучим мышам, и большому панцирю черепахи, и страусиному яйцу, которое с гордостью поднес в дар музею Деми, пообещавший объяснять все, связанное с этими диковинками, гостям, когда бы они о том ни попросили. Было так много камней, что оказалось невозможным принять их все, так что только несколько из лучших были размещены среди ракушек на полках, остальные пришлось свалить в кучу по углам, чтобы Дэн мог изучить их на досуге.

Каждый горячо желал внести свой вклад; даже Сайлас послал домой за чучелом дикого кота, убитого им в юности. Кот был довольно сильно изъеден молью и потерт, но на высокой полочке и повернутый лучшим боком вперед, производил замечательное впечатление, так как желтые стеклянные глаза горели, а зубы были оскалены так натурально, что Тедди задрожал в своих маленьких туфельках, увидев его, когда принес свое самое дорогое сокровище – один кокон тутового шелкопряда, чтобы возложить и свой дар на этот алтарь науки.

– Красиво, правда? Я понятия не имел, что у нас столько интересных вещей. Я дал вот это, хорошо выглядит, правда? Мы могли бы кучу денег заработать, если бы брали деньги с людей за поглядение. – Джек добавил это последнее предложение к общей болтовне, которая не прекращалась, пока семья осматривала комнату.

– Это бесплатный музей, и если будут какие-то спекуляции на нем, я закрашу свое имя на двери, – сказал мистер Лори, оборачиваясь так быстро, что Джек пожалел, что не придержал язык.

– Внимание! Внимание! – воскликнул мистер Баэр.

– Речь! Речь! – добавила миссис Джо.

– Не могу, я слишком застенчив. Ты дай им наставление сама, как в прежнее время, – отвечал мистер Лори, отступая к окну с намерением ускользнуть. Но она держала его крепко и сказала, смеясь и глядя на десяток пар грязных рук вокруг нее:

– Если я взялась бы поучать, то посвятила бы мое выступление химическим и очищающим свойствам мыла. Ну же, как основатель музея, ты просто обязан сказать нам что-нибудь нравоучительное, а мы будем оглушительно аплодировать.

Видя, что пути к отступлению нет, мистер Лори поднял взгляд на попугая, висящего над головой, и, казалось, нашел вдохновение в блестящем оперении старой птицы, так как, присев на стол, сказал, как всегда, любезно:

– Есть еще одно, что я хотел бы предложить вам, мальчики, а именно: я хочу, чтобы вы получали от этого музея не только удовольствие, но и пользу. Недостаточно просто складывать здесь любопытные или красивые вещи, так что было бы неплохо, если бы вы вдобавок почитали о них в книгах, чтобы, когда кто-нибудь задаст вам вопросы об экспонатах вашего музея, вы могли бы ответить на них со знанием дела. Мне самому прежде нравились эти интересные вещицы, и я получил бы удовольствие, послушав о них теперь, так как забыл почти все, что когда-то знал. Да и знал-то я не очень много, правда, Джо? Вот здесь Дэн, он знает немало историй о птицах, жуках и прочем. Позвольте ему заботиться о музее, а раз в неделю остальные будут по очереди читать свои сочинения или рассказывать о каком-нибудь животном, минерале или овоще. Нам всем это понравится, и я думаю, это позволит нам приобрести множество полезных знаний. Что вы скажете, профессор?

– Мне очень нравится такая идея, и я помогу мальчикам всем, чем смогу. Но им потребуются книги, чтобы прочитать обо всех этих новых предметах, а книг, боюсь, у нас не так уж много, – начал мистер Баэр с очень довольным видом, уже планируя предстоящие интересные уроки геологии, которую очень любил. – Нам следовало бы иметь библиотеку для этой цели.

– А эта книга оказалась полезной, Дэн? – спросил мистер Лори, указывая на том, лежавший открытым на комоде.

– О да! Там есть все, что я хотел знать о насекомых. Я принес ее сюда, чтобы посмотреть, как правильно засушивать бабочек. Я обернул книгу, так что она не пострадает. – И Дэн приподнял ее, боясь как бы одолживший ему это сокровище не подумал, что он плохо с ним обращается.

– Дай-ка ее сюда на минутку! – Вынув карандаш, мистер Лори написал на форзаце имя Дэна и сказал, поставив книгу на одну из угловых полок, где не стояло ничего, кроме чучела бесхвостой птицы:

– Вот, это начало музейной библиотеки. Я поищу еще книг для нее, а Деми будет держать их в порядке. Где все те веселые книжечки, которые мы, бывало, читали, Джо? «Архитектура насекомых» или что-то в этом роде, там было все о сражениях муравьев, и о пчелиных матках, и о сверчках, прогрызающих дыры в нашей одежде и крадущих молоко, и прочих проделках этого рода.

– Все книжки дома на чердаке. Я пошлю за ними, и мы с жаром погрузимся в изучение естественной истории, – сказала миссис Джо, готовая на все.

– Не будет ли слишком трудно писать о таких вещах? – спросил Нат, который терпеть не мог сочинения.

– Сначала, возможно, трудновато, но вам скоро понравится. А если вы думаете, что это трудно, подумайте, что вы стали бы делать, если бы вам предложили, как это было с одной тринадцатилетней девочкой, следующую тему сочинения: «Разговор между Фемистоклом, Аристидом и Периклом по вопросу о передаче денежных фондов конфедерации Делоса на украшение Афин»?[116] – спросила миссис Джо.

Мальчики застонали при одном звуке странных имен и длинных слов, а джентльмены расхохотались над абсурдностью задания.

– И она это написала? – спросил Деми, преисполненный благоговейного страха.

– Да, но вы можете вообразить, что это оказалось за сочинение, хотя она была довольно сообразительной девочкой.

– Хотел бы я взглянуть на него, – пробормотал мистер Баэр.

– Возможно, я найду его для тебя; я ходила с ней в школу. – И у миссис Джо был такой озорной вид, что все догадались, кто была эта девочка.

Услышав об этой страшной теме для сочинения, мальчики вполне примирились с мыслью о необходимости писать о знакомых вещах. Было решено, что вечер среды отведут для «лекций», как они решили называть их, так как некоторые сказали, что предпочитают рассказывать устно, а не писать. Мистер Баэр обещал предоставить красивую папку для хранения письменных работ, а миссис Баэр сказала, что присоединится к слушателям курса с большим удовольствием.

Затем грязнорукое общество отправилось мыться, за ними следовал профессор, стараясь успокоить тревогу Роба, которому Томми сказал, что вся вода полна невидимых головастиков.

– Мне очень понравился твой план, Тедди, только не проявляй чрезмерной щедрости, – сказала миссис Баэр, когда они остались вдвоем. – Ты же знаешь, большинство наших мальчиков будут вынуждены сами заботиться о себе, когда покинут нас, а слишком большая роскошь не поможет нам приготовить их к суровой жизни.

– Я буду соблюдать умеренность, но позволь мне развлечься самому. Я иногда отчаянно устаю от дел, и ничто не освежает меня лучше, чем веселая возня с твоими мальчиками. Мне очень понравился Дэн, Джо. Он сдержан, но у него глаза ястреба, и, когда ты немного укротишь его нрав, он будет твоей гордостью.

– Рада, что ты так думаешь. Большое тебе спасибо за твою доброту к нему, особенно за этот музей. Он поможет ему чувствовать себя счастливым, пока он все еще хромает, даст мне шанс смягчить и успокоить этого бедного, грубого паренька и заставит его полюбить нас. Что навело тебя на эту прекрасную, полезную идею, Тедди? – спросила миссис Баэр, собираясь выйти из музея и окинув в последний раз взглядом привлекательную солнечную комнату.

Лори взял обе ее руки в свои и ответил со взглядом, заставившим ее глаза наполниться слезами счастья:

– Дорогая Джо! Я знаю, что́ значит быть мальчиком без мамы, и я никогда не забуду, как много ты и твоя семья сделали для меня за все эти годы.

Глава 12

Черника

В тот августовский день в Пламфильде было много грохота жестяных ведерок, много беготни туда и сюда и частые требования чего-нибудь поесть, так как мальчики отправлялись за черникой и так волновались по этому поводу, словно отправлялись открывать северо-западный морской путь[117].

– Ну, теперь идите, только как можно тише, пока Роб наверху, чтобы он вас не увидел, – сказала миссис Баэр, завязывая ленты широкополой шляпы Дейзи и поправляя большой голубой передник, в который облачила Нэн.

Но план провалился, так как Роб услышал шум, принял решение присоединиться к остальным и самостоятельно подготовился к походу, даже не предполагая, что его может ждать какое-либо разочарование. Отряд как раз выступал в путь, когда маленький мужчина спустился сверху в своей лучшей шляпе, с ярким жестяным ведерком в руке и сияющим лицом.

– Ах! Ну, сейчас он устроит сцену, – вздохнула миссис Баэр, которой порой было очень тяжело справиться со своим старшим сыном.

– Я готов, – сказал Роб и занял место в рядах ягодников с такой уверенностью, что вывести его из заблуждения представлялось нелегким делом.

– Это слишком дальний путь для тебя, любовь моя, останься и позаботься обо мне, ведь я останусь совсем одна, – начала его мама.

– У тебя есть Тедди. Я большой мальчик, мне можно пойти; ты говорила, что я смогу ходить со всеми, когда подрасту, и вот я подрос, – упорствовал Роб, и облако набежало на его счастливое лицо.

– Мы пойдем в гору к большому пастбищу, это очень далеко, и мы не хотим, чтобы ты тащился за нами, – воскликнул Джек, который не питал особого расположения к маленьким мальчикам.

– Я не буду тащиться. Я побегу и не отстану. Ну мама! Разреши мне пойти! Я хочу заполнить мое новое ведерко и все ягоды принесу тебе. Пожалуйста, пожалуйста, я буду хорошим! – упрашивал Роб, глядя на мать с таким огорчением и разочарованием, что ее сердце смягчилось.

– Но, мой дорогой, ты так устанешь от ходьбы и от жары, что тебе не будет весело. Подожди, в следующий раз я пойду со всеми, и тогда мы останемся на пастбище на весь день и наберем столько ягод, сколько ты захочешь.

– Ты никогда не ходишь, ты всегда занята, а я устал ждать. Я лучше пойду и сам наберу для тебя ягод. Я люблю собирать ягоды, и я ужасно хочу заполнить мое новое ведерко, – всхлипывал Роб.

Жалостный звон больших слез в новом ведерке, угрожающих заполнить его соленой водой вместо черники, тронул всех присутствующих дам. Мать погладила плачущего по плечу, Дейзи предложила остаться с ним дома, а Нэн сказала, как всегда решительно:

– Разрешите ему пойти, я позабочусь о нем.

– Если бы Франц шел с вами, я не возражала бы, так как он очень внимателен и заботлив, но он сегодня косит сено с папой, а во всех остальных из вас я не уверена, – начала миссис Баэр.

– Это так далеко, – вставил Джек.

– Я понес бы его, если бы мог пойти со всеми, – сказал Дэн со вздохом.

– Спасибо, дорогой, но ты должен думать прежде всего о своей ноге. Жаль, что я не могу пойти с вами. Впрочем… Подождите минутку, я думаю, все можно устроить, – и, выбежав на крыльцо, миссис Баэр отчаянно замахала сорванным с себя передником.

Сайлас, который только что отъехал в телеге за сеном, вернулся и тут же согласился на просьбу миссис Джо отвезти всю компанию на пастбище, а потом приехать за ними в пять.

– Это немного задержит вашу работу, но ничего, мы заплатим вам черничными пирогами, – сказала миссис Джо, зная о слабости Сайласа.

Его грубое, загорелое лицо оживилось, и он сказал с радостным смехом:

– Отлично, миссис Баэр, раз уж вы хотите подкупить меня, я уступлю сразу.

– Ну, мальчики, я устроила так, что вы все можете поехать, – сказала миссис Баэр, вбегая снова в холл и испытывая безмерное облегчение, так как всегда стремилась к тому, чтобы все были довольны, и всегда чувствовала себя несчастной, когда нарушала безмятежность своих маленьких сыновей, так как считала, что взрослым следует уважать маленькие надежды, планы и удовольствия детей, никогда грубо не отвергая их и не высмеивая.

– И я могу поехать? – спросил Дэн обрадованно.

– Я как раз думала о тебе. Будь осторожен, не старайся собирать ягоды, а лучше посиди где-нибудь и насладись всеми прелестями поля и леса – ты знаешь, как найти их вокруг себя, – ответила миссис Баэр, всегда помнившая о его доброте к ее мальчикам.

– Я тоже иду! Я тоже! – пел Роб, приплясывая от радости и стуча крышкой по своему драгоценному ведру, словно это были литавры.

– Да, а Дейзи и Нэн должны следить за тобой. Будьте у ограды к пяти, Сайлас приедет за всеми вами.

Робби бросился к матери в порыве благодарности, обещая принести ей все ягоды и не съесть ни одной. Затем они все уселись в телегу и отбыли под грохот колес. Самым счастливым среди дюжины лиц было лицо Роба, сидевшего между его двумя временными маленькими мамами, улыбавшегося всему миру и махавшего своей лучшей шляпой, так как у его любящей мамы не хватило духу отобрать у него этот предмет, раз уж это было такое великое событие для него.

Какой это был счастливый день, несмотря на неудачи, какие обычно случаются в таких экспедициях! Конечно, Томми попал в беду, свалившись на осиное гнездо, и был ужален, но, привыкший к неприятностям, мужественно выносил жжение, пока Дэн не предложил приложить сырой земли к месту укуса, что заметно облегчило боль. Дейзи увидела змею и, убегая от нее, растеряла половину своих ягод, но Деми помог ей вновь наполнить корзинку и обсуждал при этом, весьма учено, повадки рептилий. Нед упал с дерева и разорвал куртку вдоль всей спины, но не пострадал никаким иным образом. Эмиль и Джек предъявили встречные претензии на некий густо поросший черникой участок, и пока они спорили, Стаффи быстро и тихо собрал все ягоды и ускользнул под защиту Дэна, который чрезвычайно наслаждался прогулкой. Он уже мог обходиться без костыля и с радостью чувствовал, какой сильной стала нога, когда бродил по большому пастбищу, полному интересных камней и пней, с хорошо знакомыми ему маленькими существами, скачущими в траве и танцующими в воздухе.

Но из всех приключений, имевших место в тот день, самым волнующим было выпавшее на долю Нэн и Роба, и оно долго оставалось одной из любимых историй в семье. Исследовав местность почти целиком, разорвав платье в трех местах и расцарапав лицо в кусте барбариса, Нэн наконец начала собирать ягоды, которые сияли, как большие черные бусины на низких зеленых кустиках. Ее ловкие пальцы двигались быстро, но все же корзинка наполнялась не так стремительно, как ей хотелось, так что она бегала туда и сюда в поисках более ягодных мест, вместо того чтобы собирать чернику удовлетворенно и размеренно, как это делала Дейзи. Роб следовал за Нэн, так как ее энергия больше отвечала его вкусам, чем терпение его кузины, и он тоже очень хотел набрать самых больших и спелых ягод для мамы.

– Я их все складываю и складываю, а ведерко не заполняется, и я так устал, – сказал Роб, приостановившись, чтобы дать отдохнуть своим толстеньким коротким ножкам, и начиная думать, что собирание черники не совсем то, что рисовала ему фантазия, так как солнце припекало, Нэн прыгала туда и сюда, словно кузнечик, а ягоды выпадали из его ведерка почти так же быстро, как он складывал их туда, так как, пробираясь через кусты, он часто его опрокидывал.

– Когда мы приходили сюда в прошлый раз, ягоды за той изгородью росли гораздо гуще и такие громадные! А еще там есть пещера, где мальчики разводили огонь. Давай пойдем туда. Там быстро наберем полные корзинки, а потом спрячемся в пещере, и пусть остальные нас найдут, – предложила Нэн, любившая приключения.

Роб согласился, и они перелезли через изгородь, сбежали по склону холма и скрылись среди камней и подлеска. Ягоды росли густо, и наконец ведерки были по-настоящему полны. У подножия холма было тенисто и прохладно, а маленький источник угостил томимых жаждой детей освежающим питьем из его мшистой чаши.

– Теперь мы пойдем в пещеру, отдохнем и съедим свой завтрак, – сказала Нэн, вполне удовлетворенная на этот момент своими успехами.

– Ты знаешь дорогу? – спросил Роб.

– Конечно знаю, я уже была там один раз, а я всегда запоминаю дорогу. Разве я не дошла до станции и не нашла мою коробку?

Это рассеяло опасения Роба, и он не задумываясь последовал за Нэн. Она вела его через пни и камни, и после долгих скитаний они оказались возле маленького углубления в скале, где черневшие камни свидетельствовали о том, что когда-то здесь разводили огонь.

– Правда, тут хорошо? – спросила Нэн, доставая кусок хлеба с маслом, изрядно пострадавший от соседства с гвоздями, рыболовными крючками, камешками и другими посторонними предметами в кармане юной леди.

– Да… А ты думаешь, они нас скоро найдут? – спросил Роб, который нашел тенистую долину довольно скучной и возжаждал большего общества.

– Нет, не думаю, так как, если мы услышим их, тут же спрячемся. Вот будет весело, когда они будут нас искать!

– А вдруг они не придут?

– Подумаешь! Я могу сама добраться до дома.

– Это далеко? – спросил Роб, глядя на свои маленькие ботинки, мокрые и ободранные после долгих блужданий по бездорожью.

– Миль шесть, я думаю. – Представления о расстоянии у Нэн были довольно смутные, а вера в свои силы безгранична.

– Я думаю, нам лучше пойти к остальным, – вскоре предложил Роб.

– Я не пойду, пока не переберу мои ягоды, – и Нэн начала то, что показалось Робу бесконечным занятием.

– Ты обещала заботиться обо мне, – вздохнул он, когда солнце совершенно неожиданно скрылось за холмом.

– Я и забочусь о тебе, как только могу. Не сердись, малыш! Через минуту пойдем, – сказала Нэн, считавшая пятилетнего Робби сущим младенцем в сравнении с собой.

И маленький Роб сидел, глядя с тревогой вокруг и терпеливо ожидая, так как вопреки некоторым дурным предчувствиям испытывал большое доверие к Нэн.

– Я думаю, скоро уже будет вечер, – заметил он словно про себя, когда его укусил комар и лягушки в соседнем болоте начали пробовать голоса перед вечерним концертом.

– Ах и правда! Пошли сию же минуту, а то они уедут без нас, – воскликнула Нэн, поднимая взгляд от своих ягод и неожиданно осознавая, что солнце село.

– Я слышал рожок примерно час назад; может быть, они звали нас, – сказал Роб, устало ковыляя за своей проводницей, пока она взбиралась на крутой холм.

– В какой стороне это было? – спросила Нэн, резко останавливаясь.

– Там, – он указал грязным маленьким пальцем в совершенно неверном направлении.

– Пойдем им навстречу! – Нэн круто развернулась и направилась рысцой через кусты, чувствуя легкую тревогу, так как здесь было много протоптанных коровами тропинок и она не могла припомнить, по какой из них они пришли.

Все дальше шли они через пни и камни, останавливаясь иногда прислушаться, не поет ли рожок, но никакого рожка не было, так как на самом деле то, что слышал Роб, было всего лишь мычанием коровы на пути домой.

– Не помню, чтобы я видела прежде эту кучу камней, а ты? – спросила Нэн, когда они присели на изгородь отдохнуть и обозреть местность.

– Я ничего не помню, но я хочу домой, – и в голосе Роба была легкая дрожь, заставившая Нэн обнять его и, ласково помогая ему спуститься с изгороди, сказать самым уверенным тоном:

– Я собираюсь доставить тебя домой как можно скорее, дорогой. Не плачь, когда мы выйдем на дорогу, я понесу тебя.

– Где дорога? – и Робби вытер глаза, чтобы поискать ее.

– За тем большим деревом. Разве ты не помнишь, это то, с которого свалился Нед?

– Да, это оно. Может быть, они ждут нас. Я хотел бы доехать домой на телеге, а ты нет? – и Робби слегка оживился, устало бредя дальше к концу большого пастбища.

– Нет, я предпочла бы пешком, – отвечала Нэн, чувствуя уверенность, что ей придется сделать это, и заранее готовясь к нелегкому испытанию.

Еще один долгий переход в быстро сгущающихся сумерках – и новое разочарование, так как, добравшись до дерева, они, к своему ужасу, обнаружили, что это не то дерево, на которое влезал Нед, и что нигде не видно никакой дороги.

– Мы заблудились? – спросил Роб дрожащим голосом, в отчаянии сжимая ручку своего ведерка.

– Да нет, просто я не знаю, куда идти, и думаю, нам лучше позвать их.

И они оба кричали, пока не охрипли, однако никто не отозвался, кроме хора лягушек.

– Там еще одно большое дерево, может быть, это то самое, – сказала Нэн, у которой упало сердце, хотя она по-прежнему говорила смело.

– Я не могу больше идти. Ботинки такие тяжелые, я их не потяну, – и, совершенно измученный, Робби присел на камень.

– Тогда нам придется заночевать здесь. Я не против, если только здесь нет змей.

– Я боюсь змей. Я не могу остаться здесь на всю ночь. Ой-ой! Мне не нравится, что я потерялся, – и Роб сморщил лицо, собираясь заплакать, когда неожиданно ему в голову пришла чудесная мысль, и он сказал тоном полной уверенности:

– Мама придет и найдет меня. Она всегда находит. Так что я не боюсь.

– Она не знает, где мы.

– Она не знала, что меня заперли в леднике, но все равно нашла меня. Я знаю, она придет! – отвечал Робби так уверенно, что Нэн стало легче, и, присев рядом с ним, она сказала со вздохом раскаяния:

– Мне жаль, что мы убежали.

– Это ты меня заставила, но я не очень жалею; мама все равно будет меня любить, – отвечал Роб, цепляясь за свой якорь спасения, когда все другие надежды исчезли.

– Я так хочу есть. Давай съедим наши ягоды, – предложила Нэн после паузы, во время которой Роб начал клевать носом.

– Я тоже голодный, но я не буду есть мои; я обещал маме, что сохраню все для нее.

– Тебе придется съесть их, если никто за нами не придет, – сказала Нэн, которой в этот момент владел дух противоречия. – Если мы останемся тут на много дней, мы съедим все ягоды на пастбище, а потом умрем от голода, – добавила она мрачно.

– Я буду есть сассафрас[118]. Я знаю, это такое большое дерево, и Дэн рассказывал мне, как белки выкапывают его корни и едят их, и я тоже люблю копать, – возразил Роб, которого не пугала перспектива голода.

– Да, а еще можно ловить лягушек и варить их. Мой папа ел их однажды; он говорил, что они вкусные, – вставила Нэн, начиная находить привкус романтики даже в том, что заблудилась на пастбище.

– Как мы будем варить лягушек? У нас нет огня.

– Не знаю. В следующий раз я положу в карман спички, – сказала Нэн, отчасти подавленная тем, что возникло препятствие и провести эксперимент по приготовлению лягушек не удастся.

– А мы не могли бы развести огонь от светляков? – спросил Роб с надеждой, глядя на порхающие туда и сюда крылатые искорки.

– Давай попробуем. – И несколько минут были приятно проведены за поимкой светляков и попыткой поджечь ими зеленую веточку или две. – И зачем только их называют светляками, когда от них так мало света, – сказала Нэн, с презрением отбрасывая несчастное насекомое, хотя оно сияло изо всех своих сил и любезно походило по веточкам, чтобы доставить удовольствие невинным маленьким экспериментаторам.

– Мама скоро придет, – сказал Роб после новой паузы, во время которой они глядели на звезды над головой, вдыхали сладкий запах растоптанных их ногами папоротников и слушали серенаду сверчков.

– Не понимаю, зачем Бог вообще сделал ночь, день гораздо приятнее, – сказала Нэн задумчиво.

– Она для того, чтобы спать, – ответил Роб, зевая.

– Тогда спи, – сказала Нэн раздраженно.

– Я хочу в мою кроватку. Как бы я хотел увидеть Тедди! – воскликнул Роб, которому болезненно напомнил о доме нежный щебет птиц, задремывающих в своих маленьких гнездышках.

– Я не верю, что твоя мама когда-нибудь нас найдет, – сказала Нэн, начиная отчаиваться, так как терпеть не могла любое терпеливое ожидание. – Так темно, что она нас не увидит.

– В леднике тоже было совсем темно, а я был так испуган, что не звал ее, но она увидела меня, и она увидит меня теперь, хоть и темно, – уверенно отвечал Роб, вставая, чтобы вглядеться в темноту, откуда должна была прийти помощь, которая еще никогда не подводила его.

– Я ее вижу, вижу! – закричал он и побежал так быстро, как только могли нести его усталые ноги к медленно приближающейся темной фигуре. Вдруг он остановился, затем повернул назад и возвратился в панике, спотыкаясь и визжа: – Нет, это медведь, большой черный медведь! – и он спрятал лицо в юбках Нэн.

На мгновение Нэн задрожала, даже ее храбрость испарилась при мысли о настоящем медведе, и она уже была готова повернуться и бежать, не разбирая дороги, когда услышала негромкое «м-му», от которого ее страх тут же превратился в веселье, и она сказала смеясь:

– Это корова, Робби, добрая черная корова, мы уже видели ее сегодня вечером.

Корова, казалось, чувствовала, что это не совсем обычное дело – встретить двух маленьких людей на пастбище после наступления темноты, и любезное животное приостановилось, чтобы обдумать происходящее. Она позволила им погладить себя и стояла, глядя на них своими кроткими глазами так нежно, что Нэн, которая не боялась никакого животного, кроме медведя, загорелась желанием подоить ее.

– Сайлас учил меня доить, и ягоды с молоком – это так вкусно, – сказала она, высыпая содержимое своего ведерка в собственную шляпу и храбро начиная новую работу, пока Роб стоял рядом, повторяя по ее команде всем известный стишок:

– Коровка, коровка,

Крутые бочка,

Коровка, коровка,

Дай мне молочка!

А я тебе – пойло

И теплое стойло,

Звонкий бубенчик,

Сахарный леденчик,

Попонку из шелка,

И спрячу от волка.

Но бессмертное произведение не произвело требуемого действия, так как доброжелательную корову уже подоили, и она могла дать голодным детям не больше пары глотков.

– Убирайся! Старая жадина! – крикнула Нэн неблагодарно, когда в отчаянии оставила свои попытки, и бедная корова зашагала дальше с мягким мычанием, полным удивления и упрека.

– Сделаем по глоточку, а потом надо походить. Мы заснем, если не будем двигаться, а когда люди потеряются, они не должны спать. Помнишь, как девочка в той красивой истории, которую мы читали, уснула под снегом и умерла?

– Но сейчас нет никакого снега, и так хорошо и тепло, – сказал Роб, который не был одарен такой же живой фантазией, как Нэн.

– Все равно, мы лучше побродим вокруг и покричим еще немного, а уж если и тогда никто не придет, мы спрячемся под кустами, как Мальчик-с-пальчик и его братья.

Прогулка, однако, оказалась очень короткой, так как сонный Роб спотыкался и падал так часто, что Нэн совершенно потеряла терпение, почти обезумев от ответственности, которую взяла на себя.

– Если ты снова свалишься, я тебя встряхну, – сказала она, поднимая маленького мужчину очень ласково, так как Нэн больше бранилась, чем на самом деле сердилась.

– Пожалуйста, не надо. Это мои ботинки все время поскальзываются, – и Роб мужественно подавил всхлипывание, которое было готово вырваться, и добавил жалобным, но терпеливым тоном, тронувшим сердце Нэн: – Если бы мошки меня так не кусали, я мог бы уснуть, пока мама не придет.

– Положи голову мне на колени, а я накрою тебя моим передником. Я не боюсь ночи, – сказала Нэн, садясь и стараясь убедить себя, что ее не пугают тени и таинственный шелест вокруг нее.

– Разбуди меня, когда мама придет, – сказал Роб и через пять минут уже крепко спал, положив голову на колени Нэн под ее передник.

Девочка сидела минут пятнадцать, глядя прямо перед собой полными тревоги глазами и чувствуя себя так, словно каждая секунда тянулась целый час. Затем бледное свечение появилось над вершиной холма, и она сказала себе:

– Ночь кончается, наступает утро. Интересно увидеть рассвет. Я буду наблюдать, как солнце восходит, а когда будет светло, мы сумеем найти дорогу домой.

Но еще прежде чем круглое лицо луны выглянуло из-за холма, чтобы разрушить ее надежды, Нэн, откинувшись назад в маленькой беседке из высоких папоротников, погрузилась в глубокий сон, в котором были светляки и голубые передники, горы черники и Робби, вытирающий слезы черной корове, которая всхлипывала: «Я хочу домой! Я хочу домой!»

Пока дети спали, мирно укачиваемые сонным жужжанием множества комаров, семья дома была в огромном волнении. Телега прибыла в пять, и все кроме Джека, Эмиля, Нэн и Роба стояли у ограды, ожидая ее. Правил Франц вместо Сайласа, и, когда мальчики сказали ему, что другие ушли домой через лес, он сказал с недовольным видом:

– Им следовало оставить Роба здесь; он устанет от долгой прогулки пешком.

– Они пошли коротким путем и понесут его, если он устанет, – сказал Стаффи, который хотел поскорее добраться домой и поужинать.

– Вы уверены, что Нэн и Роб пошли с ними?

– Конечно, я видел, как они перелезали через изгородь, и крикнул, что уже почти пять, а Джек крикнул в ответ, что они идут другим путем, – объяснил Томми.

– Ну, хорошо, тогда садитесь, – и телега с усталыми детьми и полными ведрами загромыхала вниз с холма.

Лицо миссис Джо стало озабоченным, когда она услышала о том, что компания разделилась, и послала Франца с Тоби встретить и привезти младших домой. Ужин кончился, и семья собралась, как обычно, в прохладном холле, когда Франц вбежал, разгоряченный, запыленный и растерянный.

– Они вернулись? – выкрикнул он, еще только подбегая к дому.

– Нет! – и миссис Джо сорвалась со своего стула с таким испуганным видом, что все вскочили и столпились вокруг Франца.

– Я нигде не смог их найти, – начал он, но слова едва прозвучали, когда громкое «А вот и мы!» заставило всех вздрогнуть, и в следующую минуту из-за угла дома появились Джек и Эмиль.

– Где Нэн и Роб? – закричала миссис Джо, стиснув Эмиля так, что тот испугался, не потеряла ли вдруг его тетушка рассудок.

– Не знаю. Разве они не вернулись домой с остальными? – отвечал он торопливо.

– Нет! Джордж и Томми сказали, что они пошли с вами.

– Нет, не пошли. Я их не видел. Мы искупались в пруду и вернулись через лес, – сказал Джек, выглядя встревоженным, что неудивительно.

– Позовите мистера Баэра, возьмите фонари и скажите Сайласу, что он мне нужен.

Вот все, что сказала миссис Джо, но они знали, что она имеет в виду, и бросились исполнять ее приказания. Через десять минут мистер Баэр и Сайлас отправились в лес, а Франц мчался по дороге на старом Энди обыскивать большое пастбище. Миссис Джо схватила кое-какую еду со стола, маленькую бутылочку вина из аптечки, взяла фонарь и, приказав Джеку и Эмилю идти с ней, а остальным не трогаться с места, уехала на Тоби, не задержавшись, чтобы взять шляпу или шаль. Она слышала какой-то бег позади, но не сказала ни слова, пока, остановившись, чтобы окликнуть и прислушаться, не увидела неожиданно в свете своего фонаря лицо Дэна.

– Ты здесь! Я велела Джеку идти со мной! – сказала она, склоняясь к тому, чтобы отослать его обратно, хоть и очень нуждалась в помощи.

– Я не позволил ему пойти. Они с Эмилем не ужинали, и к тому же я хотел пойти больше, чем они, – сказал он, взяв у нее фонарь и улыбаясь ей с решительным выражением лица, заставившим ее почувствовать, что, хоть он и всего лишь мальчик, ей есть теперь на кого положиться.

Она соскочила и велела ему сесть на Тоби, несмотря на его просьбы позволить ему идти пешком, затем они двинулись дальше по пыльной пустынной дороге, то и дело останавливаясь, чтобы покричать и, затаив дыхание, прислушаться, не отзовутся ли детские голоса.

Когда они дошли до большого пастбища, другие фонари уже летали туда и сюда, как блуждающие огоньки, и было слышно, как окликает мистер Баэр: «Нэн! Роб! Роб! Нэн!». Сайлас свистел и кричал, Дэн носился туда и сюда на Тоби, который, казалось, понимал, в чем дело, и шел на самые каменистые и неровные места с необычным послушанием. Часто миссис Джо приказывала им всем замолчать, говоря с рыданием в голосе:

– Шум может напугать их, позвольте мне позвать самой, Робби узнает мой голос, – и тогда она громко повторяла любимое имя с разными ласковыми интонациями, пока его не начинало твердить каждое нежное эхо и разносить каждый услужливый ветерок; но ответа по-прежнему не было.

Небо затянулось облаками, и только порой виднелись проблески луны, изредка в темных тучах мелькали огненные молнии и слабый рокот, похожий на отдаленный гром, говорил, что надвигается летняя гроза.

– О мой Робби! Мой Робби! – стонала бедная миссис Джо, бродя туда и сюда, как бледный призрак, в то время как Дэн с фонарем держался рядом с ней, словно верный светляк. – Что я скажу отцу Нэн, если с ней что-нибудь случится? Почему я вообще отпустила моего дорогого мальчика так далеко? Фриц, ты слышишь что-нибудь? – И когда в ответ послышалось печальное «нет», она заломила руки в таком отчаянии, что Дэн спрыгнул с Тоби, привязал узду к ограде и сказал решительно:

– Они могли пойти к источнику, я пойду и взгляну.

Он перебрался через изгородь и зашагал так быстро, что она едва могла поспевать за ним, но, когда догнала его, он опустил фонарь поближе к земле и с радостью показал ей отпечатки маленьких ног на мягкой почве у ручья. Она упала на колени, чтобы рассмотреть следы, а затем, вскочив, сказала горячо:

– Да, это следы маленьких ботинок моего Робби! Идем, они, должно быть, пошли дальше.

Какими утомительными были поиски! Но теперь какой-то необъяснимый инстинкт, казалось, вел встревоженную мать, так как вскоре Дэн вскрикнул и схватил с земли маленький блестящий предмет, лежавший на тропинке. Это была крышка от нового жестяного ведерка, которую потеряли, когда в первый раз поняли, что заблудились. Миссис Джо взяла ее в руки и поцеловала, словно это было живое существо, а когда Дэн уже хотел радостно окликнуть всех участников поисков, чтобы и они бежали на это место, она остановила его и, поспешив дальше, сказала:

– Нет, позволь мне самой найти их; это я разрешила Робу уйти из дома, и я хочу вернуть его отцу сама.

Чуть поодаль они обнаружили шляпу Нэн и, несколько раз пройдя мимо, наконец наткнулись на крепко спящих детей. Дэн почувствовал, что никогда не забудет картину, на которую падал в ту ночь свет его фонаря. Он думал, что миссис Джо закричит от радости, но она только прошептала: «Тише!» и, осторожно приподняв передник Нэн, увидела маленькое раскрасневшееся личико под ним. Испачканные ягодами губы были полуоткрыты, влажные светлые волосы прилипли к горячему лбу, а обе пухлые ручки крепко держали маленькое ведерко, по-прежнему полное.

Вид детского урожая, бережно хранимого для нее, несмотря на все неприятности ночи, казалось, тронул миссис Джо до глубины души, так как она вдруг схватила в объятия своего мальчика и заплакала над ним, негромко, но с таким чувством, что он проснулся и сначала был смущен. Затем он вдруг все вспомнил и крепко обнял ее, крича с торжествующим смехом:

– Мама! Я знал, что ты придешь! Я так хотел, чтобы ты пришла!

С минуту они целовали и обнимали друг друга, забыв обо всем мире, ведь какими бы непослушными, измазанными и измученными ни были блуждающие в темноте сыновья, матери могут простить и забыть все, когда заключат их в любящие объятия. Счастлив сын, чья вера в мать остается неизменной и который через все свои скитания пронесет сыновний дар, чтобы заплатить ей за ее верную и нежную любовь.

Дэн тем временем извлек из куста Нэн и с нежностью, которой никто, кроме Тедди, никогда не замечал в нем прежде, успокоил ее, испуганную внезапным пробуждением, и утер ее слезы, так как Нэн тоже начала плакать от радости: было так приятно увидеть доброе лицо и почувствовать, как тебя обнимает сильная рука после того, что показалось ей веками одиночества и страха.

– Не плачь, моя бедная маленькая девочка, не плачь! Вы теперь в безопасности, и никто не скажет вам ни одного строгого слова сегодня, – сказала миссис Джо, принимая Нэн в свои вместительные объятия и прижимая обоих детей, как могла бы собрать потерявшихся цыплят под свои материнские крылья какая-нибудь курица.

– Это моя вина, что мы заблудились, и мне ужасно жаль, что так вышло. Я старалась хорошо следить за ним, и я накрыла его и дала ему уснуть и не трогала его ягоды, хотя ужасно хотела есть, и я никогда больше так не сделаю, никогда, никогда, – всхлипывала Нэн, совсем потерявшись в море раскаяния и благодарности.

– Теперь позови всех и пойдем домой, – сказала миссис Джо.

Дэн влез на изгородь, и радостное слово «нашлись!» зазвенело над пастбищем.

Как пританцовывали огоньки фонарей со всех сторон, собираясь вокруг них среди пахучих папоротников! Какие объятия и поцелуи, разговоры и слезы! Все это, должно быть, изумило светляков и явно обрадовало комаров, так как они неистово зудели, и маленькие мотыльки собирались большими компаниями на эту ярко освещенную вечеринку, и лягушки квакали так, словно считали, что все еще не выразили свое удовлетворение достаточно громко.

Затем они отправились домой странной процессией, так как Франц поехал вперед сообщить новости, Дэн и Тоби указывали путь, затем следовала Нэн в сильных объятиях Сайласа, который считал ее «сообразительнейшей девчушкой» и поддразнивал ее весь путь домой по поводу ее проказ. Мистер Баэр не позволил никому нести Роба и нес его сам, и малыш, освеженный сном, сидел у него на руках и весело болтал, чувствуя себя героем, а его мама шла рядом, продолжая поглаживать те части тела своего драгоценного маленького мальчика, которые подворачивались ей под руку, и не уставала слушать его счастливое «Я знал, что мама придет» и смотреть, как он наклоняется, чтобы поцеловать ее и положить ей в рот пухлую ягоду, «ведь он собрал их все для нее».

Луна вышла из-за туч в тот момент, когда они вступили на ведущую к дому аллею, и все мальчики выбежали с криками им навстречу, так что потерявшиеся были с торжеством внесены в столовую, где неромантичные крошки потребовали ужина вместо того, чтобы предпочесть всему поцелуи и ласки. Их обеспечили хлебом и молоком, а все домашние стояли вокруг, глазея на них. Нэн вскоре пришла в хорошее настроение и теперь, когда все пережитые тревоги и опасности были позади, с удовольствием рассказывала о них. Роб, казалось, был поглощен едой, но неожиданно положил ложку и разразился горестным воплем.

– Драгоценный мой, почему же ты плачешь? – спросила мать, по-прежнему не отходившая от него.

– Я плачу, потому что я потерялся, – ревел Роб, стараясь выдавить слезинку, но безрезультатно.

– Но ты уже нашелся. Нэн говорит, что ты не плакал, когда вы были на пастбище, и я радовалась, что ты такой храбрый мальчик.

– Мне было некогда плакать – я был занят тем, что боялся. Но теперь я хочу поплакать, потому что мне не понравилось теряться, – объяснил Роб, борясь со сном, эмоциями и полным ртом хлеба и молока.

Мальчики так расхохотались, услышав об этом забавном способе наверстывать упущенное, что Роб приостановился посмотреть на них. Смех был таким заразительным, что, удивленно потаращившись на них с минуту, он сам разразился веселым «ха! ха! ха!» и заколотил своей ложкой по столу, словно шутка очень ему понравилась.

– Уже десять часов. В постель, все до одного, – сказал мистер Баэр, взглянув на свои часы.

– И, слава богу, ни одна постель не будет пуста в эту ночь! – добавила миссис Баэр, следя полными слез глазами за Робби на руках отца и за Нэн, сопровождаемой Дейзи и Деми, которые считали ее самой интересной из известных им героинь.

– Бедная тетя Джо так устала, что ее саму следовало бы отнести наверх, – сказал заботливый Франц, обнимая ее за талию, когда она приостановилась у нижней ступеньки лестницы, совершенно измученная страхами и долгим походом.

– Давайте сделаем стул из рук и понесем ее, – предложил Томми.

– Нет, спасибо, мои мальчики, но кто-нибудь пусть подставит мне плечо, чтобы я могла опереться, – отвечала миссис Джо.

– Я! Я! – и полдюжины плеч толкали друг друга, каждый хотел быть выбран, так как было что-то в бледном материнском лице, что тронуло теплые сердца под простыми курточками.

Видя, что все они рассматривают возможность помочь ей как подлинную честь, миссис Джо оказала ее тому, кто больше всего заслуживал этого, и никто не протестовал, когда она положила руку на широкое плечо Дэна и сказала со взглядом, заставившим его покраснеть от гордости и удовольствия:

– Он нашел детей, так что я думаю, он должен помочь мне подняться наверх.

Дэн почувствовал, что щедро вознагражден за труды этого вечера не только тем, что был выбран из всех, чтобы гордо пройти наверх с лампой в руках, но и тем, что, расставаясь с ним у своей двери, миссис Джо сказала сердечно: «Доброй ночи, мой мальчик! Благослови тебя Господь!»

– Я хотел бы быть вашим сыном, – сказал Дэн, который чувствовал, что пережитые вместе опасность и тревога сделали его ближе к ней, чем когда бы то ни было.

– Ты будешь моим старшим сыном, – и она скрепила свое обещание поцелуем, которым окончательно завоевала сердце Дэна.

Маленький Роб чувствовал себя прекрасно на следующий день, но у Нэн болела голова, и она лежала на диване мамы Баэр со слоем кольдкрема на исцарапанном лице. Ее раскаяние совсем прошло, и она явно думала, что потеряться – это отличное развлечение. Такое положение дел не понравилось миссис Джо, которая не желала, чтобы ее детей уводили со стези добродетели и чтобы ее воспитанники искали развлечений в одиночестве на черничных полянах. Так что она серьезно поговорила с Нэн и постаралась вложить ей в голову понятие о разнице между свободой и излишней вольностью, рассказав несколько историй, чтобы усилить впечатление от поучений. Она еще не решила, как наказать Нэн, но одна из этих историй подсказала способ, и так как миссис Джо любила необычные штрафы и наказания, она прибегла к нему.

– Все дети убегают, – оправдывалась Нэн, словно это было нечто естественное и неизбежное, вроде кори или коклюша.

– Не все; а некоторые из тех, что убегают, никогда потом не находятся, – отвечала миссис Джо.

– Разве вы сами никогда не убегали? – спросила Нэн, чьи зоркие глаза видели черты родственной души в серьезной леди, которая сидела перед ней и шила с высокоморальным видом.

Миссис Джо засмеялась и призналась, что убегала.

– Расскажите, как это было, – попросила Нэн, чувствуя, что начинает брать верх в дискуссии.

Миссис Джо заметила это и, тут же став серьезной, продолжила, с раскаянием качая головой:

– Я не раз убегала и изводила мою бедную маму своими шалостями, пока она не придумала, как отучить меня от этого.

– Как? – и Нэн приподнялась на локте с выражением интереса на лице.

– Однажды мне купили новые туфли, и я хотела покрасоваться в них, так что, хотя мне было приказано не покидать сад, я убежала и бродила по округе целый день. Это было в городе, и как я не погибла, не знаю. Чего я только не вытворяла! Бегала с собаками в парке, пускала кораблики на заливе с незнакомыми мальчиками, пообедала с маленькой нищенкой-ирландкой соленой рыбой и картофелем, а когда меня наконец нашли, я крепко спала на пороге какого-то дома, обняв большущую бездомную собаку. Был поздний вечер, и я была грязная, как поросенок, и мои новые туфли совсем сносились, так далеко я убежала.

– Как весело! – воскликнула Нэн, готовая, судя по ее виду, проделать то же самое.

– Было не так весело на следующий день, – и миссис Джо постаралась не выдать взглядом, какое удовольствие приносят ей воспоминания о детских проказах.

– Мама вас побила? – спросила Нэн с любопытством.

– Она никогда не била меня – только один раз, да и тогда попросила у меня прощения, а иначе я думаю, что никогда не простила бы ее – так сильно были задеты мои чувства.

– Почему она просила у вас прощения? Мой папа никогда не просит.

– Потому что, когда она сделала это, я отвернулась и сказала: «Вот, ты сама разозлилась, так что тебя тоже надо побить, как и меня». Она смотрела на меня с минуту, затем ее гнев угас, и она сказала пристыженно: «Ты права, Джо, я разгневалась, так почему же я должна наказывать тебя за необузданность, если показываю тебе такой дурной пример? Прости меня, дорогая, и давай постараемся помочь друг другу». Я никогда не забывала ее слов, и они принесли мне больше пользы, чем десяток ударов розгой.

Нэн сидела с минуту, задумчиво вертя маленькую баночку с кольдкремом, а миссис Джо не говорила ничего, предоставляя этой новой идее до конца проникнуть в быстрый маленький ум, который так живо воспринимал и остро чувствовал все, что происходило вокруг.

– Мне это нравится, – сказала Нэн, и ее лицо с колючими глазами, любопытным острым носом и выразительным лукавым ртом выглядело в этот момент менее проказливым. – А что сделала с вами ваша мама, когда вы убежали в тот раз?

– Она привязала меня к ножке кровати на длинной веревочке, так что я не могла выйти из комнаты, и там я оставалась весь день, а передо мной висели на гвозде маленькие сношенные туфли, чтобы напоминать мне о моей вине.

– О, я думаю, это любого отучило бы убегать, – воскликнула Нэн, любившая свободу больше всего на свете.

– Это средство излечило меня и, думаю, поможет тебе, так что, пожалуй, попробую, – сказала миссис Джо, неожиданно доставая клубок крепких ниток из ящика своего рабочего столика.

Нэн имела такой вид, словно явно проиграла в этом споре, и сидела печальная и подавленная, пока миссис Джо привязывала один конец нитки к ее талии, а другой к ручке дивана. Завязав последний узел, миссис Джо сказала:

– Мне неприятно привязывать тебя, как непослушную собачонку, но, если у тебя память не лучше, чем у собаки, я вынуждена обращаться с тобой, как со щенком.

– Я совсем не против поиграть в собаку! – И, приняв беззаботный вид, Нэн принялась рычать и ползать по полу.

Миссис Джо не обратила на это внимания, но, оставив на столе пару книг и еще не подрубленный носовой платок, предоставила мисс Нэн самой себе. Это было неприятно, и, посидев немного, девочка попыталась развязать нитку. Но та была закреплена сзади в поясе ее передника, так что она начала развязывать узел на ручке дивана. Скоро нитка была отвязана, и, подхватив ее, Нэн уже была готова вылезти из окна, когда услышала, как миссис Джо говорит кому-то, проходя через холл:

– Нет, я думаю, что она не убежит. Она благородная девочка и знает, что я делаю это, чтобы помочь ей.

Нэн тут же скользнула обратно, привязала себя и начала яростно шить. Вскоре зашел Роб и был так восхищен новым наказанием, что взял скакалку и привязал себя к той же диванной ручке самым любезным образом.

– Я тоже потерялся, так что меня тоже надо привязать, как Нэн, – объяснил он матери, когда она увидела нового пленника.

– Да, пожалуй, ты тоже заслуживаешь того, чтобы тебя наказали, так как ты знал, что нехорошо убегать далеко от остальных.

– Это Нэн увела меня, – начал Роб, желая насладиться новым наказанием, но не желая брать на себя вину.

– Ты не должен был уходить. У тебя есть совесть, хоть ты и маленький мальчик, и ты должен научиться прислушиваться к своей совести.

– Когда Нэн сказала: «Полезем за изгородь», моя совесть меня не уколола, – отвечал Роб, цитируя одно из выражений Деми.

– А ты остановился посмотреть, уколола или нет?

– Нет, не остановился.

– Тогда ты точно не знаешь.

– Я думаю это такая маленькая совесть, что она колет слишком слабо, так что я ее не чувствую, – добавил Роб, обдумав дело с минуту.

– Тогда мы должны заострить ее. Плохо иметь тупую совесть, так что тебе лучше остаться здесь до обеда и обсудить этот вопрос с Нэн. Я уверена, что вы оба не отвяжете себя, пока я не разрешу.

– Нет, не отвяжем, – сказали оба, чувствуя, что необыкновенно добродетельны, поскольку помогают наказывать самих себя.

С час они были очень хорошими, затем устали сидеть в четырех стенах и захотели выбраться. Никогда холл не казался таким привлекательным, даже маленькая спальня приобрела вдруг интерес, и они охотно выбежали бы туда, чтобы поиграть, превратив полог кровати в походную палатку. Открытые окна сводили их с ума, так как они не могли добраться до них и выглянуть, а мир за окнами казался таким красивым, и они удивлялись, как это у них хватало неблагодарности говорить, будто он скучен. Нэн изнывала от желания побегать по лужайке, а Роб вспомнил, что не покормил в это утро свою собачку, и с ужасом думал о том, что будет делать бедный Поллукс. Они следили за часами, и Нэн считала в уме минуты и секунды, а Роб на всю жизнь научился называть все часы от восьми до одного. Запахи обеда сводили с ума; было мучительно неприятно знать, что подадут зеленую кукурузу со свининой и черничный пирог, а тебя не будет на месте, чтобы взять хорошую порцию всего этого. Когда в столовой начали накрывать на стол, они почти разорвались пополам, пытаясь разглядеть, какое будет мясо, а Нэн предложила Мэрианн помочь ей убрать постели, если только та позаботится о том, чтобы Нэн получила «побольше соуса к пудингу».

Когда мальчики выбежали в холл после уроков, они нашли Нэн и Роба, дергающими свои уздечки, как пара беспокойных жеребят, и это продолжение волнующих приключений прошлой ночи стало для них и серьезным уроком, и развлечением.

– Отвяжи меня, мама, моя совесть будет колоть, как булавка, в следующий раз, я знаю, что будет, – сказал Роб, когда зазвонил колокольчик к обеду и Тедди пришел посмотреть на него с печальным удивлением.

– Посмотрим, – отвечала мать, освобождая его. Он весело пробежался по холлу, затем вернулся через столовую и оказался возле Нэн, сияя добродетельным удовлетворением.

– Я принесу ей обед, можно? – спросил он, жалея подругу по плену.

– Конечно, мой добрый сыночек! Выдвини стол и принеси стул, – и миссис Джо поспешила прочь, чтобы утихомирить других, которые в полдень всегда испытывали волчий аппетит.

Нэн ела в одиночестве и провела долгий день, оставаясь привязанной к дивану. Миссис Баэр удлинила ее узду, так что она смогла подходить к окну, и там она стояла почти все время, глядя, как играют мальчики и наслаждаются свободой все маленькие летние существа. Дейзи устроила пикник для кукол на лужайке прямо под окном, и Нэн могла видеть игру, хоть и не могла присоединиться к ней. Томми проделал у нее на глазах свое лучшее сальто, чтобы утешить ее. Деми сидел на ступеньках, читая вслух, чем немало развлек Нэн, а Дэн оказал самый тонкий знак внимания, на какой был способен, – принес ей маленькую древесную лягушку.

Но все это ничуть не возместило ей потерю свободы, и несколько часов заключения дали Нэн понять, как эта свобода драгоценна. Немало мыслей посетило ее головку, лежавшую на подоконнике в последний тихий час, когда все остальные дети пошли к ручью посмотреть, как Эмиль будет спускать на воду свой новый корабль. Ей предстояло наречь его, и она рассчитывала разбить крошечную бутылочку смородинной настойки о его нос, давая ему имя «Джозефина» в честь миссис Баэр. Теперь она потеряла этот шанс, а у Дейзи не получится так хорошо. Слезы поднялись к ее глазам, когда она вспомнила, что виновата в этом сама, и она сказала вслух, обращаясь к толстому шмелю, который топтался в желтой серединке розы прямо под окном:

– Если ты убежал, тебе лучше лететь прямо домой и сказать твоей маме, как тебе жаль, что ты это сделал, и потом никогда больше не убегать.

– Я рада, что ты даешь ему такой добрый совет, и, как кажется, он последовал ему, – сказала миссис Джо, улыбаясь, когда шмель расправил испачканные пыльцой крылышки и улетел.

Нэн смахнула одну или две капли, блестевшие на подоконнике, и прижалась к своей старшей подруге, когда та привлекла ее к себе на колени и добавила ласково, так как видела маленькие капли и знала, что они означают:

– Ты думаешь, что лекарство от непослушания, предложенное моей мамой, было действенным?

– Да, мэм, – ответила Нэн, чувствуя себя совсем подавленной к концу этого долгого тихого дня.

– Надеюсь, мне не придется прибегать к нему опять.

– Думаю, что нет, – и Нэн подняла взгляд с таким серьезным выражением, что миссис Джо почувствовала удовлетворение и не сказала ничего больше, так как ей нравилось, чтобы ее наказания действовали сами и не стала портить эффект лишним морализаторством.

Тут появился Роб, неся с бесконечной осторожностью то, что Эйзи называла «печеным блюдечком» и что на самом деле было запеченным в блюдечке пирожком.

– В начинке есть мои ягоды, и я дам тебе половинку за ужином, – объявил он торжественно, указывая на пирожок.

– Почему ты хочешь угостить меня, когда я такая озорная? – спросила Нэн кротко.

– Потому что мы потерялись вместе. Ты ведь не будешь больше озорная, правда?

– Никогда, – сказала Нэн с огромной решимостью.

– Как хорошо! Теперь пойдем и попросим Мэрианн разрезать его для нас; скоро подадут чай, – и Роб поманил ее восхитительным маленьким пирогом.

Нэн сделала шаг, но тут же остановилась и сказала:

– Я забыла, я не могу уйти.

– Ну-ка, попробуй, – сказала миссис Баэр, которая потихоньку развязала нитку, пока дети разговаривали.

Нэн увидела, что она свободна, и, поблагодарив миссис Джо порывистым поцелуем, улетела, напевая, как птичка, и Робби бросился за ней, капая на бегу черничной начинкой своего пирожка.

Глава 13

Златовласка

После этих волнений на Пламфильд опустились мир и покой и царили, ненарушаемые, несколько недель, так как старшие мальчики чувствовали, что есть и их вина в несчастьях Нэн и Робби, и все были так по-отцовски заботливы, что стали, пожалуй, надоедать, а младшие столько раз выслушали рассказ Нэн о выпавших на ее долю испытаниях, что смотрели на возможность потеряться как на величайшее зло, угрожающее человечеству, и боялись даже высунуть нос за большие ворота имения из опасения, что ночь опустится на них слишком внезапно и в сумраке замаячат призрачные черные коровы.

– Это слишком хорошо, чтобы так могло продолжаться, – сказала миссис Джо, так как годы «разведения» мальчиков научили ее, что за такими затишьями обязательно следуют какие-нибудь взрывы, и, когда на ее месте менее умудренные опытом женщины подумали бы, что мальчики стали сущими ангелами, она готовилась к новому неожиданному извержению домашнего вулкана.

Одной причиной этого желанного затишья был визит маленькой Бесс, чьи родители отпустили ее в Пламфильд на неделю, пока сами ездили к заболевшему дедушке Лоренсу. Мальчики явно рассматривали Златовласку как нечто среднее между девочкой, ангелом и сказочной феей, так как она была прелестным существом и золотистые волосы, унаследованные ею от ее мамы-блондинки, покрывали ее, как сияющая вуаль, из-за которой она милостиво улыбалась своим обожателям, когда была к ним расположена, или пряталась, когда чувствовала себя обиженной. Ее отцу было жаль стричь ее кудри, и они свисали ниже ее талии, такие мягкие, нежные и блестящие, что, по убеждению Деми, были настоящим шелком из размотанного кокона. Все хвалили маленькую принцессу, но это, казалось, ничуть не портило ее, а только учило тому, что ее присутствие приносит радость, ее улыбки вызывают ответные улыбки на других лицах, а ее младенческие огорчения наполняют каждое сердце нежнейшим сочувствием.

Сама того не сознавая, она приносила своим юным подданным больше пользы, чем многие настоящие владыки, так как ее правление было очень кротким, а ее силу скорее ощущали, чем видели. Природная утонченность делала ее очаровательной во всем и оказывала благотворное влияние на беспечных мальчиков, всегда толпившихся вокруг нее. Она не позволяла никому трогать ее грубо или немытыми руками, и во время ее визитов в Пламфильде изводилось куда больше мыла, чем обычно, так как мальчики считали высшей честью иметь право носить ее высочество на руках и величайшим позором быть отвергнутым с презрительным: «Уходи, грязный мальчик!»

Громкие голоса не нравились ей, а ссоры пугали ее, так что более нежные интонации появлялись в мальчишеских голосах, когда они обращались к ней, и перебранкам в ее присутствии быстро старались положить конец зрители, если сами участники не могли сдержаться. Ей нравилось, когда за ней ухаживали, и старшие мальчики безропотно исполняли ее маленькие поручения, в то время как младшие были ее преданными рабами во всем. Они умоляли позволить им покатать ее колясочку, поносить ее корзинку для ягод или передать ей тарелку за столом. Никто не считал ниже своего достоинства оказать ей услугу, в чем бы эта услуга ни заключалась, а Томми и Нед едва не подрались, прежде чем смогли решить, кто из них должен иметь честь почистить ее маленькие ботинки.

Нэн за эту неделю получила особенно много пользы от общества хорошо воспитанной, хоть и очень маленькой леди, так как большие голубые глаза Бесс смотрели на вопящую и скачущую девчонку с тревожным удивлением, словно это было какое-то дикое и опасное животное. Сердечную и общительную Нэн глубоко обижало то, что Принцесса сторонится ее. Сначала она сказала себе: «Подумаешь! Мне все равно!» Но ей было не все равно, и слова Бесс «Я больше люблю Дейзи, потому что она тихая» так задели ее, что она встряхнула Дейзи изо всех сил, а затем убежала на скотный двор с ужасным плачем. Быть может, в этом общем убежище смятенных душ она получила утешение и добрый совет из одного или другого источника. Быть может, ласточки из своих лепных гнездышек прощебетали над ее головой маленькое поучение о красоте нежности. Но, как бы то ни было, она вернулась присмиревшая и внимательно поискала в саду раннее яблоко, из тех маленьких, сладких и розовых, что очень нравились Бесс. Запасясь этим мирным приношением, она приблизилась к маленькой принцессе и смиренно преподнесла свой подарок. К ее огромной радости, он был милостиво принят, и когда Дейзи поцеловала Нэн в знак прощения, Бесс сделала то же самое, словно чувствовала, что была слишком сурова и желала извиниться. После этого они мило играли вместе, и Нэн много дней наслаждалась королевскими милостями. Конечно, в первое время она чувствовала себя как дикая птица в красивой клетке и иногда ей приходилось убегать, чтобы расправить крылья в долгом полете или запеть во весь голос там, где это не могло потревожить ни маленькую пухлую голубку Дейзи, ни изящную золотую канарейку Бесс. Но это приносило ей пользу, так как, наблюдая, как все любят маленькую принцессу за ее маленькие прелести и добродетели, она начала подражать ей, так как Нэн тоже хотела, чтобы ее любили, и очень старалась завоевать расположение окружающих.

Каждый мальчик в доме чувствовал влияние красивого ребенка и становился лучше, сам не зная, как и почему это происходит, так как малютки могут творить чудеса в сердцах тех, кто их любит. Бедный Билли находил бесконечное удовлетворение в том, что глазел на нее, и хотя ей это не нравилось, она не сдвигала атласные бровки, после того как ей объяснили, что он не совсем такой, как остальные, и поэтому к нему нужно быть добрее. Дик и Долли завалили ее ивовыми свистками – единственное, что они умели изготавливать, и она принимала дары, хотя никогда не пользовалась ими. Роб служил ей, как маленький влюбленный, а Тедди следовал за ней, как комнатная собачка. Джек не нравился ей, так как у него были бородавки и грубый голос. Стаффи отталкивал ее тем, что не умел есть аккуратно, и за столом бедняга старался изо всех сил не набрасываться на еду, чтобы не вызвать отвращения у утонченной маленькой леди напротив. Нед был отлучен от королевского двора и оказался в крайней немилости, после того как его застали мучающим несчастную полевую мышь. Златовласка никак не могла забыть печального зрелища и, когда он приближался, скрывалась за своей вуалью, делая ему знак удалиться величественной маленькой рукой и восклицая тоном, в котором мешались гнев и горе:

– Нет, я не могу его любить, он отлывает хвостики бедным мышкам, и они пищат!

Когда приезжала Бесс, Дейзи охотно отказывалась от трона и занимала скромный пост главной кухарки, в то время как Нэн становилась первой фрейлиной, а Эмиль канцлером казначейства ее высочества и щедро тратил общественные деньги на устройство спектаклей, многие из которых обходились в сумму не меньше девяти пенсов. Франц был премьер-министром и управлял ее государственными делами, планировал королевские визиты в разные области королевства и регулировал отношения с иностранными державами. Деми был ее философом, и дела у него шли гораздо лучше, чем это бывает обычно с подобными джентльменами при коронованных особах. Дэн стал ее регулярной армией и храбро защищал ее территории, Томми был придворным шутом, а Нат благородным Ритцио[119], услаждающим слух этой невинной маленькой Марии.

Дядя Фриц и тетя Джо наслаждались периодом покоя и с удовольствием смотрели эту красивую пьесу, в которой молодежь неосознанно подражала старшим, не добавляя в нее трагедии, так часто портящей те спектакли, что разыгрываются на больших сценах.

– Они учат нас не меньше, чем мы их, – сказал мистер Баэр.

– Благослови их Господь! Они и не догадываются, сколько раз сами подсказывают нам, как лучше всего руководить ими, – отвечала миссис Джо.

– Я думаю, ты была права и присутствие девочек помогает мальчикам. Нэн расшевелила Дейзи, и та стала менее чопорной и скованной, а Бесс учит маленьких медведей изысканным манерам гораздо лучше, чем можем научить мы. Если мы и дальше будем наблюдать такой прогресс, я скоро почувствую себя Корнелией Блимбер[120] в окружении этих образцовых молодых джентльменов, – сказал профессор со смехом, когда увидел Томми, не только снявшего собственную шляпу, но и сбившего шляпу с головы Неда, когда они вошли в холл, где Принцесса скакала на коне-качалке в сопровождении Роба и Тедди, которые оседлали маленькие стульчики и изображали храбрых рыцарей.

– Ты никогда не будешь миссис Блимбер, Фриц, ты не смог бы, если бы даже захотел, а наши мальчики никогда не смирились бы с воспитательными методами той печально знаменитой школы. Нет никакой опасности, что они сделаются чересчур элегантными: американские мальчики слишком любят свободу. Но они непременно станут приятными в общении, если мы воспитаем в них доброту, которая ярко проявляется в самых простых манерах, делая их любезными и сердечными, как твои, мой дорогой мальчик.

– Ах! Нет-нет, мы не будем говорить любезности, а то, если я начну, ты убежишь, а я хочу насладиться этим счастливым получасом до конца. – Однако искренняя похвала явно доставила удовольствие мистеру Баэру, поскольку в ней была правда, а миссис Джо чувствовала, что получила лучший комплимент, какой мог сделать ей муж, ведь он сказал, что находит подлинное отдохновение и счастье в ее обществе.

– Кстати, возвращаясь к детям, я только что получила еще одно доказательство положительного влияния Златовласки, – сказала миссис Джо, придвигая свой стул поближе к дивану, где профессор отдыхал после долгого трудового дня на своих столь разнообразных огородиках. – Нэн терпеть не может шитье, но из любви к Бесс трудилась полдня над замечательным мешочком, в котором преподнесет десяток наших лучших яблок своему маленькому идеалу, когда та будет уезжать. Я похвалила ее за это, а она сказала, как всегда искренне: «Я люблю шить для других, но глупо шить для себя». Я поняла намек и поручила ей сшить несколько рубашечек и передничков для детей миссис Карни. Она такая щедрая душа! Без устали будет шить для них, и мне даже не придется ее заставлять.

– Но шитье немодное занятие в наши дни, моя дорогая.

– Приходится только сожалеть об этом. Я научу моих девочек всем премудростям шитья, какие только знаю; это пригодится им в жизни гораздо больше, чем латынь, алгебра и полдюжины разных «ологий», которыми считается необходимым забивать девочкам голову. Эми намерена развить в Бесс всевозможные светские таланты, но даже пальчики дорогой крошки уже знакомы с иглой и наперстком, а ее мама хранит несколько образчиков ее шитья и ценит их больше, чем глиняную птичку без клюва, которая наполнила Лори такой гордостью, когда Бесс вылепила ее.

– Я также могу привести доказательство могущества Принцессы, – сказал мистер Баэр, пронаблюдав, как миссис Джо пришивает пуговицу с видом величайшего презрения ко всем новомодным системам образования. – Джек не желает, чтобы его причисляли вслед за Недом и Стаффи к числу тех, кто неприятен Бесс, так что он пришел ко мне на днях и попросил свести все его бородавки каустиком[121]. Я давно предлагал ему сделать это, но он никогда не соглашался, зато теперь вынес жжение мужественно и, хотя ему до сих пор больно, утешается надеждами на будущие милости, когда он сможет показать ее привередливому высочеству свою гладкую руку.

Миссис Баэр еще не отсмеялась, когда вошел Стаффи, чтобы спросить, нельзя ли ему дать Златовласке несколько конфет, которые прислала ему мама.

– Ей не разрешают есть сласти, но, если ты захочешь подарить ей твою пунцовую засахаренную розу в красивой коробочке, она будет рада, – сказала миссис Джо, не желая оставить без поощрения это необычное проявление самоотверженности, так как Стаффи редко предлагал поделиться с кем-нибудь своими сластями.

– Разве она не съест ее? Но, конечно, я не хотел бы, чтобы ее затошнило, – сказал Стаффи, любовно взирая на изысканную сладость, но решительно укладывая ее в коробочку.

– О нет, она не станет есть, если я скажу ей, что роза только для того, чтобы на нее смотреть. Она будет хранить ее много недель и даже не подумает ее попробовать. А ты способен на такое?

– Разумеется! Я гораздо старше, чем она, – с негодованием заявил Стаффи.

– Что ж, проверим. Вот, положи свои конфеты в этот мешочек, и посмотрим, как долго ты сможешь хранить их. Позволь мне отсчитать два сердечка, четыре красные рыбки, три лошадки из ячменного сахара, десять засахаренных орехов и дюжину шоколадных драже. Согласен? – спросила хитрая миссис Джо, укладывая конфеты в свой маленький мешочек из-под швейных ниток.

– Да, – сказал Стаффи со вздохом и, сунув в карман запретный плод, ушел отдать Бесс свой подарок и получить от нее улыбку и позволение сопровождать ее во время прогулки по саду.

– Сердце бедного Стаффи одолело наконец его желудок, а благосклонность Бесс вознаградит его за все усилия, – сказала миссис Джо.

– Счастлив человек, который может сунуть свои искушения в карман и учиться самоотречению у такого милого маленького учителя! – добавил мистер Баэр, когда дети прошли мимо окна. Пухлое лицо Стаффи было полно безмятежного удовлетворения, а Златовласка изучала свою сахарную розу с вежливым интересом, хотя предпочла бы настоящий цветок с «настоящим аломатом».

Когда приехал отец, чтобы забрать ее домой, поднялся всеобщий рев, и прощальные подарки, которыми ее завалили, увеличили ее багаж до такой степени, что мистер Лори предложил нанять большой фургон, чтобы увезти их в город. Каждый подарил ей что-нибудь, и оказалось трудным упаковать вместе белых мышей, пирог, ракушки, яблоки, кролика, отчаянно брыкающегося в мешке, большой кочан капусты, которой ему предстояло подкрепляться в пути, бутылку с маленькими рыбками и громадный букет. Прощальная сцена была трогательной. Принцесса сидела за столом в холле в окружении своих подданных. Она поцеловала своих кузенов и подала руку другим мальчикам, которые пожали ее осторожно с разнообразными нежными речами, так как их всех научили не стыдиться показывать свои чувства.

– Приезжай поскорее снова, дорогая, – шепнул Дэн, прикалывая своего лучшего золотисто-зеленого жука на ее шляпку.

– Не забывай меня, Принцесса, – сказал очарованный Томми, в последний раз погладив ее красивые волосы.

– Я приеду к вам на следующей неделе и тогда увижу тебя, Бесс, – добавил Нат, словно находя утешение в этой мысли.

– А теперь пожмем друг другу руки, – воскликнул Джек, протягивая гладкую лапу.

– Вот два хорошеньких, новеньких – на память о нас, – сказали Дик и Долли, вручая свежие свистки и совершенно не подозревая, что остальные семь, уже подаренных ими за прошедшую неделю, были тайно сожжены в кухонной печи.

– Моя маленькая драгоценность! Я прямо сейчас начну вышивать для тебя закладку, только ты должна будешь ее всегда хранить, – сказала Нэн, раскрывая Бесс свои горячие объятия.

Но самым трогательным оказалось прощание с бедным Билли, так как мысль о том, что она действительно уезжает, была для него почти невыносима, и, бросившись перед ней на пол и обнимая ее маленькие голубые ботинки, он отчаянно забормотал: «Не уезжай, не уезжай!» Златовласка была так тронута этим взрывом чувств, что наклонилась и, подняв голову бедного мальчика, сказала нежным, негромким голоском.

– Не плачь, бедный Билли! Я поцелую тебя и скоро приеду снова.

Это обещание утешило Билли, и он поднялся, сияя гордостью и радуясь оказанной ему необычной почести.

– И меня поцелуй! И меня! – потребовали Дик и Долли, чувствуя, что их преданность заслуживает награды. Другие, казалось, тоже были готовы подхватить этот призыв, и что-то в этих добрых, веселых лицах, окружавших ее, побудило Принцессу протянуть им руки и сказать с беспечной снисходительностью:

– Я поцелую всех!

Как рой пчел окружает цветок, источающий сладкий аромат, так любящие мальчики окружили свою красивую маленькую подругу и целовали ее, пока она не раскраснелась ярче розы, – целовали не грубо, но с таким энтузиазмом, что несколько минут не было видно ничего, кроме тульи ее шляпки. Затем папа спас ее из их объятий, и она уехала, по-прежнему улыбаясь и взмахивая на прощание рукой, а мальчики сидели на заборе, визжа, как стадо морских свинок: «Возвращайся! Возвращайся!» – пока она не исчезла из вида.

Им всем не хватало ее, и каждый смутно чувствовал, что стал лучше от знакомства с таким прелестным, деликатным и милым существом. Маленькая Бесс пробуждала в них рыцарское чувство, она была для них тем, что следует любить, чем восхищаться, что защищать с нежным почтением. Много мужчин помнят какую-нибудь красивую малышку, которая заняла место в их сердце, и хранят память о ней из-за простого очарования ее невинности, и маленькие мужчины Пламфильда тоже учились чувствовать эту силу очарования и любить ее за нежную власть, не стыдясь ни того, что позволяют маленькой ручке вести их, ни того, что приносят присягу на верность всей женской половине человечества, включая даже ее совсем юных представительниц.

Глава 14

Дамон и Питиас[122]

Миссис Баэр была права: покой оказался лишь временным затишьем, надвигалась буря, и через два дня после отъезда Бесс моральное землетрясение потрясло Пламфильд до основания.

В основе неприятностей были куры Томми, так как, если бы они не несли так упорно такое великое множество яиц, он не мог бы продавать их и получать большую выручку. Деньги – корень всех зол, однако так полезны, что мы можем обойтись без них не больше, чем без картофеля. Это, безусловно, относилось к Томми, так как он тратил свой доход столь безрассудно, что мистер Баэр был вынужден настоять на использовании копилки и предоставил ему частный банк во внушительном жестяном здании с именем на двери и высокой дымовой трубой, в которую вкладывали монетки, чтобы они искушающе гремели там, пока не получат выход через люк в полу.

Домик утяжелялся так стремительно, что Томми вскоре удовлетворился сделанными капиталовложениями и планировал потратить свой капитал на приобретение неслыханных сокровищ. Он вел счет отложенных сумм, и ему было обещано, что он сможет изъять вклад из банка, как только накопит пять долларов, при условии, что обещает потратить деньги разумно. Недоставало всего лишь одного доллара, и в день, когда миссис Джо заплатила ему за четыре дюжины яиц, он был так счастлив, что помчался прямо в амбар продемонстрировать новенькие четвертаки Нату, также откладывавшему деньги на покупку скрипки, о которой давно мечтал.

– Если бы я тоже мог добавить еще один доллар к моим трем долларам, у меня скоро хватило бы на скрипку, – сказал он, печально глядя на деньги.

– Может быть, я тебе немного одолжу. Я еще не решил, что делать с моими долларами, – сказал Томми, подкидывая и ловя свои четвертаки.

– Эй, ребята! Пошли к ручью, посмотрим, какую здоровенную змею поймал Дэн! – позвал голос из-за амбара.

– Пошли, – сказал Томми и, сунув свои деньги в старую веялку, убежал, Нат последовал за ним.

Змея оказалась очень интересной, а затем долгая погоня за хромой вороной и ее пленение так увлекли Томми, что он не вспомнил о своих деньгах, пока не очутился в постели в ту ночь.

– Ничего, никто, кроме Ната, не знает, где они, – сказал беспечный богач и уснул, не тревожась о своей собственности.

На следующее утро, когда мальчики собрались на занятия, запыхавшийся Томми влетел в класс и грозно вопросил:

– Эй, кто взял мой доллар?

– О чем ты говоришь? – спросил Франц.

Томми объяснил, и Нат подтвердил его заявление.

Все объявили, что ничего об этом не знают, и начали поглядывать с подозрением на Ната, который становился все более встревоженным и смущенным, слыша, как каждый решительно отрицает свою вину.

– Кто-то, должно быть, взял эти деньги, – сказал Франц, когда Томми потряс кулаком, окинув взглядом всю компанию, и гневно заявил:

– Тыща черепах! Если я поймаю вора, я задам ему такую трепку, что он ее не скоро забудет.

– Успокойся, Том, мы найдем его, воры всегда получают по заслугам, – сказал Дэн, как человек, знающий, о чем говорит.

– Может быть, какой-нибудь бродяга ночевал в амбаре и взял их, – предположил Нат.

– Нет, Сайлас никого не пускает, к тому же бродяга не стал бы искать деньги в старой веялке, – отозвался Эмиль с презрением в голосе.

– Может, это сам Сайлас? – сказал Джек.

– Ну хорош же ты! Старый Сай честен как стеклышко. Он никогда не тронул ни цента из наших денег, – сказал Томми, благородно защищая своего главного обожателя от подозрений.

– Кто бы это ни был, ему лучше признаться, а не ждать, когда его найдут, – сказал Деми, имевший такой вид, словно семью постигло ужасное несчастье.

– Я знаю, вы думаете, что это я взял деньги! – воскликнул Нат, красный и возбужденный.

– Только ты знал, где они лежат, – сказал Франц.

– Но я не брал их! Говорю вам, не брал! Не брал! – воскликнул Нат в отчаянии.

– Спокойно, спокойно, сын мой! Из-за чего весь этот шум? – и к ним вошел мистер Баэр.

Томми повторил рассказ о своей потере, и, пока мистер Баэр слушал, его лицо становилось все серьезнее, так как при всех их недостатках и безумствах мальчики до сих пор всегда были честны.

– Займите места, – сказал он и, когда все расселись, добавил, медленно переводя с лица на лицо горестный взгляд, который было труднее вынести, чем бурю слов: – Так вот, мальчики, я задам каждому из вас один вопрос и хочу получить честный ответ. Я не собираюсь запугивать вас, подкупать или вынуждать вас признаваться, застав врасплох. У каждого из вас есть совесть, и каждый знает, для чего она дана ему. Теперь самое время исправить зло, причиненное Томми, и оправдать себя прямо перед нами всеми. Мне гораздо легче понять и простить того, кто уступил внезапному искушению, чем того, кто пошел на сознательный обман. Не добавляйте ложь к краже, но признайтесь честно, и мы все постараемся помочь оступившемуся заставить нас забыть и простить.

Он сделал паузу, и в комнате стало так тихо, что было слышно, как муха пролетит, затем медленно и внушительно он задал каждому вопрос, получая один и тот же ответ, хоть и произносимый разным тоном. Все лица были красными и взволнованными, так что мистер Баэр не мог считать румянец свидетельством вины, а некоторые из младших мальчиков были так испуганы, что произносили короткое слово «нет» с заиканием, словно виноватые, хотя было очевидно, что они не могли быть причастны к случившемуся. Когда он подошел к Нату, его голос смягчился, так как бедняга выглядел таким несчастным, что мистер Баэр посочувствовал ему. Он считал, что именно Нат взял деньги, и надеялся спасти мальчика от новой лжи, убедив его сказать правду без страха.

– Ну, сын мой, дай мне честный ответ. Ты взял деньги?

– Нет, сэр! – Нат смотрел на него умоляюще.

Когда слова сорвались с его дрожащих губ, кто-то засвистел.

– Прекратите! – воскликнул мистер Баэр, стукнув по столу и сурово глядя в угол, откуда раздался звук.

Там сидели Нед, Джек и Эмиль, и первые два выглядели пристыженными, но Эмиль воскликнул:

– Это не я свистел, дядя! Мне было бы стыдно бить лежачего.

– Молодец! – крикнул Томми, ужасно огорченный неприятностями, которые вызвал его злополучный доллар.

– Молчать! – скомандовал мистер Баэр, и, когда молчание восстановилось, сказал серьезно:

– Мне очень жаль, Нат, но все свидетельствует против тебя, и твоя прежняя вина заставляет нас сомневаться в тебе больше, чем если бы мы знали, что ты никогда не лгал. Но учти, мальчик мой, я не обвиняю тебя в краже; я не накажу тебя за нее, пока не буду совершенно уверен в твоей вине, и ничего больше не спрошу об этом. Я предоставляю тебе решать этот вопрос наедине с твоей собственной совестью. Если ты виновен, приди ко мне в любой час дня или ночи и признайся, и я прощу и помогу тебе загладить проступок. Если ты невиновен, истина выяснится рано или поздно, и в тот же момент, когда это произойдет, я буду первым, кто попросит у тебя прощения за то, что сомневался в тебе, и с радостью сделаю все, что могу, чтобы обелить тебя перед всеми.

– Я не брал их! Не брал! – всхлипывал Нат, уронив голову на руки, так как не мог вынести недоверия и отвращения, которые читал во множестве глаз, устремленных на него.

– Надеюсь, что это правда. – Мистер Баэр сделал паузу, словно для того, чтобы дать преступнику, кто бы он ни был, еще один шанс признаться. Но никто не заговорил, и только сочувственное сопение некоторых из младших нарушало тишину. Мистер Баэр покачал головой и добавил с сожалением:

– Больше ничего сделать нельзя, и я одно могу сказать: я больше не заговорю об этом и хочу, чтобы вы следовали моему примеру. Я не могу ожидать, что вы будете продолжать по-доброму относиться к тому, кого подозреваете, но я ожидаю от вас, что вы не станете мучить его, так как ему придется тяжело и без этого. Теперь займемся уроками.

– Нат слишком легко отделался у папы Баэра, – пробормотал Нед, обращаясь к Эмилю, когда они взялись за свои книги.

– Придержи язык, – проворчал Эмиль, который чувствовал, что это событие – пятно на чести семьи.

Многие мальчики были согласны с Недом, но тем не менее мистер Баэр был прав: Нат поступил бы умнее, если бы признался сразу и покончил с неприятностями, так как даже самую жестокую порку, какой когда-либо подвергал его отец, было гораздо легче вынести, чем холодные взгляды, отчуждение и подозрение, которые он встречал со всех сторон. Вряд ли какому-либо мальчику приходилось хуже, чем бедному, презираемому всеми Нату, и он страдал целую неделю от медленной пытки, хотя никто не поднял на него руку и едва ли сказал слово. И это было хуже всего. Если бы они только высказали все, что думают, или даже отлупили его, он вынес бы это лучше, чем молчаливое недоверие, от которого было так ужасно встречать каждый взгляд, каждое лицо. Даже миссис Баэр проявляла признаки отчуждения, хотя продолжала заботиться о нем, как всегда, а горестная тревога в глазах папы Баэра пронзала самое сердце Ната, так как он горячо любил своего учителя и знал, что, по всеобщему мнению, обманул его надежды своим двойным грехом.

И только один друг в доме полностью верил в его невиновность и стоял за него непоколебимо против всех остальных. Этим другом была Дейзи. Она не могла объяснить, почему она верит ему, вопреки всему, что казалось очевидным, она знала лишь, что не может усомниться в нем, и горячее сочувствие к нему заставляло ее выступать в его защиту. Она не желала слышать ни одного осуждающего слова в его адрес ни от кого и даже дала пощечину своему любимому Деми, когда тот попытался убедить ее, что вором не мог быть никто, кроме Ната, так как никто другой не знал, где лежали деньги.

– Может быть, куры их съели! Эти обжоры клюют все подряд! – сказала она, а когда Деми засмеялся, потеряла терпение, ударила изумленного брата и, разразившись слезами, убежала, по-прежнему повторяя: – Он не брал! Не брал! Не брал!

Ни тетя, ни дядя не пытались поколебать веру девочки в ее друга, но могли только надеяться, что природное чутье не обманывает ее, и любили ее еще больше за ее невинную преданность. Когда все испытания остались позади, Нат часто говорил, что не вынес бы душевных мучений, если бы не Дейзи. Когда другие избегали его, она была ближе к нему, чем прежде, и отворачивалась от остальных. Теперь она не сидела на ступеньках, когда он утешался старой скрипкой, но входила и сидела рядом с ним, слушая с лицом, полным такого доверия и любви, что Нат на время забывал свой позор и был счастлив. Она просила его помочь ей в учебе, она готовила в своей кухоньке для него разные невероятные блюда, которые он ел мужественно, какими бы они ни оказывались, так как благодарность придавала чудесный вкус самым неаппетитным. Она предлагала неосуществимые игры в крикет и мяч, когда нашла, что он не может присоединиться к другим мальчикам. Она клала маленькие букетики со своего огородика на его парту и старалась всеми способами показать, что она не из тех, кого называют «другом до первой беды», но верна и в горе, и в радости. Нэн скоро последовала ее примеру, по меньшей мере в том, что касалось доброты, укротив свой острый язычок и удерживая свой задорный носик от каких-либо выражений презрения или неодобрения, что было очень благородно со стороны миссис Прыг-Скок, так как она твердо верила, что деньги взял именно Нат.

Большинство мальчиков сурово оставляли его в одиночестве, но Дэн, хотя и сказал, что презирает его за трусость, оказывал ему нечто вроде сурового покровительства и быстро усмирял любого, кто осмеливался приставать к его другу или запугивать его. Его представления о дружбе были такими же благородными, как у Дейзи, и он следовал им, пусть грубовато, но верно.

Сидя однажды вечером у ручья и поглощенный изучением домашних привычек водяных пауков, он подслушал обрывок разговора, происходившего по другую сторону стены. Нед, который был очень любознателен, горел желанием узнать точно, кто преступник, так как в последнее время один или два мальчика начали думать, что, возможно, они все-таки ошибаются, поскольку Нат так упорно отрицал свою вину и так кротко выносил их пренебрежение. Сомнение, терзавшее Неда, стало невыносимым, и он несколько раз, оставшись наедине с Натом, осаждал его вопросами, несмотря на запрет мистера Баэра. Найдя Ната в тот день читающим в одиночестве в тени ограды, Нед не мог не остановиться и не затронуть запретную тему. Он мучил Ната уже минут десять, прежде чем Дэн появился у ручья, и первые слова, которые услышал исследователь пауков, были произнесены жалобным, умоляющим голосом Ната:

– Перестань, Нед! Оставь меня в покое! Я не могу сказать просто потому, что не знаю, и это подло с твоей стороны продолжать приставать ко мне потихоньку, когда папа Баэр велел вам не трогать меня. Ты бы не посмел так вести себя, если бы тут был Дэн.

– Не боюсь я твоего Дэна, он просто задира. Я думаю, что это он взял деньги Тома, а ты это знаешь и не говоришь. Ну, скажи!

– Он не брал, но если бы даже все говорило против него, я бы стоял за него, потому что он всегда был добрым ко мне! – сказал Нат так горячо, что Дэн забыл своих пауков и быстро поднялся, чтобы поблагодарить его, но следующие слова Неда остановили его.

– А я знаю, что это сделал Дэн и дал деньги тебе. Меня бы ничуть не удивило, если бы оказалось, что он промышлял себе на жизнь в городе, шаря по карманам прохожих, прежде чем приехал сюда, так как никто, кроме тебя, не знает о нем, – сказал Нед, сам не веря в свои слова, но надеясь выведать правду у Ната, разозлив его.

Он преуспел отчасти в своем неблагородном желании, так как Нат выкрикнул свирепо:

– Если ты повторишь это, я пойду и все расскажу мистеру Баэру. Я не хочу ябедничать, но, честное слово, пойду и скажу, если ты не оставишь Дэна в покое.

– Тогда ты не только лгун и вор, но еще и доносчик, – начал Нед с насмешкой, так как Нат выносил оскорбления в свой адрес очень кротко, и трудно было поверить, что он осмелится предстать перед учителем, чтобы просто заступиться за Дэна.

Что мог бы добавить Нед к своему заявлению, я не могу сказать, так как не успели эти слова сорваться с его уст, как длинная рука схватила его сзади за воротник, подняла над оградой и опустила с плеском в ручьей.

– Повтори, что сказал, и я окуну тебя до глаз! – крикнул Дэн, стоя с видом современного Колосса Родосского[123], расставив ноги по обе стороны узкого потока и гневно глядя на обескураженного юнца, извивающегося в воде.

– Да я только пошутил! – вскрикнул Нед.

– Подлец ты, что пристаешь к Нату, когда никто не видит. Если поймаю тебя за этим занятием еще раз, окуну с головой! Вылезай и проваливай, – загремел Дэн в ярости.

Нед убежал, такой мокрый, что с него текло ручьями, и эта неожиданная сидячая ванна явно принесла ему пользу, так как с тех пор он очень уважительно обращался с обоими мальчиками и, казалось, оставил все свое любопытство в холодном ручье. Когда он исчез, Дэн перескочил через стену и обнаружил там Ната. Тот лежал ничком, совершенно измученный и убитый своими горестями.

– Я думаю, он больше не будет приставать к тебе. А если будет, только скажи мне – я с ним разберусь, – сказал Дэн, стараясь успокоиться.

– Меня не очень волнует, что он так часто говорит обо мне, я к этому привык, – отвечал Нат печально, – но я не выношу, когда он набрасывается на тебя.

– Откуда ты знаешь, что в его словах нет правды? – спросил Дэн, отвернувшись в сторону.

– Что? Насчет денег? – воскликнул Нат, вздрогнув и подняв глаза.

– Да.

– Но я не верю этому! Ты равнодушен к деньгам, все, что тебе нужно, – это твои жуки и все такое, – и Нат недоверчиво засмеялся.

– Я хочу иметь сачок так же сильно, как ты скрипку, так почему бы я не мог украсть деньги, чтобы купить его, так же, как ты? – сказал Дэн, по-прежнему глядя в сторону и усердно делая ямки в дерне своей палкой.

– Я думаю, ты так не поступил бы. Ты любишь иногда подраться, но ты не лжешь, и я не верю, что ты мог бы украсть, – и Нат решительно покачал головой.

– Я делал и то, и другое. Я раньше врал напропалую; хотя теперь это мне ни к чему. И я крал из садов и с огородов, когда убежал от Пейджа и искал, чего бы поесть. Так что, видишь, не такой уж я хороший парень, – сказал Дэн, грубоватым и беспечным тоном, от которого уже почти отвык в последнее время.

– О Дэн, не говори, что это ты взял деньги! Я могу предположить, что это кто угодно, только не ты, – вскричал Нат таким огорченным тоном, что Дэн обернулся к нему со странным, как будто довольным, выражением лица, но ответил только:

– Я больше ни слова не скажу об этом. Но ты не волнуйся, и мы выкарабкаемся как-нибудь из этой истории, вот увидишь.

Что-то необычное в его лице и манерах зародило в уме Ната неожиданную мысль, и он сказал с жаром, сжав руки в мольбе:

– Мне кажется, Дэн, ты знаешь, кто это сделал. Если знаешь, уговори его признаться. Мне так тяжело, что все они ненавидят меня, когда я ни в чем не виноват. Иногда мне кажется, что я больше не вынесу. Если бы мне было куда бежать, я убежал бы, хотя очень люблю Пламфильд, но у меня нет твоей смелости и силы, так что приходится оставаться и ждать, пока кто-нибудь не докажет им, что я не лгал.

Нат выглядел таким сломленным и отчаявшимся, что Дэну было тяжело смотреть на друга. Он пробормотал хрипло:

– Тебе не придется долго ждать, – и ушел.

Несколько часов его нигде не было видно.

– В чем дело с Дэном? – спрашивали мальчики друг у друга несколько раз за долгое воскресенье, последовавшее за неделей, которая, казалось, никогда не кончится. У Дэна часто бывали приступы угрюмости, но в тот день он был так серьезен и молчалив, что никто не мог добиться от него ни слова. Когда они, как обычно, отправились на прогулку, он отстал от остальных и пришел домой поздно. Он не принимал участия в вечерней беседе, но сидел в тени, так занятый своими мыслями, что едва ли слышал, что происходит вокруг. Когда миссис Джо показала ему необычно хороший отзыв в Книге Совести, он прочел его без улыбки и сказал печально:

– Вы думаете, я становлюсь лучше, да?

– Конечно, Дэн, и я очень довольна. Я всегда считала, что тебе надо только немного помочь, чтобы ты стал мальчиком, которым можно гордиться.

Его черные глаза взглянули на нее со странным выражением смешанной гордости, любви и огорчения – выражением, которое она не смогла понять тогда, но поняла позднее.

– Боюсь, вы будете разочарованы, но я стараюсь, – сказал он, закрывая без всякого признака удовольствия книгу, свою страницу в которой прежде очень любил перечитывать и обсуждать.

– Ты болен, дорогой? – спросила миссис Джо, положив руку ему на плечо.

– У меня немного болит нога. Я, пожалуй, пойду в постель. Доброй ночи, мама, – добавил он и посидел еще немного, подперев щеку рукой, а затем ушел с таким видом, словно сказал «прощай» чему-то дорогому.

– Бедный Дэн! Он так глубоко переживает позор Ната. Он странный мальчик, и я спрашиваю себя, начну ли я когда-нибудь понимать его до конца? – сказала себе миссис Джо, так как думала об исправлении Дэна в последнее время с настоящим удовлетворением и вместе с тем чувствовала, что мальчик – более глубокая натура, чем показалось ей сначала.

Самым тяжелым ударом для Ната стал поступок Томми. После своей потери мистер Бэнгз сказал ему дружелюбно, но твердо:

– Я не хочу обижать тебя, Нат, но, сам понимаешь, я не могу позволить себе терять деньги, так что мы больше не будем партнерами, – и с этими словами Томми стер надпись «Т. Бэнгз и Компания».

Нат был очень горд этим «и Компания», старательно искал яйца, честно вел свой счет и добавил к своим доходам существенную сумму, вырученную от продажи своей доли яиц.

– О Том! Неужели ты не можешь иначе? – воскликнул он, чувствуя, что его доброе имя в мире бизнеса утрачено навсегда.

– Не могу, – ответил Томми твердо. – Эмиль говорит, что когда кто-нибудь из компаньонов фирмы «присваивает фонды» (я думаю, это значит взять деньги и убежать с ними), партнеры преследуют его по суду или еще как-нибудь и не хотят больше иметь с ним дела. Ты присвоил мои фонды. Я не буду преследовать тебя по суду, но мне придется разорвать партнерские отношения, так как я не могу больше доверять тебе и не хочу, чтобы моя фирма прогорела.

– Я не могу заставить тебя поверить мне, что я не брал твой доллар. И ты не возьмешь мои деньги, хотя я с радостью отдал бы тебе все мои доллары, если бы ты только сказал, что не думаешь, будто это я взял твои деньги. Но позволь мне искать яйца для тебя, я буду делать это бесплатно. Я знаю все места, и мне это нравится, – просил Нат.

Но Томми покачал головой, и на его веселом круглом лице появилось жестокое и недоверчивое выражение, когда он сказал коротко:

– Не могу и жалею, что ты знаешь места. Смотри, не смей искать без меня и не кради мои яйца.

Бедный Нат не мог оправиться от обиды. Он чувствовал, что не только потерял своего партнера и патрона, но что он моральный банкрот и отверженный в мире бизнеса. Никто не верил его слову, письменному или устному, несмотря на его усилилия поправить свою репутацию, запятнанную прежней ложью. Вывеска была снята, фирма распалась, а он погибший человек. Амбар – Уолл-стрит мальчиков – больше не желал знать его. Гребешок и ее сестры напрасно звали его своим квохтаньем. Они, казалось, приняли его несчастье близко к сердцу, так как яиц стало меньше, а некоторые несушки в негодовании перебрались на новые гнезда, которых Томми не мог найти.

– Они верят мне, – сказал Нат, когда услышал об этом, и хотя мальчиков только рассмешила эта мысль, Нат нашел в ней утешение, так как, когда человек теряет свое положение в обществе, любое проявление доверия, даже со стороны какой-нибудь пестрой курицы, очень помогает подняться в собственных глазах.

Томми не заключил ни с кем нового партнерского соглашения, так как подозрительность вошла в его некогда доверчивую душу и отравила ее покой. Нед предлагал войти с ним в долю, но он отклонил предложение и, побуждаемый чувством справедливости, которое делало ему честь, сказал:

– Может оказаться, что Нат не брал моих денег, и тогда мы с ним могли бы опять стать партнерами. Я не думаю, что так будет, но дам ему шанс и оставлю его место незанятым еще на какое-то время.

Мистер Бэнгз чувствовал, что единственный, кому он может довериться, – это Билли, и учил его искать яйца и приносить их, не разбив. Билли старался и вполне довольствовался яблоком или засахаренной сливой в виде платы.

Наутро после мрачного воскресенья Дэна Билли сказал своему нанимателю, демонстрируя результаты продолжительных поисков:

– Только два.

– Они несутся все хуже и хуже, никогда не видел таких вредных старых кур, – проворчал Томми, вспоминая дни, когда часто мог радоваться шести яичкам за день. – Ну ладно, положи их в мою шляпу и достань мне новый мелок; все равно ведь надо их записать.

Билли влез на подножку веялки и заглянул внутрь машины, где Томми держал свои письменные принадлежности.

– Тут куча денег, – сказал Билли.

– Да нет там ничего. Чтоб я стал теперь оставлять мои деньги где попало! – отозвался Томми.

– Я вижу один, четыре, восемь, два доллара, – настаивал Билли, который еще не вполне овладел счетом.

– Ну что ты выдумываешь! – и Томми подпрыгнул, чтобы самому взять мел, но почти свалился вниз, так как в веялке действительно лежали в ряд четыре новеньких двадцатипятицентовика вместе с запиской, на которой было написано «Тому Бэнгзу», чтобы не было ошибки.

– Тыща черепах! – ахнул Томми и, схватив монетки, бросился в дом, завопив: – Все в порядке! Деньги у меня! Где Нат?

Скоро его нашли, и его удивление и удовольствие были столь неподдельными, что почти никто не усомнился в его словах, когда он стал отрицать, что ему известно что-либо о происхождении этих денег.

– Как мог я положить их обратно, когда я их не брал? Поверьте мне на этот раз и относитесь ко мне снова по-доброму, – сказал он так умоляюще, что Эмиль хлопнул его по спине и объявил, что на этот раз верит.

– И я тоже! Я ужасно рад, что это не ты. Но кто же, тыща черепах? – сказал Томми, сердечно пожав руку Нату.

– Не важно, раз они нашлись, – сказал Дэн, остановив взгляд на счастливом лице Ната.

– Не важно? Скажешь тоже! Я не желаю, чтобы мои вещи пропадали, а потом появлялись, как из шляпы фокусника, – воскликнул Томми, глядя на деньги так, словно подозревал, что тут не обошлось без колдовства.

– Мы найдем его когда-нибудь, хотя он был хитер и написал «Томми Бэнгзу» печатными буквами, чтобы никто не узнал его по почерку, – сказал Франц, изучая записку.

– Деми пишет печатными буквами очень хорошо, – вставил Роб, который не вполне понимал, из-за чего вся эта суматоха.

– Ну нет, я не поверю, что это он, сколько ни уверяй! – заявил Томми, и остальные рассмеялись, так как «маленький дьякон», как они называли его, был вне подозрений.

Нат чувствовал, с каким уважением они относятся к Деми, и с готовностью отдал бы все, что имел или надеялся когда-либо иметь, за то, чтобы так уважали его, так как успел узнать, как легко потерять доверие других и как невероятно трудно завоевать его вновь. Правда стала для него драгоценностью, с тех пор как он так пострадал от того, что некогда пренебрегал ею.

Мистер Баэр был очень рад, что один шаг в правильном направлении уже сделан, и с надеждой ждал дальнейших объяснений. Они явились раньше, чем он ожидал, и таким образом, что чрезвычайно удивили и огорчили его. Когда они сидели в тот вечер за ужином, миссис Баэр вручили прямоугольный сверток – посылку от соседки, миссис Бейтс. Посылку сопровождала записка, и пока мистер Баэр читал ее, Деми развернул посылку и, увидев ее содержимое, воскликнул:

– Да это же та самая книга, которую дядя Тедди подарил Дэну!

– Черт! – вырвалось у Дэна, так как он еще не совсем избавился от привычки ругаться, хотя и очень старался.

Мистер Баэр быстро поднял взгляд, услышав это слово. Дэн попытался встретить его взгляд, но не смог и опустил глаза, и сидел, кусая губы и краснея все гуще, пока не стал выглядеть, как воплощение стыда.

– Что такое? – спросила миссис Баэр встревоженно.

– Я предпочел бы поговорить об этом наедине, но Деми испортил мой план, так что я, пожалуй, не стану откладывать разговор, – сказал мистер Баэр; вид у него при этом был довольно суровый, что бывало всегда, когда раскрывалась какая-нибудь подлость или обман и требовалось разбирательство.

– Записка от миссис Бейтс. Она пишет, что ее сын Джимми показал ей вот эту книгу, которую купил у Дэна за доллар в прошлую субботу. Она увидела, что книга стоит гораздо больше доллара, и подумала, что произошла какая-то ошибка, и прислала нам книгу обратно. Ты продал ее, Дэн?

– Да, сэр, – последовал медленный ответ.

– Зачем?

– Нужны были деньги.

– Для чего?

– Заплатить.

– Кому ты был должен?

– Томми.

– Да он в жизни у меня ни цента не занял, – воскликнул Томми с испуганным видом, так как догадывался, что последует за этим, и чувствовал, что, пожалуй, предпочел бы, чтобы произошедшее объяснялось колдовством, так как невероятно восхищался Дэном.

– Ага, это он взял деньги, а потом их подкинул! – крикнул Нед, державший злобу на Дэна за то, что тот окунул его в ручей, и, будучи обыкновенным смертным мальчиком, обрадовался возможности расквитаться за обиду.

– О Дэн! – воскликнул Нат, пытаясь стиснуть руки, хоть и держал в них в этот момент хлеб с маслом.

– Это неприятно, но я должен разобраться в этом деле, так как не могу допустить, чтобы вы следили друг за другом, как сыщики, и вся школа была в смятении. Ты положил доллар в веялку сегодня утром? – спросил мистер Баэр.

Дэн посмотрел ему прямо в лицо и отвечал решительно:

– Да, это я.

Шепот пробежал вокруг стола, Томми с грохотом уронил свою кружку, Дейзи выкрикнула: «Я знала, что это не Нат!», Нэн заплакала, а миссис Джо вышла из комнаты с таким разочарованным, огорченным и пристыженным видом, что Дэн не мог этого вынести. Он на мгновение закрыл лицо руками, затем вскинул голову, расправил плечи, словно взваливая на них какую-то ношу, и сказал, с упрямым видом и тем вызывающим тоном, которым говорил, когда впервые появился в Пламфильде.

– Да, я сделал это, и теперь можете делать со мной что хотите, но я не скажу больше ни слова.

– Даже не скажешь, что сожалеешь об этом? – спросил мистер Баэр, обеспокоенный переменой в мальчике.

– Я не сожалею.

– Я прощу его, ни о чем не спрашивая, – сказал Томми, чувствуя, что почему-то ему тяжелее видеть позор храброго Дэна, чем робкого Ната.

– Не хочу, чтобы меня прощали, – отозвался Дэн грубовато.

– Возможно, ты все же захочешь этого, когда посидишь и спокойно подумаешь в одиночестве о своем поступке. Я не стану говорить тебе сейчас, как я удивлен и разочарован, но потом я приду к тебе и поговорю с тобой в твоей комнате.

– Это ничего не изменит, – сказал Дэн. Он хотел произнести свои слова с вызовом, но не смог – перед ним было такое печальное, огорченное лицо мистера Баэра, – и, приняв его слова за распоряжение, Дэн покинул комнату, словно чувствовал, что не может дольше оставаться.

Но ему было бы полезно остаться, так как мальчики говорили о случившемся с таким искренним огорчением и удивлением, что это могло бы тронуть его и заставить просить прощения. Никто, даже Нат, не обрадовался, узнав, кто виноват, так как, несмотря на все его недостатки, а их было множество, всем в Пламфильде теперь нравился Дэн, так как под его грубой внешностью скрывались мужские добродетели, которыми мы восхищаемся и которые любим. Миссис Джо считала себя главной опорой, так же как и воспитательницей Дэна, и она приняла близко к сердцу то, что ее последний и самый интересный мальчик оказался таким нечестным. Кража – это было уже плохо само по себе, но лгать об этом и заставить другого страдать от несправедливых подозрений – это было еще хуже, и уж совсем обескураживала его попытка вернуть деньги потихоньку, так как свидетельствовала не только о недостатке смелости, но и о способности обманывать, предрекавшей плохое будущее. Еще больше огорчал ее решительный отказ Дэна обсуждать случившееся, просить прощения или выразить раскаяние. Дни проходили, он занимался своими уроками и работой, молчаливый, угрюмый, нераскаявшийся. Словно наученный печальным опытом Ната, он не просил ни у кого сочувствия, отвергал попытки примирения со стороны мальчиков и проводил свободные часы, бродя по полям и лесам, стараясь найти товарищей в птицах и животных, что удавалось ему лучше, чем большинству мальчиков, так как он знал и любил природу.

– Если так пойдет и дальше, я боюсь, он опять убежит. Он слишком молод, чтобы выносить все это, – сказал мистер Баэр, расстроенный тем, что все его усилия помочь Дэну оказались безрезультатны.

– Совсем недавно я была уверена, что ничто не заставит его уйти от нас, но теперь готова ко всему. Он так изменился, – отозвалась бедная миссис Джо, которая оплакивала своего мальчика и была безутешна, так как он сторонился ее больше, чем кого-либо, и только смотрел на нее умоляющими и одновременно свирепыми глазами дикого животного, попавшего в капкан, когда она пыталась поговорить с ним наедине.

Нат следовал за ним как тень, и Дэн не прогонял его так резко, как других, но говорил, как всегда, с грубоватой откровенностью:

– У тебя теперь все в порядке, а обо мне не беспокойся. Я могу вынести это лучше, чем ты.

– Но я не хочу, чтобы ты оставался совсем один, – обычно отвечал Нат, очень печально.

– Мне так нравится. – И Дэн уходил, подавляя порой вздох, так как ему все же было одиноко.

Проходя однажды через березовую рощу, он набрел на компанию мальчиков, которые развлекались тем, что влезали на высокие молодые деревья и раскачивали их так, чтобы можно было соскользнуть на землю, когда гибкие ветви склонятся почти до земли. Дэн приостановился, чтобы посмотреть на забаву, не выражая желания присоединиться к ней, и стоял так, пока не подошла очередь Джека. Тот, к несчастью, выбрал слишком большое дерево, и, когда раскачался, оно только немного нагнулось, оставив его висеть на опасной высоте.

– Слезай по стволу, тебе не спрыгнуть! – крикнул ему снизу Нед.

Джек попытался двинуться по суку в обратном направлении, но его руки скользили. Он дрыгал ногами, извивался, хватался за ветки, но все было напрасно, и, оставив все усилия, он повис, обессиленный и запыхавшийся, беспомощно вскрикивая:

– Держите меня! Помогите! Ой, сейчас свалюсь!

– Да ты убьешься насмерть! – взвизгнул Нед, обезумев от страха.

– Держись! – крикнул Дэн и, ломая ветки, полез по стволу, а затем по длинному суку, пока почти не добрался до Джека, смотревшего на него со страхом и надеждой.

– Теперь слезайте оба, – сказал Нед, приплясывая от возбуждения под деревом, в то время как Нат стоял рядом, протянув руки к Джеку, в безумной надежде предотвратить его падение.

– Этого я и хочу; отойдите в сторонку, – отвечал Дэн холодно и с этими словами всем своим весом пригнул дерево ближе к земле.

Джек благополучно соскользнул с ветки, но, избавившись от половины своего груза, береза тут же взлетела вверх, да так внезапно, что Дэн, раскачавшийся, чтобы спрыгнуть, не удержался и тяжело упал на землю.

– Ничего не сломал, сейчас все будет в порядке, – сказал он, садясь, немного бледный и оглушенный ударом, когда мальчики столпились вокруг него, полные восхищения и тревоги.

– Ты молодчина, Дэн. Ты меня спас, – воскликнул Джек с благодарностью.

– Ерунда, – пробормотал Дэн, медленно поднимаясь.

– Не ерунда, и я пожму тебе руку, хоть ты и… – Нед подавил готовое вырваться обидное слово и протянул руку, чувствуя, что это красивый жест с его стороны.

– Я руку подлецам не пожимаю, – и Дэн отвернулся с презрительным видом, заставившим Неда вспомнить о сцене у ручья и удалиться с не слишком достойной поспешностью.

– Пойдем домой, Дэн, я тебе помогу, – и Нат ушел с Дэном, оставив остальных обсуждать подвиг, размышлять, когда Дэн «оправится», и в один голос заявлять: «Пропади они пропадом, эти деньги Томми, – столько от них неприятностей!»

Когда мистер Баэр вошел в класс на следующее утро, у него был такой счастливый вид, что мальчики удивились, и у них, право же, возникла мысль, что он сошел с ума, когда он подошел прямо к Дэну и, взяв его обе руки в свои и сердечно пожимая их, заговорил, не переводя дыхания:

– Я все знаю и прошу у тебя прощения. Это так на тебя похоже, и я так люблю тебя за это, хотя никогда не следует прибегать ко лжи, пусть даже и ради друга.

– Что такое? – воскликнул Нат, так как Дэн не сказал ни слова, только выпрямился и поднял голову, словно какая-то тяжесть упала с его плеч.

– Дэн не брал деньги Томми! – почти выкрикнул мистер Баэр, так он был рад.

– А кто же их взял? – спросили мальчики хором.

Мистер Баэр указал на одно пустующее место в классе. Все смотрели на незанятый стул широко раскрытыми глазами, но с минуту никто не говорил – все были так удивлены.

– Джек убежал домой сегодня рано утром, но оставил вот это, – и в наступившей тишине мистер Баэр прочитал записку, которую нашел привязанной к ручке двери своей спальни, когда проснулся.

– «Это я украл доллар Томми. Я подглядывал в щелку и видел, как он положил деньги в веялку. Я хотел признаться и раньше, но боялся. Мне было не очень жалко Ната, но Дэн – молодец, и я больше не могу молчать. Я не потратил эти деньги. Они под ковром у меня в комнате, прямо под умывальником. Мне ужасно жаль, что я их взял. Я ухожу домой и никогда не вернусь. Так что Дэн может взять все мои вещи.

Джек»

Это было не слишком изящное послание, плохо написанное, с множеством клякс и очень краткое, но для Дэна это была драгоценная бумага, и, когда мистер Баэр сделал паузу, мальчик подошел к нему и сказал чуть сдавленным голосом, но с ясным, открытым взглядом, в искренней, уважительной манере, которой они старались научить его:

– Теперь я могу сказать, что мне очень жаль и я прошу вас простить меня, сэр.

– Это была ложь во спасение, Дэн, и я не могу не простить тебя, но, ты видишь, ложь никогда не приносит пользы, – сказал мистер Баэр, положив руки ему на плечи и глядя на него с выражением любви и облегчения.

– Она помогла удержать мальчиков от желания мучить Ната. Вот для чего я это сделал. Он был совсем несчастен. Мне было не так тяжело, – объяснил Дэн, словно радуясь возможности высказаться после упорного молчания.

– Как мог ты решиться на такое?.. Но ты всегда был так добр ко мне, – запинаясь, вымолвил Нат, чувствуя огромное желание обнять друга и заплакать – и то и другое возмутило бы Дэна до последней степени, так как, по его мнению, обниматься и плакать подобало только девчонкам.

– Теперь все в порядке, дружище, не глупи, – сказал он, проглотив комок в горле и смеясь так, как уже много недель не смеялся. – Миссис Баэр знает? – спросил он горячо.

– Да, и так счастлива, что даже не знаю, что она с тобой сделает, – начал мистер Баэр, но не успел сказать ничего больше, так как все мальчики столпились вокруг Дэна, толкаясь и наперебой выражая свое удовольствие и любопытство, но прежде чем он ответил на десяток вопросов, послышался громкий голос:

– Троекратное «ура» в честь Дэна! – Это была миссис Джо. Она стояла в дверях, размахивая кухонным полотенцем, и вид у нее был такой, словно она готова заплясать от радости, как делала, когда была девочкой.

– Да-да! – подхватил мистер Баэр. Мальчики присоединились к нему, и их громкое «ура» ошеломило Эйзи в кухне и заставило старого мистера Робертса, проезжавшего мимо по дороге, покачать головой и сказать:

– Школы теперь совсем не то, что были в мое время!

Сначала Дэн только смущенно улыбался, но вид совершенно счастливой миссис Джо так взволновал его, что слезы навернулись у него на глаза и он вдруг метнулся через холл в гостиную, куда она тут же последовала за ним, и их не видели с полчаса.

Мистеру Баэру оказалось нелегко успокоить его возбужденный выводок, и видя, что приступить к уроку пока не представляется возможным, он завладел их вниманием, рассказав им прекрасную старую историю о двух друзьях, чья верность друг другу обессмертила их имена. Мальчики выслушали и запомнили ее на всю жизнь, так как именно в этот момент их сердца были полны восхищения верностью более скромной пары друзей. Ложь была грехом, но любовь, подтолкнувшая ко лжи, и мужество, вынесшее в молчании незаслуженный позор, сделали Дэна героем в их глазах. Слова «честность» и «честь» обрели для них новый смысл, вера друг в друга явилась им как единственное, что может сделать жизнь спокойной и счастливой, а доброе имя стало в их глазах более драгоценным, чем золото, так как, если оно потеряно, его не купишь снова ни за какие деньги.

Томми с гордостью восстановил прежнее название фирмы, Нат был неизменно предан Дэну, все мальчики старались загладить обиды, нанесенные двум друзьям необоснованными подозрениями и пренебрежением. Миссис Джо радовалась дружной жизни своего шумного выводка, а мистер Баэр не уставал вновь и вновь рассказывать историю его юных Дамона и Питиаса.

Глава 15

На иве

Старое дерево видело и слышало немало маленьких сценок и признаний в то лето, так как оно стало излюбленным пристанищем всех детей, и можно было подумать, что ива этому рада – она всегда оказывала им хороший прием, и тихие часы, проведенные в ее ветвях, доставляли им немало удовольствия. В один воскресный день на иве побывало немало гостей, и одна маленькая птичка подробно сообщила нам, что происходило там.

Сначала к иве пришли Нэн и Дейзи со своими маленькими тазиками и кусочками мыла, так как время от времени эти дамы испытывали внезапные приступы любви к чистоте и стирали одежду своих кукол. Эйзи не желала, чтобы они «дрызгались» в ее кухне, а пользоваться ванной без присмотра старших было запрещено с тех пор, как Нэн однажды забыла закрыть воду и та, перелившись через край ванны, просочилась через пол и испортила потолок на первом этаже, – в силу этих причин стирать приходилось в ручье. Дейзи принялась за дело методично: сначала выстирала белое, а затем цветное, все тщательно выполоскала, развесила сушиться на веревочке, протянутой от одного куста барбариса к другому, и закрепила, чтобы ветер не унес, крошечными прищепками, которые Нед выточил для нее. Но Нэн замочила свои вещички все вместе и забыла о них на то время, пока собирала пушинки чертополоха, чтобы набить подушку для одной из кукол, носившей имя Семирамида, царица вавилонская[124]. Собирание пушинок заняло немало времени, и когда миссис Прыг-Скок пришла, чтобы вынуть из тазика одежки своих кукол, то увидела на всем – на розовых и голубых платьицах, на маленьких белых рубашечках и даже на лучшей сборчатой нижней юбочке – темно-зеленые пятна, так как она забыла о зеленой шелковой подкладке одной перелины и замочила ее вместе со всем остальным.

– Ох! Вот беда! – вздохнула Нэн.

– Разложи их на траве, чтобы выгорели и отбелились, – сказала Дейзи с видом многоопытной хозяйки.

– Так я и сделаю, а мы пока можем посидеть наверху, в «гнездышке», и последить, чтобы они не улетели.

Предметы гардероба вавилонской царицы были разложены на берегу ручья, и, перевернув свои тазики вверх дном, чтобы сохли, маленькие прачки взобрались на иву и погрузились в беседу, как это всегда бывает у дам в промежутках между домашними трудами.

– Я собираюсь сделать еще и перину из куриных перышек, – сказала миссис Прыг-Скок, когда переложила пушинки чертополоха из кармана в носовой платок, потеряв при этом половину.

– Я не стала бы. Тетя Джо говорит, что перины – это нездорово. Я никогда не разрешаю моим детям спать ни на чем, кроме матраса, – решительно заявила миссис Шекспир Смит.

– Я не боюсь за моих детей; у них такое крепкое здоровье, что они часто спят просто на полу и ничего им не делается (что было сущей правдой). – Я не могу найти девять матрасов, но люблю делать кровати сама.

– А Томми берет плату за пух и перья?

– Может быть, он и взял бы, но я не собираюсь платить ему, а сам просить плату он не будет, – отвечала миссис Прыг-Скок, жестоко злоупотребляя хорошо известным добродушием мистера Бэнгза.

– Я думаю, что розовоя краска сойдет с того платья раньше, чем зеленое пятно, – заметила миссис Смит, взглянув вниз со своей жердочки и меняя тему разговора, так как она и ее собеседница расходились во взглядах по многим вопросам, а миссис Смит была очень вежливой дамой.

– Ну и пусть! Мне надоели куклы. Я, наверное, затолкаю их всех куда-нибудь подальше и буду заниматься только моим огородиком; мне это больше нравится, чем играть в дочки-матери, – сказала миссис Прыг-Скок, неосознанно выражая желание многих дам более старшего возраста, которые, впрочем, не могут с такой же легкостью избавиться от своих семейств.

– Но ты не должна бросать их; они умрут без мамы! – вскричала нежная миссис Смит.

– Пусть умирают, мне надоело возиться с младенцами. Я собираюсь играть с мальчиками. Им я тоже нужна – должен же кто-то и за ними приглядеть, – отвечала решительная леди.

Дейзи понятия не имела о существовании каких-то женских прав, но спокойно делала все, что хотела, и никто не отвергал ее претензий, поскольку она никогда не принималась за то, что могло оказаться ей не по силам, и неосознанно пользовалась могучей силой собственного обаяния, чтобы добиться от других тех привилегий, которыми, как она уже доказала, способна пользоваться. Нэн же перепробовала немало самых разных занятий и, не обескураженная самыми роковыми неудачами, пылко требовала, чтобы ей было позволено делать все, что делают мальчики. Они смеялись над ней, прогоняли ее, чтобы «не путалась под ногами», и протестовали против ее вмешательства в их дела. Но ее было невозможно утихомирить, и ее голос был всегда слышен, так как она обладала сильной волей и духом страстного реформатора. Миссис Баэр сочувствовала ей, но старалась обуздать ее неистовое желание абсолютной свободы, показывая ей, что она должна немного подождать, подрасти, научиться самоконтролю и подготовиться к тому, чтобы пользоваться свободой, прежде чем безоглядно требовать ее. У Нэн бывали моменты кротости, когда она соглашалась с этими аргументами, и воспитание постепенно приносило плоды. Она больше не объявляла, что станет кочегаром на железной дороге или кузнецом, но обратила свои честолюбивые устремления на сельское хозяйство и нашла в нем выход для переполнявшей ее энергии. Впрочем, даже это занятие не совсем удовлетворяло ее, так как ее шалфей и майоран были бесчувственными и не благодарили ее за заботу. Ей хотелось человеческого общения, чего-то, что можно любить, для чего работать и что защищать, и она никогда не чувствовала себя счастливее, чем в те минуты, когда маленькие мальчики прибегали к ней с порезанными пальцами, шишками на лбу и ссадинами на коленках, чтобы она «помогла». Видя это, миссис Джо предложила ей научиться «помогать» правильно, и Нянюшка получила способную ученицу, успешно постигавшую секреты перевязок, пластырей и припарок. Мальчики начали называть ее Доктор Прыг-Скок, – и ей это так нравилось, что миссис Джо сказала однажды профессору:

– Фриц, мне кажется, я понимаю, что мы можем и должны сделать для этого ребенка. Она уже сейчас хочет найти что-то, ради чего стоит жить, и может превратиться в одну из многочисленных умных, сильных, но неудовлетворенных женщин, если только не получит то, что ищет. Мы не должны относиться со снисходительным пренебрежением к ее беспокойной маленькой натуре; наша задача – сделать все, что в наших силах, чтобы дать ей работу по душе, а со временем убедить ее отца позволить ей изучать медицину. Из нее выйдет отличный врач, так как она обладает смелостью, крепкими нервами и горячим сердцем, в котором живут глубокая любовь и жалость к слабым и страдающим.

Мистер Баэр сначала только улыбнулся, но согласился попробовать. Он отвел Нэн участок для выращивания лекарственных растений и начал рассказывать ей об их целебных свойствах, позволяя ей испытывать их действие на детях в случае каких-нибудь легких недомоганий. Она училась быстро, запоминала хорошо и проявляла здравый смысл и интерес, весьма ободрявшие ее учителя, который никогда не закрывал дверь в мир знаний перед носом этой любознательной маленькой женщины.

Она думала обо всем этом, сидя на иве в тот день. И, когда Дейзи сказала, как всегда мягко:

– Мне нравится играть в дочки-матери, и я хочу вести хозяйство для Деми, когда мы вырастем и будем жить вместе.

Нэн отвечала решительно:

– Ну, у меня братьев нет, и я не хочу обременять себя никаким хозяйством. У меня будет кабинет с кучей бутылочек, ящичков и всяких там разных пестиков, и я буду разъезжать везде на лошади или в экипаже и лечить больных людей. Вот будет весело!

– Фу! Как ты можешь выносить все эти ужасные запахи и противные порошки, и касторку, и сенну, и сироп от кашля? – воскликнула Дейзи с содроганием.

– Да ведь мне самой не придется их принимать, так что мне все равно. К тому же эти лекарства делают людей здоровыми, а мне нравится лечить людей. Разве мой чай из шалфея не вылечил маму Баэр от головной боли, а мой настой из шишечек хмеля не помог Неду от зубной боли всего за пять часов? Так-то вот!

– И ты будешь сажать пиявки на людей и отрезать ноги и вырывать зубы? – спросила Дейзи, содрогаясь при одной этой мысли.

– Да, я буду делать все; пусть даже человек разбился вдребезги, я все равно его вылечу. Мой дедушка был доктором, и я видела однажды, как он зашил одному человеку громадный порез на щеке. А я стояла и держала губку с хлороформом, и мне совсем не было страшно, и дедушка сказал, что я храбрая девочка.

– Как ты смогла? Мне жаль больных, и я хотела бы ухаживать за ними, но у меня ноги дрожат при виде любой раны и приходится убегать. Нет, я не храбрая девочка, – вздохнула Дейзи.

– Ничего, ты сможешь быть сиделкой или будешь держать моих пациентов, когда я буду давать им слабительное или отрезать ноги, – сказала Нэн, чьей врачебной практике, очевидно, предстояло быть героического рода.

– Эй, на судне! Где ты, Нэн? – окликнул голос снизу.

– Мы здесь. Влезай сюда.

– Есть! – сказал голос, и появился Эмиль, держащийся одной рукой за другую, с лицом сморщенным, словно от боли.

– О, что случилось? – с тревогой воскликнула Дейзи.

– Проклятая заноза у меня в большом пальце. Не могу вытащить. Попробуй ты, Нэн.

– Она очень глубоко, а у меня нет иголки, – сказала Нэн, с интересом изучая измазанный смолой палец.

– Бери булавку, – заторопил ее Эмиль.

– Нет, она слишком большая, и конец у нее не очень острый.

Тут Дейзи, сунувшая руку в карман, протянула аккуратный игольничек с четырьмя иглами в нем.

– Цветочек ты наш! Всегда у тебя есть то, что нам нужно, – сказал Эмиль, и Нэн решила впредь тоже носить игольник в своем кармане, так как случаи, подобные этому, часто имели место в ее практике.

Дейзи закрыла глаза, но Нэн тыкала и ковыряла уверенной рукой, в то время как Эмиль давал ей указания в терминах, неизвестных ни в одной области медицины:

– Право руля! Так держать! Попробуй другим галсом! Раз-два, взяли! Пошла!

– Пососи палец, – распорядилась Доктор Прыг-Скок, опытным взглядом обозревая занозу.

– Слишком уж он грязный, – возразил пациент, встряхивая окровавленным пальцем.

– Подожди, я сделаю перевязку, если у тебя есть носовой платок.

– Нет, возьми одну из тех тряпиц на траве.

– Скажешь тоже! Это же кукольная одежда! – негодующе воскликнула Дейзи.

– Ничего, возьми из моих. Я хочу перевязать твой палец, – сказала Нэн, и, спрыгнув, Эмиль схватил первую попавшуюся «тряпицу». Ею оказалась царская нижняя юбочка в оборках, но Нэн разорвала ее без ропота или сомнения и, превратив в аккуратную маленькую повязку, отпустила пациента, распорядившись:

– Держи повязку влажной и не тереби, тогда ранка не будет болеть и быстро заживет.

– Сколько с меня? – спросил Коммодор со смехом.

– Нисколько; у меня диспансер, то есть место, где бедные люди лечатся бесплатно, – объяснила Нэн с высокомерным видом.

– Спасибо, Доктор Прыг-Скок. Я всегда буду приходить к тебе, если поранюсь, – и Эмиль удалился, но все же оглянулся, чтобы – так сказать, услуга за услугу – предупредить: – Твои тряпички улетают, Доктор.

Забыв о непочтительном «тряпички», дамы поспешно спустились и, собрав свою стирку, удалились в дом, чтобы развести огонь в маленькой печечке, согреть утюжки и взяться за глажение.

Мимолетное дыхание ветра сотрясло старое дерево, словно оно посмеивалось негромко над детской беседой, завершившейся в «гнездышке», и едва успело успокоиться, как на нем уселась другая пара птичек, чтобы доверительно пощебетать.

– Знаешь, я скажу тебе секрет, – начал Томми, явно раздуваясь от важности.

– Скажи, – ответил Нат, жалея, что не принес с собой скрипку, на иве было так хорошо – тенисто и тихо.

– Так вот, мы с ребятами говорили о последнем интересном случае наличия косвенных улик, – сказал Томми, цитируя наугад из речи, которую Франц произнес на последнем заседании Клуба, – и я предложил сделать Дэну подарок, чтобы загладить, так сказать, и извиниться, что мы его подозревали, и показать наше уважение и так далее – ну, ты понимаешь… подарить что-нибудь красивое и полезное, что он мог бы оставить на память и гордиться. И что, ты думаешь, мы выбрали?

– Сачок, он так хотел его, – сказал Нат, с несколько разочарованным видом, так как рассчитывал сам сделать Дэну такой подарок.

– Нет, сэр! Это будет микроскоп, шикарный микроскоп, такой, через который можно видеть этих, как там они называются, в воде, и звезды, и муравьиные яйца и все такое прочее. Разве не отличный подарок? – спросил Томми, смешав микроскопы и телескопы в своих пояснениях.

– Великолепный! Я так рад! Но не будет ли это ужасно дорого? – воскликнул Нат, чувствуя, что его друга начинают ценить по заслугам.

– Конечно будет, но каждый из нас собирается внести пожертвование. Я возглавил список с моими пятью долларами – если уж делать, надо делать красиво!

– Что? Все твои деньги? Никогда не видел такого щедрого парня, как ты, – и Нат широко улыбнулся с искренним восхищением.

– Ну, понимаешь, мне надоело все время тревожиться о моей собственности, и я не хочу больше копить. Буду делать подарки на все деньги, какие у меня появятся, и тогда никто никогда не будет мне завидовать, и никому не захочется меня обокрасть, и я не буду никого подозревать и волноваться о моих дурацких деньгах, – отвечал Томми, утомленный обременительными заботами и тревогами миллионера.

– А мистер Баэр позволит тебе?

– Он решил, что это отличный план, и сказал, что лучшие люди, каких он знал, предпочитали тратить свои деньги на добрые дела, вместо того чтобы сколачивать состояние, из-за которого будут ссориться после их смерти наследники.

– Твой папа богатый, он тоже тратит все свои деньги на добрые дела?

– Я не уверен; знаю только, что он дает мне все, что я захочу. Я собираюсь поговорить с ним об этом, когда поеду домой. Во всяком случае, я подам ему хороший пример, – и Томми был так серьезен, что Нат не посмел улыбнуться, но сказал почтительно:

– Ты ведь очень много сможешь сделать на свои деньги, правда?

– Это и мистер Баэр сказал и обещал давать мне советы, как с пользой их потратить. Я собираюсь начать с Дэна, а в следующий раз, когда накоплю около доллара, сделаю что-нибудь для Дика, он отличный парень, а у него только цент в неделю на карманные расходы. Он не может много заработать, понимаешь, так что я собираюсь о нем позаботиться. – Добросердечный Томми горячо жаждал начать осуществлять свои планы.

– Я думаю, это хорошая идея, и я тоже больше не буду копить на скрипку. Я собираюсь подарить Дэну сачок, а если деньги останутся, сделаю что-нибудь приятное для бедного Билли. Он любит меня, и хотя он не бедный, ему будет приятно получить от меня маленький подарок, так как я лучше других могу выяснить, чего ему хочется. – И Нат задумался о том, сколько счастья могут принести его драгоценные три доллара.

– Пойдем и спросим мистера Баэра, нельзя ли тебе поехать в город со мной в понедельник после обеда, чтобы ты мог купить сачок, пока я буду покупать микроскоп. Франц и Эмиль тоже поедут. Мы все вместе побегаем по магазинам и отлично проведем время.

Мальчики ушли рука об руку, обсуждая новые планы с забавной важностью, однако уже начиная чувствовать приятное удовлетворение, которое приходит к тем, кто пытается, пусть и в скромной мере, быть земным провидением для бедных и беспомощных и золотить свою лепту золотом благотворительности, вместо того чтобы прятать туда, куда могут вломиться воры.

– Давай влезем на иву и отдохнем, пока перебираем листья, здесь так прохладно и приятно, – сказал Деми, возвращаясь вместе с Дэном домой после долгой прогулки в лесах.

– Хорошо, – кивнул Дэн, который был немногословен, и они влезли.

– Почему осиновые листья дрожат больше, чем у других деревьев? – спросил любознательный Деми, уверенный, что получит от Дэна, как всегда, исчерпывающий ответ.

– Они висят иначе. Видишь, черешок листа, там, где он подходит к самому листу, наклонен в одну сторону, а где к ветке – в другую. Поэтому малейший порыв ветра заставляет лист трепетать, а вот у вяза листья висят прямо и держатся почти неподвижно.

– Как интересно! А эти? – и Деми взял в руки веточку акации, которую отломил с кустика на газоне – так она была красива.

– Эти закрываются, когда их трогаешь. Проведи пальцем вниз по середине черешка и посмотри, как листья закрутятся, – сказал Дэн, разглядывавший в это время кусочек слюды.

Деми провел пальцем по веточке – маленькие листики тут же закрылись, так что, казалось, остался один ряд листиков вместо двух.

– Мне нравится! Расскажи мне и про остальные. Что это за лист? – спросил Деми, взяв новую веточку.

– Это лист тутового дерева, его еще зовут шелковицей. Такими листьями кормят шелковичных червей. Они едят и едят, а потом начинают заматывать себя в кокон. Я был один раз на шелковой фабрике, и там вдоль длинных комнат шли полки, покрытые листьями, и черви поедали их так жадно, что шелест слышался. Иногда они так много едят, что умирают. Скажи это Стаффи, – и Дэн засмеялся, взяв кусочек камня, покрытого лишайником.

– А это коровяк! Я кое-что об этом листе знаю: феи накрываются ими, как одеяльцами, – сказал Деми, которому все еще нравилось немного верить в существование маленького зеленого народца.

– Если бы у меня был микроскоп, я показал бы тебе кое-что покрасивее фей, – сказал Дэн, думая о том, появится ли у него когда-нибудь это желанное сокровище. – Я знал одну старушку, которая носила листы коровяка на голове, так как у нее болело лицо. Она сшивала их вместе и носила, как чепец.

– Забавно! Это была твоя бабушка?

– У меня никогда не было бабушки. Та старушка была довольно странной и жила одна в маленьком полуразвалившемся домике с девятнадцатью кошками. Люди называли ее колдуньей, но она не была никакой колдуньей, хотя выглядела как старый лоскутный мешок. Она была очень добра ко мне, когда я жил в том городке, и позволяла мне приходить и греться у ее очага, когда мне плохо приходилось в богадельне – люди там бывали ко мне жестоки.

– Ты жил в богадельне?

– Недолго. Впрочем, не важно, я не хотел говорить об этом, – и Дэн резко прервал свой необычный приступ общительности.

– Расскажи, пожалуйста, о ее кошках, – сказал Деми, чувствуя, что задал неприятный вопрос, и сожалея об этом.

– Что тут рассказывать? Просто у нее их было полно, и она держала их ночью в бочке, а я иногда спотыкался о бочку и опрокидывал ее, и тогда они разбегались по всему дому, а она ругалась и ловила их и загоняла обратно, шипящих и воющих, как фурии.

– Она к ним хорошо относилась? – спросил Деми с заразительным детским смехом, приятным для слуха.

– Думаю, что да. Бедная старушка! Она собрала всех бродячих и больных кошек в городке, и когда кому-нибудь требовалась кошка, он шел к мамаше Уэббер, и она разрешала им выбирать кошку любой породы и любого цвета, какую только захотят, и просила лишь девять пенсов и радовалась, что еще у одной из ее кошечек будет хороший дом.

– Я хотел бы познакомиться с этой мамашей Уэббер. Она все еще живет в том городке?

– Она умерла. И вся моя родня умерла, – сказал Дэн коротко.

– Жаль, – и Деми сидел с минуту в молчании, размышляя, какую безопасную тему можно затронуть дальше. Он чувствовал, что, возможно, не совсем тактично продолжать разговор о покойной леди, но его очень интересовали кошки, так что он не смог удержаться и мягко спросил:

– Она лечила больных кошек?

– Иногда. У одной была сломана нога, и она привязала ей палочку, и все срослось, а у другой были судороги, и она лечила ее травами и вылечила. Но некоторые из них умирали, и тогда она хоронила их, а тех, которые были неизлечимы, она убивала, не причиняя им страданий.

– Как? – спросил Деми, чувствуя, что было какое-то особое очарование в этой старушке и что ее кошки были объектом шуток, так как, говоря о ней, Дэн слегка улыбался.

– Одна добрая леди, любившая кошек, научила ее, как это делается, и дала ей все необходимое, а потом присылала ей своих собственных кошек, когда их требовалось усыпить. Мамаша Уэббер клала губку, смоченную эфиром, внутрь старого ботинка, а затем совала кошку головой в ботинок. Эфир мгновенно усыплял ее, а потом кошку топили в теплой воде, прежде чем она успевала проснуться.

– Надеюсь, кошкам не было больно умирать. Я расскажу об этом Дейзи. Ты повидал так много интересного! – сказал Деми и задумался о богатом жизненном опыте мальчика, который долго бродяжничал и сам заботился о себе в большом городе.

– Иногда мне жаль, что я все это видел.

– Почему? Разве тебе не приятно вспоминать?

– Нет, я хотел бы забыть.

– Да, необыкновенно трудно управлять своими чувствами и умом, – сказал Деми, обхватывая колени руками и глядя вверх, на небо, словно ожидая оттуда сообщения на свою любимую тему.

– Чертовски трудно… нет-нет, я не хотел… – и Дэн закусил губу, так как запретное слово сорвалось у него с языка вопреки его воле, а он хотел быть особенно осмотрительным в разговоре с Деми.

– Я буду играть, что я не слышал этого слова, – сказал Деми, – а ты, я уверен, больше его не скажешь.

– Не скажу, если только удастся. Мне хотелось бы забыть все такие слова. Я изо всех сил стараюсь забыть, но пользы от этого, похоже, немного. – Дэн выглядел обескураженным.

– Польза есть. Ты уже не употребляешь так много плохих слов, как раньше, и тетя Джо довольна. Она говорит, что от этой привычки очень трудно избавиться, но ты делаешь успехи.

– Она так сказала? – и Дэн немного повеселел.

– Ты должен положить привычку ругаться в твой ящик с недостатками и закрыть его на ключ. Именно так я поступаю с моими плохими качествами.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Дэн, глядя на Деми так, словно находил его почти таким же интересным, как какую-нибудь новую разновидность майского жука.

– Это одна из моих игр, в которые я играю сам с собой. Я расскажу тебе о ней, но ты, наверное, будешь смеяться, – начал Деми, радуясь возможности поговорить на свою любимую тему. – Я играю в то, что мой ум – это круглая комната, а моя душа – маленькое существо с крыльями, которое живет в этой комнате. Вдоль стен полно шкафов с полками и ящиками, и в них я держу мои мысли, и мои хорошие и дурные качества, и все такое прочее. Хорошее я держу там, где оно на виду, а плохое кладу в самые глубокие ящики и закрываю, но оно вылезает, и мне приходится все время заталкивать его обратно и прижимать покрепче, ведь у него такая сила! Я придумываю все это, когда я один или в постели, и играю с моими мыслями, как хочу. Каждое воскресенье я привожу мою круглую комнату в порядок и беседую с маленьким духом, который живет там, и говорю ему, что он должен делать. Он иногда шалит и не подчиняется, и мне приходится бранить его и водить его к дедушке. Дедушка всегда знает, как заставить его слушаться и сожалеть о своих недостатках. Дедушке эта игра нравится; он всегда говорит мне, какие мои хорошие качества я могу положить на виду, и дает советы, как покрепче запереть в ящиках плохие. Может быть, и тебе попробовать поиграть в такую игру? Это очень хороший способ избавиться от недостатков. – И вид у Деми был такой серьезный и доверчивый, что Дэн не засмеялся над этой странной фантазией, но сказал серьезно:

– Боюсь, нет на свете такого крепкого замка́, чтобы он надежно запер мои дурные качества. Во всяком случае, моя круглая комната в таком беспорядке, что я даже не знаю, с чего мне следует начать уборку.

– Но ты ведь поддерживаешь образцовый порядок в ящиках комода, который дала тебе тетя Джо, почему же ты думаешь, что не сумеешь навести порядок и в остальных?

– Не привык я к этому. Ты научишь меня? – Дэн явно склонялся к тому, чтобы попробовать держать душу в порядке способом, предложенным Деми.

– Я очень хотел бы научить, но не знаю как – ну, может быть, только могу поговорить, как говорит дедушка. У меня, конечно, не получится так же хорошо, как у него, но я постараюсь.

– Не говори никому о нашем с тобой уговоре; мы просто будем иногда приходить сюда, и ты будешь учить меня твоей игре, а я обещаю рассказывать тебе все, что знаю о растениях и насекомых и птицах. Хорошо? – и Дэн протянул свою большую, шершавую руку.

Деми с готовностью подал свою, маленькую и нежную, и союз был заключен, так как в счастливом, мирном мире, в котором жил младший из мальчиков, львы и ягнята играли вместе, а младенцы простодушно учили старших.

– Тише! – сказал Дэн, указывая в сторону дома, когда Деми собрался возобновить беседу о наилучших способах преодоления собственных недостатков. Вытянув шею, Деми увидел миссис Джо. Она медленно шагала по дорожке, читая на ходу, а Тедди семенил следом, таща за собой маленькую тележку, перевернутую колесами вверх.

– Подожди, не зови. Пусть они сами заметят нас, – прошептал Деми, и оба сидели неподвижно, глядя на приближающуюся пару. Миссис Джо была так поглощена своей книжкой, что, вероятно, ступила бы прямо в ручей, если бы Тедди не остановил ее, закричав:

– Мама, я хочу удить!

Миссис Джо отложила на траву чудесную книжку, которую читала или, скорее, пыталась читать уже неделю, и огляделась вокруг в поисках подходящей ветки – она привыкла делать для своих малышей игрушки из того, что оказывалось под рукой. Но не успела она отломить одну из веток от живой изгороди, как к ее ногам упал тонкий ивовый сук, и, взглянув вверх, она увидела в развилке дерева смеющихся мальчиков.

– Я хочу навелх, навелх! – кричал Тедди, топая, протягивая ручки и взмахивая своими юбочками, словно собираясь взлететь.

– Я спущусь, а ты влезай на мое место. Мне пора к Дейзи, – и Деми удалился, готовясь рассказать сестре историю о девятнадцати кошках с волнующими эпизодами, в которых фигурировали бочка и старый ботинок.

Тедди был быстро поднят наверх, и Дэн сказал, смеясь:

– Поднимайтесь и вы, здесь хватит места. Я подам вам руку.

Миссис Джо оглянулась через плечо, но никого не было видно, и, тоже засмеявшись, она сказала:

– Ну что ж, если ты никому об этом не расскажешь, я, пожалуй, влезу, – и в два шага очутилась на иве.

– Я не лазила по деревьям с тех пор, как вышла замуж. А когда была девочкой, очень любила это занятие, – сказала она с очень довольным видом, поудобнее усаживаясь на суку.

– Теперь вы почитайте, если хотите, а я пригляжу за Тедди, – предложил Дэн, начиная делать удочку для подпрыгивающего от нетерпения малыша.

– Мне, пожалуй, уже расхотелось. Что вы с Деми тут затевали? – спросила миссис Джо. Судя по серьезному выражению лица Дэна, его что-то тревожило.

– Мы разговаривали. Я рассказывал ему о листьях и обо всем таком прочем, а он мне о своих необычных играх. Ну вот, майор, уди сколько хочешь, – и Дэн завершил работу, насадив большую синюю муху на гнутую булавку, свисавшую с конца веревочки, которую он привязал к ивовому удилищу.

Тедди свесился с дерева, зачарованно следя за крючком своей удочки в полной уверенности, что рыбка скоро приплывет. Дэн крепко держал его за маленькую юбочку, чтобы он не «нырнул» в ручей, а миссис Джо тем временем продолжила разговор:

– Я очень рада, что ты рассказываешь Деми «о листьях и обо всем таком прочем»; это именно то, что ему нужно, и я хотела бы, чтобы ты почаще брал его с собой на прогулки.

– Я тоже хотел бы этого, он такой сообразительный, но…

– Но – что?

– Я думал, вы это не одобрите.

– Почему?

– Ну, Деми все так любят, и он такой положительный, а я, как говорится, отпетый. Вы, наверное, хотели бы, чтобы он держался подальше от меня.

– Но ты вовсе не «отпетый», как ты выражаешься, и я доверяю тебе, Дэн, доверяю всецело, потому что ты честно стараешься исправиться и становишься лучше и лучше с каждой неделей.

– Правда? – Дэн поднял на нее взгляд, и облако уныния исчезло с его лица.

– Да, разве ты сам этого не чувствуешь?

– Мне казалось, что это так, но я не был уверен.

– Я ждала и молча наблюдала за тобой. Мне хотелось проверить, как ты выдержишь испытание. И я решила, что, если ты его выдержишь, я дам тебе лучшую из всех наград, какие только могу дать. Ты выдержал его хорошо, и теперь я собираюсь доверить тебе не только Деми, но моих собственных мальчиков, потому что ты можешь научить их многому гораздо лучше, чем любой из нас, взрослых.

– Я? – Дэн, казалось, был изумлен этой мыслью.

– Деми так долго жил среди людей старшего возраста, что теперь нуждается именно в том, что можешь дать ему ты, мальчик, храбрый и сильный, знающий немало о самых обычных вещах. Он считает, что ты самый смелый мальчик, какого он только видел, и восхищается твоей силой и ловкостью. Кроме того, ты много знаешь о природе и можешь рассказать ему о птицах и пчелах, листьях и животных гораздо больше и гораздо интереснее, чем его книжки, и твои правдивые истории многому научат его. Разве ты не видишь теперь, как много ты можешь сделать для него и почему я хочу, чтобы он проводил с тобой больше времени?

– Но мне иногда случается сказать какое-нибудь нехорошее слово, и я, наверное, могу сказать ему что-нибудь не то – не нарочно, конечно, – но это может вырваться само, совсем как вырвалось несколько минут назад слово «чертовски», – сказал Дэн, горячо желая исполнить свой долг и признаться в своих недостатках.

– Я знаю, что ты стараешься не говорить и не делать ничего, что повредило бы младшим, и в этом, я думаю, Деми поможет тебе, так как у него, по-детски мудрого и невинного, есть то, что я пытаюсь дать тебе, дорогой, – хорошие принципы. Никогда не бывает слишком рано попытаться привить их ребенку, и никогда не бывает слишком поздно помочь самому заброшенному взрослому человеку приобрести их. Вы пока еще только мальчики, вы можете учить друг друга. Деми, сам того не сознавая, будет развивать твое чувство морали, ты будешь развивать его здравый смысл, а я буду чувствовать, что помогла вам обоим.

Невозможно выразить словами, как доволен и тронут был Дэн ее доверием и похвалой. Никто не доверял ему прежде, никто не стремился найти и развить лучшее в нем, никто не подозревал, как много было скрыто в груди заброшенного мальчика, быстро идущего к моральной гибели, однако остро чувствующего и ценящего сочувствие и помощь. Ни одна почесть, какую он мог бы завоевать в будущем, не представлялась ему более драгоценной, чем возможность научить тому хорошему, что он знал и умел, ребенка, которого он больше всего уважал, и никто не мог оказать на него более могучее сдерживающее влияние, чем невинный спутник, доверенный его опеке. Теперь он нашел в себе смелость рассказать миссис Джо подробнее о плане, который уже составил с Деми, и ей было приятно, что первый шаг стал таким естественным для мальчиков. Все, казалось, складывалось хорошо для Дэна, и она радовалась за него. Хотя его исправление оставалось трудной задачей, глубокая вера в возможность исправления даже тех, кто был гораздо старше и хуже него, и та быстрая и обнадеживающая перемена, которая происходила в нем, ободряли ее и вселяли надежду. А он чувствовал, что теперь у него есть друзья и свое место в мире, есть то, ради чего стоит жить и трудиться, и хотя он сказал мало, все, что было лучшего в характере, закаленном раньше времени в трудных жизненных испытаниях, отозвалось на ее любовь и доверие, и спасение Дэна было обеспечено.

Их тихую беседу прервал крик восторга Тедди, который, к всеобщему удивлению, действительно выудил треску там, где никакой трески не видели много лет. Он был в восторге от неожиданного успеха и настаивал на том, чтобы показать свою добычу всем в доме, прежде чем ее сварят к ужину, так что все трое спустились и ушли вместе, очень довольные тем, как провели последние полчаса.

Следующим гостем ивы стал Нед, но он оставался в «гнездышке» совсем недолго; он просто посидел там, лениво развалясь, и подождал, пока Дик и Долли наловят для него ведерко кузнечиков и сверчков. Он хотел подшутить над Томми и собирался посадить несколько десятков прыгучих существ в его постель, чтобы Бэнгз, едва залезет под одеяло, тут же поспешно выскочил и провел часть ночи, ловя «поскакушек» по всей комнате. Охота скоро кончилась, и, заплатив каждому из ловцов несколькими мятными леденцами, Нед удалился, чтобы приготовить постель для Томми.

Час или два старая ива вздыхала и напевала про себя, говорила с ручьем, следила за клонящимся к западу солнцем и удлиняющимися тенями. Первый розовый свет заката коснулся ее кроны, когда еще один мальчик прокрался по аллее, пересек лужайку и, заметив лежавшего у ручья Билли, подошел к нему, сказав таинственно:

– Пойди и скажи, пожалуйста, мистеру Баэру, что я хотел бы повидать его здесь. Только чтобы никто не слышал.

Билли кивнул и убежал, а мальчик влез на дерево и сидел там с довольно встревоженным видом, но все же явно чувствуя очарование времени и места. Через пять минут появился мистер Баэр и, встав на забор, склонился в «гнездышко» с добродушным:

– Рад видеть тебя, Джек. Но почему бы тебе было не войти прямо в дом и не поздороваться со всеми нами сразу?

– Я хотел сначала поговорить с вами, сэр. Дядя заставил меня вернуться. Я знаю, что не заслуживаю хорошего отношения, но все равно надеюсь, ребята не будут особенно суровы со мной.

Бедному Джеку было невесело, но не приходилось сомневаться, что он раскаивается, стыдится и хочет, чтобы к нему отнеслись по возможности снисходительно, так как дядя как следует вздул его и отругал за следование примеру, который сам же подавал ему. Джек умолял не посылать его обратно, но обучение в школе Баэров стоило дешево, и старый мистер Форд настоял, чтобы мальчик вернулся в Пламфильд. Так что Джек вернулся, стараясь не привлечь внимания и надеясь спрятаться за мистера Баэра.

– Надеюсь, что не будут, но не могу отвечать за них, хотя послежу, чтобы они не были несправедливы. Но я думаю, что, поскольку Дэн и Нат, которые не были ни в чем виноваты, пострадали так сильно, тебе стоило бы пострадать тоже, раз ты виновен. Разве не так? – спросил мистер Баэр, жалея Джека, однако чувствуя, что тот заслужил наказание за проступок, имевший так мало оправдания.

– Наверное, так, но ведь я вернул деньги Томми и извинился, разве этого недостаточно? – спросил Джек довольно надуто. У него хватило подлости совершить дурной поступок, но не хватало мужества на то, чтобы вынести последствия.

– Нет, я думаю, тебе следует попросить прощения у всех троих мальчиков открыто и честно. Какое-то время они, конечно, не смогут уважать тебя и доверять тебе, но ты можешь загладить вину, если постараешься, и я помогу тебе в этом. Воровство и ложь – отвратительные грехи, и я надеюсь, то, что произошло, послужит тебе уроком. Я рад, что тебе стыдно; это хороший знак. Выноси свой позор терпеливо и старайся заслужить лучшую репутацию.

– Я проведу аукцион и распродам все свои товары за бесценок, – сказал Джек, выражая раскаяние самым характерным для него образом.

– Я думаю, было бы лучше просто раздать их и начать все заново, на новых принципах. Возьми своим девизом выражение «Честность – лучшая политика» и следуй ему в делах, словах и мыслях, и, пусть даже ты не заработаешь этим летом ни цента, осенью ты будешь богатым мальчиком, – сказал мистер Баэр убежденно.

Нелегко было принять такое решение, но Джек согласился, так как чувствовал, что обман не окупается, и хотел снова завоевать дружбу мальчиков. Обладание имуществом было главным для него, и он внутренне застонал при мысли о том, что придется расстаться со многими из дорогих его сердцу сокровищ. Это было даже тяжелее, чем публично попросить прощения, но в его душе постепенно возникало ощущение того, что есть и другие вещи, невидимые, но очень ценные и гораздо более полезные, чем ножи, рыболовные крючки и даже сами деньги. Так что он решил приобрести немного честности, пусть даже за очень высокую цену, и обеспечить себе уважение товарищей, хотя это и непригодный для продажи товар.

– Хорошо, я так и сделаю, – сказал он неожиданно с очень решительным видом, обрадовавшим мистера Баэра.

– Отлично! А я поддержу тебя. Теперь пошли и начнем сразу.

И папа Баэр повел обанкротившегося мальчугана назад в маленький мир, который принял его поначалу холодно, но постепенно сделался более дружественным, когда он показал, что немало приобрел благодаря этому суровому уроку и что искренне стремится начать новый, лучший бизнес с новым запасом товаров.

Глава 16

Укрощение жеребенка

– Да что же такое этот мальчик вытворяет? – сказала себе миссис Джо, с удивлением наблюдая, как Дэн бегает по кругу в парке, словно на пари. Он был совсем один и, казалось, одержим странным желанием набегать себе температуру или сломать шею, так как, совершив несколько кругов, принялся перепрыгивать через изгороди и крутить сальто вдоль аллеи, пока наконец не упал на траву перед самым крыльцом, словно в изнеможении.

– Ты готовишься к соревнованиям, Дэн? – поинтересовалась миссис Джо, глядя на него из окна, у которого сидела с шитьем.

Он быстро поднял глаза и на мгновение перестал ловить ртом воздух, чтобы ответить ей со смехом:

– Нет, просто выпускаю пар.

– Разве нельзя найти для этого способ попрохладнее? Ты захвораешь, если будешь так носиться по парку в такую жаркую погоду, – сказала миссис Джо, тоже смеясь и бросая ему большой веер из пальмовых листьев.

– Ничего не могу поделать. Я должен куда-то бежать, – ответил Дэн с таким странным выражением глаз, что миссис Джо обеспокоилась и поспешно спросила:

– Не становится ли Пламфильд слишком тесен для тебя?

– Да, мне хотелось бы, чтобы он был чуть-чуть побольше. Впрочем, мне здесь нравится, только вот иногда в меня словно бес вселяется, и тогда я ужасно хочу рвануть отсюда.

Слова, казалось, сорвались с его уст против его воли, так как на лице в ту же минуту изобразилось огорчение: он подумал, что заслуживает упрека за свою неблагодарность. Но миссис Джо поняла это чувство и, хотя была огорчена, не могла винить мальчика за откровенное признание. Она смотрела на него с тревогой, видела, какой он высокий и крепкий, сколько энергии в его лице, огня в глазах, силы в упрямо сжатых губах, и, вспоминая, какой неограниченной свободой пользовался он прежде, понимала, что даже не слишком суровые ограничения этого дома тяготят его порой, когда в нем оживает прежний дух непокорности.

«Да, – сказала она себе, – моему дикому соколу нужна клетка побольше, но, если я позволю ему улететь, боюсь, он пропадет. Я должна постараться и найти какую-то приманку, которая была бы достаточно хороша, чтобы удержать его здесь, где он в безопасности».

– Мне хорошо знакомо это чувство, – добавила она вслух. – Это не «бес», как ты выражаешься, но вполне естественное стремление всех молодых людей к свободе. Раньше я тоже испытывала нечто подобное, а однажды мне даже показалось на минуту, что я готова «рвануть».

– Почему же вы этого не сделали? – спросил Дэн, подойдя и опершись о низкий подоконник, с явным желанием продолжить разговор на эту тему.

– Я знала, что это глупо, и любовь к моей матери удержала меня дома.

– У меня нет матери, – начал Дэн.

– Я думала, что теперь она у тебя есть, – сказала миссис Джо, ласковым движением отводя спутанные волосы с его горячего лба.

– Вы бесконечно добры ко мне, и я никогда не смогу полностью отблагодарить вас за ваше сочувствие, но это не совсем то же самое, правда? – и Дэн посмотрел на нее с печальным, неудовлетворенным выражением, которое поразило ее в самое сердце.

– Нет, дорогой, не то же самое, и никогда не сможет быть тем же самым. Я думаю, что твоя собственная мать значила бы для тебя очень много. Но раз уж этому не суждено быть, ты должен позволить мне занять ее место. Боюсь, я сделала не все, что следовало, иначе ты не захотел бы покинуть меня, – добавила она печально.

– О нет, вы сделали все! – воскликнул Дэн горячо. – Я не хочу убегать и не убегу, если смогу, но часто у меня такое чувство, что я вот-вот взорвусь. И тогда я хочу убежать куда глаза глядят, разбить что-нибудь или наброситься на кого-нибудь. Сам не знаю почему, но хочу, и все!

Дэн засмеялся, говоря это, но говорил он то, что думал, так как тут же сдвинул черные брови и опустил кулак на подоконник с такой силой, что наперсток миссис Джо отлетел в траву. Он вернул его на место, и, забирая его, она задержала большую смуглую руку в своей и, остановив на его лице взгляд, свидетельствовавший о том, что слова дались ей с трудом, сказала:

– Что ж, Дэн, убеги, если это необходимо, но не слишком далеко, и возвращайся ко мне поскорее, так как ты мне очень нужен.

Его застало врасплох это неожиданное разрешение, и почему-то оно мгновенно умерило его желание убежать. Он не понимал почему, но миссис Джо понимала и, зная естественную противоречивость человеческого ума, рассчитывала на нее как на союзника в этом деле. Она инстинктивно чувствовала, что чем больше мальчика ограничивают, тем больше это его раздражает, но предоставьте его самому себе, и его удовлетворит простое ощущение свободы вместе с сознанием того, что его присутствие дорого тем, кого он больше всего любит. Это был маленький эксперимент, но он завершился успешно. С минуту Дэн стоял безмолвно, рассеянно разрывая веер на кусочки и обдумывая ее слова. Он чувствовал, что она обращается с призывом к его сердцу и уму, и дал ей понять, что понимает это, сказав с сожалением и решимостью в голосе:

– Я пока еще не убегаю, и вы получите от меня ясное предупреждение, прежде чем я рвану отсюда. Так будет честно, правда?

– Да, мы остановимся на этом. Но я хочу поискать какой-нибудь другой способ, которым ты мог бы «выпустить пар», – что-нибудь получше, чем бегать по саду, словно взбесившийся пес, портить мои веера или драться с мальчиками. Что бы нам такое придумать? – И пока Дэн пытался исправить испорченный веер, миссис Джо ломала голову, отыскивая новый способ удержать своего буйного мальчика подальше от греха, пока он не научится находить удовольствие в спокойной жизни. И тут ей в голову пришла неожиданная мысль.

– А ты не хотел бы стать моим посыльным? – спросила она.

– Ездить в город с поручениями? – спросил Дэн, мгновенно заинтересовавшись.

– Да, Францу это занятие надоело, Сайласа сейчас нельзя отвлекать, а у мистера Баэра совсем нет времени. Старый Энди – спокойный конь, а ты хорошо умеешь править и знаешь город как свои пять пальцев. Может быть, попробуешь, и мы посмотрим, не окажутся ли кратковременные отлучки два-три раза в неделю ничуть не хуже, чем один побег на целый месяц.

– Я думаю, мне это занятие будет по душе… только я должен ехать один и все делать сам. Я не хочу, чтобы другие ребята путались у меня под ногами, – сказал Дэн. Идея так понравилась ему, что он начал уже напускать на себя очень деловой вид.

– Если мистер Баэр не будет возражать, ты сделаешь все, как захочешь. Я полагаю, Эмиль поворчит немного, но ему нельзя доверять лошадей, а тебе можно. Между прочим, завтра рыночный день, и я должна составить список покупок. Тебе, наверное, стоило бы посмотреть, в порядке ли повозка, и сказать Сайласу, чтобы он приготовил посылку с фруктами и овощами для мамы. Тебе придется встать пораньше, чтобы успеть вовремя вернуться к началу занятий; ты сможешь встать рано?

– Я ранняя пташка, так что для меня это пустяки, – и Дэн быстро накинул куртку на плечи.

– Как говорит пословица: «Ранней птичке повезет, червячка она найдет». И я уверена, что моя ранняя птичка тоже найдет червячка, – сказала миссис Джо весело.

– И совсем неплохого, – отозвался Дэн со смехом, отправляясь приделать новый ремешок к кнутовищу, помыть повозку и отдать распоряжения Сайласу со всей важностью молодого курьера.

– Прежде чем ему надоест это занятие, я найду другое, чтобы иметь наготове на случай нового приступа охоты к перемене мест, – сказала себе миссис Джо, составляя список покупок с глубоким чувством благодарности за то, что не все ее мальчики такие, как Дэн.

Мистер Баэр не вполне одобрял новый план, но согласился попробовать, что пробудило в Дэне желание оказаться на высоте требований и заставило его отказаться от собственных безрассудных планов, в которых новый кнут и длинный холм должны были играть главную роль. На следующее утро он встал и уехал очень рано, героически подавив искушение посоревноваться в скорости с молочником, тоже направлявшимся в город. Оказавшись в городе, он аккуратно выполнил все поручения – к удивлению мистера Баэра и огромному удовлетворению миссис Джо. Коммодор действительно поворчал немного по поводу повышения Дэна, но был умиротворен подарком в виде усовершенствованного висячего замка к его новому лодочному сараю и мыслью, что моряк должен искать более высоких почестей, чем поездки на рынок и выполнение семейных поручений. И так Дэн замечательно справлялся со своими новыми обязанностями и был доволен несколько месяцев, больше не заговаривая о бегстве. Но однажды мистер Баэр увидел, как он отчаянно тузит Джека, ревущего о пощаде под его коленом.

– Ну, Дэн, я думал, ты уже бросил драки, – сказал он, бросаясь на помощь.

– Нет-нет, мы не деремся, мы только боремся, – отвечал Дэн, неохотно отпуская противника.

– Очень на то похоже, и чувство именно такое, не правда ли, Джек? – сказал мистер Баэр, когда побежденный джентльмен с трудом встал на ноги.

– Чтоб я еще стал с ним бороться – никогда! Он почти оторвал мне голову, – проворчал Джек, хватаясь за эту часть своего тела, словно она действительно едва держалась на его плечах.

– Мы начали для забавы – это факт, но когда я его повалил, то не смог удержаться и не поколотить его. Прости, что сделал тебе больно, старина, – пояснил Дэн с довольно пристыженным видом.

– Понимаю. Желание победить кого-нибудь было таким сильным, что ты не мог противиться. Ты напоминаешь мне древнескандинавского воина, Дэн, и, я думаю, иногда борьба так же нужна тебе, как Нату музыка, – сказал мистер Баэр, знавший все о разговоре между мальчиком и миссис Джо.

– Ничего не могу с собой поделать. Так что, если не хочешь получать тумаки, не попадайся под руку, – отвечал Дэн, и предостерегающий взгляд его черных глаз был так выразителен, что заставил Джека поспешно удалиться.

– Если ты хочешь борьбы, я дам тебе противника покрепче, чем Джек, – сказал мистер Баэр и повел его в дровяной склад, где указал на пни, которые были выкорчеваны весной и которые предстояло наколоть для растопки на зиму.

– Вот, когда ты почувствуешь непреодолимое желание поколотить кого-нибудь из мальчиков, просто приходи и выпускай свою энергию здесь, а я только поблагодарю тебя за это.

– Хорошо, – и, схватив топор, лежавший рядом, Дэн вытащил из кучи крепкий пень и принялся колоть его с такой энергией, что щепки полетели во все стороны, а мистеру Баэру пришлось спасаться бегством.

К большому удовольствию мистера Баэра, Дэн поймал его на слове, и с тех пор мальчика часто видели во дворе, где он сражался с упрямыми пнями, скинув шляпу и куртку, с красным лицом и гневными глазами, так как порой впадал в ярость из-за неподатливости некоторых из своих противников и даже ругал их вполголоса, пока не одерживал победу, а тогда ликовал и с торжеством уносил в сарай охапку сучковатых дубовых колышков. Он натирал руки до мозолей, натруждал спину, тупил топор, но это приносило ему пользу, и уродливые, узловатые пни и корни стали для него источником невообразимой радости, так как с каждым ударом он расходовал часть своей еле сдерживаемой энергии, которая иначе вырвалась бы наружу менее безвредным способом.

– Право, не знаю, что я буду делать, когда и это занятие ему надоест, – говорила себе миссис Джо, так как уже исчерпала все свои возможности и не могла придумать ничего нового.

Но Дэн сам нашел себе занятие по душе и наслаждался им довольно долго, прежде чем другие узнали, в чем причина его необычной удовлетворенности повседневным существованием. В то лето в Пламфильде пасся великолепный молодой конь мистера Лори. Все мальчики живо интересовались этим красивым, грациозным животным и любили следить, как он, с развевающимся хвостом и гордо поднятой красивой головой, вольно носится на большом пастбище за ручьем. Но вскоре им наскучило это занятие, и все они предоставили Принца Чарли самому себе – все, кроме Дэна. Дэну никогда не надоедало любоваться конем, не проходило ни дня, чтобы он не навестил его с кусочком сахара, ломтиком хлеба или яблоком и не встретил самый благосклонный прием. Чарли был благодарен, принимал его дружбу, и эти двое любили друг друга, словно чувствовали, что между ними есть связь, необъяснимая, но сильная. Стоило Дэну свистнуть у ограды, как Чарли мчался к нему, даже если находился в этот момент в самой отдаленной части пастбища, и мальчик чувствовал, что никогда не был счастливее, чем в те минуты, когда красивое, быстроногое существо клало голову ему на плечо, глядя на него умными, ласковыми глазами.

– Мы понимаем друг друга без лишней болтовни, правда, дружище? – говаривал Дэн, который так гордился доверием коня и так ревниво относился к его расположению, что никогда не рассказывал никому о том, как процветает их дружба, и никогда не приглашал никого, кроме Тедди, сопровождать его во время этих ежедневных визитов на пастбище.

Мистер Лори приезжал иногда посмотреть, как поживает Чарли, и говорил о необходимости приучить его в начале осени к упряжи.

– Я думаю, долго укрощать его не потребуется; это такое ласковое, добродушное животное. Пожалуй, на днях я приеду и попробую его под седлом, – сказал он как-то раз.

– Он позволяет мне надевать на него недоуздок, но не думаю, что, если вы наденете на него седло, он согласится его носить, – заметил Дэн, который всегда присутствовал при встречах Чарли с его хозяином.

– Лаской я сумею заставить его носить седло, пусть даже он поначалу скинет меня несколько раз. С ним никогда не обращались грубо, так что, хотя его удивит новый подход, он, я думаю, не испугается, а никакие его проказы не причинят мне вреда.

– Интересно, как это будет, – сказал себе Дэн, когда мистер Лори уехал вместе с профессором, а Чарли вернулся к изгороди, на которой сидел Дэн.

Отчаянная идея провести необычный эксперимент овладела мальчиком, когда гладкая, блестящая спина коня оказалась соблазнительно близко к нему. Не задумываясь об опасности, он поддался порыву, и, пока Чарли, ни о чем не подозревая, грыз предложенное яблоко, Дэн быстро и спокойно вскочил верхом на него. Впрочем, удержаться ему не удалось, так как Чарли с изумленным фырканьем встал на дыбы, и Дэн тут же очутился на земле. Падение не причинило ему вреда, так как земля была мягкой, и он вскочил, сказав со смехом:

– А все-таки я это сделал! Иди сюда, разбойник, и я попробую еще раз!

Но Чарли отказался подойти, и Дэн оставил его в покое, чувствуя удовлетворение от борьбы и решив, что непременно добьется успеха позднее. В следующий раз он взял недоуздок и, надев его на коня, немного поиграл с ним, водя его туда и сюда и заставляя проделывать разные штучки, пока тот не утомился немного. Затем Дэн сел на стену, угостил коня хлебом и, дождавшись удобного момента, крепко схватил недоуздок и соскользнул на спину животного. Чарли попробовал проделать прежний трюк, но Дэн удержался, так как уже накопил некоторый опыт, когда ездил верхом на Тоби, которому иногда случалось заартачиться и сделать попытку скинуть наездника. Чарли, удивленный и негодующий, несколько раз встал на дыбы, а затем бросился галопом в другой конец пастбища, и Дэн кубарем слетел на землю. Будь на его месте обыкновенный мальчик, он наверняка сломал бы шею, но Дэн принадлежал к числу тех удивительных мальчиков, которые проходят через все опасные испытания без единой царапины, и только лежал некоторое время на земле неподвижно, оглушенный ударом, в то время как Чарли носился по пастбищу, встряхивая головой и всем своим видом выражая удовлетворение крушением дерзких планов наездника. Вскоре ему, по-видимому, пришло в голову, что с Дэном что-то стряслось, и, великодушный по натуре, он подошел посмотреть, в чем дело. Дэн позволил ему обнюхать себя и постоять несколько минут в недоумении, а затем взглянул на него и сказал решительно, словно конь мог понимать человеческую речь:

– Ты думаешь, победа осталась за тобой, но ты ошибаешься, старина, и я еще буду ездить на тебе, вот увидишь.

В тот день он больше не садился верхом, но вскоре попробовал новый способ приучить Чарли к ноше. Он привязал ему на спину свернутое одеяло и отпустил его бегать, вставать на дыбы и валяться на траве сколько вздумается. После нескольких приступов мятежного негодования Чарли присмирел, а через несколько дней позволил Дэну ездить на себе, хотя часто неожиданно останавливался, чтобы оглянуться, словно говоря, одновременно покорно и укоризненно: «Я не понимаю, что происходит, но полагаю, что ты не хочешь мне зла, и потому позволяю тебе подобную вольность».

Дэн гладил и хвалил его и совершал короткую прогулку верхом каждый день, часто падая, но упорствуя, несмотря на это и желая попробовать настоящее седло и узду, но не осмеливаясь признаться в том, что он сделал. Впрочем, его желание исполнилось, так как у его подвигов был свидетель, замолвивший за него словечко.

– А вы знаете, чем этот парень занимается в последнее время? – спросил Сайлас у своего хозяина однажды вечером, получая от него распоряжения на следующий день.

– Кто именно? – спросил мистер Баэр со смиренным видом, ожидая какого-нибудь неприятного открытия.

– Дэн; он объезжает жеребенка, сэр, и я не я, если ему это не удалось! – отвечал Сайлас, посмеиваясь.

– Откуда вы это знаете?

– Ну, я тоже вроде как приглядываю за ребятишками и, как правило, знаю об их проказах, так что, когда Дэн начал ходить каждый день на пастбище и возвращаться домой в синяках, я заподозрил, что там что-то происходит. Я ничего не сказал, но влез на крышу амбара и оттуда увидел, как он проделывает всякие штуки с Чарли. Я не я, если он не слетал иногда кубарем и не грохался на землю, как мешок с овсом. Но храбрость этого мальчишки помогла ему преодолеть все препятствия, и ему, похоже, это развлечение нравилось. Он продолжал свое дело так, что было ясно: он твердо решил победить.

– Но, Сайлас, вам следовало вмешаться и прекратить это, ведь мальчик мог разбиться насмерть, – сказал мистер Баэр, думая о том, какое еще развлечение изобретут для себя его неукротимые воспитанники в следующий раз.

– Да, наверное, следовало, но опасности настоящей не было, так как Чарли – самый незлобивый конь, какого я только видел. Да и не хотелось мне портить забаву, так как, если меня что и восхищает, так это храбрость, а Дэн – настоящий храбрец. Но теперь, я думаю, ему очень хочется опробовать Чарли под седлом, только он не хочет ни просить, ни взять седло потихоньку, так что я подумал: скажу-ка я об этом вам, и, может быть, вы позволите ему попробовать. Мистер Лори не будет возражать, а Чарли это только полезно.

– Посмотрим, – и мистер Баэр ушел обдумать это дело.

Дэн сразу признался во всем и гордо подтвердил правоту Сайласа, продемонстрировав свою власть над Чарли, так как благодаря длительному улещиванию, множеству морковок и бесконечному терпению он действительно преуспел и легко ездил на жеребенке, используя недоуздок и одеяло. Мистера Лори очень позабавила вся эта история. Он был очень доволен храбростью и мастерством Дэна, но решил немедленно приступить сам к дальнейшей тренировке Чарли, заявив, что не хочет, чтобы его работу делал за него подросток. Благодаря Дэну Чарли охотно согласился на седло и уздечку, после того как примирился с существованием такой вещи, как удила, и, когда мистер Лори потренировал его немного, Дэну было позволено ездить на нем, к великой зависти и восхищению других мальчиков.

– Красавец, правда? И выносит меня, как сущий агнец? – сказал Дэн однажды, когда слез с коня и стоял, положив руку ему на шею.

– Да, и разве он не кажется теперь гораздо более полезным и приятным животным, чем тот необъезженный жеребенок, который проводил целые дни, носясь по полю, прыгая через изгороди, а иногда и убегая? – спросила миссис Баэр с крыльца, где она всегда появлялась, когда Дэн показывал свое мастерство наездника.

– Конечно. Видите, он не убежит теперь, даже если я не буду держать его, и прибежит ко мне снова, как только я свистну. Я сумел укротить его, правда? – и Дэн выглядел гордым и довольным, на что имел полное право, так как, несмотря на долгую взаимную борьбу, Чарли любил его, пожалуй, даже больше, чем своего хозяина.

– Я тоже укрощаю жеребенка и думаю, что преуспею в этом деле, если буду так же терпелива и упорна, как ты, – сказала миссис Джо, улыбаясь так значительно, что Дэн понял и ответил с улыбкой, но серьезно:

– Мы не будем прыгать через изгороди и убегать, но останемся и позволим сделать нас приятными и полезными, правда, Чарли?

Глава 17

День сочинений

– Поторопитесь, мальчики, уже три часа, а дядя Фриц хочет, чтобы мы всегда были пунктуальны, – сказал Франц однажды в среду, когда зазвонил колокольчик и литературного вида молодые джентльмены с книгами и бумагами в руках вереницей направились к музею.

Томми еще сидел в классной комнате, склонившись над своей партой, изрядно измазанный чернилами, раскрасневшийся в горячке вдохновения, и писал, как всегда, в большой спешке, так как леноватый Бэнгз неизменно откладывал выполнение заданий до самой последней минуты. Когда Франц прошел мимо двери, поторапливая медлительных, Томми закончил свое произведение последней кляксой и росчерком и вылез в окно, размахивая бумагой на ходу, чтобы высохли чернила. Нэн последовала за ним с очень важным видом, держа в руке большую бумагу, свернутую в трубочку, а Деми сопровождал Дейзи – оба явно разрывались от желания поделиться с кем-нибудь каким-то чудесным секретом.

В музее царил полный порядок, и солнечный свет, заглядывая в большое окно через побеги хмеля, разукрашивал пол красивыми тенями. С одной стороны сидели мистер и миссис Баэр, с другой стоял маленький столик, на который по прочтении клали сочинения, а все дети расположились большим полукругом на походных табуретах, которые иногда, в самый ответственный момент, складывались и опускали сидящего вниз, предотвращая тем самым какую-либо скованность собравшихся. Так как требовалось слишком много времени, чтобы выслушать все сочинения, пришлось разделить мероприятие на две части, и в эту среду младшие ученики были главными докладчиками, в то время как старшие снисходительно слушали и свободно критиковали.

– Сначала дамы! Так что Нэн может начать, – сказал мистер Баэр, когда постукивание походных табуретов и шуршание бумаг утихли.

Нэн заняла место за маленьким столиком и после предварительного хихиканья прочла вслух следующее интересное исследование:

– Губка. Губка, друзья мои, весьма полезное и интересное растение. Она растет на скалах под водой. Я думаю, она что-то вроде водоросли. Люди собирают ее, сушат и моют, так как в отверстиях губки живут маленькие рыбки и насекомые, а я нашла в моей новой губке ракушки и песок. Некоторые губки очень нежные и мягкие, ими моют младенцев. Губке можно найти много применений. Я расскажу о некоторых из них, и надеюсь, что мои друзья запомнят все, что я скажу. Один способ применения губки – мыть лицо; мне этот способ не нравится, но я все равно моюсь губкой, так как хочу быть чистой. Некоторые люди не делают этого и ходят грязными. – И тут глаза чтицы остановились на физиономиях Дика и Долли, которые струсили под ее суровым взглядом и мгновенно приняли решение оттирать себя ежедневно как можно усерднее. – Губку также применяют, чтобы будить спящих – мальчиков в о-со-бен-но-сти! – За длинным словом последовала новая пауза, чтобы насладиться звуками сдавленного смеха, пробежавшего по комнате. – Некоторые мальчики не хотят вставать, когда их будят, и в таких случаях Мэрианн выжимает воду из губки им на лица, и это их так злит, что они просыпаются.

В этом месте лекции смех в зале стал ясно слышен, и Эмиль сказал недовольно, словно чувствовал себя задетым:

– Ты, мне кажется, отклоняешься от темы.

– Нет, не отклоняюсь, мы должны писать о растениях и животных, и я делаю то и другое, так как губка – растение, а мальчики – животные, разве не так? – воскликнула Нэн и, ничуть не обескураженная негодующим «нет!», спокойно продолжила:

– Еще один интересный способ применения губки, это когда доктора капают на нее эфир и подносят к носу пациента, когда вырывают ему зубы. Я тоже буду делать это, когда подрасту и мне придется давать эфир больным, чтобы они заснули и не чувствовали, как я отрезаю им ноги и руки.

– А я знаю, что одна старушка убивала таким способом кошек, – заметил Деми, но был тут же прерван Дэном, который толкнул его табурет и надвинул шляпу ему на нос. Нэн, нахмурившись, взглянула на неприличную потасовку и сказала строго:

– Не прерывайте меня.

Порядок был немедленно восстановлен, и юная докладчица завершила свои заметки следующим образом:

– Из моего сочинения, друзья мои, можно сделать целых три вывода. – Кто-то среди публики застонал, но она не обратила внимание на это оскорбление. – Первый – держите ваши лица в чистоте. Второй – вставайте рано. И третий – когда губка с эфиром поднесена к вашему носу, дышите глубже и не брыкайтесь, и тогда ваши зубы будет легко вырвать. Больше мне сказать нечего. – И мисс Нэн села под бурные аплодисменты.

– Это замечательное сочинение, и тон возвышенный, и юмора в нем немало. Очень хорошо, Нэн. Теперь очередь Дейзи. – Мистер Баэр улыбнулся одной молодой леди и кивнул другой.

Дейзи мило покраснела, занимая свое место за маленьким столиком, и начала приятным, негромким голоском:

– Боюсь, вам мое не понравится, оно не такое интересное и забавное, как у Нэн. Но лучше мне не суметь.

– Нам всегда нравятся твои сочинения, Цветочек, – сказал дядя Фриц, и приглушенный хор мальчишеских голосов, казалось, подтвердил его слова.

Ободренная этими проявлениями благосклонности, Дейзи прочла свое маленькое сочинение, которое было выслушано с почтительным вниманием:

– Кошка. Кошки – милые животные. Я очень их люблю. Они чистенькие и красивые, и ловят крыс и мышей, и позволяют гладить себя по шерстке, и любят вас, если вы добры к ним. Они очень умные и могут везде найти дорогу. Маленьких кошек называют котятами, и они просто прелесть. У меня двое котят по имени Хаз и Баз. А их маму зовут Топаз, потому что у нее желтые глаза. Дядя рассказал мне прелестную историю о человеке по имени Магомет. У него была славная кошечка, и, когда однажды она уснула у него на рукаве, а он захотел уйти, он отрезал рукав, чтобы не разбудить ее. Я думаю, он был добрым человеком. Некоторые кошки ловят рыбу.

– И я тоже! – закричал Тедди, вскочив с места и горя желанием снова рассказать о пойманной им треске.

– Тише! – сказала мать, усаживая его как можно скорее, так как Дейзи, во всем приверженная порядку, очень не любила, чтобы ее прерывали.

– Я читала об одной кошке, которая делала это очень ловко. Я пробовала заставить Топаз ловить рыбу, но ей не понравилось лезть в воду, и она меня исцарапала. Но ей нравится чай, и, когда я играю в моей кухне, она все время трогает чайник лапкой, пока я не дам ей немного чая. Она отличная кошка и охотно ест яблочный пудинг и патоку. Большинство кошек этого не едят.

– Великолепное сочинение! – воскликнул Нат, и Дейзи удалилась, довольная похвалой друга.

– Деми горит нетерпением прочесть свое произведение. Я думаю, мы должны выслушать его немедленно, он не в силах ждать дольше, – сказал дядя Фриц. Деми подпрыгнул с живостью.

– У меня стихи! – объявил он и прочел, самым громким и торжественным голосом, следующее:

– Про бабочку-красавицу

Сегодня речь пойдет.

Она порхает, словно очень маленькая птичка,

Но песен не поет.

Она сначала лишь червяк

И кокон чуть поздней,

Ну а потом уже готовый мотылек грызет

Наружу путь скорей.

Они едят росу и мед,

Но ульев у них нет,

И жить, как бабочки, не жаля никого,

Я б осам дал совет.

Хотел бы я быть мотыльком,

Ведь я порхать люблю,

Но я бы очень попросил, чтоб камфару не капал Дэн

На голову мою.

Восторг, вызванный этим неожиданным проявлением гениальности, чуть не снес крышу с дома, и от Деми потребовали прочесть стихотворение еще раз, что оказалось довольно трудной задачей, так как нигде не было знаков препинания и у маленького поэта перехватывало дыхание, прежде чем ему удавалось добраться до конца очередной длинной строки.

– Он еще станет Шекспиром, – сказала тетя Джо, почти умирая от смеха, так как эта поэтическая жемчужина напомнила ей одно из ее собственных стихотворений, написанное в десятилетнем возрасте и начинающееся довольно мрачно:

– Хотела б я лечь в тихий склеп

Среди ручьев и гор,

Где птиц, и пчел, и мотыльков

Мне б пел согласный хор.

– Теперь ты, Томми. Разворачивай свою бумагу. Если на текст внутри ты извел не меньше чернил, чем на кляксы снаружи, нас ждет длинное сочинение, – сказал мистер Баэр, когда Деми завершил свою декламацию и занял место среди публики.

– Это не сочинение, это письмо. Понимаете, я совсем забыл, что моя очередь читать сочинение в эту среду, и вспомнил только после уроков, а тогда не мог сразу придумать, о чем бы таком написать, и не было времени посмотреть книжки, так что я подумал, вы не будете возражать, если я прочитаю письмо, которое написал моей бабушке. В нем есть кое-что о птицах, так что я подумал, оно сойдет.

После этого длинного извинения Томми нырнул в чернильный океан и, после продолжительного барахтанья, преодолел его, делая иногда довольно продолжительные паузы, чтобы расшифровать ту или иную из собственных закорючек.

– Дорогая бабушка, надеюсь, ты здорова. Дядя Джеймс прислал мне игрушечную винтовку. Это красивый маленький инструмент убийства, вот такой формы. – Тут Томми продемонстрировал замечательный эскиз то ли замысловатого насоса, то ли внутренней части маленького парового двигателя. – На рисунке обозначены: 44 – прицел, 6 – ложа винтовки, которая входит в А, 3 – спусковой крючок, а 2 – курок. Винтовка заряжается с казенной части и стреляет очень сильно и очень прямо. Я скоро буду стрелять белок. Я подстрелил несколько отличных птиц для нашего музея. У них пестрые грудки, и Дэну они очень понравились. Он сделал потрясные чучела, и теперь они сидят на ветке как живые, только кажутся немного окосевшими. На днях у нас на ферме работал француз, и Эйзи произносила его имя так смешно, что я тебе об этом расскажу. На самом деле его имя – Жермен. Она сначала назвала его Джерри, но мы смеялись над ней, и тогда она стала называть его Джеримайя, но мы продолжали смеяться, так что он стал мистер Джермания, но все смеялись еще пуще, и он стал Джерримоном, и с тех пор им остается. Я не очень часто пишу тебе, так как очень занят, но часто о тебе думаю и сочувствую тебе, и искренне надеюсь, что ты поживаешь так хорошо, как только можно надеяться, когда меня нет рядом. Твой любящий внук

Томас Бакминстер Бэнгз

P. S. Если тебе попадутся какие-нибудь красивые почтовые марки, вспомни обо мне.

NB[125] Привет всем, и отдельный большой привет тете Альмире. Она еще печет вкусные кексы с коринкой?

P. S. Миссис Баэр шлет тебе привет.

P.S. И мистер Баэр тоже послал бы привет, если бы знал, что я сейчас пишу тебе.

NB Папа собирается подарить мне часы на день рождения. Я рад, так как в настоящее время у меня нет специальных средств для точного определения время, и я часто опаздываю на уроки.

P. S. Надеюсь скоро тебя увидеть. Разве ты не хочешь послать за мной?

Т. Б. Б.

Каждый постскриптум мальчики встречали дружным смехом, и к тому времени, когда Томми дошел до шестого, и последнего, он почувствовал такое утомление, что был рад сесть на свое место и вытереть красное, потное лицо.

– Надеюсь, дорогая старая леди переживет это, – сказал мистер Баэр под прикрытием шума.

– Мы сделаем вид, что не заметили явного намека, содержавшегося в последнем постскриптуме. И без визита Томми его бедной бабушке хватит эмоций, вызванных этим письмом, – отвечала со смехом миссис Джо, вспоминая, что после каждого визита неукротимого внука старая леди извещала их, что слегла в постель.

– Теперь я! – закричал Тедди, который выучил небольшой стишок и горел таким желанием продекламировать его, что прыгал на месте все время, пока другие читали свои сочинения.

– Боюсь, он забудет стихи, если мы заставим его долго ждать, а мне пришлось нелегко, пока я разучивала с ним эти восемь строчек, – сказала мать.

Тедди рысцой подбежал к трибуне, сделал одновременно реверанс и поклон, словно желая угодить всем, а затем тонким детским голоском, делая ударения не на тех словах, на которых нужно, выпалил на едином дыхании:

– Много малых капель —

Вот и океан.

Множество песчинок —

Горы разных стран.

Добрых слов побольше

Скажем мы с тобой,

Станет жизнь всем в радость,

Раем дом родной.

Захлопав в ладоши в конце, он сделал еще один реверанс и поклон, а затем подбежал к матери, чтобы уткнуться в ее колени, совершенно ошеломленный успехом своего выступления, так как аплодисменты были оглушительными.

Дик и Долли, как правило, ничего не писали, но их поощряли наблюдать за животными и насекомыми, замечать их привычки и рассказывать о том, что они видели. Дику это нравилось, и он всегда находил немало такого, что можно было рассказать заинтересованным слушателям, так что, когда вызвали его, он вышел и, глядя на аудиторию яркими доверчивыми глазами, начал свою маленькую историю с таким чувством, что никто даже не заметил его физического недостатка – «прямая» душа сияла в нем с ослепительной красотой.

– Я наблюдал за стрекозами, а потом прочитал о них в книжке Дэна и постараюсь рассказать вам, что запомнил. У пруда летает так много стрекоз, все голубые, с большими глазами и похожими на кружева крыльями, очень красивые. Я поймал одну, чтобы рассмотреть ее поближе, и теперь думаю, что это красивейшее насекомое, какое я только видел! Они ловят других насекомых, поменьше, и едят их, и для этого у них есть странный крючочек, который складывается, когда они не охотятся. А еще они очень любят солнечный свет и танцуют в его лучах целыми днями… Что бы еще такое вам рассказать? Дайте подумать. А, знаю!.. Они откладывают свои яички в воду, и яички идут ко дну, чтобы потом из них в иле вылупились такие страшненькие маленькие… не помню, как они называются, но они коричневые и все время меняют кожу, становясь все больше и больше. Вы только подумайте! Им требуется два года на то, чтобы стать стрекозами! А дальше самое интересное, так что слушайте внимательно. Я думаю, многие из вас этого не знают. Когда стрекоза готова, она каким-то образом догадывается об этом, и эти некрасивые толстые червяки вылезают из воды, взбираются на ирисы или тростинки и лопаются на спинке.

– Ну, в это я не верю, – сказал Томми, который не отличался наблюдательностью и действительно думал, что Дик «сочиняет».

– Она лопается на спинке, правда? – Дик обернулся к мистеру Баэру, который кивнул совершенно утвердительно, к огромному удовлетворению маленького докладчика.

– И тогда из каждого червяка на свет выходит стрекоза, совсем целая, законченная, совершенная, и сидит на солнце, медленно приходя в себя – понимаете? – и становится сильной, и тогда раскрывает свои красивые крылья и улетает, и никогда больше не делается червяком. Это все, что я пока знаю о стрекозах, но я буду наблюдать и постараюсь увидеть, как она это делает. Я думаю, это замечательно – вот так вдруг превратиться в красивую стрекозу, правда?

Дик рассказывал с большим чувством, а описывая полет новорожденного насекомого, даже замахал руками, и вид у него при этом был такой, словно он видит ее и хочет последовать за ней. И что-то неуловимое в восторженном выражении его лица наводило старших слушателей на мысль, что когда-нибудь желание маленького Дика осуществится и, спустя годы беспомощности и страдания, он в один прекрасный день поднимется в лучах солнца, покинув свое несчастное маленькое тело, и обретет новую прелестную форму в мире более совершенном, чем этот. Миссис Джо привлекла его к себе и сказала, целуя его впалую щеку:

– Это прелестный рассказ, дорогой, и ты запомнил все так удивительно хорошо. Я напишу твоей маме и расскажу ей об этом. – Дик с улыбкой присел к ней колени, довольный похвалой, и решил наблюдать еще внимательнее, чтобы увидеть стрекозу в тот самый момент, когда она меняет старое тело на новое, чтобы узнать, как это ей удается.

Затем Долли медленно произнес несколько фраз на тему «Утка». Прозвучали они весьма невыразительно, так как докладчик заучил их наизусть и вообще считал истинным мучением делать любое сообщение в присутствии аудитории.

– Диких уток трудно убить, люди прячутся и стреляют в них, и заставляют ручных уток крякать и привлекать диких туда, где люди могут в них стрелять. И еще они делают деревянных уток и спускают их на воду, а дикие прилетают на них поглядеть – глупые они, я думаю. Наши утки совсем ручные. Они много едят и бродят по грязи и воде, тычась в них клювом в поисках еды. Они не очень заботятся о своих яйцах, и яйца портятся, и…

– У моих уток не портятся! – вскричал Томми.

– Ну, у некоторых других портятся, так Сайлас говорит. Куры очень хорошо заботятся о маленьких утятах, только они не любят, когда утята идут в воду; курица тогда поднимает большой шум. Но утятам это нипочем. Я люблю есть фаршированную утку… и чтобы яблочного соуса было побольше.

– Я хочу рассказать о совах, – начал Нат, который заботливо приготовил доклад на эту тему при поддержке Дэна. – У сов большие головы, круглые глаза, крючковатые носы и сильные когти. Некоторые серые, некоторые белые, некоторые черные и желтоватые. Перья у них очень мягкие и сильно торчат. Они летают совсем бесшумно и охотятся на летучих мышей, полевок, маленьких птичек и других мелких животных. Они строят гнезда в амбарах, в дуплах деревьев, а иногда занимают гнезда других птиц. В гнезде большой ушастой совы обычно два яйца, они больше, чем куриные, и красновато-коричневого цвета. У рыжей совы пять яиц, белые и гладкие. Совы этого вида ухают по ночам. Другие кричат так, будто ребенок плачет. Совы едят летучих мышей и полевок целиком, а то, что не могут переварить, выплевывают.

– Ну и ну! Забавно! – заметила Нэн.

– Они не видят днем, а если случайно вылетят на свет, то просто сидят и хлопают крыльями, полуослепшие, и другие птицы гоняют их и клюют, как будто дразнят. Ушастая сова очень большая, размером почти с орла. Она ест кроликов, крыс, змей и птиц и живет в скалах и старых заброшенных домах. У них много разных криков, и они могут визжать, как человек, которого душат, или говорить: «Хуу-гу! Хуу-гу!» И эти крики пугают людей по ночам в лесах. Белая сова живет у моря и в холодных местах; она похожа на ястреба. Есть совы, которые делают норы и живут в них, как кроты. Они очень маленькие. Амбарная сова – самый распространенный вид, и я сам видел одну. Она сидела в дупле и была похожа на маленькую серую кошку, один глаз у нее был закрыт, а другой открыт. Она выходит на охоту в сумерки и сидит неподвижно, ожидая летучих мышей. Я поймал эту сову, вот она.

С этими словами Нат неожиданно извлек из-под куртки маленькую пушистую птицу, которая медленно мигала и взъерошивала перья, очень пухлая, сонная и испуганная.

– Подождите! Она хочет покрасоваться, – сказал Нат, демонстрируя своего нового питомца с большой гордостью. Сначала он надел на голову птице бумажную треуголку, а потом снабдил ее бумажными очками, чем придал сове такой ученый вид, что все засмеялись и завизжали от восторга. Представление закончилось тем, что рассерженная птица повисла на носовом платке Ната вниз головой, пытаясь клюнуть его с «клохтаньем», как выразился Роб. После этого ей было позволено полетать и устроиться на сосновых ветках, развешанных над дверью, где она и сидела, таращась вниз на собравшихся с сонным достоинством, очень их забавлявшим.

– А у тебя есть что рассказать нам, Джордж? – спросил мистер Баэр, когда в комнате опять стало тихо.

– Ну, я прочитал одну книжку и узнал из нее ужасно много о кротах, но боюсь, я все позабыл, кроме того, что они роют норы и живут в них, и что можно их ловить, заливая норы водой, и что они не могут жить без того, чтобы не есть очень часто, – и Стаффи сел на место. Он поленился сделать выписки и потому не мог сообщить ничего больше, но теперь пожалел об этом, заметив улыбку, которой обменялись слушатели, когда он упомянул последний из трех фактов, сохранившихся в его в памяти.

– Итак, на сегодня мы закончили, – начал мистер Баэр, но Томми торопливо выкрикнул:

– Нет, не кончили! Разве вы забыли? Мы должны вручить подарок. – И он яростно подмигнул одним глазом, сделав кружок из большого и указательного пальцев перед другим.

– Ах да, я забыл! Теперь твой черед, Том, – и мистер Баэр снова опустился на свое место, в то время как все мальчики, кроме Дэна, заулыбались с довольным видом.

Нат, Томми и Деми покинули комнату, но тут же вернулись с маленькой красной сафьяновой коробкой, выставленной во всем своем великолепии на лучший серебряный поднос миссис Джо. Томми нес его и, по-прежнему сопровождаемый Натом и Деми, промаршировал к ничего не подозревающему Дэну, который глядел на них так, словно ожидал, что они хотят над ним подшутить. Томми подготовил по этому случаю витиеватую и внушительную речь, но, когда минута настала, все заученные слова вылетели у него из головы, и он лишь сказал от всего своего доброго мальчишеского сердца:

– Вот, дружище, мы все хотели подарить тебе что-нибудь, чтобы загладить нашу вину за то, что случилось прежде, и чтобы показать, как ты нам нравишься за то, что ты такой молодчина. Пожалуйста, возьми это, и пусть тебе будет весело и интересно.

Дэн был так удивлен и растерян, что его лицо стало краснее маленькой сафьяновой коробки. Он лишь пробормотал: «Спасибо, ребята!» – и неуверенно открыл ее. Но когда он увидел, что лежало внутри, его лицо просияло, и, схватив сокровище, о котором так долго мечтал, он заговорил с таким энтузиазмом, что все были удовлетворены, хотя выражения звучали совсем не изысканно:

– Потрясающе! Слушайте, да вы, ребята, просто молодцы, что дарите мне микроскоп. Это то самое, что мне нужно. Дай лапу, Томми.

Много «лап» было протянуто и сердечно пожато, так как все мальчики, разделяя радость Дэна, столпились вокруг, чтобы поздравить его и распространиться о достоинствах их подарка. Среди этой приятной болтовни взгляд Дэна упал на миссис Джо, которая стояла в стороне, от души наслаждаясь этой картиной.

– Нет, я не приложила к этому руку. Мальчики все устроили сами, – сказала она, отвечая на его взгляд, который, казалось, благодарил ее за этот счастливый момент. Дэн улыбнулся и сказал тоном, который только она могла понять:

– Все равно, это сделали вы, – и, протолкавшись через толпу мальчиков, он подал руку сначала ей, а потом доброму профессору, который благосклонно улыбался своему шумному выводку.

Дэн поблагодарил их обоих, сердечно пожав дружеские руки, что поддержали его и вывели в безопасный мир счастливой семьи. Ни слова не было произнесено, но у всех было такое чувство, словно он высказал все, что было у него на душе, а маленький Тедди выразил за них всеобщую радость и удовольствие, когда, сидя на руках у отца, наклонился вперед, чтобы обнять Дэна и сказать младенчески простодушно:

– Мой славный Дэнни! Все любят его тепель!

– Иди сюда, Дэн, покажи свой чудо-прибор и дай нам посмотреть через него на твоих головастиков и всяких там личинок, – сказал Джек, который чувствовал себя так неловко во время этой сцены, что охотно ускользнул бы, если бы его не удержал Эмиль.

– Да, конечно, загляните и скажите, что вы об этом думаете, – сказал Дэн, радуясь возможности продемонстрировать свой драгоценный микроскоп.

Он положил под микроскоп жука, случайно оказавшегося на столе. Джек склонился, чтобы взглянуть, и тут же поднял взгляд, пробормотав с изумлением:

– Ого! Какие клешни у старика! Теперь я понимаю, почему бывает так больно, когда схватишь жука-навозника, а он тебя.

– Он подмигивает мне, – взвизгнула Нэн, которая успела подсунуть голову под локоть Джека и заглянула второй.

После этого по очереди заглянули все остальные, а потом Дэн показал им великолепные узоры на крылышке мотылька и прожилки на листе, едва видимые невооруженным глазом, но похожие на выпуклую сетку, если смотреть на них через чудесные стеклышки микроскопа, а еще – кожу на их собственных пальцах, напоминающую странную местность с высокими холмами и глубокими долинами, а еще – паутину, похожую на вязание из грубой шелковой нитки, а еще – жало пчелы…

– Это как волшебные очки в моей книге сказок, только гораздо интереснее, – сказал Деми, зачарованный увиденным.

– Дэн теперь сказочный волшебник; он может показать вам много чудес, происходящих вокруг вас, так как обладает самым необходимым для этого – терпением и любовью к природе. Мы живем в красивом и удивительном мире, Деми, и чем больше вы узнаете о нем, тем мудрее и лучше вы будете. Эти маленькие стеклышки станут для вас новыми учителями, и вы, если захотите, сможете выучить чудесные уроки, которые они дадут вам, – сказал мистер Баэр, с радостью наблюдая за мальчиками, горячо заинтересованными всем увиденным.

– А могу я увидеть чью-нибудь душу через эти стеклышки, если буду смотреть очень внимательно? – спросил Деми, весьма впечатленный могуществом микроскопа.

– Нет, дорогой, микроскоп не настолько мощный прибор и никогда не станет достаточно мощным. Ты должен долго ждать, прежде чем твои глаза обретут достаточную зоркость, чтобы видеть самые чудесные из незримых чудес Бога. Но, если ты будешь внимательно смотреть на те из Божьих творений, которые видимы для твоих смертных глаз, это поможет тебе постигнуть Его еще более восхитительные творения, которых ты видеть не можешь, – отвечал дядя Фриц, положив руку на голову мальчика.

– Мы с Дейзи думаем, что если есть ангелы, то их крылья должны выглядеть, как у тех бабочек, которых мы видим через микроскоп, только у ангелов они мягче и золотистее.

– Верьте, если хотите, и старайтесь, чтобы ваши собственные маленькие крылышки всегда оставались такими же яркими и красивыми… только пока не улетайте далеко.

– Нет, я не улечу, – и Деми сдержал слово.

– До свидания, мальчики, мне пора уходить, но я оставляю вас с нашим новым профессором естественных наук, – и миссис Джо ушла, очень довольная этим «днем сочинений».

Глава 18

Урожаи

Все росло хорошо в то лето на маленьких огородиках, и в сентябре каждый с радостью собрал свой урожай. Джек и Нед объединили свои участки и вырастили на них картофель, как самый ходкий товар. Они собрали двенадцать бушелей[126], считая и мелкую картошку, и продали все это мистеру Баэру за хорошую цену, так как картофель быстро расходовался в этом доме. Эмиль и Франц посвятили свои усилия выращиванию зерна и весело провели время за очисткой кукурузы в амбаре, после чего отвезли свой урожай на мельницу и гордо вернулись домой с большим запасом кукурузной муки, который позволил долго снабжать семью заварным пудингом и кукурузными лепешками. Они не захотели взять денег за свой урожай, поскольку, как пояснил Франц: «Даже если бы мы выращивали кукурузу до конца наших дней, нам никогда не заплатить дяде за все, что он сделал для нас».

Нат снял такой обильный урожай бобов, что отчаялся когда-либо очистить их, пока миссис Джо не предложила новый способ, оказавшийся на редкость эффективным. Все собрались в амбаре, Нат играл на скрипке, а мальчики танцевали кадриль на разбросанных по полу сухих бобовых стручках, пока они не были очищены – с большим весельем и очень малым трудом.

Томми потерпел неудачу со своими скороспелыми бобами: сухая погода в начале сезона повредила им, так как он не поливал их, а потом, в полной уверенности, что они сами о себе позаботятся, оставил бедняг бороться с жуками и сорняками, пока они не умерли медленной смертью от истощения. Так что Томми пришлось вскопать участок заново и посадить горошек. Но было поздно, много семян съели птицы, плохо укоренившиеся растения вырывало ветром, а когда бедные ростки наконец пробились на свет, никто не интересовался ими, так как весна прошла и уже появилось много других овощей и фруктов. Томми утешился тем, что в порыве благотворительности пересадил на свой огородик весь чертополох, какой смог найти, и заботливо ухаживал за ним ради Тоби, который любил этот колючий деликатес. Мальчики очень веселились из-за грядки чертополоха, но Томми настаивал, что лучше позаботиться о бедном Тоби, чем о себе самом, и объявил, что на следующий год засеет весь свой участок чертополохом и будет разводить червей и улиток, чтобы и ослик, и черепахи Деми, и ручная сова Ната могли получать свою любимую пищу. Это было вполне в духе непостоянного, добросердечного, беспечного Томми!

Деми все лето снабжал бабушку салатом, а осенью послал дедушке корзинку репы, при этом каждый корнеплод был вымыт и отчищен так, что напоминал большое белое яйцо. Бабушка любила салат, а одной из любимых цитат дедушки была следующая:

– Лукулл[127], пресытившись,

сказать мог яствам «нет»

И попросить тушеной репы на обед,

а потому эти овощные приношения были желанными, уместными и классическими.

Дейзи выращивала на своем участке только цветы, и все лето он радовал ее новыми яркими и душистыми чудесами. Она очень любила свой садик и проводила в нем долгие часы, ухаживая за розами и анютиными глазками, душистым горошком и резедой так же верно и нежно, как за своими куклами или друзьями. В город при каждом удобном случае отсылались маленькие букетики, и все вазы в доме были ее особой заботой. В ее уме рождались всевозможные милые фантазии о цветах, и она любила рассказывать детям историю анютиных глазок и показывать им, как на зеленом стульчике сидит мачеха, вся в золоте и фиолетовом шелке, и двое ее родных детей в ярко-желтых нарядах имеют каждый по собственному стульчику, а ее приемные дети, в тусклых одежках, оба сидят на одном маленьком табурете, и бедный маленький отец в красном ночном колпаке ютится в середине цветка… или как темное лицо монаха выглядывает из похожего на клобук цветка дельфиниума… или как цветы канареечника, похожие на изящных птичек, трепещут своими желтыми крылышками, словно вот-вот улетят… или как львиный зев стреляет, словно пистолет, когда вы откроете его, а потом захлопнете… Из алых и белых маков она делала прелестных куколок в пышных платьицах с завязанными вокруг талии поясками из травинок и в изумительных шляпках из кореопсиса на зеленых головках. Эти цветочные дамы получали лодочки из стручков и плавали по тихому пруду под парусами из розовых лепестков самым очаровательным образом, так как, выяснив, что эльфов не существует, Дейзи придумала для себя своих собственных маленьких друзей, которые с успехом играли свои роли в ее летней жизни.

Нэн занялась лекарственными травами и могла похвастаться настоящей выставкой полезных растений, которые она выращивала с постоянно возрастающим интересом и заботой. Весь сентябрь она была очень занята срезкой, высушиванием и укладыванием на хранение своего душистого урожая и аккуратно записывала в маленькую книжечку, как разные растения предстоит использовать. Она уже успела провести несколько экспериментов и совершить несколько досадных ошибок, так что впредь хотела быть более осмотрительной, чтобы снова не довести маленького полосатого Наза до судорог, прописав ему полынь вместо кошачьей мяты.

Дик, Долли и Роб трудились изо всех сил на своих маленьких участках и производили больше шума, чем все остальные, вместе взятые. Дик и Долли вырастили пастернак и морковь и сгорали от нетерпения, ожидая, когда же можно будет их выкопать. Дик потихоньку обследовал свою морковь, но тут же посадил ее обратно, чувствуя, что Сайлас был прав, когда сказал, что еще слишком рано.

Урожаем Роба были четыре маленьких кабачка и одна огромная тыква. Она действительно была «громадиной», как все говорили, и нет никакого сомнения, что два маленьких человека вполне могли бы сидеть на ней бок о бок. Она, казалось, вобрала в себя все питательные силы почвы маленького огородика и весь падавший на нее солнечный свет и теперь лежала на земле большим золотистым шаром, суля множество великолепных тыквенных пирогов в предстоящие недели. Робби был так горд этим громадным овощем, что приводил каждого полюбоваться на него, и, когда начались ночные заморозки, покрывал ее по вечерам старым одеялом, заботливо подтыкая его вокруг, словно тыква была горячо любимым младенцем. В день, когда ее сняли, он не позволил никому коснуться своего сокровища и все сделал сам, так что почти сломал спину, пока толкал ее в амбар на своей маленькой тачке, с Диком и Долли, впряженными спереди, чтобы тащить ее по дорожке. Мать обещала ему, что пирог на День благодарения будет сделан из нее, и туманно намекнула, что у нее есть план, осуществление которого покроет славой и саму тыкву, и ее владельца.

Бедный Билли посадил огурцы, но, к несчастью, во время прополки вырвал их, а оставил сорняки. Ошибка глубоко огорчила его на десять минут, затем он совсем забыл о ней и посеял на своем огородике горсть ярких пуговиц, которые собрал, полагая, по всей видимости, что это деньги, которые вырастут и умножатся, так что он получит, подобно предприимчивому Томми, много четвертаков. Никто не беспокоил его, и он делал что хотел со своим участком, который скоро стал выглядеть так, словно на нем произошла целая серия небольших землетрясений. Когда пришел общий день сбора урожая, он не мог бы похвалиться ничем, кроме камней и сорняков, если бы добрая старая Эйзи не повесила полдюжины апельсинов на сухую ветку, которую он воткнул посередине. Билли был в восторге от своего урожая, и никто не испортил его удовольствия от маленького чуда, которое для него совершила жалость, заставившая усохшие ветви принести странный плод.

Стаффи прошел через разные испытания со своими дынями, так как, побуждаемый нетерпением, устроил себе пир, прежде чем они созрели, с такими последствиями для собственного здоровья, что день или два не был уверен, захочется ли ему хоть когда-нибудь снова поесть. Но все же он поправился и разрезал свою первую зрелую дыню, не попробовав ни кусочка сам. Дыни оказались отличными, так как его огородик располагался на теплом, солнечном склоне, и они созрели быстро. Последние и лучшие еще оставались на грядках, и Стаффи объявил, что продаст их соседу. Это разочаровало мальчиков, которые надеялись съесть дыни сами, и они выразили свое неудовольствие новым и необычным способом. Отправившись в одно утро взглянуть на три прекрасных арбуза, предназначавшихся на продажу, Стаффи, к своему ужасу, обнаружил на каждом из них слово «ЖАДИНА», вырезанное большими белыми буквами на зеленой корке. В ярости он бросился к миссис Джо и потребовал возмездия. Она выслушала, посочувствовала, а затем сказала:

– Если ты хочешь расквитаться за эту шутку, я скажу тебе, как это сделать, но тебе придется отдать арбузы.

– Хорошо, я отдам. Я не могу отлупить всех мальчишек, но очень хотел бы их как-то проучить. Подлые разбойники! – проворчал Стаффи, все еще в гневе.

Так вот, миссис Джо отлично знала, кто авторы этой шутки, так как накануне вечером видела три головы подозрительно близко друг к другу в углу дивана, и, когда головы кивнули друг другу с хохотом и шепотом, эта опытная женщина знала, что затевается какая-то шалость. Ее подозрения подтвердили шелест в старой вишне у окна Эмиля в лунную ночь и порез на пальце Томми на следующее утро. Несколько успокоив разгневанного Стаффи, она велела ему принести его пострадавшие арбузы в ее комнату и не говорить никому ни слова о случившемся. Он последовал ее совету, и три озорника были изумлены, обнаружив, что их шутка принята так спокойно. Это испортило им всю забаву, а полное исчезновение арбузов вызвало некоторую тревогу. Смутило их и добродушие Стаффи, так как тот выглядел еще безмятежнее и толще обычного и смотрел на них с видом спокойной жалости, совершенно озадачившим их. Лишь за обедом они поняли, в чем причина странного поведения Стаффи – их шутка обернулась против них самих. Когда пудинг был съеден и подали фрукты, появилась давящаяся смехом Мэрианн с большим арбузом на блюде, Сайлас последовал за ней с другим, а Дэн замыкал шествие с третьим. По арбузу было положено перед каждым из виновных, и они прочли на гладких зеленых корках: «Этот арбуз дарит тебе ЖАДИНА». Все остальные также прочли это, и за столом раздался дружный смех, так как о шутке уже шептались, так что каждый понял, в чем заключалась месть Стаффи. Эмиль, Нед и Томми не знали, куда девать глаза, и не могли найти слов в свое оправдание, так что сочли за лучшее присоединиться к общему смеху, нарезали арбузы и раздали их, признав – с чем согласились все, – что Стаффи нашел умный и веселый способ отплатить добром за зло.

У Дэна не было садика, так как большую часть лета он был в бегах или хромал, так что он просто старался помогать, чем мог, Сайласу, рубил дрова для Эйзи и ухаживал за лужайкой перед домом, так что миссис Джо всегда могла любоваться ровными дорожками и отлично подстриженной травой перед дверью.

Когда другие принесли в дом свои урожаи, он выглядел очень огорченным, оттого что ему было нечем похвалиться, но пришла осень, и он придумал для себя лесной урожай, на который никто другой не мог предъявить права и который он мог назвать своим собственным. Каждую субботу он в одиночестве отправлялся бродить по лесам, полям и холмам и всегда возвращался нагруженный добычей, так как знал луга, где росли лучшие корни солодки; чащи, где сассафрас был самым терпким; места, куда белки ходили за орехами; белые дубы, кора которых была особенно ценной; и маленькие трехлистные лютики, белыми корешками которых Нянюшка лечила стоматит и язвы. Приносил Дэн домой и великолепные красные и желтые листья, пышные султаны ломоносов, золотистые и оранжевые лесные ягоды на ветках и мхи с красной осенней каемкой, белые или изумрудно-зеленые.

– Мне теперь не приходится вздыхать по лесам, в которых я так редко бываю, ведь Дэн приносит мне их дары, – говорила миссис Джо, украшая стены гостиной желтыми кленовыми ветками и алыми венками жимолости или заполняя вазы красновато-коричневыми папоротничками, веточками болиголова с маленькими нежными шишечками и морозостойкими осенними цветами – урожай Дэна оказался как нельзя кстати.

Огромный чердак превратился в детский склад и какое-то время был одной из главных достопримечательностей дома. Семена цветов Дейзи в аккуратных бумажных пакетиках лежали в ящике трехногого стола. Травы Нэн висели пучками по стенам, наполняя воздух своим ароматом. Томми поставил в углу корзинку с пушистыми семечками чертополоха, которые собирался посадить на следующий год, если, конечно, все они не улетят до того времени. Эмиль хранил на чердаке початки кукурузы, а Деми – желуди и разные семена для домашних животных. Но лучше всего выглядел урожай Дэна – орехи, которые он собрал и которыми была покрыта почти половина пола чердака. Там были орехи всех видов, так как он углублялся в леса на целые мили, влезал на самые высокие деревья и продирался через самые густые живые изгороди ради своей добычи. Грецкие и лесные орехи, каштаны и буковые орешки лежали в разных коробках, в ожидании времени, когда ими, коричневыми, сухими и сладкими, полакомятся в зимние вечера.

Орехи росли и возле самого дома: немалый урожай в тот год принес развесистый серый калифорнийский орех – дерево, которое Роб и Тедди называли своим. Огромные, тусклого цвета орехи падали, чтобы спрятаться среди опавших листьев, где деловитые белки находили их лучше, чем ленивые маленькие Баэры. Их отец говорил им (мальчикам, не белкам!), что всю зиму у них будут орехи, если только они будут вовремя собирать их. Это была легкая работа, и Тедди она нравилась, но, к сожалению, он быстро уставал и оставлял свою маленькую корзинку полупустой в ожидании «другого раза». Но «другой раз» наступал не так уж скоро, а тем временем хитрые белки усердно трудились, скача туда и сюда и набивая орехами до отказа свои дупла в старых вязах, а затем и все развилки меж суками, чтобы потом на досуге придумать для них хранилище понадежнее. Их забавные ужимки и проказы лишь забавляли мальчиков, пока однажды Сайлас не сказал:

– Вы уступили свои орехи белкам?

– Нет, – отвечал Роб, не понимая, что́ Сайлас имеет в виду.

– Ну, тогда вам следует поторопиться, а то эти прыткие ребята ничего вам не оставят.

– О, мы легко опередим их, когда начнем. Орехов много, наберем несколько бушелей.

– Орехи уже не падают, а белки собрали почти все, что было под деревом. Пойди и взгляни сам.

Робби побежал посмотреть и был встревожен, увидев, как мало орехов осталось. Он позвал Тедди, и они усердно трудились целый день, пока белки сидели на заборе и сердито стрекотали, глядя на них.

– Теперь, Тед, мы должны быть бдительны и собирать орехи, как только они падают, а то у нас наберется не больше бушеля и все будут смеяться над нами.

– Эти противные белки не смогут собрать все. Я буду собирать орехи быстрее, чем они, и буду бегать бегом и складывать их в амбаре, – сказал Тедди, хмуро глядя на маленького мистера Проныру, который стрекотал и негодующе махал хвостом.

В тот вечер сильный порыв ветра сдул сотни орехов, и, когда наутро миссис Джо пришла будить своих маленьких сыновей, первое, что она сказала им, было:

– Вставайте, мои мальчики, белки работают вовсю, и вам придется хорошенько потрудиться сегодня, а то они подберут все орехи до единого.

– Ну уж нет, ничего у них не выйдет, – и Робби скатился с кровати в большой спешке. Он торопливо проглотил завтрак и бросился на двор, спасать свою собственность.

Тедди вышел тоже и работал, как маленький бобр, семеня туда и обратно то с полными, то с пустыми корзинками. Второй бушель скоро был убран в амбар, и братья все еще рылись в листьях в поисках орехов, когда прозвонил звонок на урок.

– Папа, позволь мне сегодня не учиться! Эти противные белки захватят все мои орехи, если ты не позволишь мне остаться во дворе и собрать все, что там еще валяется. Я сделаю уроки потом! – воскликнул Роб, вбегая в классную, раскрасневшийся и встрепанный от свежего холодного ветра и энергичной работы.

– Если бы ты вставал рано и собирал понемногу каждое утро, сейчас не было бы никакой спешки. Я предупреждал тебя об этом, Роб, а ты не обращал внимания. Я не могу допустить, чтобы ты пренебрегал теперь уроками, как раньше работой. Белки получат в этом году больше, чем им причитается, и вполне заслуженно, так как они работали каждый день, и очень старательно. Ты сможешь уйти на час раньше, но это все, на что я согласен, – и мистер Баэр повел Роба к его парте, где маленький мужчина набросился на свои учебники, словно желая приблизить драгоценный час, обещанный ему.

Было так мучительно неподвижно сидеть за партой и видеть, как ветер скидывает последние орехи и проворные маленькие грабители снуют туда и сюда, приостанавливаясь иногда, чтобы съесть орешек прямо у него на глазах и махнуть хвостом, словно дерзко заявляя: «Орехи будут наши, хоть ты и недоволен, ленивый Роб». Единственное, что поддерживало беднягу в этот мучительный момент, – это вид Тедди, усердно работающего в одиночестве. Мужество и упорство малыша были поистине замечательны. Он собирал и собирал до боли в спине, он таскал корзинки туда и обратно, пока не натрудил ноги, он бросал вызов ветру, усталости и «противным белкам», пока мать, восхищенная желанием маленького труженика помочь братику, не оставила шитье и не пришла, чтобы носить за него корзинки в амбар. Когда Роба отпустили, он нашел Тедди отдыхающим на большой корзине, совсем измотанного, но не желающего покинуть поле битвы: он не переставал махать на рыжих воришек своей шляпой, стиснутой в маленькой грязной руке, пока освежался большим яблоком, зажатым в другой.

Роб принялся за работу, и вся земля под деревом была очищена до двух часов; орехи благополучно разместили на чердаке амбара, а усталые работники радовались своему успеху. Но мистера Проныру и его супругу было не так легко победить, и, когда через несколько дней Роб поднялся на чердак, чтобы посмотреть на свои орехи, он был совершенно изумлен, увидев, сколько их исчезло. Никто из мальчиков не мог взять их, так как дверь была заперта на замок, голуби их не ели, а крыс в амбаре не было. Юные Баэры пребывали в великом огорчении и растерянности, пока Дик не сказал:

– Я видел Проныру на крыше амбара, может быть, это он забрал орехи.

– Я знаю, это он! Я поставлю ловушку и поймаю его, – вскричал Роб, возмущенный жадностью Проныры.

– Может быть, если ты проследишь за ним, тебе удастся узнать, куда он их складывает, и тогда я смогу достать их и вернуть тебе, – сказал Дэн, которого очень забавляла эта война между мальчиками и белками.

Роб принялся наблюдать и увидел, как мистер и миссис Проныры соскочили с низко свисающих ветвей вяза на крышу амбара, прошмыгнули внутрь через одну из маленьких дверок, вызвав переполох среди голубей, а затем, каждый с орехом во рту, снова вылезли на крышу. Нагруженные, они не могли вернуться тем же путем, но сбежали по скату вдоль стены и, спрыгнув на углу, исчезли на минуту, чтобы снова появиться, уже без добычи. Роб бросился в лощину и там, под листьями, нашел кучу украденных орехов, спрятанных до той поры, когда их можно будет разнести по дуплам.

– Ах вы маленькие злодеи! Но теперь я отниму у вас добычу и не оставлю вам ни орешка, – сказал Роб. И, очистив тайничок, сложил отвоеванные орехи на чердаке, предварительно убедившись, что никакое разбитое окно не впустит беспринципных белок в его хранилище. Белки, похоже, поняли, что состязание в ловкости окончено, и удалились в свое дупло, но не могли не швырнуть ореховую скорлупку на голову Роба, когда ему случалось проходить мимо, и неистово стрекотали, словно не могли ни простить его, ни забыть, что победа осталась за ним.

Урожай папы и мамы Баэр был иного рода, и его не так легко описать, но они были удовлетворены им, чувствовали, что их летняя работа продвигается неплохо и что со временем они получат урожай, который сделает их счастливыми.

Глава 19

Джон Брук

– Проснись, Деми, дорогой! Ты мне нужен.

– Но ведь я только что лег, и еще не может быть утро. – Деми моргал, как маленькая сова, пробудившись от первого сладкого сна.

– Еще только десять часов, но твой папа заболел, и мы должны поехать к нему. О, мой маленький Джон! Мой бедный маленький Джон! – И тетя Джо положила голову на подушку с рыданием, которое испугало Деми и, прогнав сон от его глаз, наполнило его сердце страхом и удивлением, так как он смутно догадывался, почему тетя Джо назвала его Джоном и плакала над ним, словно в результате какой-то ужасной потери он остается бедным и несчастным. Он прильнул к ней без слов, и через минуту она опять выглядела спокойной и сказала с нежным поцелуем, увидев тревогу на его лице:

– Мы поедем попрощаться с ним, мой дорогой, и нам нельзя терять время, так что быстро одевайся и приходи в мою комнату. А я должна пойти к Дейзи.

– Хорошо. – И когда тетя Джо ушла, Деми тихо встал, оделся как во сне и, оставив Томми крепко спящим, ушел через безмолвный дом, чувствуя, что чему-то новому и горестному предстоит войти в его жизнь, чему-то, что отдалит его на время от других мальчиков и сделает мир темным, неподвижным и странным, как это бывает со знакомыми комнатами ночью. Экипаж, присланный мистером Лори, стоял перед дверью. Дейзи вскоре была готова, и брат и сестра держались за руки всю дорогу в город, пока ехали, быстро и молча, вместе с дядей и тетей по залитым сумраком дорогам, чтобы попрощаться с отцом.

Никто из мальчиков, кроме Франца и Эмиля, не знал о случившемся, и, спустившись на следующее утро к завтраку, все были неприятно удивлены, так как без хозяина и хозяйки дом казался брошенным. Завтрак был унылой трапезой без веселой миссис Джо, председательствующей за чайником, а когда пришло время школьных занятий, место папы Баэра осталось пустым. Безутешные, мальчики бродили по дому около часа, ожидая новостей и надеясь, что папа Деми поправится, – все в Пламфильде любили доброго Джона Брука. Пробило десять, но никто не приехал, чтобы успокоить их. Никому не хотелось играть, однако время тянулось мучительно долго, и они продолжали сидеть на лестнице и в холле, вялые и унылые. Вдруг Франц встал и сказал, как всегда убедительно:

– Слушайте, ребята! Давайте пойдем в класс и будем заниматься так, как если бы дядя был здесь. И день быстрее пройдет, и ему, я уверен, это понравится.

– Но кто будет слушать наши ответы? – спросил Джек.

– Я. Конечно, я знаю ненамного больше вас, но я здесь старший и постараюсь заменить дядю до его возвращения, если вы не возражаете.

Что-то в скромном, серьезном тоне, которым Франц произнес эти слова, поразило мальчиков, так как, хотя глаза у бедняги были красны от слез, которые он пролил по дяде Джону в ту долгую печальную ночь, держался он с новой, непривычной твердостью, словно уже начал чувствовать всю тяжесть забот и тревог жизни и старался нести их мужественно.

– Что до меня, то я согласен, – и Эмиль направился к своей парте, помня что повиновение старшему по званию – первый долг моряка.

Другие последовали его примеру, Франц занял место дяди, и на час воцарился порядок. Уроки были выучены и отвечены, а Франц оказался терпеливым, приятным учителем, благоразумно исключив из программы этого дня те предметы, в которых сам не был силен, и поддерживая порядок в классе скорее не словами, а тем неосознанным достоинством, которое давало ему переживаемое горе. Маленькие мальчики читали вслух, когда в холле послышались шаги, и все подняли глаза. Доброе лицо вошедшего мистера Баэра сразу сказало им, что Деми теперь без отца, так как было оно усталым и бледным, и полным тихой печали, помешавшей ему найти слова, чтобы ответить Робу, когда тот подбежал и сказал с упреком:

– Папа, почему ты уехал и оставил меня ночью одного?

Мысль о другом отце, который оставил своих детей в ночи и уже никогда не вернется, заставила мистера Баэра взять на руки и крепко прижать к себе своего мальчика, на минуту спрятав лицо в его кудрявой головке. Эмиль уронил голову на руки, Франц, с лицом бледным от сочувствия и печали, подошел, чтобы положить руку на плечо дяди, а остальные сидели так неподвижно, что было слышно, как с нежным шелестом падают листья за окном.

Роб не совсем понял, что случилось, но ему очень не хотелось видеть папу несчастным, и, подняв голову, он сказал бодрым голоском:

– Не плачь, папа, мы все были такими хорошими и делали уроки без тебя, а Франц был учителем.

Тогда мистер Баэр поднял взгляд, попытался улыбнуться и сказал благодарным тоном, так что мальчики почувствовали себя героями:

– Большое спасибо, мои мальчики. Это был прекрасный способ помочь и утешить меня. Я не забуду этого, уверяю вас.

– Это Франц нам предложил, и он оказался замечательным учителем, – сказал Нат, и другие поддержали его мнение, весьма лестное для юного наставника.

Мистер Баэр поставил Роба на пол и, выпрямившись, обнял за плечи своего высокого племянника, сказав с неподдельным удовлетворением:

– Этим вы облегчаете для меня нынешний тяжелый день и даете мне уверенность во всех вас. Я нужен в городе, и мне придется оставить вас еще на несколько часов. Я хотел дать вам всем выходной, а возможно, отправить некоторых из вас по домам, но, если вы хотите остаться и продолжать, как начали, я очень рад и буду гордиться моими славными мальчиками.

– Мы останемся! Да-да, лучше останемся! Франц займется нами! – закричали сразу несколько голосов, восхищенных оказанным доверием.

– Разве мама не вернулась вместе с тобой? – спросил Роб печально, так как дом без мамы был для него миром без солнца.

– Мы оба вернемся сегодня вечером, но, дорогой, тете Мег мама нужна сейчас больше, чем тебе, и я знаю, ты согласен уступить ее на время.

– Хорошо, я согласен, но Тедди плачет по ней, и он ударил Нянюшку и был ужасно непослушный, – отвечал Роб, словно это известие могло вернуть маму домой.

– Где же сейчас мой маленький мужчина? – спросил мистер Баэр.

– Дэн повел его погулять, чтобы успокоить. Вон, смотрите, он уже не плачет, – сказал Франц, указывая за окно, где Дэн катал малыша в маленьком экипаже, вокруг которого прыгали собаки.

– Я не выйду к нему, это только снова расстроит его, но скажи Дэну, что я поручаю Тедди его заботам. Вам, старшим, я доверяю самоуправление на этот день. Франц будет руководить вами, а Сайлас позаботится о хозяйстве. Так что простимся до вечера.

– Скажи мне хоть слово о дяде Джоне, – попросил Эмиль, задерживая мистера Баэра, когда тот собрался поспешно уйти.

– Его болезнь продлилась лишь несколько часов, и он умер, как и жил, так радостно, так мирно, что казалось грехом портить красоту этой смерти бурным или себялюбивым горем. Мы прибыли как раз вовремя, чтобы попрощаться, и, держа в объятиях Дейзи и Деми, он уснул вечным сном на груди тети Мег. Больше не спрашивай, я не вынесу этого. – И мистер Баэр торопливо ушел, согнувшись под тяжестью горя, так как в Джоне Бруке он потерял друга и брата, и не было никого, чтобы занять его место.

Весь тот день в доме было очень тихо, маленькие мальчики без шума и гама играли в детской, другие, чувствуя себя так, словно в середине недели вдруг наступило воскресенье, провели его, гуляя, сидя на иве или среди своих домашних питомцев, и все много говорили о дяде Джоне и чувствовали, что что-то заботливое, справедливое и сильное ушло из их маленького мира, оставив чувство утраты, углублявшееся с каждым часом. В сумерки мистер и миссис Баэр вернулись домой одни, так как Деми и Дейзи были теперь лучшим утешением для их матери и не могли покинуть ее. Бедная миссис Джо казалась совершенно обессиленной и явно нуждалась в том же утешении, так как ее первыми словами, когда она поднялась наверх, были: «Где мой малыш?»

– Я тут, – отозвался бодрый голосок, когда Дэн передал Тедди ей на руки, и добавил: – Мой Дэнни гулял со мной весь день, и я был хорошим.

Миссис Джо обернулась, чтобы поблагодарить верного Дэна, но он в этот момент махал рукой на мальчиков, собравшихся в холле, чтобы встретить ее, и повторял негромко:

– Нам лучше уйти, не стоит беспокоить ее сейчас.

– Нет, не уходите. Вы все нужны мне. Войдите и посидите со мной, мои мальчики. Я покидала вас на целый день, – и миссис Джо протянула им руки, когда они толпой окружили ее, чтобы проводить в ее комнату. Все говорили мало, но любовными взглядами и неуклюжими маленькими знаками внимания старались выразить свое сочувствие.

– Я очень устала. Я полежу здесь немного и приласкаю Тедди, а вы принесите мне чаю, – сказала она, стараясь, ради них, говорить весело.

Все бросились в столовую, последовала общая давка, и стол, накрытый к ужину, был бы опустошен, если бы не вмешательство мистера Баэра. Сошлись на том, что один отряд отнесет маме чаю, а другой, когда она его выпьет, унесет посуду. Четверо самых приближенных потребовали чести быть первым отрядом, так что Франц нес чайник, Эмиль – хлеб, Роб – молоко, а Тедди настоял на том, чтобы нести сахарницу, которая за время пути стала легче на несколько кусочков сахара. Некоторым женщинам, вероятно, показалось бы слишком беспокойным в такое время оказаться в окружении всех этих мальчиков, со скрипом входящих в комнату и выходящих из нее, опрокидывающих чашки и грохочущих ложками в отчаянной попытке быть незаметными и полезными, но миссис Джо все это подходило как нельзя лучше, так как именно в эти минуты чувствовала она особый прилив нежности и, помня, что у многих из ее мальчиков нет отца или матери, всей душой сочувствовала им и находила утешение в их любви, выражаемой так неловко и неуклюже. Это была пища, которая приносила ей больше пользы, чем все куски хлеба с маслом, которые они вручали ей, а срывающийся шепот Коммодора: «Крепись, тетечка! Это тяжелый удар, но мы вынесем его», подбадривал ее больше, чем поднесенная им чашка чая, такого горького, словно в ней были ее собственные слезы. Когда ужин кончился, второй отряд унес посуду, и Дэн сказал, забирая из ее объятий сонного Тедди:

– Позвольте мне уложить его, мама, вы так устали.

– Ты пойдешь с Дэном, любовь моя? – спросила миссис Джо у своего маленького господина, дремавшего на ее руке среди диванных подушек.

– Конечно!

И верный Дэн с гордостью унес его.

– Я тоже хотел бы что-нибудь сделать для вас, – сказал Нат со вздохом, глядя на Франца, который склонился над диваном и нежно гладил горячий лоб тети Джо.

– Спасибо, дорогой. Пойди, принеси скрипку и поиграй мне нежные мелодии, ноты которых недавно прислал тебе дядя Тедди. Музыка утешит меня сегодня лучше всего.

Нат бросился за скрипкой, а потом, усевшись прямо под ее дверью, играл, как никогда прежде, вкладывая в музыку всю свою душу. Другие мальчики сидели молча на лестнице, следя, чтобы никакой пришелец не побеспокоил обитателей дома. Франц медлил на своем посту у ее дивана, и так, утешенная и охраняемая своими мальчиками, бедная миссис Джо уснула и на время забыла свои горести.

Прошли два тихих дня, а на третий мистер Баэр вошел в класс сразу после школьных занятий с запиской в руке. Вид у него при этом был довольный и растроганный.

– Я хочу прочитать вам, мальчики, письмо тети Мег, – сказал он и, когда они столпились вокруг него, прочел им следующее:

«Дорогой брат Фриц, я узнала, что вы не хотите брать сегодня с собой всех ваших мальчиков, полагая, что мне это может не понравиться. Пожалуйста, привозите всех. Присутствие друзей очень поможет Деми в этот тяжелый час. А еще я хочу, чтобы мальчики услышали, что́ мой отец скажет о моем Джоне. Это принесет им немалую пользу, я уверена. А если они согласятся спеть один из дорогих старых псалмов, которым вы так хорошо их научили, я предпочту эту музыку любой другой, так как она прекрасно подойдет к случаю. Пожалуйста, пригласите их и передайте им мою любовь.

Мег»

– Вы поедете? – и мистер Баэр взглянул на мальчиков, глубоко тронутых добрыми словами и желанием миссис Брук услышать их пение.

– Да, – ответили все как один, а час спустя отправились в путь во главе с Францем, чтобы внести свой вклад в скромные похороны Джона Брука.

Маленький домик выглядел таким же тихим, солнечным и уютным, как в тот день, когда Мег вошла в него новобрачной десять лет назад, только тогда было начало лета и повсюду цвели розы, теперь же стояла ранняя осень и сухие листья с мягким шелестом слетали с полуобнаженных ветвей. Новобрачная теперь была вдовой, но прежняя чарующая безмятежность сияла в ее лице, и сладкое смирение истинно набожной души делало ее присутствие утешением для тех, что пришли утешать ее.

– О Мег! Как тебе удается переносить утрату с такой кротостью? – прошептала Джо, когда Мег встретила их у двери приветливой улыбкой, а в ее спокойных манерах не было никакой перемены, если не считать большей мягкости.

– Дорогая Джо, любовь, которая была благословением для меня на протяжении десяти лет, по-прежнему поддерживает меня. Она не могла умереть, и Джон еще больше дорог мне, – прошептала Мег, и нежная вера в ее глазах была такой красивой и убедительной, что Джо не усомнилась в ее словах и всей душой поблагодарила Бога за бессмертие этой любви.

Они все были там: отец и мать, дядя Тедди и тетя Эми, старый мистер Лоренс, очень постаревший и седой как лунь, мистер и миссис Баэр со своим выводком и множество друзей, которые пришли отдать дань памяти умершему. Можно было предположить, что в своей полной забот, тихой, смиренной жизни скромный Джон Брук имел мало времени на то, чтобы заводить друзей, но оказалось, что это не так, и теперь они шли отовсюду, старые и молодые, богатые и бедные, знатные и незнатные, так как многие ощутили на себе его влияние, многие помнили его добродетели, а те, кому он без лишнего шума помогал и о ком заботился, пришли, чтобы в последний раз поблагодарить его. Вид тех, кто собрался вокруг его гроба, был гораздо более красноречивым панегириком[128], чем тот, который произнес мистер Марч. Здесь были богатые люди, которым он верно служил много лет, и бедные старые женщины, которых он высоко ценил в память о своей матери, и жена, которой он дал столько счастья, что даже смерть не могла омрачить память о нем, и братья и сестры, в чьих сердцах ему предстояло остаться навсегда, и маленькие сын и дочь, которые уже чувствовали, что им не хватает его крепкой руки и ласкового голоса, и маленькие ученики Пламфильда, оплакивающие своего добрейшего товарища по играм, и высокие пареньки, взирающие со смягчившимися лицами на сцену похорон, которой им никогда не забыть. Последовала очень простая служба – простая и очень короткая, так как отеческий голос, который срывался от волнения десять лет назад во время брачной церемонии, теперь совсем отказал, когда мистер Марч приносил свою дань почтения и любви сыну, которого глубоко уважал. Ничто, кроме нежного гуканья малышки Джози, остававшейся наверху в детской, не нарушало долгое молчание, последовавшее за последним возгласом «Аминь», пока по знаку мистера Баэра хорошо поставленные мальчишеские голоса не запели гимн. Эти голоса были так полны возвышенной радости, что, один за другим, к ним присоединились все присутствующие и пели от всей души, находя, что их смятенный дух возносится в покое на крылах этого бодрого, сладкозвучного псалма.

Мег слушала их и чувствовала, что поступила правильно, пригласив их: ее радовало не только то, что последняя колыбельная для Джона была исполнена юными голосами, которые он так горячо любил, но и сами лица мальчиков, говорившие ей, что они, пусть мельком, увидели красоту добродетели в ее самой выразительной форме и что память о добром человеке, ныне лежащем мертвым перед ними, будет долго жить в их памяти и приносить им пользу. Головка Дейзи лежала у нее на коленях, а Деми держал ее за руку, часто поднимая на нее глаза, так похожие на глаза его отца, и слегка кивал ей, словно говоря: «Не беспокойся, мама, я здесь», и вокруг нее везде были друзья, на которых можно опереться, так что терпеливая, набожная Мег отложила мысли о своем тяжелом горе, чувствуя, что самой действенной помощью для нее будет стремление жить для других, как это делал ее Джон.

В тот вечер, когда мальчики сидели, как обычно, на лестнице пламфильдского особняка в мягком лунном свете сентябрьского вечера, разговор естественным образом зашел о событиях этого дня.

Начал Эмиль, сказав, как всегда, порывисто:

– Дядя Фриц самый мудрый, а дядя Лори самый веселый, но дядя Джон был самым хорошим, и я хотел бы быть таким, как он.

– Я тоже. Ты слышал, что говорили о дедушке те джентльмены, которые пришли на похороны? Я хотел бы, чтобы такое сказали обо мне, когда я умру. – В голосе Франца слышалось сожаление, что он недостаточно ценил раньше дядю Джона.

– А что они сказали? – спросил Джек, на которого произвели большое впечатление события этого дня.

– Один из деловых партнеров мистера Лоренса, у которого дядя Джон долго служил, сказал, что как деловой человек дядя был честным и ответственным, почти сверх меры и безупречен во всем остальном. А другой джентльмен сказал, что никакие деньги не могли бы возместить верность и честность, которые проявлял дядя Джон, когда служил у него, а потом дедушка рассказал им историю, которая понравилась мне больше всего. Дядя Джон однажды служил у человека, который обманывал своих клиентов, и, когда этот человек захотел, чтобы дядя помогал ему в его нечестных делах, дядя не захотел, хотя ему было предложено большое жалованье. Этот человек очень рассердился и сказал: «С такими суровыми принципами вы никогда не преуспеете в бизнесе», а дядя ответил: «Я никогда даже не буду пытаться преуспеть без них» и ушел с той должности на гораздо более тяжелую и хуже оплачиваемую работу.

– Молодец! – воскликнули с чувством некоторые из мальчиков, так как их душевный настрой в этот момент помог им, как никогда прежде, правильно понять и оценить эту маленькую историю.

– Он ведь не был богат? – спросил Джек.

– Никогда.

– И не был знаменит?

– Не был.

– Он был просто хорошим человеком?

– Да, и это все. – И Франц почувствовал, что ему хотелось бы, чтобы дядя Джон совершил в жизни что-то такое, чем можно похвалиться, так как было очевидно, что Джек разочарован таким ответом.

– Да, он был просто хорошим человеком. И в этом все, – сказал мистер Баэр, услышавший последние несколько фраз и угадавший, о чем думают мальчики. – Позвольте мне немного рассказать вам о Джоне Бруке, и вы поймете, почему люди чтут его и почему его больше радовало то, что он просто хороший человек, чем любая возможность стать богатым или знаменитым. Он просто исполнял свой долг, всегда и во всем, и делал это так радостно, так верно, что это помогало ему оставаться терпеливым, мужественным и счастливым даже в бедности и одиночестве все годы его тяжелой работы. Он был любящим сыном и отказался от своих честолюбивых планов, чтобы жить со своей матерью, пока был ей нужен. Он был хорошим другом и научил Лори гораздо большему, чем греческий и латынь, делая это просто собственным примером – примером честного человека. Он был верным служащим, и те, у кого он служил, так ценили его, что им будет трудно найти ему достойную замену. Он был хорошим мужем и отцом, таким любящим, мудрым и предусмотрительным, что Лори и я многому научились у него, но даже не догадывались, как глубоко он любил свою семью, пока не узнали, что он сделал для нее – сделал без лишних разговоров и без чьей-либо помощи.

Мистер Баэр на минуту умолк, а мальчики сидели в лунном свете неподвижно, как статуи, пока он не продолжил, приглушенно, но прочувствованно:

– Когда он умирал, я сказал ему: «Не беспокойся о Мег и детях; я постараюсь, чтобы они ни в чем не нуждались». Тогда он улыбнулся, пожал мне руку и ответил, как всегда, бодро: «Помогать не потребуется, я позаботился о них». И это была правда, так как, когда мы заглянули в его бумаги, все было в порядке, никаких долгов, и отложена сумма, достаточная, чтобы обеспечить Мег все необходимые удобства и независимость. Тогда мы поняли, почему он жил так просто, отказывая себе во всех удовольствиях, кроме благотворительности, и работал так тяжело, что, боюсь, этим сократил свою жизнь. Он никогда не просил помощи для себя, хотя часто просил ради других, и нес свою ношу и исполнял свою работу мужественно и тихо. Никто никогда не мог ни в чем упрекнуть его, таким справедливым, щедрым и добрым был он, и теперь, когда он умер, все говорят о своей любви к нему, хвалят и почитают его, и я горжусь тем, что был его другом, и охотнее оставил бы моим детям наследство, которое он оставил своим, чем самое большое состояние на свете. Да! Простая щедрость и доброта – лучший капитал, с каким можно открывать бизнес земной жизни. Они надежнее, чем слава и деньги, и они единственное богатство, какое мы можем забрать с собой, уходя из этого мира. Помните это, мои мальчики, и если вы хотите заслужить уважение, доверие и любовь, следуйте примеру Джона Брука.

Когда Деми вернулся в школу после нескольких недель, проведенных дома, он производил впечатление мальчика, вполне оправившегося от утраты, благодаря обычной детской способности – каковой обладал в известной мере – выносить удары судьбы, но забвение было не для него, так как он обладал натурой, способной глубоко переживать и впитывать пережитое в почву, на которой быстро растут маленькие добродетели. Он играл и учился, работал и пел, как прежде, и почти никто не подозревал о происходивших в нем переменах, но одну из таких перемен вскоре заметила тетя Джо, наблюдавшая за мальчиком не только глазами, но и всем сердцем, и старавшаяся, как могла, заполнить опустевшее место Джона. Деми редко говорил о своей утрате, но тетя Джо часто слышала по ночам приглушенные всхлипывания в постели, и, когда она заходила, чтобы утешить его, он отвечал лишь: «Мне нужен мой папа! Мне нужен мой папа!» Связь между отцом и сыном была очень нежной, и детское сердце истекало кровью, когда эта связь оказалась разорванной. Но время лечит, и постепенно он начал чувствовать, что отец не исчез из его жизни окончательно, а только стал на время невидим, но, несомненно, когда-нибудь он появится снова, сильный и любящий, как прежде, хотя, до того как произойдет эта встреча, его маленькому сыну предстоит еще много, очень много раз увидеть, как зацветают на его могиле сиреневые астры. За эту надежду Деми держался крепко и находил в ней помощь и утешение, так как через нежное стремление к отцу, которого он видел, она вела его к детской вере в Отца, который оставался для него незрим. Оба были в небесах, и он молился обоим, стараясь быть достойным их любви.

Внешняя перемена в мальчике отвечала внутренней, так как за несколько недель Деми стал выше ростом и начал отказываться от детских игр; не то чтобы он стыдился их, как это бывает с некоторыми мальчиками, – он просто вел себя так, словно вырос из них и хотел чего-то более взрослого, подобающего мужчине. Он взялся за прежде ненавидимую им арифметику и учил ее так упорно, что дядя Фриц пришел в восторг, хотя никак не мог понять этого неожиданного каприза племянника, пока Деми не сказал:

– Я собираюсь стать бухгалтером, как папа, когда вырасту, поэтому должен уметь хорошо считать, а иначе мои гроссбухи не будут такими аккуратными, как у него.

В другой раз он пришел к тете с очень серьезным лицом и сказал:

– Как маленький мальчик может заработать денег?

– Почему ты спрашиваешь об этом, дорогой?

– Папа велел мне заботиться о маме и сестренках, и я хочу заботиться, но только не знаю, с чего начать.

– Он не имел в виду, что ты должен заботиться о них уже сейчас, Деми. Он хотел, чтобы ты занялся этим со временем, когда подрастешь.

– Но я хотел бы начать прямо сейчас, если смогу. Я думаю, что мне следует заработать денег и купить кое-что для семьи. Мне уже десять, и другие мальчики, не старше меня, иногда зарабатывают.

– Ну, тогда, может быть, ты соберешь граблями сухие листья и покроешь ими земляничные грядки. Я заплачу тебе доллар за эту работу, – сказала тетя Джо.

– Доллар – это не слишком много? Я могу сделать эту работу за день. Ты должна вести честную игру и не платить мне слишком много, так как я хочу действительно заработать эти деньги.

– Мой маленький Джон, я буду вести честную игру и не заплачу ни цента лишнего. Только постарайся не переутомляться, а когда работа будет сделана, я найду тебе другую, – сказала миссис Джо, очень тронутая его желанием помочь семье и его чувством справедливости, делавшим его так похожим на отца.

Когда листья были собраны и грядки укрыты, настал черед растопки, которую Деми возил на тачке в сарай, за что получил еще один доллар. Затем он взялся за починку обложек учебников под руководством Франца, терпеливо занимаясь каждой книжкой, не позволяя никому помогать ему в этой ежевечерней работе и получая свое жалованье с таким удовлетворением, что оно окружало невзрачные счета на серой бумаге ореолом великолепия.

– Теперь, когда у меня по доллару за каждую книжку, я хотел бы отвезти мои деньги маме сам, чтобы она видела, что я помню папу.

И Деми съездил к матери, которая приняла его почтительно врученные ей маленькие заработки как великое сокровище и никогда не решилась бы их потратить, если бы Деми не упросил ее купить на них что-нибудь полезное для себя и девочек, которых считал оставленными на его попечение.

Возможность заработать немного денег для матери делала его очень счастливым, и, хотя ему случалось на время забыть о своих обязанностях, желание помогать оставалось неизменным, усиливаясь с годами. Он всегда произносил слова «мой папа» с нежной гордостью и часто говорил, словно требуя для себя полного почетного титула: «Не зовите меня больше Деми. Я теперь Джон Брук». Так, укрепив свой дух целью и надеждой, десятилетний мальчик мужественно начал трудовую жизнь, вступив в свое наследство – наследство честного имени мудрого и любящего отца.

Глава 20

У камелька

Пришли октябрьские заморозки, и в больших каминах появилось радостное пламя. Сухая сосновая растопка Деми помогала дубовым сучьям Дэна ярко пылать, и в дымовых трубах весело гудело. В становящиеся все длиннее вечера домашние охотно собирались у камелька, чтобы поиграть в разные игры, почитать или составить планы на зиму. Но любимейшим занятием было слушать разные истории, и от мистера и миссис Баэр ожидали все новых интересных рассказов. Но даже их запасы иногда иссякали, и тогда мальчики прибегали к собственным возможностям, не всегда успешно. Одно время успехом пользовались рассказы о привидениях. Для забавы выключали свет, давали огню в камине погаснуть, а затем, сидя в темноте, рассказывали самые ужасные истории, какие только могли придумать. Так как это привело к разнообразным страхам и общему состоянию нервозности среди младших, а также к тому, что Томми опять начал ходить во сне по крыше сарая, пугать друг друга привидениями было запрещено, и пришлось вернуться к более безобидным развлечениям.

Однажды вечером, когда младшие улеглись в теплые, уютные постели и уснули, а старшие все еще сидели у огня в классной, пытаясь придумать, чем заняться, Деми предложил новый способ решения вопроса. Схватив щетку для выметания очага, он замаршировал по комнате со словами: «Стройся в ряд!» И когда мальчики со смехом и толкотней встали в строй, он объявил:

– Даю вам две минуты на то, чтобы придумать игру.

Франц и Эмиль не присоединились к ним – первый что-то писал, второй читал биографию адмирала Нельсона[129], – но остальные думали упорно и, когда время истекло, были готовы дать ответ.

– Ну, Том, говори! – И щетка слегка коснулась его головы.

– Жмурки.

– Что ты скажешь, Джек?

– Коммивояжеры; хорошая круговая игра, и есть несколько центов для общего котла.

– Дядя не разрешает нам играть на деньги. Дэн, а ты что предложишь?

– Давайте устроим битву между греками и римлянами.

– А ты, Стаффи?

– Печь яблоки, делать воздушную кукурузу и колоть орехи.

– Отлично! Отлично! – воскликнули несколько голосов, и, когда прошло голосование, предложение Стаффи победило.

Одни побежали в подвал за яблоками, другие на чердак за орехами, остальные занялись кукурузой.

– Надо бы пригласить и девочек, правда? – сказал Деми в неожиданном приступе любезности.

– Дейзи отлично колет каштаны, – вставил Нат, желавший, чтобы его маленькая подруга разделила с ними удовольствие.

– У Нэн здорово получается воздушная кукуруза; обязательно надо ее позвать, – добавил Томми.

– Зовите ваших возлюбленных, мы не против, – сказал Джек, который всегда смеялся над невинными знаками внимания, какие эти маленькие мужчины и женщины оказывали друг другу.

– Как ты можешь называть мою сестру чьей-то возлюбленной? Это глупо! – воскликнул Деми с негодованием.

Джек рассмеялся.

– Она возлюбленная Ната. Разве не так, Друг Чирикалка?

– Да, если Деми не возражает. Я не могу не любить ее, она так добра ко мне, – отвечал Нат с застенчивой серьезностью, так как грубые манеры Джека смущали его.

– Нэн – моя возлюбленная, и я женюсь на ней примерно через год, и пусть никто из вас в это дело не встревает, – сказал Томми решительно, так как они с Нэн уже решили все относительно своего будущего и собирались жить на иве, спускать вниз корзинку для еды и делать другие очаровательные, хоть и невозможные вещи.

Деми умолк, пораженный решительностью Бэнгза, и тот взял его под руку и увел приглашать дам.

Нэн и Дейзи шили с тетей Джо какие-то маленькие одежки для ожидаемого младенца миссис Карни.

– Простите, мэм, не уступите ли вы нам ненадолго девочек? Мы позаботимся о них, – сказал Томми, подмигивая одним глазом, чтобы намекнуть на яблоки, щелкая пальцами для обозначения воздушной кукурузы и скрежеща зубами, чтобы передать идею раскалывания орехов.

Девочки мгновенно поняли эту пантомиму и начали снимать наперстки, прежде чем миссис Джо смогла решить, то ли у Томми судороги, то ли затевается какая-то необычная проказа. Затем Деми объяснил все весьма красноречиво, разрешение было с готовностью дано, и мальчики удалились, очень довольные.

– Не разговаривай с Джеком, – шепнул Томми, когда прогулочным шагом отправился вместе с Нэн через холл в кухню, чтобы взять вилку для прокалывания яблок.

– Почему?

– Он смеется надо мной из-за того, что я называю тебя моей возлюбленной, так что я не хочу, чтобы ты с ним разговаривала.

– Буду разговаривать, если захочу, – заявила в ответ Нэн, возмущенная властной манерой своего кавалера.

– Тогда я не буду считать тебя моей возлюбленной.

– Мне наплевать.

– Но, Нэн, я думал, ты меня любишь! – в голосе Томми звучал нежный упрек.

– Если тебе неприятно, что Джек смеется, мне на тебя совершенно наплевать.

– Тогда можешь забрать свое дурацкое колечко, я его больше носить не буду, – и Томми сорвал с пальца символ любви из конского волоса, врученный ему Нэн в обмен на такой же, только сделанный из щупальца омара.

– Хорошо, я отдам его Неду, – таков был ее жестокий ответ, поскольку Неду нравилась миссис Прыг-Скок, и он любезно вытачивал для нее бельевые зажимки, коробочки и катушки в количестве, достаточном для ведения хозяйства на широкую ногу.

– Тыща черепах! – воскликнул Томми – только так он мог дать выход своим чувствам – и, отбросив руку Нэн, погрузился в глубокое уныние, предоставив ей следовать за вилкой в одиночестве. И за это проявление пренебрежения озорная Нэн наказала его уколом в самое сердце, словно оно было всего лишь еще одной разновидностью яблок.

Очаг был выметен, и большие розовые яблоки поставлены печься. Совок раскалили, и на нем весело подпрыгивали каштаны, пока кукуруза вздувалась в своей жаркой проволочной тюрьме. Дэн колол свои лучшие грецкие орехи, все болтали и смеялись, а дождь стучал в окно, и ветер завывал возле дома.

– Почему Билли похож на этот орех? – спросил Эмиль, часто придумывавший глупые загадки.

– Потому что он «стукнутый», – отвечал Нед.

– Это нечестно! Вы не должны смеяться над Билли, так как он не может вам ответить. Это подло! – гневно воскликнул Дэн, с силой ударяя по ореху.

– К какому семейству насекомых мог бы принадлежать Нат? – спросил всегда выступавший в роли примирителя Франц, видя, что Эмиль пристыжен, а Дэн хмурится.

– Комаров[130], – усмехнулся Джек.

– Почему Дейзи похожа на пчелку? – спросил Нат, очнувшись от задумчивости.

– Потому что она королева улья, – отозвался Дэн.

– Нет.

– Потому что она милая.

– Пчелы не милые.

– Сдаюсь.

– Потому что она делает сладости, всегда занята и любит цветы, – сказал Нат, сваливая в одну кучу свои мальчишеские комплименты, так что Дейзи покраснела как мак.

– Почему Нэн похожа на осу? – спросил Томми, сердито глядя на нее, и добавил, не дав никому времени ответить: – Потому что она не милая, много жужжит по пустякам и больно жалит.

– Ага, Томми злится, и я этому рад! – воскликнул Нед.

А Нэн вскинула голову и ответила быстро:

– Какая посуда в буфете с фарфором похожа на Тома?

– Перечница! – ответил Нед, вручая Нэн ядрышко ореха со смехом, от которого Томми почувствовал, что готов подпрыгнуть, как горячий каштан на раскаленном совке, и кого-нибудь стукнуть.

Видя, что маленький запас остроумия компании начинает использоваться с дурными намерениями, Франц снова бросился в прорыв.

– Давайте введем закон, по которому тот, кто войдет в комнату, должен будет рассказать нам историю. Кто бы это ни был, он должен будет подчиниться. Интересно, кто же окажется первым?

Остальные согласились, и им не пришлось долго ждать. В холле послышались тяжелые шаги, и в дверях появился Сайлас с охапкой дров. Его приветствовал общий крик, и он стоял, оглядываясь по сторонам с растерянной улыбкой на широком красном лице, пока Франц не объяснил ему, в чем заключается шутка.

– Уфф! Я и рассказывать-то не умею, – сказал он, опуская на пол свою ношу и готовясь выйти из комнаты. Но мальчики налетели на него, усадили в кресло и удерживали там, смеясь и требуя истории, пока добродушный гигант не был побежден.

– Я знаю только одну историю, и она про лошадь, – сказал он, весьма польщенный оказанным приемом.

– Расскажите! Расскажите! – закричали мальчики.

– Ну, значит так, – начал Сайлас, отклоняя свой стул на задних ножках до самой стены и засовывая большие пальцы под мышки жилета, – во время войны служил я в кавалерии и видел немало сражений. Мой конь, Мейджер, был отличным рысаком, и я любил его, как если бы он был человеческим существом. Не скажу, что он отличался красотой, но это был самый послушный, спокойный, незлобивый конь, какого я только видел на своем веку. В первом бою, в какой мы вступили, он дал мне урок, который я не забыл до сих пор, и я расскажу вам, как это произошло. Не знаю, как описать вам, молодым ребятам, весь шум и всю суматоху, и вообще ужас сражения, да и слов-то у меня таких нет, но я готов признаться, что поначалу вроде как смутился и растерялся и не знал, что делать. Нам было приказано наступать и гнать противника, не останавливаясь, чтобы подобрать тех из наших бойцов, что падали в схватке. Я получил пулю в руку и вылетел из седла, сам не знаю как. Так и остался лежать с двумя-тремя другими убитыми и ранеными, так как все остальные из нашего подразделения ушли вперед, как я уже говорил. Ну, значит, поднялся я и огляделся в поисках Мейджера. Чувство у меня было такое, что на первый раз мне вроде как этого военного удовольствия хватит. Коня нигде не было видно, и я уже был готов пешком вернуться в лагерь, когда услышал ржание. Я оглянулся и увидел Мейджера. Он остановился чуть поодаль и глядел на меня так, словно не понимал, почему я остался позади и не догоняю свой полк. Я свистнул, и он рысцой подбежал ко мне, как я его научил. Я кое-как вскарабкался на него с окровавленной левой рукой и собрался ехать в лагерь, так как, уверяю вас, чувствовал себя совершенно больным и обессиленным – с людьми это часто бывает в первом бою. Но нет, сэр! Из нас двоих Мейджер был храбрейшим, и он не желал повернуть прочь от линии фронта, он просто вставал на дыбы и гарцевал и фыркал, и в целом вел себя так, словно запах пороха и шум битвы почти свели его с ума. Я делал, что мог, но он не уступал, так что уступить пришлось мне, и тогда, как вы думаете, что сделал этот храбрый конь? Он развернулся в одно мгновение и помчался, как ураган, обратно, прямо в гущу сражения!

– Молодец! – возбужденно воскликнул Дэн, а остальные забыли о яблоках и орехах, увлеченные рассказом.

– Помереть мне на этом месте, если мне не было стыдно за себя! – продолжил Сайлас, воодушевляясь при воспоминании об этом дне. – Я рассвирепел и забыл про свою рану. Я просто бросился в бой и сражался как бешеный, пока артиллерийский снаряд не разорвался неподалеку, свалив большинство из нас на землю. Какое-то время я лежал без чувств, а когда очнулся, битва в этом месте уже кончилась. Я обнаружил, что лежу загороженный бедным Мейджером, который ранен еще тяжелее, чем я сам. У меня была сломана нога, и пуля сидела в плече, но он… бедняга!.. весь бок у него был разорван осколком того проклятого снаряда.

– О Сайлас! Что же вы стали делать? – воскликнула Нэн, придвигаясь к нему с лицом, полным горячего сочувствия и интереса.

– Я подполз поближе и постарался остановить кровь тряпками, какие смог оторвать от своей одежды одной рукой. Но все было бесполезно. Он лежал и стонал от ужасной боли и глядел на меня своими выразительными глазами. Я чувствовал, что мне этого не вынести. Я помогал ему, чем мог, а когда солнце стало припекать и он начал высовывать язык, я попытался доползти до ручья, чтобы принести ему воды. Но ручей был довольно далеко, а я так слаб, что мне пришлось бросить эти попытки, и я просто лежал рядом с ним и обмахивал его моей шляпой. А теперь послушайте, что я вам скажу, и когда вы в следующий раз услышите, как люди бранят мятежников[131], просто вспомните, что сделал один из них, и почтите его за это. Так вот, один бедняга в серой форме южан лежал неподалеку, у него были прострелены легкие, и жить ему оставалось недолго. Я предложил ему мой носовой платок, чтобы прикрыть лицо от солнца, и он поблагодарил меня, так как в такое время люди не задумываются, на какой стороне они сражались, но просто берутся за дело и помогают друг другу. Когда он увидел, что я горюю над Мейджером и стараюсь облегчить его муки, он приподнялся с лицом, совсем мокрым и белым от страдания, и говорит: «У меня во фляжке есть вода, возьми, мне уже не поможет», – и бросил ее мне. Я не мог бы взять эту воду, если бы у меня не было немного вина в моей собственной фляжке, и я заставил его выпить это вино. Ему немного помогло, и я почувствовал себя бодрее, как если бы выпил ее сам. Удивительно, как хорошо становится иногда у людей на сердце, когда они делают такие вот мелочи для других, – и Сайлас замолчал, словно снова переживал чувства того момента, когда он и его враг забыли вражду и помогали друг другу как братья.

– А что же было с Мейджером? – спросили мальчики нетерпеливо.

– Я налил немного воды на его бедный горячий язык, и если бессловесное животное может выразить взглядом благодарность, это было именно то, что он сделал тогда. Но пользы от глотка воды было немного, так как ужасная рана мучила его, и я уже не мог выносить это дольше. Нелегко было сделать это, но я сделал, из милосердия, и знаю, он простил меня.

– Что же вы сделали? – спросил Эмиль, когда Сайлас умолк неожиданно с громким «хм» и таким выражением лица, что Дейзи подошла и остановилась рядом, положив руку на его колено.

– Я застрелил его.

Слушатели содрогнулись, когда Сайлас сказал это, так как Мейджер выглядел героем в их глазах и его трагический конец вызвал у них горячее сочувствие.

– Да, я застрелил его и тем избавил от страданий. Я сначала погладил его, и сказал: «Прощай», потом положил его голову поудобнее на траву, последний раз заглянул в его выразительные глаза и послал пулю ему в голову. Он даже не шевельнулся, выстрел был точным, и, когда я увидел его совсем неподвижного и не было больше стонов и боли, я был рад, и, не знаю, стыдиться ли этого, но я обнял его за шею и заревел, как большой младенец. Вот! Право, не знаю… такой уж я был дурак, – и Сайлас провел рукавом по глазам, тронутый как всхлипываниями Дейзи, так и воспоминаниями о верном Мейджере.

С минуту все молчали, так как мальчики так же остро, как и мягкосердечная Дейзи, почувствовали пафос маленькой истории, хотя это и не выразилось в слезах.

– Я тоже хотел бы такую лошадь, – сказал Дэн негромко.

– А тот южанин тоже умер? – спросила Нэн с тревогой.

– Да, но позднее. Мы лежали там весь день, а ночью наши санитары пришли искать раненых. Они, естественно, хотели сначала взять меня, но я знал, что могу подождать, а у южанина, возможно, был только один шанс, так что я заставил их сначала взять его. У него хватило сил протянуть мне руку и сказать: «Спасибо, друг!» И это были его последние слова, так как он умер час спустя, после того как его внесли в палатку походного госпиталя.

– Как вам, должно быть, было приятно, что вы проявили к нему такую доброту! – сказал Деми, на которого эта история произвела большое впечатление.

– Да, меня утешала мысль о нем, когда я лежал там один несколько часов, положив голову на шею Мейджера, и смотрел, как поднимается луна. Мне хотелось похоронить бедное животное, но это было невозможно, так что я только отрезал кусочек его гривы и храню до сих пор. Хотите посмотреть, сестренка?

– О да, пожалуйста, – отвечала Дейзи, вытирая слезы.

Сайлас вынул старый бумажник и извлек из его внутреннего кармашка кусочек оберточной бумаги, в котором была прядь белого конского волоса. Дети смотрели на него молча, когда он лежал на широкой ладони, и никто не находил ничего смешного в этом проявлении любви, которую питал Сайлас к своей славной лошади.

– Это такая трогательная история, и мне она очень понравилась, хотя я и заплакала. Спасибо вам большое, Сай, – и Дейзи помогла ему свернуть и убрать его маленькую реликвию, а Нэн насыпала ему в карман горсть воздушной кукурузы, и мальчики громко выразили свое лестное мнение о его рассказе, чувствуя, что в нем были два героя.

Он удалился, совершенно сраженный оказанными ему почестями, а маленькие заговорщики обсуждали услышанное и поджидали очередную жертву. Ею оказалась миссис Джо. Она вошла, чтобы снять с Нэн мерку для нового передничка, который шила для нее. Ей позволили войти, а затем налетели на нее и, сообщив о принятом законе, потребовали рассказать историю. Их новая уловка очень позабавила миссис Джо, и она тут же согласилась подчиниться, так как их счастливые голоса уже давно доносились до нее через холл и вызывали такие приятные чувства, что ей и самой хотелось присоединиться к ним и на время забыть свои тревожные мысли о Мег.

– Неужели я первая мышка, какую вы поймали, хитрые коты в сапогах? – спросила она, когда ее подвели к большому креслу, обеспечили угощением и окружили толпой оживленных слушателей.

Они рассказали ей о Сайласе и его вкладе в дело развлечения собравшихся. Она в отчаянии приложила руку ко лбу, пытаясь собраться с мыслями, – так неожиданно от нее потребовали новой истории.

– О чем же мне вам рассказать? – спросила она.

– О мальчиках, – был общий ответ.

– И чтобы в истории была вечеринка, – сказала Дейзи.

– И что-нибудь вкусное, – добавил Стаффи.

– Это напоминает мне рассказ, написанный много лет назад одной милой старой леди. В детстве мне очень нравилась эта история, и я думаю, вам тоже понравится, так как в ней есть и мальчики, и вкусные пирожки.

– Как она называется? – спросил Деми.

– «Мальчик, которого подозревали».

Нат поднял взгляд от орехов, которые чистил, и миссис Джо улыбнулась ему, догадываясь, что у него на уме.

– Так вот, мисс Крейн держала школу для мальчиков в тихом маленьком городке, и это была хорошая старая школа. Шесть мальчиков жили в ее доме, а еще четыре или пять жили с родителями и каждый день приходили на занятия. Среди тех, что жили с мисс Крейн, был один мальчик по имени Льюис Уайт. Льюис не был дурным мальчиком, но отличался некоторой робостью, и поэтому иногда ему случалось солгать. Однажды сосед прислал мисс Крейн корзинку крыжовника. Ягод на всех там не хватило бы, так что добрая мисс Крейн, которая любила порадовать своих мальчиков чем-нибудь вкусненьким, взялась за дело и испекла дюжину пирожков с крыжовенным джемом.

– Я тоже попробую испечь такие. Интересно, она пекла их так же, как я мои малиновые? – сказала Дейзи, чей интерес к кулинарии в последнее время возродился с новой силой.

– Тише, – сказал Нат, всовывая ей в рот воздушную кукурузу, чтобы она замолчала, так как испытывал особый интерес к этой истории и нашел, что начало совсе неплохое.

– Когда пирожки были готовы, мисс Крейн убрала их в свой лучший буфет в гостиной, но никому ни слова о них не сказала, так как хотела сделать мальчикам сюрприз к чаю. Когда время пришло и все сидели за столом, она пошла за пирожками, но вернулась назад в растерянности, так как… как вы думаете, что случилось?

– Кто-то стянул их! – воскликнул Нед.

– Нет, они были на месте, но кто-то поднял на каждом верхнюю корочку, выскреб все ягоды и положил корочку на место.

– Какая подлость! – И Нэн взглянула на Томми, словно подразумевая, что он способен на подобный поступок.

– Когда она рассказала мальчикам о своем намерении угостить их и показала им бедные пирожки без джема, мальчики были очень огорчены и разочарованы и все заявили, что они ничего не знают о том, как это могло произойти. «Может быть, это сделали крысы», – сказал Льюис, который громче других отрицал, что ему известно что-либо о пирожках. «Нет, крысы прогрызли бы и корочку; они никогда не сумели бы поднять ее, чтобы выскрести ягоды. Это было сделано человеческими руками», – сказала мисс Крейн, больше огорченная не утратой джема, но явной ложью кого-то из ее воспитанников. Ну что тут было делать? Они поужинали и пошли в постель, но ночью мисс Крейн услышала, как кто-то стонет, и пошла посмотреть, кто это, и нашла Льюиса, страдающего от боли в животе. Он явно съел что-то не то и чувствовал себя так плохо, что мисс Крейн перепугалась и уже хотела послать за доктором, когда Льюис простонал: «Это крыжовник; я съел все ягоды, и я должен признаться во всем перед смертью» – мысль о докторе его изрядно напугала. «Если дело только в этом, я дам тебе рвотное, ты скоро поправишься», – сказала мисс Крейн. Так что Льюис получил большую дозу рвотного и к утру ему стало легче. «Пожалуйста, не говорите ничего мальчикам, они будут смеяться надо мной», – умолял больной. Добрая мисс Крейн обещала не говорить, но Салли, служанка, рассказала всю историю, и бедный Льюис долго не знал покоя. Его приятели называли его Старый Крыжовник и не уставали спрашивать: «Почем пирожки?»

– Так ему и надо – вставил Эмиль.

– Тех, кто совершает дурные поступки, всегда в конце концов изобличают, – добавил Деми с добродетельным видом.

– Не всегда, – пробормотал Джек, который занимался яблоками с большим прилежанием, чтобы можно было отвернуться от остальных и делать вид, что щеки у него красные от близости к огню.

– Это вся история? – спросил Дэн.

– Нет, это только первая часть, вторая интереснее. Некоторое время спустя в школу зашел бродячий торговец и задержался, чтобы показать свой товар мальчикам. Некоторые из них купили у него карманные расчески, губные гармоники и разные прочие мелочи. Среди ножиков был маленький перочинный ножик с белой ручкой, который Льюису очень хотелось купить, но он уже потратил все свои карманные деньги, а одолжить ему никто не мог. Он подержал ножик в руке, с восхищением разглядывая его, пока торговец упаковывал свои товары, а потом неохотно отложил, и торговец ушел. Однако на следующий день торговец вернулся, чтобы сказать, что не может найти именно этого ножичка и думает, что, должно быть, оставил его у мисс Крейн. Это был очень ценный ножичек с перламутровой ручкой, и торговец сказал, что не может позволить себе потерять его. Ножичек поискали, спросили у каждого, не видел ли он его, и каждый решительно заявил, что знать ничего не знает. «Этот молодой джентльмен держал его последним и, кажется, очень хотел его получить. Вы уверены, что положили его обратно?» – спросил торговец у Льюиса, который был очень обеспокоен потерей и уверял снова и снова, что вернул ножик. Но никто не верил его словам; все считали, что именно он взял ножичек, и после бурной сцены мисс Крейн заплатила торговцу, и тот, недовольно ворча, ушел.

– Ножик был у Льюиса? – воскликнул Нат, очень взволнованный.

– Скоро узнаете. Бедному Льюису предстояло новое испытание, так как мальчики все время говорили: «Эй, Старый Крыжовник, одолжи-ка мне твой ножик с перламутровой ручкой» и тому подобное, пока Льюис не почувствовал, что больше не в силах это выносить, и не запросился домой. Мисс Крейн старалась делать все, чтобы мальчики не досаждали Льюису, но это было нелегко, так как они продолжали дразнить его в ее отсутствие. Это самое тяжелое в воспитании мальчиков: они не «бьют лежачего», как они выражаются, но зато изводят его разными мелочами, пока он не пожелает выяснить отношения в драке.

– Я знаю это, – сказал Дэн.

– Я тоже, – добавил Нат тихо.

Джек не сказал ничего, но был совершенно согласен, так как знал, что старшие мальчики презирают его и не дружат с ним по этой самой причине.

– Так что же было дальше с бедным Льюисом, тетя Джо? Я не верю, что он взял ножик, но я хочу убедиться в том, что права, – сказала Дейзи в большой тревоге.

– Неделя проходила за неделей, а дело не выяснялось. Мальчики избегали Льюиса, бедняга чуть не захворал от неприятностей, которые навлек на себя. Он решил никогда больше не лгать и так усердно старался придерживаться принятого решения, что мисс Крейн прониклась жалостью к нему и желанием помочь, а потом действительно поверила, что он не брал ножик. Два месяца спустя после первого визита торговца он пришел снова и с порога заявил: «Знаете, мэм, я все-таки нашел тот ножик. Он провалился за подкладку моего чемоданчика, а на днях, когда я загружал новые товары, выпал прямо мне в руки. Я решил зайти и сказать вам, так как вы заплатили и, наверное, захотите получить его – вот он». Все мальчики столпились вокруг, и при этих словах торговца им стало очень стыдно. Они от всей души попросили у Льюиса прощения, так что он не смог не простить. Мисс Крейн подарила ему ножик, и он хранил его много лет как напоминание о пороке, который принес ему столько огорчений.

– Интересно, почему то, что ешь потихоньку, вредит, а если ешь то же самое за столом, не вредит, – заметил Стаффи задумчиво.

– Наверное, совесть плохо действует на желудок, – сказала миссис Джо с улыбкой.

– Он думает об огурцах, – сказал Нед, и волна веселья прокатилась вслед за этими словами, так как последним несчастьем, постигшим Стаффи, было следующее смешное происшествие. Он съел потихоньку два больших огурца, почувствовал себя очень плохо и признался в этом Неду, умоляя его сделать что-нибудь. Нед добродушно порекомендовал горчичник и горячий утюг к ногам, только, применяя эти средства, сам все перепутал и поставил горчичник на подошвы, а утюг на живот, так что бедный Стаффи был найден в сарае с обожженными подошвами и подпаленной курткой.

– Может быть, вы расскажете нам еще одну историю; эта была такая интересная, – сказал Нат, когда смех утих.

Прежде чем миссис Джо успела отказать этим ненасытным Оливерам Твистам[132], в комнату вошел Роб, волоча за собой свое покрывало, и сказал с очень приятным выражением, направляясь прямо к матери, как к надежной гавани и убежищу:

– Я услышал шум и подумал, что, может быть, случилось что-нибудь страшное, и пришел посмотреть.

– Ты подумал, что, если бы что-то случилось, я забыла бы о тебе, озорник? – спросила мать, стараясь смотреть сурово.

– Нет, но я подумал, что тебе будет легче, если увидишь меня здесь, – отвечал вкрадчивый собеседник.

– Я охотнее увидела бы тебя в постели, так что марш в кровать, Роб.

– Все, кто заходит сюда, должны рассказать историю, а так как ты не можешь, тебе лучше отчалить, – сказал Эмиль.

– Но я могу рассказать! Я рассказываю Тедди кучу всяких историй: о медведях, и о лунах, и о маленьких мухах, которые разговаривают друг с другом, – возразил Роб, намеренный остаться любой ценой.

– Тогда рассказывай прямо сейчас, – сказал Дэн, приготовившись посадить его на плечо и унести.

– Я расскажу, только дайте подумать, – и Роб вскарабкался на колени матери, которая обняла его, заметив:

– Это семейный порок – вылезать из кровати в самое неподходящее время. Деми раньше тоже так делал, а что до меня, то я выскакивала из кровати и залезала обратно целые ночи напролет. Мег иногда казалось, что в доме пожар, и она посылала меня вниз посмотреть, что происходит, а я бродила по всему дому и развлекалась, совсем как ты, мой непослушный сынишка.

– Я придумал, – заявил Роб вполне непринужденно, горячо желая завоевать доступ в этот восхитительный кружок.

Все устремили взгляд на Роба, сидевшего у матери на коленях и завернутого в яркое покрывало, и выслушали со скрытым весельем на лицах следующую короткую, но трагическую историю, рассказанную с серьезностью, делавшей рассказ особенно забавным:

– У одной леди был миллион детей и один хороший маленький мальчик. Она пошла к нему в спальню и сказала: «Ты не должен выходить во двор». Но он вышел и упал в колодец, и утонул.

– Это все? – спросил Франц, когда Роб остановился, чтобы перевести дух после этого многообещающего вступления.

– Нет, есть еще дальше, – и Роб сдвинул пушистые брови, силясь обрести новое вдохновение.

– Что сделала леди, когда он упал в колодец? – спросила мать, пытаясь помочь ему.

– Она вытащила его, завернула в газету и положила на полку, чтобы высушить на семена.

Общий взрыв смеха приветствовал это поразительное завершение рассказа, а миссис Джо погладила кудрявую головку и сказала серьезно:

– Сын мой, ты унаследовал от матери дар рассказчика. Иди навстречу славе, что ожидает тебя.

– Теперь мне можно остаться? Ведь это была отличная история? – воскликнул Роб, обрадованный своим успехом.

– Ты можешь оставаться, пока не съешь эти двенадцать штук воздушной кукурузы, – сказала мать, ожидая, что они исчезнут в один миг.

Но Роб был хитрым маленьким мужчиной. Он ел их один за другим очень медленно, наслаждаясь каждой минутой.

– Может быть, ты, тетя, расскажешь нам вторую историю, пока ждешь его? – сказал Деми, не желая терять время.

– Я, право, ничего не знаю, кроме маленькой истории о дровяном ящике, – сказала миссис Джо, видя, что Роб не спешит съедать угощение.

– А в ней есть мальчик?

– Она вся про мальчика.

– И она правдивая? – спросил Деми.

– До единого слова.

– Отлично! Рассказывай, пожалуйста.

– Джеймс Сноу жил со своей матерью в маленьком доме в Нью-Гемпшире. Они были бедны, и Джеймсу приходилось работать, чтобы помогать матери, но он так любил книжки, что терпеть не мог работать и всегда хотел сидеть и весь день учиться.

– Что за мальчик! Я терпеть не могу книги, а работу люблю, – сказал Дэн, неодобрительно воспринимая Джеймса с самого начала.

– Всякие люди на свете бывают, труженики и ученые равно нужны, и есть в мире место каждому. Но я думаю, труженики должны хоть немного времени уделять учебе, а ученые знать, как работать, если потребуется, – отвечала миссис Джо, переводя взгляд с Дэна на Деми со значительным выражением.

– Я тоже работаю, – и Деми с гордостью показал три маленькие мозоли на своей ладошке.

– А я учусь, – добавил Дэн, кивая со вздохом в сторону классной доски, исписанной аккуратными столбцами цифр.

– Ну так слушайте, что было с Джеймсом дальше. Он не хотел быть себялюбцем, но мать гордилась им и позволяла ему заниматься, чем он хочет, а сама работала не покладая рук, чтобы у него были книги и время читать их. Однажды осенью Джеймс захотел пойти в школу и отправился к священнику, чтобы узнать, нельзя ли поработать на него за приличную одежду и учебники. Так вот, священник слышал разговоры о праздности Джеймса и не был склонен помогать ему, считая, что мальчик, который не заботится о своей матери и позволяет ей работать до изнеможения ради него, вероятно, ленив и не добьется успеха даже в школе. Но, обнаружив, как искренне Джеймс стремится к знаниям, добрый священник заинтересовался им и, будучи довольно оригинальным человеком, сделал мальчику следующее необычное предложение: «Я дам тебе одежду и книги, Джеймс, но на одном условии». «На каком, сэр?» – и мальчик сразу оживился. «Ты должен следить за тем, чтобы дровяной сарай твоей матери всю зиму был полон дров, и заполнять его ты должен сам. Если ты не справишься, то и учеба в школе для тебя кончится». Джеймс посмеялся над странным условием и с готовностью согласился, считая его очень легким.

Он начал ходить в школу и в первое время отлично справлялся с поставленной священником задачей, так как стояла осень и щепок и подлеска было полно. Утром и вечером он выбегал в ближний лесок и наполнял корзину ветками или палочками для маленькой плиты, а так как его мать была аккуратной и экономной, обеспечивать ее растопкой было не так уж трудно. Но в ноябре пришли морозы, дни стали мрачными и холодными, и хворост начал расходоваться быстро. Мать купила воз дров на свои заработки, но этого было мало, и сарай почти опустел, прежде чем Джеймс вспомнил, что должен добыть новых дров. Миссис Сноу чувствовала себя плохо и сильно хромала из-за ревматизма, она уже не могла работать, как прежде, так что Джеймсу пришлось отложить книги и задуматься, что он может сделать.

Это вызвало у него досаду, ведь он добился больших успехов в учебе и был так увлечен, что с трудом мог отложить книги в сторону даже ради еды и сна. Но он знал, что священник сдержит свое слово, и, во многом против своей воли, Джеймс взялся зарабатывать деньги в свободное время, чтобы дровяной сарай не опустел. Он выполнял всякую работу, какая только подворачивалась, бегал с поручениями, ухаживал за соседской коровой, помогал старому служке вытирать пыль и топить печь в церкви по воскресеньям, и так ему удавалось заработать денег, которых хватало на покупку одной-двух вязанок дров. Но работать приходилось много, дни были короткими, зима очень холодной, и драгоценное время летело быстро, а книги так занимали его, что было жаль оставлять их ради скучных обязанностей, которым, казалось, не будет конца.

Священник наблюдал за ним молча и, видя, что он горячо желает трудиться, помогал ему так, что мальчик не знал об этом. Он часто встречал Джеймса, когда тот возил дрова на санях из леса, где мужчины рубили деревья. Бредя рядом с медлительным быком, мальчик читал книжку или учил урок, горячо желая не терять ни минуты. «Мальчик заслуживает, чтобы ему помогли. Урок принесет ему пользу, а когда он выучит его, я дам ему урок полегче», – сказал себе священник, и на Рождество целый воз дров был потихоньку выгружен у дверей маленького домика вместе с новой пилой и листком бумаги, на котором было написано: «Бог тому помогает, кто сам себе помогает».

Бедный Джеймс не ожидал никаких подарков, но, проснувшись в то холодное рождественское утро, нашел пару теплых варежек, связанных матерью, несмотря на ее неловкие от болезни пальцы. Подарок очень ему понравился, но ее поцелуй и нежный взгляд, которые она подарила ему, когда назвала его своим «добрым сыном», были еще лучше. Стараясь, чтобы ей было тепло, он согрел, как видите, и свое собственное сердце, а заполняя дровяной сарай, одновременно заполнял и свое время честным трудом, который был его долгом. Он начал понимать это и чувствовать, что есть нечто лучшее, чем книги, и потому старался выучить уроки, которые давал ему Бог, так же хорошо, как те, что задавал учитель в школе.

Когда он увидел большую кучу дубовых и сосновых бревен у двери и прочитал маленькую записку, он сразу догадался, кто прислал этот подарок. Он понял план священника, поблагодарил его и взялся за работу, вкладывая в нее все силы. Другие мальчики веселились в тот день, а Джеймс пилил дрова, но я думаю, что из всех мальчиков в городке самым счастливым в то Рождество был мальчик в новых варежках, который насвистывал, как дрозд, наполняя дровяной сарай своей матери.

– Отличная история! – воскликнул Дэн, которому этот простой, непритязательный рассказ понравился больше, чем самая поэтичная сказка. – Неплохой он все-таки был парень.

– Я мог бы пилить дрова для тебя, тетя Джо! – сказал Деми, словно история подсказывала новый способ заработать денег для его собственной матери.

– Расскажите о плохом мальчике. Мне они больше нравятся, – сказала Нэн.

– Лучше расскажите о противной девчонке-ворчунье, – сказал Томми, для которого весь вечер был испорчен недоброжелательностью Нэн. От этого яблоки казались кислыми, воздушная кукуруза невкусной, орехи слишком твердыми, а вид Неда и Нэн, сидящих на скамье бок о бок, делал жизнь тяжким бременем.

Но миссис Джо больше ничего не рассказала, так как, взглянув на Роба, обнаружила, что он крепко спит, зажав в пухлой ручонке воздушную кукурузу. Завернув малыша в покрывало, мать унесла его и уложила, не опасаясь, что он снова вскочит.

– Посмотрим, кто придет следующим, – сказал Эмиль, оставляя дверь соблазнительно приоткрытой.

Сначала мимо прошла Мэрианн, и он окликнул ее, но Сайлас заранее предупредил ее о заговоре, так что она только засмеялась и поспешила дальше, несмотря на приглашение зайти. Вскоре открылась входная дверь в холле и послышался густой бас, напевавший:

– Ich weiss nicht was soll es bedeuten

Dass ich so traurig bin[133].

– Это дядя Фриц! Смейтесь громче, и тогда он наверняка зайдет, – сказал Эмиль.

Последовал взрыв смеха, и дядя Фриц вошел с вопросом:

– Над чем смеетесь, мои мальчики?

– Попался, попался! Вы не уйдете, пока не расскажете историю, – закричали мальчики, захлопывая дверь.

– Ах вот как! В этом и шутка? Что ж, у меня нет никакого желания уходить, здесь так приятно, и я заплачу свой штраф сразу же, – что он и сделал, усаживаясь и приступая к рассказу.

– Это было давно. Твой дедушка, Деми, поехал читать лекцию в большом городе, надеясь заработать и привезти денег на сиротский приют, который создавали добрые люди. Лекция прошла хорошо, и он положил в карман значительную сумму, чувствуя себя счастливым. Под вечер, возвращаясь в своей повозке в родной городок, он оказался на уединенном участке дороги и как раз думал о том, какое это было бы неплохое место для грабителей, когда увидел человека, похожего на разбойника. Человек этот вышел из леса и медленно шел по дороге, словно ожидая, когда приблизится повозка. Мысль о деньгах встревожила дедушку, и сначала он хотел повернуть обратно и уехать. Но лошадь была усталой, да и не хотелось ему необоснованно подозревать в дурных намерениях незнакомого человека, так что он продолжил свой путь, а когда подъехал ближе и увидел, какой у незнакомца бледный, больной и оборванный вид, сердце упрекнуло его, и, остановившись, он сказал ласково: «Друг мой, вы устали, позвольте мне подвезти вас». Мужчина, казалось, был удивлен, но, поколебавшись, все же сел в повозку. Он явно не был склонен разговаривать, но дедушка продолжал говорить мудрые и ободряющие слова о том, какой выдался тяжелый год, как страдали бедные люди и как тяжело иногда было прожить. Мужчина понемногу смягчился и рассказал свою историю. Рассказал, как он заболел, не мог найти работу, прокормить семью и был почти в отчаянии. Дедушка проникся таким сочувствием к нему, что забыл свой страх и, спросив имя человека, сказал, что попытается найти для него работу в соседнем городке, где у него есть друзья. Желая достать бумагу и карандаш, чтобы записать адрес, дедушка вынул свой пухлый бумажник, и, как только он сделал это, глаза человека остановились на бумажнике. Тогда дедушка вспомнил, что в нем лежат деньги, и задрожал, но все же сказал спокойно: «Да, у меня здесь небольшая сумма для бедных сирот. Жаль, что это не мои деньги, я охотно поделился бы с вами. Я не богат, но мне знакомы многие из тягот жизни бедного человека. Вот эти пять долларов мои собственные, и я хочу дать их вам для ваших детей». Усталый голодный взгляд в глазах человека сменился на благодарный, когда он взял маленькую сумму, пожертвованную ему добровольно, и оставил сиротские деньги нетронутыми. Он ехал с дедушкой до города, а потом попросил высадить его. Дедушка пожал ему руку и собирался ехать дальше, когда человек сказал, словно побуждаемый какой-то силой: «Я был в отчаянии, сэр, когда мы встретились, и хотел ограбить вас, но вы были так добры, что я не смог сделать этого. Благослови вас Бог, сэр, что вы удержали меня от греха!»

– Дедушка еще увиделся с ним? – спросила Дейзи горячо.

– Нет, но я надеюсь, что тот человек нашел работу и больше не пытался грабить.

– Это было забавно, так обойтись с ним! Я уложил бы его на землю одним ударом, – сказал Дэн.

– Доброта всегда лучше силы. Попробуй, и увидишь, – отвечал мистер Баэр и встал.

– Расскажи еще, пожалуйста, – просила Дейзи.

– Ты должен, тетя Джо рассказала две истории, – добавил Деми.

– Тогда уж я точно не буду рассказывать, но приберегу мои остальные истории до другого раза. Слишком много историй так же вредно, как слишком много конфет. Я заплатил штраф и ухожу. – И мистер Баэр бросился бежать со всех ног, а вся веселая компания преследовала его. Однако он выскочил из комнаты быстрее, чем они, и благополучно ускользнул в свой кабинет, предоставив мальчикам с топотом бежать обратно.

Они были так возбуждены гонкой, что не могли успокоиться, и последовала оживленная игра в жмурки, в которой Томми показал, что принял мораль последней истории близко к сердцу, так как когда он поймал Нэн, то шепнул ей на ухо:

– Прости, что я назвал тебя ворчуньей.

Но было трудно превзойти Нэн в проявлении доброты, и, когда они играли в «Пуговица, пуговица, у кого пуговица?» и была ее очередь водить, она сказала: «Крепко держи все, что даю» с такой дружеской улыбкой, обращенной к Томми, что он не удивился, обнаружив в руке колечко из конского волоса вместо пуговицы. Он ответил ей лишь улыбкой, но позднее, когда все шли спать, предложил ей лучший кусок своего последнего яблока. Принимая этот подарок, она увидела колечко на его пальце, и вновь был провозглашен мир. Обоим было стыдно за временную холодность, оба без стеснения сказали: «Прости меня», так что детская дружба продолжала цвести и дом на иве еще долго оставался приятным маленьким воздушным замком.

Глава 21

День Благодарения

День благодарения в Пламфильде всегда отмечали в соответствии с добрыми старыми традициями, и ничто не могло помешать празднованию. Накануне девочки помогали Эйзи и миссис Джо в кладовой и на кухне приготовлять пироги и пудинг, сортировать фрукты, вытирать блюда и имели очень деловой и важный вид. Мальчики слонялись на окраинах запретной зоны, принюхиваясь к вкусным запахам, подглядывая за таинственными приготовлениями, и иногда им позволялось попробовать некоторые деликатесы в процессе приготовления.

Но в тот год в доме явно готовилось нечто более значительное, чем обычно: девочки были заняты и в комнатах наверху, и в кухне внизу, так же как мальчики в классной и в амбаре, и общий дух предпраздничной суеты наполнял весь дом. Франц и миссис Джо разыскивали старые ленты и бумажные цветы, резали и клеили золотую бумагу и израсходовали большое количество соломы, серого хлопка, фланели и крупных черных бусин. Нед стучал в мастерской молотком по какому-то странному сооружению, Деми и Томми бродили вокруг, бормоча про себя, словно разучивая что-то. Отчаянный грохот доносился иногда из комнаты Эмиля, а раскаты смеха из детской, куда приглашали Роба и Тедди и где они оставались, скрытые от всех, иногда целыми часами. Но больше всего мистер Баэр был озадачен вопросом, что стало с большой тыквой Роба. Она была с торжеством принесена в кухню, где вскоре после этого появился десяток золотистых пирогов. На то, чтобы приготовить их, потребовалось не больше четверти гигантской тыквы, но где же остальное? Остальное исчезло, но Роб, кажется, не горевал, только смеялся, когда о ней вспоминали, и говорил папе: «Подожди и увидишь», так как вся забава была в том, чтобы держать папу Баэра в неведении и удивить его под самый конец. И он послушно закрывал глаза, уши и рот и ходил везде, стараясь не видеть того, что бросалось в глаза, не слышать предательских звуков, которые неслись отовсюду, и не проникать ни в какие совершенно прозрачные тайны, на которые натыкался на каждом шагу. Будучи немцем, он очень любил простые домашние праздники и от всего сердца поощрял их участников, так как семейное веселье создавало такую приятную атмосферу, что мальчики не хотели уходить развлекаться ни в какое другое место.

Когда настал последний день, мальчики отправились на долгую прогулку, чтобы нагулять хороший аппетит для обеда, – будто они когда-то страдали отсутствием аппетита! Девочки остались дома, чтобы помочь накрыть на стол и доделать разные последние мелкие дела, которые волновали их маленькие озабоченные души. Классная комната была закрыта с прошлого вечера, а мистеру Баэру было запрещено входить в нее под угрозой быть побитым Тедди. Малыш сторожил дверь, как маленький дракон, хотя почти умирал от желания немедленно все рассказать, и только героическое самоотверженное нежелание папы Баэра выслушать его удержало грозного стража от того, чтобы выдать великий секрет.

– Все готово, и все совершенно великолепно! – воскликнула Нэн, выходя наконец из классной с торжествующим видом.

– Все идет отлично, а Сайлас знает, что теперь нужно делать, – добавила Дейзи, подпрыгивая на месте от восторга.

– Лучше этого я ничего не видел, помереть мне на этом месте! А уж в особенности эти существа… – говорил посвященный в тайну Сайлас, разражаясь смехом, как большущий мальчик.

– Они идут! Я слышу, Эмиль распевает во всю глотку «Впереди земля», так что нам пора бежать и одеваться, – воскликнула Нэн, и они бросились вверх по лестнице в большой спешке.

Мальчики вошли толпой с аппетитами, от которых задрожала бы большая индюшка на блюде, если бы для нее все страхи уже не были позади, и также удалились, чтобы одеться. Последовали полчаса умывания, причесывания и прихорашивания, которое было бы приятно видеть любому любящему аккуратность женскому сердцу. Когда прозвонил колокольчик, отряд свежеумытых пареньков с блестящими волосами, чистыми воротничками и в воскресных курточках проследовал в столовую, где миссис Джо, в ее единственном черном шелковом платье, с букетиком ее любимых белых хризантем на груди, сидела во главе стола и «выглядела потрясающе», как говорили мальчики каждый раз, когда она принаряжалась. Дейзи и Нэн напоминали цветущие клумбы в своих новых зимних платьях с яркими поясами и лентами в волосах. Тедди был великолепен в красной шерстяной блузе и в своих лучших ботинках на пуговицах, которые занимали его и отвлекали от всего остального так сильно, как напульсники мистера Тутса[134] в одном достопамятном случае.

И глядя друг на друга с концов длинного стола, вдоль этих рядов счастливых лиц по обе стороны от них, мистер и миссис Баэр сами произносили про себя благодарственную молитву без слов, так как одно сердце говорило другому: «Наша работа увенчалась успехом, будем благодарны и продолжим свои труды».

В первые минуты стук ножей и вилок делал застольную беседу невозможной. Мэрианн с удивительным розовым бантом в волосах порхала вокруг, раздавая тарелки и разливая соус. Почти все внесли вклад в подготовку этого праздничного обеда, что делало его особенно интересным для пирующих, которые заполняли паузы замечаниями, относящимися к выращенным ими продуктам.

– Никогда не едал картофеля вкуснее, чем этот, – заметил Джек, получая четвертую печеную картофелину.

– Некоторые из моих трав есть в фаршировке индюшки, вот почему она такая аппетитная, – сказала Нэн, отправляя кусок в рот с огромным удовлетворением.

– Мои утки – высший сорт. Эйзи сказала, что никогда еще не готовила таких жирных уток, – добавил Томми.

– Наша морковь ужасно яркая, правда? А наши пастернаки будут еще красивее, когда мы их выкопаем, – вставил Дик, и Долли кивнул над косточкой, которую обсасывал.

– А в пирогах моя тыква! – выкрикнул Робби со смехом, который тут же оборвал, вернувшись к своей кружке.

– А в сидре есть яблоки, которые я собирал, – заметил Деми.

– А я собирал клюкву для соуса! – воскликнул Нат.

– А я орехи, – добавил Дэн, и так оно и шло вокруг всего стола.

– Кто придумал День благодарения? – спросил Роб. Недавно переодетый в курточку и длинные брюки, он чувствовал новый для него мужской интерес к традициям своей страны.

– Посмотрим, кто может ответить на этот вопрос, – и мистер Баэр кивнул одному или двум своим ученикам, увлекавшимся историей.

– Я знаю, – сказал Деми, – этот праздник придумали пилигримы[135].

– Зачем? – спросил Роб, не уточняя, кто такие пилигримы.

– Я забыл, – и Деми поник.

– Они придумали его потому, что, переселившись в Америку, первое время очень бедствовали и голодали, а когда наконец получили хороший урожай, сказали: «Возблагодарим за это Господа» и устроили праздник, который назвали Днем благодарения, – сказал Дэн, которому нравилась история о мужественных и благородных колонистах, которые страдали за свою веру.

– Отлично! А я немного боялся, что ты не помнишь ничего, кроме сведений из естественной истории, – и мистер Баэр постучал слегка по столу, как бы аплодируя своему ученику.

Дэн заулыбался, а миссис Джо сказала сыну:

– Ну, ты все понял, Робби?

– Нет, не понял. Я думал, пилгрины – это большие птицы, которые живут на ледяных скалах. Я видел их на картинке в книжке у Деми.

– Он имеет в виду пингвинов, глупыш! – и, откинувшись на стуле, Деми рассмеялся вслух.

– Не смейся над ним, а лучше расскажи ему все, что знаешь, – сказала миссис Баэр, добавочной порцией клюквенного соуса утешая Роба, чья ошибка вызвала общую улыбку.

– Хорошо, – и, собравшись с мыслями, Деми сделал краткое сообщение о пилигримах, которое заставило бы улыбнуться даже этих серьезных джентльменов, если бы они его слышали.

– Понимаешь, Роб, некоторым людям не нравилось жить в Англии, не нравился король или что-то в этом роде, так что они сели на корабли и уплыли в нашу страну, Америку. Но тут было полно индейцев, медведей и других диких зверей, и они жили в крепостях, и было им ужасно тяжело.

– Медведям? – спросил Робби с интересом.

– Нет, пилигримам, потому что индейцы на них нападали. И еще им не хватало еды, и приходилось ходить даже в церковь с ружьями, и многие умерли. А сначала они выбросились со своих кораблей на скалу, и ее назвали Плимут[136], и тетя Джо видела ее и даже трогала. Потом пилигримы убили всех индейцев и разбогатели, и еще они вешали колдуний, и были очень набожными. Один из кораблей, на которых они приплыли, назывался «Мэйфлауэр», и еще они придумали День благодарения, и теперь мы празднуем его каждый год, и мне он нравится. Пожалуйста, еще кусочек индейки.

– Я думаю, Деми будет историком: такой удивительный порядок и аккуратность в его отчете о событиях, – и дядя Фриц бросил смеющийся взгляд на тетю Джо, накладывая третий кусок индейки на тарелку наследника пилигримов.

– Я думал, что в День благодарения надо есть как можно больше. Но Франц говорит, что не следует этого делать даже сегодня, – и вид у Стаффи был такой, словно он услышал плохие вести.

– Франц прав, так что следи за своим ножом и вилкой и соблюдай умеренность, а иначе ты будешь не в состоянии помочь нам потом с сюрпризом, – сказала миссис Джо.

– Хорошо, я постараюсь следить, но все так много едят, и мне это нравится больше, чем соблюдать умеренность, – сказал Стаффи, которому были ближе расхожие представления о том, что День благодарения надо отмечать если уж не апоплексией, то хотя бы приступом несварения или головной боли.

– Теперь, мои пилигримы, развлекайтесь не слишком бурно до чая, так как этим вечером вас ждет немало волнений, – сказала миссис Джо, когда они поднялись из-за стола после продолжительного сидения, завершившегося тем, что все выпили сидра за здоровье каждого за столом.

– Я, пожалуй, возьму всех прокатиться. А ты, моя дорогая, сможешь пока немного отдохнуть, а то тебя совсем измотают за этот вечер, – добавил мистер Баэр. И как только пальто и шляпы были одеты, все погрузились в большой экипаж и отправились в долгую веселую поездку, оставив миссис Джо отдохнуть и спокойно закончить разные маленькие дела.

За ранним и легким чаем последовало новое причесывание и мытье рук, а затем все с нетерпением ждали гостей. Приехать должны были только все свои, так как эти маленькие празднества были строго домашними. И приехали все: мистер и миссис Марч с тетей Мег, такой милой и прелестной, несмотря на черное платье и оборку маленького вдовьего чепца, обрамлявшую ее спокойное лицо – никакой печали не позволялось омрачать праздник, – и дядя Тедди с тетей Эми и Принцессой, больше чем когда-либо похожей на сказочную фею, в небесно-голубом платье и с большим букетом оранжерейных цветов, которые она разделила между мальчиками, всунув по одному цветку в петлицу каждому, благодаря чему они почувствовали себя особенно праздничными и элегантными. Появилось на празднике и одно новое лицо, и дядя Тедди подвел незнакомца к Баэрам со словами:

– Это мистер Хайд; он расспрашивал о Дэне, и я решился привезти его к вам сегодня, чтобы он мог посмотреть, каких успехов добился мальчик.

Баэры встретили его сердечно ради Дэна, довольные, что их мальчика не забыли. Но, поговорив с гостем несколько минут, они уже были рады знакомству с мистером Хайдом, таким добрым, простым и интересным. Было приятно видеть, как оживилось лицо мальчика, когда он увидел своего друга, еще приятнее было видеть удивление и удовлетворение, с которыми мистер Хайд отметил изменившиеся манеры и внешность Дэна, и приятнее всего смотреть, как, сидя в уголке, забыв о разнице в возрасте, образовании и положении, эти двое беседуют о предмете, интересном для обоих, как мужчина и мальчик обмениваются мнениями и рассказывают, что произошло с ними за минувшее лето.

– Или представление начнется немедленно, или актеры уснут, – сказала миссис Джо, когда первые приветствия были позади.

Так что все прошли в классную и заняли места перед занавесом, сделанным из двух постельных покрывал. Дети уже исчезли, но приглушенный смех и забавные короткие возгласы за занавесом выдавали их местонахождение. Представление началось с воодушевленного выступления гимнастов под руководством Франца. Шестеро старших мальчиков, в голубых брюках и красных рубашках, демонстрировали силу мускулов, проделывая упражнения с гантелями и булавами под звуки фортепьяно, на котором играла за сценой миссис Джо. Дэн невероятно энергично действовал руками и ногами, так что существовала некоторая опасность, что он собьет с ног остальных выступающих, как кучу кеглей, или отправит свою булаву со свистом в зрителей – так сильно был он возбужден присутствием мистера Хайда и так горел желанием отдать должное своим учителям.

– Замечательный, умный, сильный мальчик. Если я соберусь в Южную Америку через год-два, у меня будет искушение попросить вас отпустить его со мной, мистер Баэр, – сказал мистер Хайд, чей интерес к Дэну возрос еще больше после отзыва о нем, который он только что услышал от миссис Баэр.

– Мы охотно отпустим его с вами, хотя нам будет очень не хватать нашего юного Геркулеса[137]. Общение с вами принесет ему огромную пользу, и я уверен, что он будет верно служить своему другу.

Дэн слышал и вопрос, и ответ, и его сердце дрогнуло от радости при мысли о путешествии в новую страну с мистером Хайдом и переполнилось чувством благодарности за искренние похвалы, вознаградившие его за усилия быть таким, каким хотели видеть его друзья.

После гимнастики Деми и Томми продекламировали всем известный школьный диалог «За деньги и кляча поскачет». Деми декламировал довольно выразительно, но Томми – Томми был совершенно великолепен в роли старого фермера, подражая Сайласу с таким мастерством, что публика корчилась от смеха, и даже сам Сайлас, из дверей холла наблюдавший вместе с Эйзи за представлением, так расхохотался, что Эйзи пришлось хлопать его по спине, чтобы он не задохнулся от смеха.

Затем Эмиль, успевший к тому времени отдышаться после гимнастических упражнений и переодеться в матросский костюм, пропел для них матросскую песню о «бурных ветрах» и «дальних берегах» с волнующим припевом «хей-хо», от которого звенело под сводами комнаты, после чего Нед исполнил забавный китайский танец, прыгая по сцене, как большая лягушка, в похожей на пагоду шляпе. Так как это было единственное публичное представление, устроенное в Пламфильде за последний год, были продемонстрированы и успехи учеников в устном счете, правописании и изучении иностранных языков. Джек изумил публику своими молниеносными расчетами на классной доске, Томми выиграл состязание в правописании, а Деми прочел маленькую французскую басню так хорошо, что дядя Тедди был очарован.

– Где же остальные дети? – спрашивали все, когда занавес опустился, а никто из младших так и не появился.

– Это сюрприз. Такой прелестный сюрприз, что мне жаль вас, так как вы пока ничего не знаете, – сказал Деми и ушел получить поцелуй от мамы, и остался при ней, чтобы объяснить тайну, когда она откроется.

Тетя Джо увела Златовласку, к великому удивлению ее папы, который совершенно превзошел мистера Баэра по части изображения недоумения и нетерпеливого желания узнать, «что же будет». Наконец, после продолжительных шорохов, стука молотка и отчетливо доносившихся указаний режиссера, занавес поднялся под негромкую музыку, и перед взорами публики предстала Бесс, сидящая на табурете возле камина из коричневой бумаги. Более прелестной Золушки свет еще не видывал: совсем рваное серое платье, изношенные до последней степени крошечные туфельки, прелестное лицо под ярко-золотыми волосами и такая унылая поза, что можно было заплакать… так же, впрочем, как и улыбнуться, следя любящими глазами за маленькой актрисой. Она сидела совсем неподвижно, пока чей-то голос не прошептал: «Ну же, начинай!» – и тогда с забавным легким вздохом Золушка сказала: «Как я хотела бы пойти на бал!» Слова прозвучали так естественно, что ее отец бурно зааплодировал, а мать воскликнула: «Милочка ты моя!» Эти крайне неуместные выражения чувств заставили Золушку покачать головой и добавить, глядя на них с упреком: «Вы не должны говолить со мной!»

Тишина была немедленно восстановлена, и послышались три удара в стену. Золушка оглянулась в тревоге, но прежде чем вспомнила, что ей следует воскликнуть «Что это?», задняя часть коричневого бумажного камина открылась как дверь, и через нее на сцену протиснулась фея-крестная. Это была Нэн, в красном плаще, остроконечной шляпе и с волшебной палочкой, которой она взмахнула, заявив очень решительно:

– Ты пойдешь на бал, моя дорогая.

– Тепель ты должна стянуть с меня это и показать мое класивое платьице, – ответила Золушка, дергая за подол своего серого платья.

– Нет-нет, сначала ты должна сказать: «Как я могу пойти в таких лохмотьях?» – сказала Нэн своим собственным голосом.

– Ах да, – и Принцесса повторила вопрос, совершенно не смущаясь своей забывчивости.

– Я превращу твои лохмотья в великолепное платье, потому что ты такая хорошая, – продолжила фея сценическим голосом и, неспешно расстегнув пуговицы на сером переднике, явила взорам великолепный наряд Золушки.

Маленькая принцесса действительно была достаточно хороша, чтобы вскружить головы множеству маленьких принцев, так как мама нарядила ее как маленькую придворную даму, в розовое шелковое платьице с атласной нижней юбочкой и прелестными букетиками, приколотыми тут и там. Крестная надела на голову Золушке корону со свисающими розовыми и белыми перьями, дала ей пару туфелек из серебряной бумаги, которые та надела, чтобы тут же встать и с гордостью показать их публике, приподняв юбки:

– Хлустальные! Класиво, плавда?

Она была так зачарована ими, что совсем забыла свою роль, и ее с трудом удалось заставить сказать:

– Но у меня нет экипажа!

– Смотри! – и Нэн взмахнула своей волшебной палочкой таким широким жестом, что почти сшибла корону с головы Принцессы. И тут все увидели самую эффектную сцену спектакля. Сначала на пол упала веревка, которая тут же натянулась, когда послышался голос Эмиля: «Раз-два, дружно!» и ворчливый голос Сайласа в ответ: «Тише, тише!» Последовал взрыв смеха, так как на сцене появились четыре большие серые крысы, довольно неустойчиво державшиеся на ногах, с неправдоподобно длинными хвостами, но великолепными головами, на которых черные бусины сияли, как настоящие глаза. Они тянули – или скорее изображали, что тянут, – великолепную карету, сделанную из половины гигантской тыквы, водруженной на колеса маленькой тележки Тедди, выкрашенной охрой под цвет яркого экипажа. Впереди, вознесенный на высокие козлы, сидел веселый маленький возница в белом ватном парике, треугольной шляпе, алых бриджах и кружевном камзоле. Он щелкал длинным кнутом и дергал за красные вожжи так энергично, что серые рысаки вставали на дыбы. Это был Тедди, и он так весело улыбался зрителям, что они зааплодировали ему отдельно, а дядя Тедди сказал: «Если бы я мог найти такого внушительного кучера, как этот, я тут же нанял бы его». Карета остановилась, фея усадила в нее Принцессу, и та укатила во всем своем великолепии, посылая воздушные поцелуи публике, со своими хрустальными туфельками, торчащими впереди, и розовым шлейфом, метущим пол сзади, поскольку, несмотря на всю элегантность экипажа, приходится с сожалением отметить, что ее высочество еле в него влезла.

Следующая сцена изображала бал, и здесь появились Нэн и Дейзи, разряженные, как павлины, во всевозможных украшениях. Нэн была особенно хороша в роли гордой сестры и сокрушила презрительным взглядом множество воображаемых дам, когда расхаживала по бальной зале дворца. Принц сидел в одиночестве на довольно шатком троне, глядя вокруг из-под внушительной короны, поигрывая мечом и восхищаясь бантами на своих туфлях. Когда вошла Золушка, он вскочил и воскликнул, скорее с жаром, чем с учтивостью:

– Ого! Кто это? – и тут же повел ее танцевать, в то время как сестры бросали на них сердитые взгляды и важничали, стоя в углу.

Величественная джига[138], исполненная маленькой парой, произвела большое впечатление. Детские лица были так серьезны, костюмы так ярки, а выделываемые па так нелепы, что танцующие выглядели, как забавные маленькие фигурки, нарисованные на веере Ватто[139]. Шлейф очень мешал Принцессе, а принц Роб несколько раз едва не упал, споткнувшись о свой меч. Но они замечательно преодолели эти препятствия и кончили танец с поразительной живостью и грацией, учитывая, что все это время ни один не знал, какое коленце выкинет другой.

– Урони туфельку, – прошептал голос миссис Джо, когда усталая дама уже собиралась присесть.

– Ох, я забыла, – и скинув одну из серебристых туфелек, Золушка заботливо положила ее в центре сцены, сказав Робу: – Тепель ты должен найти меня, – и убежала, в то время как Принц, подобрав туфельку, послушно засеменил вслед за ней.

Третья сцена, как все знают, та, где вестник Принца приходит примерять туфельку. Тедди, по-прежнему в костюме возницы, вошел, трубя мелодично в жестяной горн, и каждая из гордых сестер попыталась примерить туфельку. Нэн настаивала на том, чтобы отрезать себе пальцы на ногах ножом, и осуществила эту операцию так убедительно, что вестник был встревожен и умолял ее «остоложнее». Затем была призвана Золушка. Она вошла в своем сером переднике, сунула ножку в туфельку и объявила с удовлетворением:

– Я пьинцесса!

Дейзи заплакала и стала просить прощения, но Нэн, выглядевшая, как воплощение трагедии, решила внести свежий штрих в постановку и упала в обморок прямо на пол, где и оставалась, наслаждаясь со всеми удобствами заключительной сценой пьесы, которая, впрочем, была недолгой. Принц вбежал, упал на колени и поцеловал ручку Золушки с большим жаром, в то время как вестник трубил в горн так, что чуть не оглушил публику. Занавес не смог упасть, так как Принцесса сбежала со сцены к своему папе, крича: «Хорошо я играла?» – в то время как принц и вестник устроили дуэль, фехтуя жестяным горном и деревянным мечом.

– Это было великолепно! – сказал каждый, и, когда восторги немного улеглись, на сцену вышел Нат со скрипкой в руке.

– Тише! Тише! – закричали все дети, и последовало молчание, так как что-то в робких движениях и просительном взгляде мальчика заставляло всех слушать благосклонно.

Баэры думали, что он сыграет какую-нибудь из старых, хорошо знакомых песен, но, к своему удивлению, услышали совершенно новую прелестную мелодию, сыгранную с таким чувством, что они едва могли поверить, что это играет Нат. Это была одна из тех песен без слов, что трогают сердце и говорят обо всех нежных надеждах и радостях, утешая и ободряя тех, кто внимает этой простой музыке. Тетя Мег опустила голову на плечо Деми, бабушка вытирала глаза, а миссис Джо обернулась к мистеру Лори и сказала чуть слышно прерывающимся от волнения голосом:

– Это ты сочинил.

– Я хотел, чтобы мальчик отдал вам должное и поблагодарил вас по-своему, – ответил Лори, наклоняясь к ней, чтобы ответить.

Нат раскланялся и собирался уйти со сцены, но его вызвали на бис аплодисментами, и он должен был сыграть еще раз. Он сделал это с таким счастливым лицом, что было приятно смотреть на него, так как он очень старался, а потом он играл им веселые старые мелодии, которые заставляли все ноги пуститься в пляс и делали спокойствие невозможным.

– Очистить палубу! – воскликнул Эмиль, и через минуту все стулья были отодвинуты, пожилые гости устроились безопасно в уголках, а дети собрались посередине.

– Помните, как нужно себя вести! – воскликнул Эмиль, и мальчики подскочили к дамам, старым и молодым, с вежливым приглашением «притопнуть», как выражался дорогой Дик Суивеллер[140]. Маленькие мальчики чуть не подрались из-за Принцессы, но она, добрая и благородная маленькая женщина, выбрала Дика и позволила ему гордо вести ее в танце. И миссис Джо тоже не разрешили отклонить приглашение, а тетя Эми наполнила душу Дэна невыразимым восторгом, когда предпочла его Францу. Конечно, Нэн танцевала с Томми, а Дейзи с Натом, а дядя Тедди взял и пригласил Эйзи, которая горячо желала «поплясать» и была в восторге от оказанной ей чести. Сайлас и Мэрианн танцевали в одиночестве в холле, и около получаса в Пламфильде царило безудержное веселье.

Торжества завершились большой процессией, в которой участвовала вся молодежь, а во главе в карете из тыквы ехала Принцесса со своим улыбающимся возницей, и крысы пребывали в неистово оживленном состоянии.

В то время как мальчики и девочки наслаждались этим заключительным аккордом праздника, взрослые сидели в гостиной, беседуя о детях с живым интересом родителей и друзей.

– О чем ты думаешь здесь, в одиночестве, с таким счастливым лицом, сестра Джо? – спросил Лори, садясь рядом с ней на диван.

– Я думала, Тедди, о том, что я успела сделать за это лето, и развлекала себя, воображая будущее моих мальчиков, – ответила она с улыбкой, слегка отодвигаясь, чтобы освободить для него место.

– Я полагаю, все они станут поэтами, художниками, государственными деятелями, знаменитыми воинами или, по меньшей мере, крупными торговцами.

– Нет, я не так честолюбива, как прежде, и буду довольна, если они станут просто честными людьми. Но признаюсь, что ожидаю немного славы для некоторых из них и неплохую карьеру. Деми – необычный мальчик, и я думаю, он расцветет и превратится в хорошего и большого, в лучшем смысле слова, человека. Надеюсь, что и другие добьются многого, особенно мои последние два мальчика. После того как я послушала сегодня игру Ната, мне, право, кажется, что он гений.

– Слишком рано судить об этом, но талантом он бесспорно обладает, и нет сомнения, что скоро мальчик сможет прокормить себя, занимаясь работой, которую любит. Трудись над ним еще год или два, а потом я сниму с тебя заботу о нем и помогу ему подготовиться к карьере музыканта.

– Это очень приятная перспектива для бедного Ната, который пришел ко мне шесть месяцев назад такой одинокий и заброшенный. Будущее Дэна уже ясно для меня. Мистер Хайд скоро пригласит его к себе, и я намерена послать к нему смелого и верного помощника. Дэн – из тех, что могут служить верой и правдой, если им платят любовью и доверием, и он обладает достаточной энергией, чтобы самому проложить себе путь в жизни. Да, я совершенно счастлива, что мы добились такого успеха в воспитании этих мальчиков, один из которых так слаб характером, а другой так буен. Оба заметно изменились к лучшему, и оба подают большие надежды.

– В чем секрет твоего успеха, Джо?

– Я просто люблю их и даю им ясно понять это. Фриц делает остальное.

– Добрая душа! Но вид у тебя такой, что это «просто люблю» оказывалось иногда для тебя довольно тяжелой работой, – заметил Лори, ласково касаясь ее худой щеки и останавливая на ее лице взгляд, полный нежного восхищения, более глубокого, чем в те годы, когда они оба были молоды.

– Я поблекшая старушка, но я очень счастлива, так что не жалей меня, Тедди, – и она огляделась вокруг с искренним удовлетворением.

– Да, ты претворяешь свой план в жизнь лучше и лучше с каждым годом, – сказал он, указав выразительным кивком головы на картину общего веселья перед ними.

– Как мог мой план потерпеть неудачу, когда я получаю от вас столько помощи? – ответила тетя Джо, глядя благодарно на самого щедрого покровителя ее школы.

– Твоя школа и ее успех – лучшая шутка в семье. Все это так непохоже на будущее, которое мы планировали для тебя, и однако это именно то, что подходит тебе больше всего. Это была вдохновенная мысль, Джо, – сказал Лори, избегая, как всегда, ее благодарностей.

– Да, но ты смеялся сначала над моим планом и продолжаешь потешаться надо мной и моими «вдохновенными мыслями». Разве ты не предсказывал, что я потерплю ужасную неудачу, если попытаюсь учить вместе девочек и мальчиков? А теперь взгляни – какой замечательный результат, – и она указала на веселую группу мальчиков и девочек, танцующих, поющих и болтающих вместе, как самые добрые друзья.

– Признаю свою ошибку, и когда моя Златовласка подрастет, непременно пришлю ее в твою школу. Могу ли я найти более убедительный комплимент?

– Я буду счастлива, если ты доверишь мне твое маленькое сокровище. И, право же, Тедди, не приходится сомневаться, что девочки оказали самое благотворное влияние на всех учеников моей школы. Я знаю, ты будешь смеяться надо мной, но мне все равно, я привыкла к этому и потому откровенно скажу тебе, что мне приятно смотреть на мою семью как на маленький мир, следить за тем, как развиваются мои маленькие мужчины, а в последнее время и наблюдать, как замечательно действует на них общество моих маленьких женщин. Дейзи в своей стихии, когда занимается домашним хозяйством, и все мальчики чувствуют очарование ее тихих женственных манер. А неугомонная, энергичная, сообразительная Нэн восхищает их своей храбростью, и они согласны дать ей шанс проявить ее волю, поскольку видят, что она не только сильна духом, но и отзывчива и обладает способностью сделать немало хорошего в их маленьком мире. Твоя Бесс – маленькая леди, она полна природной утонченности, грации и красоты. Сама о том не подозревая, она наводит лоск на манеры мальчиков и выполняет предназначение всякой прелестной женщины – облагораживать окружающих и помогать им встать выше грубой прозы жизни. Она делает их джентльменами в лучшем смысле этого прекрасного старого слова.

– Должен заметить, Джо, что не всегда это лучше всего удается утонченным леди. Иногда нужна сильная, смелая женщина, чтобы сделать из мальчика настоящего мужчину, – и Лори поклонился ей с многозначительной улыбкой.

– Нет, я думаю, что утонченная леди, ставшая женой того мальчика, которого ты имеешь в виду, помогла ему гораздо больше, чем буйная Нэн его юности. А еще больше сделала для него мудрая, по-матерински заботливая женщина, которая следила за ним, как Дейзи следит за Деми, и помогла ему стать таким, каков он теперь, – и Джо обернулась к своей матери, которая сидела чуть поодаль, беседуя с Мег. Все в этой пожилой женщине было так полно чарующего достоинства и величественной красоты старости, что Лори, глядя на нее с сыновним уважением и любовью, ответил прочувствованно:

– Все три сделали очень много для меня, и я хорошо понимаю, как много твои девочки делают для твоих мальчиков.

– Не больше, чем мальчики для них! Уверяю тебя, польза тут взаимная. Нат очень помогает Дейзи своей музыкой, Дэн умеет убеждать Нэн лучше, чем любой из нас, а Деми учит твою Златовласку всему, что умеет и знает сам, так просто и хорошо, что Фриц называет их Роджер Аскем и леди Джейн Грей[141]. Ах! Если бы мужчины и женщины всегда доверяли и помогали друг другу, как мои дети, каким бы чудесным местом для жизни был бы этот мир! – и глаза миссис Джо затуманились мечтой, словно она уже видела вдали изменившееся к лучшему общество, в котором люди живут так же счастливо и добродетельно, как ее ученики и ученицы в Пламфильде.

– Моя дорогая, вы делаете все, что в ваших силах, чтобы приблизить это прекрасное будущее. Продолжай верить в свою мечту, трудиться ради нее и доказывать возможность ее осуществления успехом своего маленького эксперимента, – сказал мистер Марч, который проходил мимо и приостановился рядом с ней, чтобы сказать ободряющее слово, ибо хороший человек никогда не теряет свою веру в человечество и неизменно надеется увидеть, как воцарятся на земле мир, добрая воля и счастье.

– Я не так честолюбива, папа. Я лишь хочу дать этим детям родной дом, где они смогут получить простые, но очень необходимые знания и умения, которые помогут им сделать свою и чужую жизнь легче и радостнее, когда для них придет время вступить в битву с повседневными трудностями в нашем пока еще несовершенном мире. Честность, храбрость, трудолюбие, вера в Бога, в других людей и в самих себя – вот все, что я хочу видеть в них.

– Это и есть все, что нужно. Дай им эти знания и умения, а затем пусть они возьмутся за дело своей жизни, как это подобает настоящим мужчинам и женщинам, и независимо от того, ждет ли их на этом пути успех или неудача, они, я думаю, всегда будут помнить и благословлять вас, мои добрые сын и дочь! – И со взглядом, который был как благословение, мистер Марч подал руку Джо и подошедшему к ним в эту минуту профессору.

Когда Джо и ее муж остались вдвоем и с улыбкой беседовали вполголоса, чувствуя, что похвала мистера Марча – лучшее свидетельство того, что их работа сделана хорошо, мистер Лори незаметно удалился в холл, шепнул словечко детям, и неожиданно все они высыпали в комнату, взялись за руки и затанцевали вокруг папы и мамы Баэр, счастливо распевая:

Лето пролетело

В радостных трудах,

Урожай богатый

В наших закромах.

Пир у нас на славу,

Танцы, песни, смех.

В День благодаренья

Угощаем всех.

Ну а самый лучший

Урожай благой

Господу на радость

Вызрел в нас с тобой.

Папа с мамой знали,

Как его растить,

Их за это будем

Век благодарить.

С этими последними словами веселый хоровод стал теснее, и вскоре добрый профессор и его жена очутились в объятиях множества юных рук, в окружении яркого букета смеющихся юных лиц, и все чувствовали, что самое чудесное растение укоренилось и прекрасно расцвело во всех маленьких садиках. Ибо любовь – цветок, что растет в любой почве, не боясь ни осенних заморозков, ни зимних снегопадов, и цветет, яркий и душистый, круглый год, радуя тех, кто дарит его, и тех, кто принимает этот дар.

Маленькие мужчины становятся взрослыми[142]

Мальчики мамы Джо

Глава 1

Десять лет спустя

– Если бы десять лет назад кто-нибудь сказал мне, каким чудесным переменам предстоит произойти здесь, я не поверила бы, – сказала миссис Джо, обращаясь к миссис Мег, когда тихим летним днем обе они сидели на веранде Пламфильда, глядя вокруг с выражением гордости и радости.

– Это одно из тех чудес, какие способны совершать деньги и добрые сердца. Я уверена, что невозможно даже представить более благородного памятника мистеру Лоренсу, чем этот колледж, на который он с такой щедростью выделил деньги в завещании. И память о тете Марч, несомненно, всегда будет жива, пока в ее бывшем имении существует это учебное заведение, – отозвалась миссис Мег, которая всегда охотно хвалила людей за глаза.

– Помнишь, в детстве мы верили в фей и придумывали, о чем попросим их, если они предложат нам исполнить три наших желания? Разве не похоже на то, что мои три желания исполнились? У меня есть деньги, слава и любимая работа, – сказала миссис Джо, сцепив руки за головой по давней детской привычке и не обращая внимания на то, что отчаянно взъерошивает при этом волосы.

– Мои желания также осуществились, и Эми может сколько душе угодно наслаждаться всем, о чем мечтала. Если бы дорогая мама, Джон и Бесс были с нами, здесь царило бы совершеннейшее счастье, – добавила Мег с дрожью нежности в голосе, так как место мамы теперь пустовало.

Джо положила ладонь на руку сестры, и обе несколько минут сидели молча, глядя на прекрасный пейзаж и думая о грустном и о радостном.

Действительно, все выглядело так, будто здесь не обошлось без чуда: за прошедшие годы тихий Пламфильд превратился в чрезвычайно оживленный маленький мир. Приобрел еще более гостеприимный вид сам дом, заново выкрашенный, с пристроенными к нему флигелями, с заботливо ухоженными лужайкой и садом, с лежащей на всем печатью зажиточности, которой не было прежде, когда повсюду носились буйные мальчики, а Баэры с трудом сводили концы с концами. На холме, где прежде пускали воздушных змеев, стояло теперь великолепное здание колледжа, выстроенное на средства, которые были завещаны с необыкновенной щедростью мистером Лоренсом. Повсюду, по дорожкам, протоптанным некогда детскими ножками, ходили энергичные студенты, и множество молодых мужчин и женщин с удовольствием пользовались всеми преимуществами, которые богатство, мудрость и благожелательность попечителей колледжа смогли им обеспечить.

Прямо у ворот Пламфильда уютно расположился среди деревьев хорошенький коричневый коттедж, очень похожий на прежнюю Голубятню, а на зеленом склоне к западу от него сверкал на солнце новый белоколонный особняк Лори. Когда стремительно растущий город окружил со всех сторон старый дом Марчей, разделался с тихим «гнездышком» Мег и осмелился поставить мыловаренный завод под самым носом негодующего мистера Лоренса, все наши друзья перебрались в Пламфильд, и начались великие перемены.

Были эти перемены исключительно приятными, а пережить горе, вызванное кончиной любимых стариков, оказалось легче благодаря тем добрым дарам, что они оставили после себя. Так что теперь маленькое сообщество процветало, а мистер Баэр, ныне ректор, и мистер Марч, занявший пост священника колледжа, с радостью наблюдали, как замечательно воплощается в жизнь их давняя заветная мечта. Сестры распределили между собой заботы о молодежи: каждая из них выбрала для себя ту роль, что подходила ей лучше всего. Мег была добрым и заботливым другом молодых женщин, Джо – доверенным лицом и защитницей всех молодых людей, а Эми – настоящей «леди Щедрость»[143], которая деликатно устраняла все препятствия материального характера, возникавшие на пути бедных студентов, и так сердечно принимала их всех у себя, что они – и в этом нет ничего удивительного – называли ее прелестный дом Парнасом[144], так полон был он музыки, красоты и высокой культуры – всего того, к чему стремятся молодые сердца и юношеская фантазия.

Те двенадцать мальчиков, что воспитывались здесь, когда школа еще только была создана, разлетелись за прошедшие годы в разные края, но все, кто был жив, по-прежнему помнили старый Пламфильд и не раз возвращались из самых дальних уголков земли, чтобы рассказать обо всем, что пережили, посмеяться над прежними забавами и потом, освеженными и бодрыми, вернуться к своим новым трудам и обязанностям; ведь такие поездки домой и воспоминания о счастливых днях детства помогают сердцам сохранять нежность, а рукам оставаться заботливыми. В нескольких словах мы изложим историю каждого из мальчиков, а затем сможем продолжить рассказ новой главой их жизни.

Франц, которому уже исполнилось двадцать шесть, работал в Германии в фирме одного дальнего родственника, гамбургского торговца, и дела у него шли отлично. А Эмиль был, несомненно, самым веселым «матросиком» из всех, какие когда-либо «бороздили океан». Дядя отправил его в долгое плавание, надеясь, что это вызовет у юноши отвращение к полной опасностей жизни моряка, но тот вернулся домой в полном восторге, и стало ясно: это его призвание. Тот же гамбургский торговец предоставил молодому родственнику возможность начать службу на одном из своих кораблей, так что паренек был совершенно счастлив. Дэн по-прежнему оставался бродягой. Сначала он принял участие в геологических изысканиях в Южной Америке, потом попробовал разводить овец в Австралии, а теперь принимал участие в разработке новых рудников в Калифорнии. Нат учился в консерватории и готовился провести год или два в Германии, чтобы завершить там музыкальное образование. Том изучал медицину и отчаянно старался полюбить свою будущую профессию. Джек занимался коммерцией вместе с отцом, и его задачей было как можно скорее сделать состояние. Долли поступил в Гарвардский университет; он, Стаффи и Нед изучали юриспруденцию. Бедный Дик умер, и Билли тоже, но никто не мог скорбеть об этом, так как их жизнь никогда не стала бы счастливой при их тяжелых физических и умственных недостатках.

Теда и Роба называли «Лев и Ягненок», поскольку младший был так же необуздан, как царь зверей, а старший так же кроток, как самая кроткая овечка из всех, что когда-либо блеяли на этом свете. Миссис Джо называла Роба «моя доченька» и считала его самым обязательным и исполнительным из всех детей, находя в нем множество мужских достоинств, скрытых под мягкими манерами и деликатностью. Зато в Теде она, казалось, могла наблюдать в новой форме все недостатки, причуды, честолюбивые мечты и озорство собственной юности. Со своими вечно встрепанными рыжеватыми кудрями, длинными ногами и руками, громким голосом и неиссякаемой энергией, Тед был заметной фигурой в Пламфильде. Случались у него примерно раз в неделю периоды мрачной угрюмости, и тогда он увязал в Болоте Уныния, откуда его неизменно спасали терпеливый Роб или мать, которая хорошо знала, когда следует оставить его в покое, а когда расшевелить. Тед был ее гордостью и радостью, но так же и источником огорчений. Он всегда казался необыкновенно способным для своего возраста подростком и демонстрировал зачатки самых разных талантов, так что вопрос о том, кем же этот замечательный юноша станет, когда вырастет, очень занимал материнский ум.

Деми с отличием закончил колледж, и миссис Мег горячо желала видеть его священником, рисуя в фантазиях и первую проповедь, которую произнесет ее достойный молодой пастырь, и долгую, полезную жизнь, какую он будет вести, пользуясь всеобщим уважением. Но Джон, как она его теперь называла, решительно отказался от поступления в богословскую академию, заявив, что устал от книг и считает необходимым узнать побольше о людях и мире, и глубоко разочаровал любящую мать решением попробовать себя на журналистском поприще. Это стало для нее настоящим ударом; но она знала, что не следует пытаться навязывать свое мнение юным умам и что опыт – лучший учитель, а потому позволила сыну заняться тем, к чему лежит душа, хотя по-прежнему надеялась в конце концов увидеть его на церковной кафедре. Тетя Джо рвала и метала, когда узнала, что в семье появится репортер, и тут же наградила его прозвищем «Дженкинс»[145]. Ей нравилось, что племянник проявляет литературные склонности, но, как мы увидим в дальнейшем, у нее были все основания питать отвращение к «любопытствующим по должности». Деми, однако, твердо знал, чего хочет, и невозмутимо претворял в жизнь свои планы, оставаясь равнодушным как к увещеваниям озабоченных матери и теток, так и к насмешкам приятелей. Лори, которого теперь чаще называли «дядей Тедди», поощрял его и предрекал ему великолепную карьеру, вспоминая Диккенса и других знаменитостей, которые также начали с репортерской работы, а затем стали знаменитыми романистами или владельцами крупных газет.

У девочек тоже все было хорошо. Дейзи, такая же милая и хозяйственная, как прежде, оставалась другом и помощницей матери. Джози, в свои четырнадцать, была чрезвычайно оригинальной юной особой с большой любовью к шалостям и с немалым количеством разных причуд, последней из которых стала неодолимая страсть к театру, доставлявшая ее сдержанным матери и сестре столько же тревог, сколько и веселья. Бесс превратилась в высокую, красивую девушку с теми же привлекательными манерами и изысканным вкусом, которыми отличалась маленькая Принцесса, и с богатством талантов, унаследованных от отца и матери и развиваемых с помощью всего, что только могли обеспечить любовь и деньги. Но гордостью маленького сообщества стала Сумасбродка Нэн: подобно многим неугомонным, своевольным девочкам, она постепенно превращалась в полную энергии молодую женщину и подавала большие надежды, что всегда происходит, когда честолюбивая девушка находит самую подходящую для себя работу. Нэн начала изучать медицину в шестнадцать лет и теперь, когда ей уже исполнилось двадцать, без всяких сомнений и колебаний продолжала учебу, так как к этому времени, благодаря другим умным и образованным женщинам, доступ в колледжи и больницы был уже открыт для нее. Она не меняла цель жизни с тех детских дней, когда, сидя на старой иве вместе с Дейзи, так поразила свою маленькую подругу словами: «Я не хочу возиться ни с какой семьей. У меня будет кабинет с кучей бутылочек, ящичков и всяких там разных пестиков, и я буду разъезжать везде на лошади или в экипаже и лечить больных людей». Будущее, предсказанное когда-то маленькой девочкой, теперь быстро приближала упорным трудом молодая женщина, и учеба доставляла ей такую радость, что никакие соблазны не могли заставить ее отказаться от избранной профессии. Несколько достойных молодых людей попытались убедить ее изменить намерения и, вслед за Дейзи, предпочесть «хорошенький маленький домик и семью, чтобы о ней заботиться». Но Нэн только смеялась в ответ и обращала влюбленных в бегство предложением показать ей, как специалисту, язык, что произносил слова любви, или брала профессиональным жестом предлагаемую ей мужскую руку, чтобы сосчитать пульс. И в результате все оставили попытки завоевать ее расположение – все, кроме одного упорного молодого человека, который оставался таким преданным Трэдлсом[146], что было невозможно охладить его пыл.

Этим молодым человеком был Том, который оказался настолько же привязан к возлюбленной детских лет, насколько она сама к своим «пестикам», и постоянно предоставлял ей трогательные доказательства верности. Он изучал медицину ради одной Нэн, не испытывая никакого внутреннего влечения к будущей профессии и проявляя явную склонность к коммерции. Но Нэн была непреклонна в своих стремлениях, и Том, чтобы оставаться поближе к ней, упорно продолжал учебу, всей душой надеясь, что не станет причиной смерти большого числа своих ближних, когда начнет врачебную практику. Впрочем, эти двое оставались самыми добрыми друзьями, а перипетии ухаживания Тома за его суровой возлюбленной доставляли много веселых минут их знакомым.

В тот самый день, когда миссис Мег и миссис Джо беседовали на веранде, Нэн и Том направлялись в Пламфильд. Впрочем, не вместе. Нэн бодро шагала в одиночестве по тенистой загородной дороге, думая об интересном случае какого-то заболевания, а Том несся сзади, рассчитывая нагнать ее, как будто случайно, когда предместья останутся позади, – его обычная уловка, которая составляла неотъемлемую часть всей игры.

Нэн была красивой девушкой, со свежим цветом лица, ясными глазами, живой улыбкой и горделивой осанкой, какая всегда бывает у молодых женщин, имеющих цель в жизни. Одета она была просто и практично, шагала легко и казалась полной сил и бодрости, с широко развернутыми плечами, свободными взмахами рук в такт шагам, энергией юности и здоровья в каждом движении. Некоторые встречные даже оборачивались, чтобы посмотреть ей вслед: им было приятно видеть здоровую, счастливую девушку, шагающую за город в такой чудесный день. Эти их чувства явно разделял раскрасневшийся молодой человек, который, пыхтя, мчался за ней, со шляпой в руке, и каждый тугой завиток кудрявых волос на его голове вздрагивал от нетерпения.

Вскоре ветерок донес до Нэн негромкое «Привет!». Она приостановилась и попыталась – совершенно безуспешно – сделать вид, будто удивлена, а затем любезно отозвалась:

– Ах, это ты, Том!

– Похоже, что я. Подумал, что ты, возможно, пойдешь сегодня за город, – и веселое лицо Тома засияло от удовольствия.

– Ты отлично знал, что я пойду. Как твое горло? – спросила Нэн самым профессиональным тоном, который всегда помогал ей гасить неуместные мужские восторги.

– Горло? О! А! Да, помню. Все в порядке. Лекарство, которое ты прописала, подействовало самым чудесным образом. Я больше никогда не назову гомеопатию жульничеством.

– На этот раз ты сам жульничал, и такими же жульническими были таблетки, которые я тебе дала. В них не содержалось никакого лекарства. Если сахар и молоко могут излечивать дифтерию таким замечательным образом, я это, пожалуй, возьму на заметку. О Том, Том, неужели ты никогда не покончишь со своими вечными проделками?

– О Нэн, Нэн, неужели ты никогда не перестанешь обводить меня вокруг пальца?

И они весело засмеялись друг над другом, точно так же, как делали это в прежние времена, которые всегда живо вспоминались им, когда они шагали в Пламфильд.

– Я же знаю, что, скорее всего, не увижу тебя целую неделю, если только не выдумаю какой-нибудь предлог для визита в твою приемную. Ты все время так отчаянно занята, что мне никак с тобой не поговорить, – объяснил Том.

– Тебе тоже следовало бы заниматься делом и быть выше подобных глупостей. Право же, Том, если ты не станешь посвящать все свое внимание учебе, ты никогда ничего не добьешься, – заметила Нэн серьезно.

– Мне этой учебы и так вполне хватает, – отвечал Том, всем своим видом выражая отвращение. – Человек должен хоть немного развлечься, после того как целыми днями вскрывает трупы. Я не могу долго выдерживать это занятие без перерыва, хотя некоторым оно, похоже, доставляет огромное удовольствие.

– Тогда почему не бросить медицину и не заняться чем-нибудь более подходящим? Ты же знаешь, я всегда считала, что ты делаешь глупость, – сказала Нэн с чуть заметным выражением озабоченности в проницательных глазах, пытаясь найти признаки болезни на лице, румяном, как красное яблочко.

– Ты знаешь, почему я выбрал эту профессию и почему я останусь верным ей, даже если она меня убьет окончательно. Хоть с виду, возможно, и не скажешь, что я слаб здоровьем, но у меня застарелое сердечное недомогание, и оно рано или поздно сведет меня в могилу. Только одна докторша во всем мире может меня вылечить, но не хочет.

Выражение задумчивого смирения на лице Тома было и забавным, и трогательным; он говорил с чувством и продолжал делать такого рода намеки без малейшего поощрения со стороны собеседницы.

Нэн нахмурилась, но она уже привыкла к подобным речам и знала, как лечить Тома.

– Эта докторша применяет лучшее и незаменимое лекарство, но еще не было на свете такого трудноизлечимого пациента. Ты был на том балу, как я велела?

– Был.

– И посвятил все свое внимание хорошенькой мисс Уэст?

– Танцевал с ней целый вечер.

– И никакого воздействия на твое любвеобильное сердце?

– Ни малейшего. Один раз я зевнул ей в лицо, потом забыл принести ей угощение и вздохнул с облегчением, когда сдал ее с рук на руки ее мамаше.

– Принимай дозу этого лекарства как можно чаще и наблюдай за симптомами. Я прогнозирую, что постепенно тебя начнет к этому тянуть.

– Никогда! Я уверен, что на мой организм это не подействует.

– Увидим. Выполняй предписания врача! – отвечала она сурово.

– Хорошо, доктор, – кротко кивнул он.

На минуту воцарилось молчание; затем, словно яблоко раздора было забыто под влиянием приятных воспоминаний, вызванных знакомыми видами, Нэн неожиданно сказала:

– Как весело мы, бывало, играли в том лесу! Помнишь, как ты свалился с большого орехового дерева и чуть не сломал себе ключицу?

– Еще бы не помнить… и как ты натирала меня без конца настойкой полыни, пока я весь не сделался красно-коричневым, а тетя Джо все причитала из-за моей испорченной курточки, – засмеялся Том, снова став на минуту мальчишкой.

– А как ты устроил в доме пожар?

– А как ты убежала на станцию за своей коробкой?

– Ты когда-нибудь говоришь теперь «Тыща черепах»?

– Кто-нибудь еще называет тебя «Сумасбродкой»?

– Да, Дейзи!.. Милая Дейзи, я не видела ее целую неделю.

– Я встретил Деми сегодня утром, и он сказал, что она сейчас ведет хозяйство в доме мамы Баэр.

– Она всегда помогает тете Джо, когда та погружается в «водоворот». Дейзи – образцовая домохозяйка, и я советую тебе добиваться ее расположения, раз уж ты не можешь взяться за учебу как следует и подождать, пока станешь взрослым, прежде чем начать ухаживать за девушками.

– Нат разбил бы свою скрипку о мою голову, если бы я только намекнул на что-нибудь в таком роде. Нет уж, спасибо. Другое имя начертано на моем сердце, и это имя невозможно стереть так же, как синий якорь на моем плече. «Надежда» – мой девиз, «Никогда не сдаваться» – твой; увидим, кто будет держаться более стойко.

– Вы, глупые мальчики, думаете, что мы должны разбиться на парочки, как в прежние дни, когда были детьми; но мы не собираемся заниматься этой чепухой… Как хорошо отсюда выглядит Парнас! – воскликнула Нэн, снова неожиданно меняя тему разговора.

– Дом великолепный; но я все же больше люблю старый Пламфильд. Вот удивилась бы тетя Марч, если бы увидела, как все здесь изменилось! – откликнулся Том, когда они оба задержались у больших ворот, чтобы полюбоваться пейзажем, который открылся их взгляду.

Неожиданный вопль заставил обоих вздрогнуть. Перед ними появился, перепрыгнув через живую изгородь, точно кенгуру, высокий мальчик со встрепанными рыжеватыми волосами. За ним последовала худенькая девочка, которая застряла в кустах боярышника и повисла там, смеясь, словно маленькая фея. Это была очаровательная девчушка с кудрявыми темными волосами, блестящими глазами и выразительным лицом. Ее шляпа упала с головы и висела на завязках у нее за спиной, а юбки заметно пострадали от ручьев, через которые она перебиралась вброд, деревьев, на которые влезала, и последнего прыжка, добавившего несколько огромных прорех.

– Нэн, пожалуйста, сними меня отсюда! А ты, Том, держи Теда! У него моя книга! Она мне нужна! – крикнула Джози с высоты живой изгороди, ничуть не смущенная неожиданным появлением ее друзей.

Том тут же схватил грабителя за воротник, а Нэн вытащила Джози из колючего куста и поставила на ноги, не произнеся при этом ни слова упрека. Она сама была в детстве сорванцом, а потому очень снисходительно относилась ко всем, кто отличался такими же склонностями.

– В чем дело, дорогая? – спросила она, закалывая булавкой самую длинную прореху на юбке Джози, пока та разглядывала царапины на своих руках.

– Я сидела на иве и учила роль, а Тед подкрался и выбил книжку у меня из рук палкой. Книжка упала в ручей, и, прежде чем я успела слезть, он схватил ее и бросился наутек. Негодник, сейчас же отдай книжку, или я надеру тебе уши! – крикнула Джози, одновременно смеясь и сердясь.

Вывернувшись из рук Тома, Тед встал в театральную позу и, бросая нежные взгляды на стоящую перед ним мокрую и встрепанную молодую особу в рваном платье, прочел знаменитый монолог Клода Мелнота[147] в самом покаянном и неотразимо смешном тоне. Кончил он словами: «Тебе нравится эта картина, дорогая?» – и почти завязал узлом свои длинные ноги, скорчив при этом ужасную физиономию.

С веранды донеслись аплодисменты и положили конец этим проказам. Молодежь гурьбой направилась по аллее к дому, совсем как в давнее время, когда Том правил четверкой «лошадок», а Нэн была лучшим скакуном в его упряжке. Румяные, запыхавшиеся и веселые, они приветствовали женщин на веранде и сели на ступенях отдохнуть. Тетя Мег принялась зашивать прорехи на платье дочери, а миссис Джо пригладила гриву своего Льва и отобрала у него книжку. Через минуту появилась Дейзи, чтобы поздороваться с друзьями, и начался общий разговор.

– Сегодня оладьи к чаю, так что вам стоит остаться и поесть. У Дейзи оладьи всегда удаются на славу, – заметил Тед гостеприимно.

– Тед – знаток по этой части. В прошлый раз съел девять штук. Поэтому-то он такой толстый, – добавила Джози, бросив лукавый взгляд на кузена, худого как щепка.

– Я должна навестить Люси Дов. У нее панариций, пора его вскрыть. Я выпью чаю в колледже, – отвечала Нэн, ощупывая карман, чтобы убедиться, что не забыла коробочку с инструментами.

– Спасибо за приглашение, но мне по пути с Нэн. У Тома Мерриуэдера блефарит[148], и я обещал ему почистить веки и ресницы. Он сэкономит, так как ему не придется платить доктору, а для меня это хорошая практика. Пальцы у меня такие неловкие, – сказал Том; он был намерен всегда, когда только можно, оставаться рядом со своим идеалом.

– Замолчите! Дейзи не любит слушать ваши беседы на костоправские темы. Об оладьях нам беседовать приятнее, – и Тед сладко улыбнулся Дейзи, рассчитывая завоевать ее расположение и всегда получать от нее все самое вкусное.

– Есть ли какие-нибудь новости от Коммодора? – поинтересовался Том.

– Он на пути домой. И Дэн тоже надеется, что скоро сможет приехать. Я очень хочу увидеть всех моих мальчиков вместе, так что упросила этих двух вечных путешественников приехать ко Дню благодарения, а если смогут, то и раньше, – отозвалась миссис Джо, сияя от удовольствия при мысли, что скоро ее желание осуществится.

– Они приедут, все до одного, если смогут. Даже Джек, я уверен, пойдет на риск потерять доллар-другой ради того, чтобы весело пообедать с нами, как в старое доброе время, – засмеялся Том.

– А вот индюк, откормленный для предстоящего пиршества. Я никогда теперь его не гоняю по двору, но кормлю на славу, так что он «пухнет» прямо на глазах. Да будут в сохранности его дорогие ножки! – сказал Тед, указывая на обреченную птицу, которая гордо расхаживала на лужайке неподалеку от веранды.

– Нату предстоит в конце месяца отъезд в Германию, так что мы обязательно должны устроить ему веселые проводы. Я думаю, наш Чирикалка вернется домой вторым Оле Буллем[149], – сказала Нэн подруге.

Очаровательный румянец окрасил щеки Дейзи, а быстрый вздох заставил подняться и опуститься складки муслина на ее груди, но ответила она спокойно:

– Дядя Лори говорит, что у него настоящий талант, и после учебы за границей он сможет вернуться и будет хорошо зарабатывать, хотя, возможно, никогда не станет знаменитостью.

– Пророчества в отношении молодых людей редко сбываются, так что не стоит возлагать на них большие надежды, – заметила миссис Мег со вздохом.

– Если наши дети станут просто хорошими и трудолюбивыми мужчинами и женщинами, мы можем быть довольны таким результатом; однако это так естественно – желать, чтобы они стали выдающимися людьми и преуспели в жизни.

– Ну да, они все как мои цыплята: никак не угадаешь, что из них выйдет. Вот, взгляните, этот красавец петушок – самый глупый из всех моих цыпляток, а тот, некрасивый и длинноногий, – король двора, на редкость сообразительный и кричит так громко, что мертвого разбудит. А красавец только хрипит да сипит, да к тому же ужасный трус. Ко мне тоже пока относятся с пренебрежением, но подождите, вот вырасту, тогда посмотрим, – и Тед был при этом так похож на своего длинноногого питомца, что его «скромное» пророчество вызвало общий смех.

– Я была бы рада, если бы Дэн наконец где-нибудь прочно обосновался. Как говорит пословица, кому на месте не сидится, тот добра не наживет, а он, в свои двадцать пять, все еще бродит по свету, и нет для него никакой узды, кроме одной, – тут миссис Мег кивнула на сестру.

– Дэн найдет в конце концов свое место в жизни, а опыт – лучший учитель. Манеры у него все еще грубоваты, но каждый раз, когда он приезжает домой, я вижу перемену к лучшему и никогда не теряю веры в него. Он, быть может, никогда не совершит великих дел и не разбогатеет, но если необузданный мальчик станет просто достойным уважения мужчиной, я буду довольна, – сказала миссис Джо, которая всегда защищала свою «черную овечку».

– Правильно, мама, стой за Дэна горой! Он стоит десятка Джеков и Недов, которые только и делают, что хвастаются своими деньгами и мечтают сделаться важными шишками. Вот увидите, Дэн еще совершит что-нибудь такое, чем можно гордиться, и утрет им всем нос, – добавил Тед. Его любовь к «Дэнни» стала еще крепче теперь, когда к ней примешивалось мальчишеское восхищение этим смелым, любящим приключения молодым мужчиной.

– Я не сомневаюсь, что так и будет. Он как раз из таких, что совершают самые необдуманные поступки и покрывают себя славой: взбираются на Матерхорн[150], ныряют в Ниагарский водопад или находят громадный золотой самородок. Это его способ «перебеситься», и, возможно, он лучше нашего, – заметил Том задумчиво; он сам, с тех пор как стал студентом-медиком, успел отдать дань «увлечениям молодости».

– Гораздо лучше! – заявила миссис Джо выразительно. – Я охотнее послала бы всех моих мальчиков повидать широкий мир, чем оставлять их, как это часто бывает, в больших городах, где полно искушений и соблазнов и где молодые люди лишь растрачивают попусту время, деньги и здоровье. Дэн вынужден зарабатывать себе на жизнь, и это учит его не бояться трудностей, не терять терпения и рассчитывать только на свои силы. Я волнуюсь за него меньше, чем за Джорджа и Долли, которые, хоть и учатся в университете, – сущие младенцы, совершенно не способные позаботиться о самих себе.

– А что вы думаете о Джоне, который целыми днями рыщет по городу и потом дает в газеты материалы о самых разных событиях, начиная с проповедей и кончая поединками профессиональных боксеров? – уточнил Том. Ему пришло в голову, что, пожалуй, такой образ жизни пришелся бы ему гораздо больше по вкусу, чем посещение лекций и больничных палат.

– Деми втройне защищен: у него правильные жизненные принципы, утонченные вкусы и мудрая мать. Ему не грозит попасть в беду, а полученный за время работы опыт пригодится, когда он начнет писать. Я уверена, что со временем он этим займется, – начала миссис Джо пророческим тоном; она с нетерпением ожидала того времени, когда кто-нибудь из ее «гадких утят» превратится в лебедя.

– А вот и Дженкинс – легок на помине! – воскликнул Том. По аллее к веранде, размахивая газетой над головой, приближался румяный, темноглазый молодой человек.

– Спешите прочесть! «Ежевечерний Сплетник»! Последний выпуск! Ужасное убийство! Банковский клерк бежал от суда! Взрыв на пороховом заводе! Всеобщая забастовка учащихся латинских классов! – взревел Тед, бросаясь на встречу кузену грациозной рысцой молодого жирафа.

– Коммодор встал в гавани и, как только освободится, сразу отдаст якоря, чтобы примчаться к нам на всех парусах, – сообщил Деми «с прелестным нагромождением мореходных эпитафий»[151], взбежав по ступеням веранды и широко улыбаясь.

Все заговорили одновременно, а газету передавали из рук в руки, чтобы каждый мог своими глазами прочесть радостное известие о том, что судно «Бренда», прибывшее из Гамбурга, благополучно встало на якорь в американском порту.

– Завтра он придет к нам своей морской походкой вразвалочку и, как всегда, принесет коллекцию морских диковинок и множество интересных рассказов. Я видел его, веселого, пахнущего смолой, обветренного и загорелого. Он сказал, что плавание прошло отлично и что он надеется стать вторым помощником: его товарищ, занимавший эту должность, сломал ногу и останется на берегу, – добавил Деми.

– Хотела бы я вправить эту ногу, – пробормотала Нэн про себя, сделав рукой характерный профессиональный жест.

– А как Франц? – спросила миссис Джо.

– Собрался жениться! Славная новость для вас! Первый из всего вашего выводка, тетечка, так что можете проститься с ним. Избранницу зовут Людмила Хельдегард Блюменталь, из хорошей семьи, богата, красива и, разумеется, добра как ангел. Старина Франц хочет получить согласие дяди, и тогда он женится и обзаведется хозяйством, чтобы жить дальше счастливым и честным бюргером. Долгих ему лет жизни!

– Рада это слышать. Я так хочу, чтобы каждый из моих мальчиков нашел себе хорошую жену и счастливо зажил с ней в славном маленьком домике. Так что, если все пройдет благополучно, я смогу впредь быть спокойна за Франца, – сказала миссис Джо, складывая руки с очень довольным видом, так как часто чувствовала себя озабоченной курицей с многочисленным выводком, состоящим из цыплят и утят.

– Я тоже рад за Франца, – вздохнул Том, бросив лукавый взгляд на Нэн. – Женитьба – это именно то, что нужно молодому человеку, чтобы не сбиться с пути, и долг хороших девушек – выходить замуж как можно скорее, правда, Деми?

– Если на всех них хватит хороших молодых людей. Женское население превосходит по численности мужское, как тебе известно, особенно у нас, в Новой Англии, чем, вероятно, и объясняется высокий уровень культуры общества, в котором мы живем, – отозвался Джон. Он, склонившись над креслом матери, рассказывал ей вполголоса обо всем, что произошло за день.

– И такое численное соотношение является весьма благоприятным обстоятельством, дорогие мои, поскольку на то, чтобы произвести на свет, провести по жизни и проводить в другой мир каждого мужчину, требуется три или четыре женщины. Вы дорого обходитесь, мальчики, и хорошо, что матери, сестры, жены и дочери добросовестно и с любовью выполняют свой долг, а иначе вы исчезли бы с лица земли, – заявила миссис Джо торжественно, взяв на колени корзинку, полную рваных носков: добрый профессор по-прежнему был тяжел на ногу, а его сыновья очень походили на него в этом отношении.

– При таком положении дел для «избыточных» женщин найдется немало работы: кто-то же должен позаботиться об этих беспомощных мужчинах и их семьях. Я вижу это все яснее с каждым днем и рада тому, что моя профессия позволит мне стать полезной, счастливой и независимой старой девой.

Ударение сделанное Нэн на двух последних словах вызвало у Тома стон, а у остальных смех.

– Я горжусь тобой, Нэн, и уверена, что ты добьешься успеха. Всем нам в этом мире необходимы именно такие полезные женщины. Иногда у меня возникает смутное чувство, что я ошиблась в определении своего призвания и было бы лучше, если бы я осталась незамужней. Но мне казалось, что долг зовет в ином направлении, и я не жалею о сделанном выборе, – заметила миссис Джо, прижимая к груди большой и очень рваный синий носок.

– Я тоже. Ну что бы я делал без моей дражайшей мамочки? – добавил Тед, бросаясь к ней с крепкими сыновними объятиями, в результате чего оба ненадолго исчезли за развернутой газетой, в чтение которой он, к счастью, был погружен до этой минуты.

– Мой дорогой мальчик, если бы ты хоть иногда мыл руки, твои нежные ласки были бы менее губительны для моего воротничка. Но ничего, мое всклокоченное сокровище, лучше уж пятна от травы и земли, чем совсем никаких ласк, – и миссис Джо, как солнце после краткого затмения, появилась из-за газеты, выглядя при этом необыкновенно посвежевшей, хотя ее волосы на затылке зацепились за пуговицы Теда, а воротничок сбился набок.

Тут Джози, которая прилежно учила новую роль на другом конце веранды, неожиданно издала сдавленный вопль и произнесла монолог Джульетты в склепе, да так выразительно, что мальчики зааплодировали, Дейзи содрогнулась, а Нэн пробормотала:

– Слишком сильное умственное возбуждение для девочки ее возраста.

– Боюсь, тебе придется смириться, Мег. Эта девочка – прирожденная актриса. Мы не поднимались до таких высот артистизма даже в «Проклятии волшебницы», – заметила миссис Джо, бросая букет разноцветных носков к ногам раскрасневшейся и запыхавшейся племянницы, когда та грациозно опустилась на дверной коврик.

– Это что-то вроде наказания мне за мое страстное увлечение театром в юности. Теперь я знаю, что чувствовала наша бедная мама, когда я умоляла ее позволить мне стать актрисой. Я никогда добровольно не дам согласия, но все же, возможно, мне снова придется отказаться от моих желаний, надежд и планов.

В тоне матери был оттенок упрека. Это побудило Деми поднять сестру с коврика и, слегка встряхнув, сурово распорядиться, чтобы она «бросила эти глупости на людях».

– Оставь меня, королевский приспешник, или я отвечу тебе монологом Безумной Невесты[152] с моим лучшим «ха-ха»! – крикнула Джози сердито, глядя на него точно обиженный котенок. Когда брат поставил ее на ноги, она сделала великолепный реверанс и, мелодраматично объявив: «Экипаж миссис Уоффингтон подан!» – удалилась вниз по ступеням веранды, а затем за угол, с величественным видом волоча за собой алую шаль Дейзи.

– До чего же она забавна, правда? Я и дня не вынес бы тут от скуки, если бы не было этой девчушки, чтобы меня развлечь. Если она когда-нибудь станет чопорной, я сбегу; так что, смотрите, не губите ее талант в зародыше, – сказал Тедди, хмуро поглядывая на Деми, который, сидя на ступенях, делал какие-то стенографические записи в блокноте.

– Вы с Джози – лихая пара скакунов, и нужна сильная рука, чтобы вами править, но мне это занятие, пожалуй, даже нравится. Джози следовало бы быть моим ребенком, а Робу – твоим, Мег. Тогда в твоем доме царил бы полный покой, а в моем все было бы вверх дном. Ну, а теперь, я думаю, мне следует пойти и рассказать новости Лори. Пойдем со мной, Мег. Небольшая прогулка пойдет нам обеим на пользу, – и, покрыв голову соломенной шляпой Теда, миссис Джо вышла вместе с сестрой, оставив Дейзи следить за оладьями, Теда мириться с Джози, а Тома и Нэн доставить немало неприятностей своим пациентам в следующие четверть часа.

Глава 2

Парнас

Название особняку было дано чрезвычайно удачно, и все богини искусств, казалось, проводили тот день дома, так как, когда миссис Джо и миссис Мег поднялись по склону к белоколонному зданию, их встретили живые картины и звуки, самые подходящие для жилища муз. Проходя мимо открытого окна, они заглянули в библиотеку, где председательствовали Клио, Каллиопа и Урания. Мельпомена и Талия развлекались в холле, где несколько молодых людей танцевали и проводили репетицию новой пьесы. Эрато гуляла в саду со своим возлюбленным, а в большом зале сам Феб дирижировал слаженным хором[153].

Аполлоном был наш старый друг Лори; Аполлоном далеко не юным, но по-прежнему красивым и добродушным. Время превратило своевольного мальчика в благородного зрелого мужчину. Забота и печаль, наряду с праздностью и счастьем, во многом помогли формированию его характера; а воплощение в жизнь пожеланий дедушки стало для него долгом, который он исполнял с особой преданностью. Некоторым людям полезно жить в довольстве; они цветут лучше всего под лучами солнца; другим требуется тень, и они, словно жесткие плоды, становятся мягче, когда их тронет мороз. Лори, несомненно, так же, как и Эми, принадлежал к первому типу людей, так что жизнь со дня свадьбы была для обоих чем-то вроде прекрасной поэмы – жизнь, не только гармоничная и счастливая, но и полная высоких стремлений, полезная и изобилующая проявлениями той прекрасной щедрости, которая может сделать так много, когда богатство и мудрость идут рука об руку с благотворительностью. Все в их доме отличалось скромной, не бросающейся в глаза красотой и комфортом, и здесь любящие искусство хозяин и хозяйка принимали представителей самых разных творческих профессий. Лори теперь вполне хватало музыки в жизни, и он был щедрым покровителем юных музыкантов. Эми имела своих протеже из числа честолюбивых молодых художников и скульпторов, а ее собственные занятия искусством стали ей еще приятнее с тех пор, как ее дочь подросла настолько, что смогла делить с матерью творческие труды и радости: Эми была из тех, кто доказывает своей жизнью, что женщины могут быть верными женами и матерями, не жертвуя при этом талантом, дарованным им для их собственного развития и для блага других.

Сестры отлично знали, где ее искать, и Джо сразу направилась в студию, где мать и дочь работали вместе. Бесс трудилась над бюстом маленького ребенка, а ее мать завершала отделку великолепного скульптурного портрета мужа. В том, что касалось внешности, время, казалось, остановилось для Эми: счастье помогало ей сохранять красоту молодости, а богатство дало светский лоск, в котором она нуждалась. Стройная и величественная, она показывала пример того, как простота может стать элегантностью благодаря вкусу, с которым выбирается платье, и изяществу, с которым его носят. Как кто-то сказал: «Я никогда не знаю, что надето на миссис Лоренс, но у меня всегда такое впечатление, что она одета лучше всех дам, присутствующих в комнате».

Она явно обожала дочь, что неудивительно, поскольку красота, о которой она всегда мечтала, была – во всяком случае, на взгляд любящей матери – воплощена в этом ее младшем «я». Бесс унаследовала от матери величественную, как у Дианы[154], фигуру, голубые глаза, прекрасный цвет лица и золотистые кудри, собранные в такой же классический узел на затылке. А так же – ах! вечный источник радости для Эми! – у Бесс были красивые нос и рот, той же формы, что у отца, но по-женски изящные. Строгая простота длинного и закрытого полотняного фартука вполне устраивала ее, и она трудилась увлеченно, отрешившись от всего окружающего, как все истинные художники, и не замечая, как нежно следят за ней любящие глаза матери, пока в студию не вошла энергичная тетя Джо с возгласом:

– Мои дорогие девочки, скорее бросьте ваши «куличики» и послушайте, что я вам скажу!

Обе художницы отложили инструменты и сердечно приветствовали неугомонную родственницу, хотя «гений кипел» самым великолепным образом, и своим приходом она испортила чудесный час творчества. Беседа шла чрезвычайно оживленно, когда появился Лори, которого Мег прислала к ним из зала, где он проводил занятия хора. Сев на диван между сестрами, без всяких баррикад с обеих сторон, он с интересом слушал новости о Франце и Эмиле.

– Эпидемия началась, и теперь она будет свирепствовать среди всего твоего выводка. Так что, Джо, готовься ко всевозможным романам и безрассудствам, которые ожидают их в следующие десять лет. Твои мальчики выросли и нырнут очертя голову в море проделок, похуже всех тех, с какими тебе приходилось иметь дело до сих пор, – сказал Лори, с удовольствием глядя на появившееся на ее лице выражение восторга, смешанного с отчаянием.

– Я знаю это и надеюсь, что смогу провести их через буруны и благополучно высадить на берег, но это ужасная ответственность, поскольку они будут являться ко мне и уверять, будто в моих силах сделать так, чтобы все в их маленьких любовных историях шло как по маслу. Мне это, впрочем, даже нравится, а Мег до того сентиментальна, что просто в восторге от подобной перспективы, – отвечала Джо, чувствуя себя довольно спокойно в том, что касалось ее собственных мальчиков, слишком юных, чтобы стать в ближайшем будущем жертвами упомянутой эпидемии.

– Боюсь, она не будет в восторге, когда наш Нат начнет жужжать слишком близко к ее Маргаритке[155]. Ты ведь понимаешь, что это означает? Я не только руковожу его музыкальным образованием, но и являюсь его доверенным лицом, так что хотел бы знать, какой совет дать ему, – добавил Лори серьезно.

– Тише! Ты забыл, что в комнате девочка, – шепнула Джо, кивая в сторону Бесс, которая опять углубилась в работу.

– Не тревожься, дорогая! Она сейчас в Афинах и не слышит ни слова из нашего разговора. Ей, впрочем, следовало бы кончить и пойти прогуляться. Моя дорогая, положи своего младенца спать, а сама пойди и побегай. Тетя Мег в гостиной. Выйди к ней и покажи наши новые картины, а потом мы присоединимся к вам, – добавил Лори громче, глядя на свою высокую дочь, как Пигмалион, вероятно, смотрел на Галатею[156]; Бесс была для него прекраснейшей из всех статуй в его доме.

– Хорошо, папа, но, пожалуйста, скажи, хорошо ли у меня получается, – и Бесс послушно отложила инструменты, все еще не отрывая глаз от бюста младенца.

– Моя драгоценная дочь, приверженность правде вынуждает меня констатировать, что одна щека пухлее другой, а кудри на челе этого младенца слишком уж похожи на рога, чтобы отвечать всем эталонам изящества; в других же отношениях он может соперничать с поющими херувимами Рафаэля[157], и я горжусь твоим творением.

Лори говорил со смехом, поскольку первые опыты Бесс были до того похожи на ранние творения Эми, что никто не мог относиться к ним так серьезно, как ее восторженная мамочка.

– Ты не чувствуешь красоты ни в чем, кроме музыки, – ответила Бесс, покачав золотистой головкой, которая была единственным ярким пятном в большой студии, выходящей окнами на север.

– Я вижу красоту в тебе, дорогая. А если ты не искусство, то что же такое искусство? Я только хотел бы вложить в тебя чуть больше жизни, увести тебя от этой холодной глины и мрамора к солнечному свету, чтобы ты танцевала и смеялась, как это делают другие. Мне нужна девочка из плоти и крови, а не прелестная статуя в сером фартуке, которая забывает обо всем на свете, кроме своей работы.

Он еще продолжал говорить, когда две пыльные руки обвили его шею, и Бесс сказала серьезно, чередуя слова с нежными прикосновениями губ:

– Я никогда не забываю о тебе, папа, но я так хочу создать что-нибудь прекрасное, чтобы в будущем ты мог гордиться мною. Мама часто говорит мне, чтобы я остановилась и отдохнула, но, оказавшись в этой студии, мы забываем, что есть мир за ее пределами. Мы так увлечены и счастливы… Ну вот, а теперь я пойду и буду бегать, и петь, и стану просто девочкой, чтобы доставить тебе удовольствие.

Отбросив фартук, Бесс исчезла из студии и словно унесла с собой весь свет дня.

– Я рада, что ты сказал ей о своем желании. Наша дорогая девочка слишком увлечена творческими мечтами, а ведь она еще такая юная. Это моя вина. Но я так глубоко сочувствую ее стремлениям, что забываю о благоразумии, – вздохнула Эми, заботливо покрывая бюст младенца мокрым полотенцем.

– Я думаю, что возможность жить в наших детях – одна из самых больших радостей на свете, но стараюсь не забывать те слова, которые однажды мама сказала Мег: отцы должны вносить свой вклад в воспитание как девочек, так и мальчиков. Поэтому я, когда только можно, оставляю Теда с его отцом, а Фриц присылает ко мне Роба, мягкие манеры которого так же благотворно действуют на меня, как проявления бурного темперамента Теда на его отца. Так что настоятельно советую тебе, Эми, позволить Бесс забросить на время ее «куличики» и заняться музыкой с Лори; тогда ее развитие не окажется однобоким, а он не будет ревновать.

– Правильно! Правильно! Даниил! Сущий Даниил![158] – воскликнул Лори, очень довольный. – Я так и знал, Джо, что ты замолвишь за меня словечко. Я немного ревную Бесс к Эми и хочу больше участвовать в воспитании моей девочки. Ну же, миледи, уступите ее мне на это лето, а в следующем году, когда мы поедем в Рим, я уступлю ее вам и высокому искусству. Разве это не будет «честная сделка»?

– Я согласна; но, стараясь заразить ее твоим увлечением природой с музыкой в придачу, не забудь, что, хотя нашей Бесс только пятнадцать, умом она старше большинства девочек ее возраста, и с ней нельзя обращаться как с ребенком. Она так дорога мне; у меня такое чувство, как будто я хотела бы навсегда сохранить ее такой же чистой и прекрасной, как любимый ею мрамор.

Эми говорила с сожалением, окидывая взглядом прелестную комнату, где провела так много счастливых часов со своей дорогой девочкой.

– «Все по очереди – никто не в обиде», как мы говаривали в детстве, когда все хотели покататься на Яблоневой Эллен или поносить кожаные сапоги, – вмешалась Джо оживленно. – Так и вы должны поделить вашу девочку между собой, а потом увидите, кто из вас принес ей больше пользы.

– Так мы и поступим, – отвечали любящие родители со смехом, который вызвали воспоминания, навеянные словами Джо.

– С каким удовольствием прыгала я на ветках той старой яблони! Ни одна поездка на настоящей лошади никогда не дала мне столько радости и столько движения, – сказала Эми, глядя за окно, словно снова видела дорогой старый сад и играющих под деревьями маленьких девочек.

– А сколько веселья доставляли мне те замечательные сапоги! – засмеялась Джо. – У меня до сих пор хранится то, что от них осталось. Мальчики износили их до дыр, но я по-прежнему люблю эти сапоги и с удовольствием прошлась бы в них по сцене внушительным театральным шагом, если бы только они еще на это годились.

– Мои самые нежные воспоминания связаны с металлической грелкой и «колбасой». Сколько проказ мы затевали! И как давно это было! – сказал Лори, пристально вглядываясь в двух женщин, сидевших рядом с ним, словно ему было нелегко осознать, что это уже не маленькая Эми и мятежная Джо.

– Не пытайтесь, милорд, убедить нас в том, что мы стареем. Мы еще только расцвели и в окружении наших юных бутонов выглядим как прелестный букет, – отвечала миссис Эми, расправляя складки своего розового муслина с тем выражением утонченного удовлетворения, с которым в юности появлялась на людях в новом платье.

– Не говоря о наших шипах и увядших листьях, – добавила Джо со вздохом; ее жизнь никогда не была легкой, и даже теперь у нее было немало материальных забот и душевных тревог.

– Пойдем и выпьем чаю, старушка, и посмотрим, чем занята молодежь. Ты устала, и тебя нужно «подкрепить вином и освежить яблоками»[159], – сказал Лори, подавая руку каждой из сестер и уводя их к вечернему чаю, который лился на Парнасе так же обильно, как некогда нектар богов.

Они нашли Мег в летней гостиной – восхитительном просторном зале, который в этот час заливало мягким светом вечернее солнце и наполнял шелест деревьев, так как четыре большие застекленные двери, выходившие в сад, были распахнуты настежь. В одном конце просторного зала обычно проходили занятия хора, а в противоположном, в глубоком алькове, за лиловыми занавесями, было устроено нечто вроде маленькой домашней святыни. Там висели три портрета, стояли по углам два мраморных бюста, а кушетка и овальный столик с полной цветов вазой были единственными предметами мебели в этом уютном уголке. Бюсты – работы Эми – были скульптурными изображениями Джона Брука и Бесс; оба отличались замечательным портретным сходством, и оба были полны безмятежной красоты, всегда приводившей на память известное изречение о том, что «глина символизирует жизнь, алебастр – смерть, а мрамор – бессмертие». Справа, как пристало основателю дома, висел портрет мистера Лоренса, с его обычным гордым и вместе с тем благожелательным выражением, – портрет, совсем не потускневший от времени и такой же привлекательный, как в тот день, когда сам мистер Лоренс застал в своей библиотеке девочку Джо, с восхищением вглядывающуюся в полотно. Напротив висел доставшийся в наследство Эми портрет тети Марч во внушительном тюрбане, с наипышнейшими рукавами и в длинных перчатках на руках, благопристойно скрещенных на фоне ее темно-фиолетового шелкового платья. Время смягчило суровое выражение ее лица, и казалось, что пристальный взгляд красивого старого джентльмена, чей портрет висел напротив нее, вызывал легкую, чуть жеманную улыбку на устах, которые вот уже много лет не произнесли ни одного резкого слова.

А посередине, на почетном месте, всегда залитое теплым солнечным светом и всегда обрамленное гирляндой зелени, было милое лицо мамы, изображенное с любовью и мастерством великим художником, с которым она дружила в те годы, когда он еще жил в бедности и безвестности. Красивое, совсем как живое, лицо это, казалось, улыбалось дочерям, говоря радостно: «Будьте счастливы, я по-прежнему с вами».

Три сестры стояли несколько мгновений неподвижно, глядя на любимый портрет глазами, полными нежного благоговения и печали, никогда не оставлявшей их, ибо эта благородная мать значила для них так много, что никто никогда не мог занять ее место в их жизни. Прошло лишь два года с тех пор, как она ушла, чтобы жить и любить в новом мире, оставив по себе самые светлые воспоминания, которые были и вдохновением, и утешением для всего семейства. И теперь ее дочери, придвинувшись теснее друг к другу, вновь испытали это чувство, а Лори выразил его в словах, когда с волнением произнес:

– Самое лучшее, о чем я могу просить Бога для моей дочери, – это, чтобы она стала такой женщиной, как наша мама. Бог даст, она станет такой; я приложу к этому все силы, ведь лучшим, что есть во мне, я обязан этому дорогому ангелу.

В этот момент свежий, юный голос запел «Ave Maria»[160] в другом конце зала; это Бесс, послушно подчинившаяся желанию отца занять ее музыкой, неосознанно откликнулась эхом на молитву, которую он вознес за нее. Нежные звуки мелодии, которую так часто пела прежде «наша мама», вернули слушателей к окружающему миру после нескольких мимолетных мгновений, когда им удалось вновь прильнуть душой к дорогому и утраченному. Сестры сели вместе у открытых окон, с удовольствием слушая музыку, а Лори принес им чай, сделав эту маленькую услугу особенно приятной для них своей ласковой заботливостью.

В комнату вошел Нат вместе с Деми, вскоре за ними последовали Тед и Джози, профессор и его верный Роб; все горячо желали услышать побольше о «мальчиках». Стук посуды и разговоры становились все громче, и лучи заходящего солнца ярко освещали веселую компанию, отдыхающую в красивой комнате после разнообразных трудов долгого дня.

Профессор Баэр был теперь сед, но по-прежнему крепок и весел, ведь у него была работа, которую он любил, и трудился он с таким воодушевлением, что весь колледж чувствовал на себе благотворное влияние его личности. Роб походил на него, насколько это было возможно для юноши, и его уже называли «молодым профессором» – так увлеченно занимался он науками и так старался во всем подражать своему всеми уважаемому отцу.

– Ну, душа моя, поздравляю, скоро к нам снова приедут наши мальчики, оба сразу, так что можем радоваться всем сердцем, – сказал мистер Баэр, усаживаясь рядом с Джо и с широкой улыбкой пожимая ей руку.

– О, Фриц, я так рада за Эмиля, и, если ты одобришь выбор Франца, то и за него тоже. Ты ведь видел Людмилу? Это хорошая партия? – спросила миссис Джо, вручая ему собственную чашку чая и придвигаясь ближе, как будто приветствовала того единственного, кто стал ее прибежищем как в радости, так и в горе.

– Все идет хорошо. Я видел Mädchen[161], когда ездил устраивать Франца на работу в Германии. Тогда она была совсем ребенком, но очень мила и обаятельна. Ее отец, я думаю, доволен, и мальчик будет счастлив. Он слишком уж типичный немец, чтобы его устроила жизнь вдали от Vaterland[162], так что он станет для нас связующим звеном между новым и старым, и это меня весьма радует.

– А Эмиль? Ему предстоит стать вторым помощником в следующем плавании! Замечательно, правда? Я так довольна, что у обоих твоих мальчиков хорошо идут дела, ведь ради них и их матери ты отказался от очень многого. Ты не придаешь этому значения, дорогой, но я никогда не забываю о том, чем ты пожертвовал, – сказала Джо, вложив руку в его ладонь с таким чувством, словно снова была девушкой, а ее Фриц пришел, чтобы сделать ей предложение.

Он рассмеялся беззаботно, как всегда, и шепнул, нагнувшись к ней за ее веером:

– Если бы я не приехал в Америку ради бедных мальчиков, я никогда не нашел бы мою Джо. Те трудные годы представляются теперь чудеснейшим временем, и я славлю господа за все то, что я, как мне казалось, потерял, ведь взамен я обрел счастье всей моей жизни.

– Миндальничают! Миндальничают! Смотрите, тут тайком предаются ужасному флирту! – закричал Тедди, заглядывая за веер в этот интересный момент, к большому смущению матери и удовольствию отца, так как профессор никогда не стыдился того, что по-прежнему находит свою жену прелестнейшей женщиной на свете. Роб немедленно вытолкнул брата в сад через одну из распахнутых застекленных дверей, но тут же увидел, как тот вскочил обратно в зал через другую, а миссис Джо сложила веер и держала его наготове, чтобы дать по рукам своему озорному мальчишке, когда тот опять подбежит к ней.

Тем временем Нат, заметив знак, который сделал ему чайной ложечкой мистер Баэр, приблизился и остановился перед ним с выражением почтительной, искренней привязанности, которую всегда испытывал к замечательному человеку, так много сделавшему для него.

– У меня готовы для тебя рекомендательные письма, сын мой. Они адресованы двум моим давним лейпцигским друзьям. Эти славные люди помогут тебе в новой жизни, которую ты начнешь в Европе. Я рад, что они будут рядом с тобой, Нат, так как в первое время на сердце у тебя будет тяжело из-за Heimweh[163], и тебе потребуется поддержка, – сказал профессор, вручая ему несколько писем.

– Спасибо, сэр. Да, я думаю, мне будет довольно одиноко, пока не начнутся занятия, но потом музыка и надежда добиться успеха помогут мне воспрянуть духом, – отвечал Нат, который одновременно и хотел, и боялся покинуть старых друзей и обзавестись новыми.

На вид он уже был молодым мужчиной, но его голубые глаза смотрели, как всегда, простодушно, его рот по-прежнему выдавал некоторую слабость характера, несмотря на заботливо отращиваемые небольшие усики, а высокий лоб явно свидетельствовал о творческой, музыкальной натуре юноши. Скромный, ласковый, исполнительный, Нат был, на взгляд миссис Джо, приятным, хотя и не блестящим свидетельством успеха ее метода воспитания. Она любила его, доверяла ему и не сомневалась, что он покажет себя с самой лучшей стороны, но не ожидала от него никаких великих свершений, разве что стимулирующее воздействие европейского образования и самостоятельная жизнь в чужой стране помогут ему усовершенствоваться как музыканту и стать более волевым мужчиной, чем на то можно было надеяться до сих пор.

– Я пометила все твои вещи – вернее, это сделала Дейзи, – и, как только мы соберем твои ноты, можно начинать упаковывать чемоданы, – сказала миссис Джо, которая так привыкла отправлять своих мальчиков в самые разные части света, что даже собрать кого-нибудь из них на Северный полюс оказалось бы ей вполне по силам.

Нат покраснел при упоминании дорогого для него имени – или то был последний отблеск заката на его довольно бледных щеках? – и его сердце радостно забилось при мысли о милой девушке, вышивавшей «Н» и «Б» на его скромных носках и носовых платках. Нат обожал Дейзи, и мечтой его жизни было достичь успеха в качестве музыканта и добиться согласия этого ангела стать его женой. Надежда на осуществление заветной мечты поддерживала его больше, чем советы профессора, заботливость миссис Джо или щедрая помощь мистера Лори. Ради Дейзи он трудился и ждал, черпая мужество и терпение в мыслях о том счастливом будущем, когда Дейзи станет хозяйкой в его маленьком домике, а он своей скрипкой заработает для нее состояние. Миссис Джо знала это; и хотя Нат казался ей не совсем таким мужчиной, какого она сама выбрала бы для племянницы, ей было ясно, что ему всегда будет нужна именно та разумная и нежная забота, которую может обеспечить ему Дейзи. А без этой заботы для него существует опасность стать просто одним из приятных и пустых людей, которые не добиваются успеха из-за отсутствия верного лоцмана, способного благополучно провести их корабль по жизни. Миссис Мег смотрела на любовь бедного мальчика с явным неудовольствием и не желала даже слышать о том, чтобы отдать ее дорогую девочку кому-то, кроме самого лучшего мужчины, какого только можно найти на земле. Она была очень добра, но при этом так непреклонна, как только могут быть непреклонны столь нежные души; и Нат бежал от нее за утешением к миссис Джо, которая всегда горячо защищала интересы своих мальчиков. Теперь, когда эти мальчики становились взрослыми, для нее начинался период совсем новых забот, и она предвидела, что с любовными историями, которые уже зарождались среди ее выводка, не будет конца как тревогам, так и веселью. Миссис Мег, как правило, выступала ее лучшим союзником и советчиком: чужие романы интересовали ее и сейчас так же живо, как тогда, когда она сама была цветущей девушкой. Но в случае с Натом она ожесточилась сердцем и не желала слушать никаких уговоров. «Нату не хватает мужественности, и так будет всегда; никто ничего не знает о его семье; жизнь музыканта тяжела; Дейзи слишком молода; пройдет лет пять-шесть, и, вероятно, тогда станет ясно, сохранятся ли их чувства. Посмотрим, что изменится за время его отсутствия». И это было ее последнее слово. В раздражении эта мать-пеликан[164] могла проявить немалую твердость, хотя ради своих драгоценных детей всегда была готова вырвать из груди последнее перо и отдать последнюю каплю крови.

Обо всем этом думала миссис Джо, глядя на Ната, пока тот беседовал с ее мужем о Лейпциге. Она решила постараться прийти к полному взаимопониманию с ним по этому вопросу, прежде чем он уедет, так как всегда говорила со своими мальчиками совершенно откровенно о тех испытаниях и искушениях, которые встречаются на пути всех молодых людей и так часто портят им жизнь из-за того, что некому сказать нужное слово в нужный момент.

Сказать это слово – первейший долг родителей, и никакая ложная деликатность не должна удерживать их от заботливой бдительности, от ласкового предупреждения, которое делает понимание собственных чувств и умение держать их под контролем главным компасом молодежи, когда та покидает безопасную гавань родного дома.

– Приближается Платон со своими учениками, – объявил непочтительный Тедди, когда в зал вошел мистер Марч в сопровождении нескольких молодых мужчин и женщин. Мудрый старик был любим всеми и так замечательно поддерживал свою юную паству, что многие из его учеников благодарили его потом всю жизнь за помощь, оказанную их сердцам и душам.

Бесс сразу подошла к нему: дедушка был на ее особом попечении со времени кончины «нашей мамы», и было приятно видеть ее золотистую головку, склонившуюся над его серебряными сединами, когда она придвигала ему кресло и угощала его чаем с нежной заботливостью.

– Чай, услаждающий все чувства, всегда льется здесь рекой, сэр. Вам пенящийся кубок или кусочек амброзии? – спросил Лори. Он бродил по залу с сахарницей в одной руке и тарелкой пирожных в другой: подсластить чью-нибудь чашу жизни и утолить чей-нибудь голод было для него самой любимой работой.

– Ни того, ни другого не нужно, спасибо; эта девочка позаботится обо мне, – и мистер Марч обернулся к Бесс, которая присела на ручку его кресла, протягивая ему стакан парного молока.

– Желаю ей жить долго, чтобы заботиться о вас, а мне быть рядом, чтобы всегда видеть перед собой это прелестное опровержение песни, в которой поется, что «молодость и старость вместе не живут»! – отвечал Лори, глядя на них с улыбкой.

– Там поется о «ворчливой старости», папа; это совсем другое дело, – поправила Бесс с живостью; она любила поэзию и читала все самое лучшее.

– «Увидишь ли бутоны свежих роз в почтенных снега сединах, в мороз?»[165] – процитировал мистер Марч, когда к нему подошла Джози и присела на другой ручке его кресла, с видом очень колючей маленькой розочки: она только что потерпела сокрушительное поражение в ожесточенном споре с Тедом.

– Дедушка, неужели женщины всегда должны слушаться мужчин и твердить им, что они самые умные, только потому, что они сильнее женщин? – воскликнула она, глядя свирепо на кузена, который подобрался к ней поближе с озорной улыбкой на мальчишеском лице, что всегда выглядело чрезвычайно комично при его высокой фигуре.

– Это, моя дорогая, устаревшие представления, хотя потребуется некоторое время, чтобы их изменить. Но я думаю, что час женщин пришел. Юноши должны стараться показать все, на что они способны, так как девушки уже догнали их и могут обогнать, – отвечал мистер Марч, глядя с отеческим удовлетворением на оживленные лица молодых женщин, числившихся среди лучших студентов колледжа.

– Бедные маленькие Аталанты[166] постоянно отвлекаются и задерживаются из-за препятствий, разбросанных на их пути, – не золотых яблок, нет… Но у них появится много шансов на победу, когда они научатся быстрее бегать, – засмеялся дядя Лори, поглаживая взъерошенную ветром головку Джози, волосы у которой стояли почти дыбом, как мех у рассерженного котенка.

– Целые бочки яблок не задержат меня, когда я начну гонку, и десяток Тедов не смогут заставить меня споткнуться, хоть и будут стараться подставить мне ножку. Я докажу ему, что женщина способна все делать так же хорошо, как мужчина, если не лучше. Это уже было доказано и будет доказано снова, и я никогда не признаю, что мой мозг хуже мужского, хотя он, может быть, и меньшего размера! – воскликнула возбужденная юная особа.

– Если ты будешь так неистово трясти головой, ты растрясешь все мозги, какие у тебя есть. Я на твоем месте постарался бы лучше заботиться о них, – поддразнил ее Тед.

– Но что вызвало эту гражданскую войну? – спросил дедушка, слегка выделив интонацией прилагательное, что заставило сражающиеся стороны немного умерить пыл.

– Да просто мы корпели над «Илиадой» и дошли до того места, где Зевс говорит Гере, чтобы она не вмешивалась в его планы, а иначе он «наложит на нее свою необорную руку», и Джози возмутило то, что Гера послушно умолкла. А я сказал, что все правильно, и согласился со стариком Гомером, что женщины знают не так уж много и потому должны подчиняться мужчинам, – объяснил Тед, чем очень рассмешил своих слушателей.

– Богини могут поступать как им угодно, но гречанки и троянки того времени были малодушными существами, если слушались таких мужчин, которые не умели самостоятельно побеждать в битвах и которых, когда им грозило поражение, срочно убирали со сцены Афина, Афродита или Гера. Подумать только! Две армии останавливаются, садятся и ждут, пока два их героических представителя швыряют камни друг в друга! Я не очень высокого мнения о вашем хваленом Гомере. Моим героем может быть только такой мужчина, как Наполеон или Грант[167].

Презрительное фырканье Джози было таким же забавным, как если бы колибри отчитывала страуса, и все заливались веселым смехом, слушая, как она пренебрежительно отзывается о поэте, чье имя бессмертно, и сурово критикует греческих богов.

– Хорошенькую жизнь устроил Наполеон своей Гере, не правда ли? Именно так девушки обычно и ведут споры: сначала выступают за одно, а затем за противоположное, – поддразнил Тед.

– Совсем как юная леди у Джонсона[168], которая «не была категорична, но колебалась каждую секунду», – добавил дядя Лори, получавший большое удовольствие от происходившей на его глазах битвы.

– Я говорила о них только как о воинах. Но если перейти к вопросу об отношении к женщинам, то разве генерал Грант не был хорошим мужем, а миссис Грант счастливой женой? Он не грозил «наложить на нее необорные руки», если она задавала какой-нибудь вполне естественный вопрос, а если Наполеон и поступал нехорошо по отношению к Жозефине, он все же знал, как надо сражаться, и ему не требовалась в битвах опека никакой Афины. Все эти древние были глупцами, от щеголя Париса до Ахиллеса, сидевшего при своих кораблях и дувшегося на союзников, и я не изменю моего мнения о них, несмотря на всех благородных Гекторов и Агамемнонов Греции, – заявила Джози, все еще не сдаваясь.

– Ты можешь геройски сражаться, это очевидно; а мы будем изображать две послушные вождям армии, наблюдающие, как вы с Тедом в единоборстве решаете этот вопрос, – начал дядя Лори, принимая позу воина, опирающегося на копье.

– Боюсь, нам придется отказаться от этой затеи. Я вижу, что Афина собирается спуститься и похитить нашего Гектора, – заметил мистер Марч с улыбкой, так как Джо пришла напомнить сыну, что пора идти ужинать.

– Мы завершим эту битву, когда в нее не будут вмешиваться никакие богини, – сказал Тедди и поспешил вслед за матерью с необычной живостью, вспомнив о предстоящем угощении.

– Не устоял перед оладьей, клянусь Юпитером![169] – крикнула Джози ему вслед, радуясь возможности хоть раз воспользоваться этим классическим выражением, запретным для ее пола.

Но Тед выпустил парфянскую стрелу[170], когда, отступая в полном боевом порядке, ответил с самым добродетельным выражением лица:

– Повиновение командирам – первейший долг воина.

Джози бросилась за ним, желая использовать свою женскую привилегию и оставить за собой последнее слово, но так и не произнесла колкостей, вертевшихся у нее на языке, так как в зал, шагая через две ступеньки, поднялся из сада очень загорелый молодой человек в синем костюме, оживленно восклицая: «Эй, на судне! Где вся команда?»

– Эмиль! Эмиль! – закричала Джози, а в следующее мгновение к ним подлетел и Тед, так что недавние враги завершили стычку, объединившись, чтобы весело приветствовать дорогого гостя.

Оладьи были забыты, и, схватив кузена под руки, Джози и Тед потянули его, словно два хлопотливых маленьких буксира великолепное торговое судно, в гостиную. Там Эмиль перецеловал всех женщин и пожал руки всем мужчинам, кроме своего дяди – его он обнял по старому доброму немецкому обычаю, к великому удовольствию всех, кто наблюдал за этой сценой.

– Не надеялся, что мне удастся отбыть с корабля сегодня, но все же удалось, так что взял курс прямо на старый Пламфильд. Но там ни души, так что я отчалил, стал по ветру и пошел на Парнас, а тут вы все до одного. Да благословит вас Господь, до чего я рад всех вас видеть! – воскликнул молодой моряк с широкой улыбкой. Он стоял перед ними, широко раздвинув ноги, как будто все еще чувствовал под ногами качающуюся палубу.

– Тебе следовало сказать «семь футов вам всем под килем», а не «да благословит вас Господь», Эмиль; это совсем не морское выражение. О, как приятно ты пахнешь смолой и корабельными снастями! – сказала Джози, вдыхая с большим удовольствием свежий морской запах, который он принес с собой. Он был ее главным фаворитом среди всех кузенов, а она – его любимицей; и потому не могло быть сомнений, что уж для нее-то в оттопыренных карманах его синей куртки найдутся сокровища.

– Стоп, мой морской волк, и позволь мне бросить лот, прежде чем ты нырнешь, – засмеялся Эмиль, догадываясь, почему она так нежно поглаживает его карман. Затем, удерживая девочку одной рукой, другой он начал извлекать оттуда разные необычные коробочки и пакетики, на которых были написаны имена тех, кому они предназначались, и вручал их столпившимся вокруг него друзьям и родным с соответствующими замечаниями, вызывавшими немало смеха: Эмиль был известным остряком.

– Вот трос, который минут пять будет удерживать наш маленький буксир на месте, – сказал он, надевая красивое ожерелье из розовых кораллов на шею Джози. – А вот это русалки прислали нашей Ундине[171], – и он вручил Бесс нитку перламутровых ракушек на серебряной цепочке. – Наша Дейзи, подумал я, наверняка захочет получить скрипку, а Нат сумеет найти ее, чтобы вручить подарок, – продолжил моряк со смехом, когда извлек из пакетика изящную филигранную брошь в форме скрипки.

– Я знаю, ей понравится. Я отнесу ей брошь прямо сейчас, – отвечал Нат, исчезая за дверью, обрадованный поручением и уверенный, что ему удастся найти Дейзи, хотя Эмиль и не застал ее в гостиной.

Эмиль лукаво рассмеялся и, шаркнув ногой, с поклоном вручил тете Джо необычного, вырезанного из камня, медведя с раскрытой пастью, представляющего собой вместительную чернильницу.

– Зная о вашей любви к этим милым животным, я привел одного из них к вашему перу.

– Отлично, Коммодор! Молодец! – сказала миссис Джо, очень довольная подарком, а профессор тут же предсказал, что из глубин этой чернильницы появятся «творения, достойные Шекспира»: так вдохновит писательницу любимый мишка.

– Тетя Мег любит, несмотря на свою молодость, носить чепцы, а потому я попросил Людмилу раздобыть мне кружев. Надеюсь, вам они понравятся, – и из папиросной бумаги появились тонкие, как паутинка, вещицы, одна из которых вскоре уже лежала, словно вуаль из легких снежинок, на красивых волосах миссис Мег.

– Я не мог найти ничего достаточно элегантного для тети Эми, ведь у нее и так всегда есть все, чего ей хочется. Поэтому я привез вот эту маленькую картинку. Она напоминает мне, как выглядела тетя, когда ее Бесс была малюткой, – и он вручил Эми овальный медальон из слоновой кости, на котором была изображена златокудрая Мадонна с розовым младенцем, лежащим у нее на коленях в складках ее голубой мантии.

– Какая прелесть! – воскликнули все; а тетя Эми, одолжив у Бесс голубую ленточку, которой были перевязаны волосы девушки, сразу же повесила медальон себе на шею, очарованная подарком; он привел ей на память счастливейший год ее жизни.

– А еще я льщу себя надеждой, что нашел самый подходящий подарок для Нэн; вещицу изящную, но не броскую, нечто вроде вывески, как видите, самой подходящей для доктора, – сказал Эмиль, гордо демонстрируя пару черных сережек из вулканического туфа в форме маленьких черепов.

– Отвратительно! – И Бесс, которая терпеть не могла некрасивых вещей, перевела взгляд на свои собственные хорошенькие ракушки.

– Нэн не носит серег, – заметила Джози.

– Ну, тогда она с удовольствием проколет ушки тебе. Для нее нет большего удовольствия, чем догнать ближнего и напасть на него с каким-нибудь острым орудием, вроде скальпеля, – отвечал Эмиль, ничуть не огорчившись. – У меня еще куча трофеев для вас, ребята, в моем рундуке, но я знал: не будет мне покоя, пока не выгружу все, что привез для девочек. А теперь расскажите мне все новости.

И, усевшись на лучший мраморный столик Эми, веселый моряк принялся, покачивая ногами, беседовать со скоростью десять узлов в час, пока тетя Джо не увела всех наконец в столовую, где состоялось большое семейное чаепитие в честь Коммодора.

Глава 3

Последняя проказа Джо

На своем нескучном жизненном пути члены семейства Марч столкнулись с невероятным количеством самых разных неожиданностей, однако величайшим из всех сюрпризов стало превращение Гадкого Утенка не в лебедя, но в золотого гуся, чьи литературные яйца нашли такой удивительно легкий сбыт, что за десять лет в жизнь воплотились самые смелые и сокровенные мечты Джо. Как или почему это случилось, она так никогда до конца и не поняла, но неожиданно обнаружила, что стала до некоторой степени знаменитостью и вдобавок с кругленькой суммой в кармане, позволяющей устранить существующие материальные затруднения и обеспечить будущее ее мальчиков.

А началось все в тот ужасный год, когда дела в Пламфильде шли совсем скверно: времена были тяжелые, число учеников в школе сократилось, сама Джо переутомилась и долго болела. Лори и Эми находились за границей, а гордость не позволяла Баэрам просить о помощи даже тех, кто был так близок и дорог им, как эта щедрая супружеская пара. Джо не выходила из комнаты по болезни и предавалась отчаянию из-за плачевного состояния дел, пока не взялась по старой памяти за давно заброшенное перо – единственное, что она могла сделать, чтобы помочь залатать дыры в семейном бюджете. Какому-то издателю потребовалась книга для девочек, и Джо наспех сочинила маленькую историю, описав несколько сцен и приключений из своей жизни и жизни сестер – хотя мальчики всегда были ей как-то ближе, – и с очень слабой надеждой на успех отправила свое произведение поискать счастья в широком мире.

Но у Джо все всегда выходило не так, как она предполагала. Ее первая книга, над которой она трудилась несколько лет и которую отправила в большое плавание, исполненная великих надежд и честолюбивых мечтаний юности, пошла ко дну в самом начале путешествия, хотя обломки кораблекрушения продолжали еще долго носиться по волнам, принося кое-какую прибыль – во всяком случае, издателю. Зато второпях написанная история, отправленная в путешествие автором, не думавшим ни о чем, кроме нескольких долларов, которые она могла принести, поплыла с попутным ветром и мудрым лоцманом у руля прямо к общественному признанию и вернулась домой, вопреки всем ожиданиям, тяжело нагруженная золотом и славой.

Ни одна женщина на свете, наверное, не испытала большего изумления, чем то, которое испытала Джозефина Баэр, когда ее маленькое суденышко возвратилось в порт приписки с развевающимися флагами, а его прежде молчавшая пушка оглашала теперь воздух веселой канонадой, и, что было лучше всего, много добрых лиц улыбалось ей и радовалось вместе с ней, много дружеских рук пожимали ее руку с самыми сердечными поздравлениями. После этого все пошло как по маслу: ей просто приходилось нагружать свои суда и отправлять их, одно за другим, в успешные рейсы, из которых они доставляли домой в изобилии все необходимое для удобства тех, кого она любила и для кого трудилась.

С неожиданно приобретенной известностью она так никогда до конца и не примирилась, поскольку теперь требовалось слишком мало огня, чтобы произвести много дыма, а газетная шумиха не настоящая слава. Что же до богатства, то оно не вызывало в ее душе никаких сомнений и принималось с благодарностью, хотя было отнюдь не таким громадным, как о том сообщала отличающаяся широтой натуры общественность. Прилив, сменивший прежний отлив, продолжался и благополучно доставил семейный корабль в уютную гавань, где старшие получили возможность в безопасности отдохнуть от бурь и откуда молодежь могла пуститься на собственных суденышках в большое плавание по волнам жизни.

Счастье, покой и изобилие появились в доме в последующие годы к радости всех, терпеливо ожидавших, с надеждой трудившихся и преданно веривших в мудрость и справедливость Того, кто посылает разочарование, бедность и горе, чтобы испытать любовь человеческих сердец и сделать успех, когда он наконец придет, слаще и дороже. Окружающий мир видел это благополучие, и добрые души радовались улучшению материального положения семьи, но о той удаче, которую Джо ценила больше всего, о том счастье, которое ничто не могло отнять у нее, было хорошо известно лишь немногим.

Это счастье заключалось в возможности сделать последние годы жизни матери радостными и безмятежными, увидеть, как груз забот навсегда сброшен, усталые руки отдыхают, милое лицо не омрачено тревогой, а нежному сердцу ничто не мешает проявлять свои чувства, занимаясь разумной благотворительностью, приносящей глубокое удовлетворение. Когда Джо была девочкой, она больше всего хотела, чтобы в доме появился уголок, где мама могла бы спокойно сидеть и отдыхать после долгих лет трудной, невероятно напряженной жизни. Теперь эта мечта стала счастливой явью, и мама сидела в уютной комнате, где ей были обеспечены все возможные удобства и удовольствия, где любящие дочери ухаживали за ней, когда возраст стал давать себя знать, где рядом с ней находился добрый супруг, на которого она могла опереться, где внуки приносили свет радости в предзакатные сумерки ее жизни своей почтительной привязанностью. Это было счастливое время для всех, и «наша мама» радовалась, как могут радоваться только матери, счастью своих детей. Она дожила до дней, когда смогла пожинать плоды своих трудов, когда ее молитвы были услышаны, воздаяние за добрые дары получено, надежды осуществились, покой и благополучие пришли в созданную ею семью; и тогда, как один из мужественных, терпеливых ангелов, честно исполнивших свою работу, она обратила лицо к небесам, радуясь, что может отдохнуть.

Это была приятная и серьезная сторона произошедших перемен, но имелась у них, как у всего в нашем странном мире, и другая сторона – забавная и довольно тернистая. Пережив первое чувство удивления, недоверия и радости, Джо, с обычной неблагодарностью, присущей человеческой натуре, быстро устала от популярности и принялась негодовать по поводу утраты прежней свободы, поскольку восхищенная публика неожиданно предъявила свои права и на нее саму, и на все, что касалось ее прошлого, настоящего и будущего. Совершенно незнакомые люди настаивали на том, чтобы увидеть ее, спросить о чем-либо, дать совет, предостеречь, поздравить, и сводили ее с ума своими доброжелательными, но чрезвычайно утомительными знаками внимания. Если она не желала раскрыть перед ними свое сердце, они упрекали ее; если она отказывалась обеспечивать материально их любимые благотворительные организации, помогать отдельным нуждающимся и выражать сочувствие по поводу каждого горя или злоключения, известного человечеству, ее называли бессердечной, эгоистичной и высокомерной; если она находила невозможным отвечать на горы писем, поступавших к ней, считалось, что она пренебрегает своим долгом по отношению к преданным читателям; а если она предпочитала уединение собственного дома тому пьедесталу, на котором ее приглашали позировать, это вызывало многословную критику «высокомерных манер литераторов».

Она делала все что могла для детей, так как ради них она создавала свои произведения, и потому прилагала все усилия, чтобы удовлетворить требование, вечно звучавшее из уст жадной юности: «Еще рассказов, еще, прямо сейчас!» Родные неодобрительно относились к тому, что она проявляет чрезмерное рвение, забывая о них, да и ее здоровье страдало от такой напряженной работы, но какое-то время она с благодарностью приносила жизнь на алтарь литературы для юношества, чувствуя, что многим обязана своим маленьким друзьям, чье расположение завоевала после двадцати лет упорной работы.

Но настало время, когда ее терпению пришел конец. Устав быть «львицей», она стала «медведем» – по характеру, как и по фамилии – и, возвратившись в свою берлогу, грозно рычала, когда ее оттуда вызывали. Родных все это забавляло, и они мало сочувствовали Джо в ее неприятностях, но она в конце концов стала рассматривать последствия своей известности как самую ужасную из всех переделок, в какие только попадала в жизни, поскольку ей казалось, что она быстро лишается свободы, которую всегда считала своим главным сокровищем. Жизнь на виду у публики быстро теряет свое очарование; к тому же Джо была уже далеко не молода, слишком утомлена и слишком обременена заботами, чтобы ей могло понравиться подобное существование. Она чувствовала, что уже выполнила все требования, какие только могут считаться разумными, когда автографы, фотографии и автобиографические очерки были разосланы по всей стране; когда художники изобразили ее дом со всех сторон, а репортеры ее саму в исключительно мрачном виде, который всегда был у нее во время неприятных для нее встреч с ними; когда одна за другой группы полных энтузиазма учеников разных частных пансионов совершили набеги на ее дом и его окрестности в поисках сувениров, а любезные посетители, с почтением поднимавшиеся по ведущим к двери ступеням, почти окончательно истерли их; когда новые слуги увольнялись после недельного испытания дверным колокольчиком, звонившим с утра до вечера; когда муж был вынужден охранять ее за едой, а сыновья порой прикрывать ее отступление через выходящие на задний двор окна, чтобы дать ей возможность ускользнуть от предприимчивых гостей, врывавшихся в дом без предупреждения в самые неподходящие моменты.

Вот описание одного дня, которое, возможно, позволит лучше объяснить положение дел, обеспечит в определенной степени оправдание несчастной женщине и даст выразительный намек охотникам за автографами, которые ныне свирепствуют по всей стране: ведь все, что будет рассказано, целиком взято из жизни.

– Следовало бы принять закон, защищающий несчастных авторов от публики, – сказала миссис Джо однажды утром, вскоре после приезда Эмиля, когда почта принесла ей необычно много самых разных писем. – Для меня это более насущный вопрос, чем международное авторское право, ведь время – деньги, а покой – здоровье, и я лишаюсь того и другого, не получая взамен ничего, кроме потери уважения к человечеству и отчаянного желания убежать в пустыню, поскольку не могу спрятаться за закрытыми дверями даже в свободной Америке.

– Охотники за знаменитостями внушают ужас, когда они ищут добычу. Если бы они могли на время поменяться местами со своими жертвами, это принесло бы им огромную пользу. Они поняли бы, до чего надоедают, когда «имеют честь нанести визит, чтобы выразить глубокое восхищение нашими замечательными произведениями», – процитировал Тед одного из посетителей с поклоном в сторону своей родительницы, мрачно взиравшей в ту минуту на лежащие перед ней двенадцать просьб об автографе.

– Я окончательно решила одно, – сказала миссис Джо с большой твердостью. – Я больше не отвечаю на такого рода письма. Я послала уже не меньше шести автографов этому мальчику. Он их, наверное, продает. А эта девочка пишет из учительской семинарии, и если я пошлю ей автограф, то все остальные ученицы тут же напишут и попросят еще. Все они начинают с извинений и пишут, что понимают, как отвлекают и раздражают меня подобными просьбами, но они взяли на себя смелость написать, так как я люблю мальчиков или так как они любят мои книги, или так как это только один раз. Эмерсон и Уиттьер[172] бросали такие письма в мусорную корзину, и, хотя я всего лишь литературная няня, обеспечивающая легкоусвояемое моральное пюре для молодежи, я последую примеру знаменитостей. Ведь у меня не будет времени на еду и сон, если я попытаюсь удовлетворить просьбы всех этих милых неразумных детей, – и миссис Джо отбросила пачку писем со вздохом облегчения.

– Я распечатаю остальные и дам тебе спокойно позавтракать, liebe Mutter[173], – сказал Роб, часто бравший на себя обязанности ее секретаря. – Вот одно с юга, – и, сломав внушительную печать, он прочел:

«Мадам, поскольку Небесам было угодно вознаградить Вас за Ваши литературные труды большим состоянием, я без колебаний обращаюсь к Вам с просьбой предоставить средства на покупку нового потира для нашей церкви. К какой бы из христианских церквей Вы ни принадлежали, Вы, разумеется, проявите щедрость, откликнувшись на такую просьбу.

С уважением,

миссис Э. Ю. Янгер».

– Пошли ей вежливый отказ, дорогой. Все, что я отдаю, должно идти на то, чтобы накормить и одеть бедных у моего порога. Это моя благодарственная жертва Господу за успех. Продолжай, – отвечала Джо, окидывая благодарным взглядом свой счастливый дом.

– Молодой литератор восемнадцати лет предлагает тебе поставить твое имя на обложке написанного им романа, а после первого издания твое имя будет заменено на его. Ну и дерзость! Я полагаю, ты не согласишься, несмотря на твою мягкосердечность по отношению к большинству молодых писак.

– Я не могу выполнить его просьбу. Скажи ему это как-нибудь помягче и не позволяй прислать рукопись. У меня уже семь штук на руках, и не хватает времени даже на то, чтобы прочитать свою собственную, – сказала миссис Джо, задумчиво извлекая из полоскательной чашки упавшее туда маленькое письмецо и открывая его с осторожностью: криво выведенный на конверте адрес свидетельствовал, что письмо написал ребенок. – На это письмо я отвечу сама. Маленькая больная девочка просит книжку, и она ее получит, но я не могу написать продолжение ко всем остальным, чтобы обрадовать ее. Не знать мне отдыха, если я буду пытаться удовлетворить этих «ненасытных Оливеров Твистов»[174], требующих все новых рассказов. Что там еще, Робин?

– Вот одно – короткое и любезное.

«Дорогая миссис Баэр, я хочу высказать Вам мое мнение о Ваших сочинениях. Я прочел все Ваши книги много раз и считаю их превосходными. Пожалуйста, продолжайте писать.

Ваш почитатель,

Билли Бабкок».

– Вот такие послания мне нравятся! Билли – здравомыслящий человек и прекрасный критик, каких стоит иметь; ведь он прочитал мои книги много раз, прежде чем выразить свое мнение. Он не просит ответа, так что пошли ему привет и вырази мою благодарность.

– Вот письмо от какой-то английской леди, у которой семь дочерей, и она хочет побольше узнать о твоих взглядах на образование. А также получить от тебя совет, чем они должны заняться, когда вырастут. Старшей из них двенадцать. Неудивительно, что мать уже сейчас так обеспокоена выбором профессии для них, – засмеялся Роб.

– Я попытаюсь ответить ей. Но у меня нет дочерей, и по этой причине мое мнение не слишком ценно. Скорее всего, оно ее неприятно удивит, поскольку я посоветую ей позволить им бегать, резвиться и расти физически крепкими и здоровыми, прежде чем она заговорит с ними об их будущих профессиях. Их склонности скоро проявятся, если только девочек оставить в покое и не пытаться лепить всех по одному образцу.

– А вот письмо от молодого человека, желающего узнать, какой должна быть девушка, на которой ему следует жениться, и нет ли среди твоих знакомых такой, как те, что описаны в твоих книгах.

– Отправь ему адрес Нэн, и посмотрим, какой ответ он получит, – предложил Тед, втайне решив сделать это сам, если только удастся.

– А это послание от молодой леди, которая хочет, чтобы ты взяла на воспитание ее маленькую дочку, а ей самой одолжила денег, чтобы она могла в течение нескольких лет учиться живописи за границей. Возьми, пожалуй, этого ребенка, мама, и попробуй свои силы в воспитании девочек.

– Нет, спасибо, я намерена сохранить свою специализацию. Что это за письмо, все измаранное чернилами? В нем, должно быть, что-то ужасное, судя по кляксам, – спросила миссис Джо, которая пыталась скрасить время, посвященное разбору огромного числа приходящих писем, попытками угадать содержание письма по его внешнему виду. В конверте оказалось стихотворение от какого-то безумного – если судить по бессвязности его мыслей – поклонника.

ПОСВЯЩАЕТСЯ ДЖ. Б

Был бы я цветком душистым —

Стал бы подражать поэту.

Ароматом я с тобою

Говорил бы по секрету.

Солнцем утра позлащенный,

Словно стройный вяз, твой стан,

А ланиты – в роз цветенье

Глубочайший океан.

Слова твои мудры и ярки,

В наследство их тебе даю.

Пусть дух твой воспарит над миром

И расцветет навек в раю.

Нарушил льстивый мой язык

Молчанье, что хранить привык,

Где леса тишь и улиц шум.

Пусть перлами тебя пленит мой ум.

Вот лилии, что не прядут,

Не трудятся – чудесная картина[175].

Брильянт и Соломонова печать[176],

Герань Творенья – Баэр Джозефина.

Джеймс

Пока мальчики с хохотом читали вслух этот несвязный поток восторженных слов (подлинное послание, однажды полученное автором), их мать прочла несколько писем от недавно созданных журналов, с величайшей щедростью предлагавших ей редактировать их бесплатно; и одно длинное письмо от юной девушки, которая была безутешна, так как ее любимый герой умер («не согласится ли дорогая миссис Баэр переписать книгу и сделать конец хорошим?»); и другое, от негодующего мальчика, которому было отказано в автографе и который мрачно предсказывал ей финансовый крах и потерю популярности, если она не вышлет ему и всем его товарищам автографы, фотографии и автобиографические очерки; и еще одно от священника, желавшего знать, к какой христианской церкви она принадлежит; и еще одно от нерешительной девушки, спрашивавшей, за кого из двух влюбленных в нее молодых людей ей следует выйти замуж. Этих примеров достаточно, чтобы показать, кто и с какой целью предъявлял свои права на время и без того чрезвычайно занятой женщины, и чтобы заставить моих читателей простить миссис Джо за то, что она не отвечала аккуратно всем подряд.

– С письмами покончено. Теперь я вытру пыль, а потом займусь моей повестью. Я совсем отстала от графика, а новый номер журнала с очередной главой должен выйти в срок, несмотря ни на что; так что, Мэри, не впускай ко мне никого. Я не приму саму королеву Викторию[177], если она пожалует сегодня ко мне в гости. – И миссис Баэр откинула свою салфетку, словно бросая вызов всему человечеству.

– Надеюсь, что день окажется удачным для тебя, дорогая, – отозвался муж, который все это время занимался чтением собственной объемистой корреспонденции. – Я пообедаю в колледже с профессором Плоком. Он приезжает к нам сегодня. Junglings[178] могут перекусить на Парнасе; так что у тебя будет спокойный день. – И, разгладив морщинки забот на ее лбу прощальным поцелуем, этот достойный человек удалился, с карманами, набитыми брошюрами, держа старый зонтик в одной руке и мешочек камней для предстоящей лекции по геологии в другой.

– Если бы мужья всех литературных дам были такими заботливыми ангелами, эти дамы и жили бы дольше, и писали бы больше. Хотя, возможно, это не стало бы благом для человечества, ведь большинство из нас и так пишут слишком много, – сказала миссис Джо, помахав на прощание метелкой для сметания пыли супругу, который, удаляясь от дома по аллее, салютовал ей в ответ зонтиком.

Роб тоже отправился в колледж на занятия и был при этом так похож на отца, с брошюрами в карманах и мешочком в руках, широкоплечий и степенный, что мать, отвернувшись от окна, засмеялась и сказала с чувством:

– Благослови, Господи, моих двух дорогих профессоров, ибо не было еще на свете людей лучше, чем они!

Эмиль уже уехал на свое судно в порт, но Тед задержался, чтобы похитить адрес, который был ему нужен, а заодно опустошить сахарницу и поболтать с «мамусей»: эти двое очень любили совместные шутки и проказы. Миссис Джо всегда сама наводила порядок в своей гостиной, заполняла вазы цветами и добавляла тут и там маленькие штрихи к убранству комнаты, отчего та весь день казалась прибранной и полной свежести. Подойдя к окну с намерением задернуть шторы, она увидела художника, делавшего эскиз на лужайке, и застонала, поспешно отступив к заднему окну, чтобы оттуда стряхнуть пыльную метелку.

В этот момент зазвонил дверной колокольчик, а на дороге послышался стук колес.

– Я пойду встречу посетителей; я слышу, Мэри их впускает, – и Тед пригладил волосы, направляясь в переднюю.

– Не могу никого принять! Дай мне возможность ускользнуть наверх, – прошептала миссис Джо. Но прежде чем она смогла скрыться, в дверях появился мужчина с визитной карточкой в руке. Тед встретил посетителя суровым взглядом, а миссис Джо поспешно нырнула за штору, чтобы выждать удобную минуту для бегства.

– Я готовлю серию статей для журнала «Субботний сплетник» и зашел, чтобы первым делом встретиться с миссис Баэр, – начал пришедший вкрадчивым тоном, характерным для его собратьев по профессии, стараясь охватить быстрым взглядом все, что только можно. Он уже был научен горьким опытом извлекать максимум возможного из каждой минуты, проведенной в доме знаменитости, так как его визиты в такие дома обычно оказывались короткими.

– Миссис Баэр никогда не принимает репортеров, сэр.

– Но я прошу уделить мне лишь несколько минут, – сказал мужчина, бочком продвигаясь в глубь комнаты.

– Вы не можете встретиться с ней. Она вышла, – ответил Тедди, после того как, бросив взгляд через плечо, убедился, что его несчастная родительница уже исчезла – через окно, как он полагал, поскольку она иногда поступала именно так, когда у нее не оставалось другого выхода.

– Очень жаль. Я зайду еще раз. Это ее кабинет? Прелестная комната! – И незваный гость продолжил рассматривать гостиную, твердо решив увидеть хоть что-нибудь и разжиться хоть каким-нибудь фактом, пусть даже придется умереть в результате этой попытки.

– Нет, это не кабинет, – сказал Тедди, вежливо, но решительно выпроваживая его из гостиной и вдоль передней. Он горячо надеялся, что его мать успела скрыться за угол дома.

– Я был бы весьма признателен, если бы вы сообщили мне возраст миссис Баэр, место ее рождения, дату вступления в брак, а также, сколько у нее детей, – продолжил не утративший самообладания посетитель, когда споткнулся о коврик у входной двери.

– Ей около шестидесяти, она родилась на острове Новая Земля, вышла замуж ровно сорок лет назад и имеет одиннадцать дочерей. Что еще вас интересует, сэр? – Контраст между серьезным лицом Теда и его нелепым ответом был так забавен, что репортер признал себя побежденным и со смехом удалился как раз в тот момент, когда к дверям дома приблизилась некая леди, за которой, сияя улыбками, следовали три девушки.

– Мы из Ошкоша; проделали такой дальний путь и никак не можем вернуться домой, не заглянув к дорогой тетушке Джо. Мои девочки просто в восторге от ее книг и очень рассчитывают повидать ее. Я понимаю, что час слишком ранний, но мы еще собираемся посетить Холмса, Лонгфеллера[179] и остальных знаменитостей, так что забежали сюда первым делом. Миссис Эрастус Кингзбури Пармали из Ошкоша, передайте ей. Мы вполне можем подождать; побродим пока немного по дому и оглядимся, если она еще не готова принять посетителей.

Все это произносилось с невероятной скоростью, а потому Теду оставалось лишь стоять и слушать, глядя на жизнерадостных девиц, устремивших три пары голубых глаз на него так просительно, что его природная галантность не позволила ему отказать им в такой малости, как вежливый ответ.

– Миссис Баэр сегодня не принимает посетителей… она… только что вышла из дома, как я полагаю… но вы можете осмотреть дом и окрестности, если хотите, – пробормотал он, отступая в глубь передней, когда все четверо решительно двинулись вперед, восторженно озираясь кругом.

– О, спасибо! Прелестный, милый дом! Это тут она пишет, да? Неужели это ее портрет! Точно такая, какой я ее себе представляла!

С этими словами посетительницы задержались перед превосходной гравюрой, изображавшей миссис Нортон[180], с сосредоточенным выражением лица, пером в руке, а также диадемой и жемчужным ожерельем.

С трудом сохраняя серьезность, Тедди указал на очень плохой портрет миссис Джо, висевший за дверью и всегда вызывавший у нее самой смех, таким он был мрачным, несмотря на необычный эффект, производимый отблеском света на кончике носа и щеках, таких же красных, как стул, на котором она была изображена.

– Этот портрет был сделан по заказу моей матери, но он оказался не особенно удачным, – сказал он, с удовольствием наблюдая за усилиями, которые прилагали девушки, чтобы не выразить слишком явно свой ужас перед столь печальным несоответствием между реальностью и идеалом. Самая младшая – ей было лет двенадцать – не смогла скрыть разочарования и отвернулась, испытывая те чувства, какие испытали многие из нас, когда впервые открыли, что наши герои – самые обыкновенные мужчины и женщины.

– Я думала, что ей около шестнадцати и что волосы у нее заплетены в две длинные косы. Я теперь совсем не хочу ее видеть, – сказал этот правдивый ребенок, направляясь к выходу и предоставляя матери извиняться, а старшим сестрам уверять, что плохой портрет – «просто прелесть, такой выразительный и поэтичный, знаете ли, особенно лоб».

– Пойдемте девочки, нам пора идти, если мы хотим везде успеть сегодня. Оставим здесь наши альбомы, и пусть их пришлют нам, когда миссис Баэр напишет в них что-нибудь. Тысячу раз благодарим. Передайте привет от нас вашей мамаше и скажите ей, как нам жаль, что мы ее не застали.

В то самое время, когда миссис Эрастус Кингзбури Пармали произносила эти слова, ее взгляд упал на средних лет женщину в большом клетчатом переднике и с головой, повязанной платочком, деловито вытирающую пыль в одной из комнат, похожей на кабинет.

– Только бросим один взгляд в ее святая святых, пока ее здесь нет, – воскликнула полная энтузиазма леди и пронеслась через переднюю со своим выводком, прежде чем Тедди смог предупредить мать, возможность отступления для которой была отрезана расположившимся перед домом художником, репортером на задворках – он так и не ушел – и дамами в передней.

«Попалась! – подумал Тедди с комическим ужасом. – И бесполезно для нее пытаться изобразить из себя горничную, ведь уже они видели ее портрет».

Миссис Джо сделала все что могла, и, обладая незаурядными актерскими способностями, сумела бы ускользнуть, если бы не роковой портрет. Миссис Пармали задержалась у стола и, не обращая внимания на лежавшую на нем пенковую трубку, стоявшие под ним мужские шлепанцы и большую стопку писем, адресованных «профессору Ф. Баэру», молитвенно сложила руки, чтобы воскликнуть с глубоким чувством:

– Девочки, это место, где она написала те прелестные, те нравоучительные истории, которые вызвали у нас такой глубокий душевный трепет! Могу ли я, ах могу ли я взять листок бумаги или старое перо, или хотя бы почтовую марку на память об этой талантливой женщине?

– Да, мэм, пожалуйста, берите, – отвечала горничная, направляясь к двери и бросив взгляд на мальчика, глаза которого были полны еле сдерживаемого веселья.

Старшая из девушек заметила это, угадала причину, а быстрый взгляд, брошенный на женщину в переднике, подтвердил ее подозрения. Коснувшись локтя матери, она шепнула:

– Мам, это сама миссис Баэр. Я знаю, это она.

– Что? Как? Ну да! Вот так так! Как это мило! – И бросившись следом за несчастной женщиной, которая направлялась к двери, миссис Пармали горячо воскликнула: – Не обращайте на нас внимания! Я знаю, вы заняты, но только позвольте мне пожать вашу руку, и мы сразу же уйдем.

Чувствуя, что выхода нет, миссис Джо обернулась и протянула руку, как поднос с чаем, позволив энергично трясти ее, пока матрона продолжала говорить с несколько пугающим радушием:

– Если вы когда-нибудь приедете в Ошкош, вашим ногам не дадут даже коснуться тротуара: толпа понесет вас на руках, мы все будем страшно рады вас видеть.

Мысленно решив никогда не посещать этот экспансивный городок, Джо отвечала, насколько могла сердечно; и после того как она написала свое имя в альбомах, обеспечила каждую посетительницу сувениром и перецеловала всех по очереди, они наконец удалились, чтобы посетить «Лонгфеллера, Холмса и остальных», которых, следует от души надеяться, не оказалось дома.

– Ах ты, злодей, почему ты не дал мне возможности сбежать? Боже мой, что за глупости ты наговорил этому репортеру! Надеюсь, нам простятся подобные грехи, поскольку даже не знаю, что стало бы с нами, если бы мы не прибегали к такого рода уловкам. Столько противников на одного – это нечестно. – И миссис Джо со стоном по поводу испытаний, выпадающих на долю литераторов, повесила передник в стенном шкафу в холле.

– А вон еще посетители! Идут сюда по аллее! Прячься, пока они еще далеко! Я уведу их! – воскликнул Тедди, оглядываясь на мать со ступеней веранды, куда он вышел, чтобы отправиться на занятия в школу.

Миссис Джо бросилась наверх и, заперев дверь, спокойно смотрела на молодых девиц из учительской семинарии, которые расположились на лужайке под окнами. Поскольку им не было позволено войти в дом, они развлекались, как могли: собирали цветы, делали себе высокие прически, ели принесенные с собой завтраки и откровенно выражали свое мнение об усадьбе и ее обитателях, пока наконец не удалились.

За этим последовали несколько часов тишины, но как раз когда Джо расположилась за рабочим столом, с намерением посвятить долгий день напряженной работе, домой пришел Роб, чтобы сообщить ей, что в колледж приезжает большая группа членов Союза молодых христиан и что двое или трое из них, те, с кем она лично знакома, хотят засвидетельствовать ей по пути свое почтение.

– Собирается дождь, так что они, скорее всего, не придут, но папа решил, что лучше тебя предупредить, на тот случай, если все-таки решат зайти. Ты же всегда соглашаешься принять мальчиков, хоть и ожесточилась сердцем против тех бедных девочек, – сказал Роб, слышавший от брата об утренних посетителях.

– Мальчики не склонны к бурным излияниям чувств, так что их визит я могу вынести. Но, когда я в последний раз принимала группу девочек, одна из них упала ко мне на грудь и воскликнула: «Душа моя, люби меня!» Мне очень захотелось ее хорошенько встряхнуть, – отвечала миссис Джо, энергично вытирая перо.

– Можешь быть уверена, что эти молодые люди ничего подобного не сделают, но они, наверняка, будут просить об автографах, так что тебе лучше заранее приготовить несколько десятков, – сказал Роб, выкладывая на стол стопу почтовой бумаги. Он был гостеприимным юношей и разделял чувства тех, кто восхищался его матерью.

– Девочек им в этом отношении все равно не превзойти. За тот день, что я провела недавно в одном женском колледже, мне пришлось поставить свою подпись раз триста – не меньше, я уверена. Я оставила целую гору карточек и альбомов на моем столе, когда уезжала. Это просто какая-то болезнь, одна из самых нелепых и неприятных, какие когда-либо поражали человечество.

Тем не менее миссис Джо десяток раз поставила подпись на листах почтовой бумаги, надела черное шелковое платье и примирилась с предстоящим визитом, хотя, возвращаясь к работе, горячо надеялась, что дождь все же пойдет.

И он пошел. Чувствуя себя в полной безопасности, она взъерошила волосы, сняла белые манжеты и поспешила закончить главу, так как тридцать страниц в день было нормой, установленной ею для себя, и она всегда старалась написать именно столько до того, как стемнеет. Джози принесла из сада свежих цветов и как раз занималась тем, что расставляла их по вазам, когда увидела несколько зонтиков, неожиданно вынырнувших из-за холма.

– Они идут, тетечка! Я вижу, дядя спешит через лужайку им навстречу, – крикнула она с нижней ступеньки лестницы, глядя вверх на дверь кабинета миссис Джо.

– Наблюдай за ними и дай мне знать, когда они будут уже на аллее. Мне хватит одной минуты, чтобы привести себя в порядок и сбежать вниз, – отвечала миссис Джо, торопливо водя пером по бумаге: выпуск очередного номера журнала, в котором печаталась ее повесть, не мог быть отсрочен даже ради Союза молодых христиан в полном составе.

– Их там не два и не три. Я вижу, по меньшей мере, человек пять или шесть, – крикнула «сестрица Анна»[181] от входной двери. – Ах нет! Целый десяток, я думаю. Тетечка, выгляните! Они все идут сюда! Что нам делать? – И Джози дрогнула при мысли о предстоящей встрече с быстро приближающейся черной толпой.

– Спаси и помилуй, да их сотни! Беги и принеси скорее корыто к задней двери, чтобы они могли поставить в него мокрые зонтики. Скажи им, чтобы прошли из передней в гостиную, и оставь их там, а их шляпы сложи на столе: на вешалке все не поместятся. Бесполезно раскладывать половики! О мои бедные ковры! – И миссис Джо сбежала вниз по лестнице, чтобы подготовиться к нашествию, пока Джози и горничные метались по дому в полном смятении, перепуганные ужасным количеством грязных ботинок, которым предстояло войти в комнаты.

Гости приближались – длинная вереница зонтиков, а под ними забрызганные ноги и раскрасневшиеся лица, поскольку молодые люди успели погулять по всему городку, не считая дождь помехой. Профессор Баэр встретил их у ворот и как раз произносил небольшую приветственную речь, когда в дверях появилась миссис Джо и, тронутая видом мокрых и встрепанных молодых людей, жестом пригласила их в дом. Оставив своего хозяина ораторствовать с непокрытой головой под моросящим дождем, гости торопливо поднимались по ступенькам веранды, веселые, разгоряченные, оживленные, снимая на ходу шляпы и с трудом свертывая мокрые зонтики, когда поступил приказ войти в переднюю и составить в козлы их оружие.

Топ, топ, топ, протопали по передней семьдесят пять пар ботинок, и вскоре семьдесят пять зонтиков дружно роняли капли воды в гостеприимное корыто, пока толпа их владельцев заполнила весь первый этаж дома. Семьдесят пять сердечно протянутых рук были безропотно пожаты хозяйкой, хотя некоторые из них были очень мокрыми, некоторые очень горячими, и почти все незадолго до этого держали какие-нибудь трофеи, добытые в походах этого дня. Один порывистый гость, делая комплименты, небрежно помахивал при этом маленькой черепахой, другой был обременен связкой палочек, срезанных в разных памятных местах, и все просили о каком-нибудь сувенире на память о Пламфильде. Кипа визитных карточек таинственным образом появилась на столе, к ней была приложена записка с просьбой об автографах, и, несмотря на данное утром торжественное обещание, никогда никому не давать автограф, миссис Джо подписала их все, пока ее муж и сыновья занимали гостей.

Джози убежала в заднюю гостиную, но там ее обнаружили осматривавшие дом юноши, один из которых нанес ей смертельное оскорбление, невинно спросив, не она ли миссис Баэр. Встреча длилась недолго, и конец ее оказался лучше, чем начало. Дождь прекратился, и великолепная радуга засияла над славными молодыми людьми, когда они, остановившись на лужайке перед домом, дружно запели хором на прощание. Эта арка надежды появилась над юными головами как счастливое предзнаменование, словно Небеса улыбались их союзу и напоминали, что над слякотной землей и дождливым небом по-прежнему сияет для всех благословенное солнце. Прозвучало троекратное ура, и затем они ушли, оставив хозяевам приятные воспоминания об этом визите, чтобы было веселее отскребать грязь с ковров совками и опорожнять корыто, до половины заполненное водой.

– Славные, честные, трудолюбивые ребята, и мне совсем не жаль потраченных тридцати минут, но я все-таки должна кончить главу, так что не позволяйте никому беспокоить меня до вечернего чая, – сказала миссис Джо, поручив Мэри запереть входную дверь, так как мистер Баэр и мальчики ушли вместе с гостями, а Джози убежала домой, чтобы рассказать матери, как весело было сегодня у тети Джо.

На час в доме воцарился покой, но затем снизу раздался звон дверного колокольчика, а вскоре в кабинет, хихикая, вошла Мэри и сказала:

– Там какая-то странная леди спрашивает, можно ли ей поймать кузнечика в вашем саду.

– Поймать кого? – воскликнула миссис Джо, роняя перо и делая кляксу, так как более странной просьбы и быть не могло.

– Кузнечика, мэм. Я сказала, что вы заняты, и спросила, что ей нужно, а она говорит: «У меня уже есть кузнечики из садов нескольких знаменитостей, и я хочу добавить к моей коллекции одного из Пламфильда». Вы когда-нибудь слышали такое? – И Мэри снова захихикала.

– Скажи ей, милости просим! Пусть возьмет себе всех, что там есть. Я буду рада избавиться от них. Вечно-то они прыгают мне прямо в лицо и скачут по платью, – засмеялась миссис Джо.

Мэри удалилась, но лишь для того, чтобы через минуту вернуться, почти не в силах говорить от разбиравшего ее смеха.

– Она выражает глубокую благодарность, мэм, и только просит у вас еще какое-нибудь старое платье или пару чулок, чтобы можно было использовать эти тряпки для половика из обносков знаменитостей, который она сейчас делает. Она говорит, что у нее есть жилет Эмерсона, брюки мистера Холмса и платье миссис Стоу[182]. Она, должно быть, сумасшедшая!

– Отдай ей мою старую красную шаль, тогда я буду выглядеть весьма эффектно среди великих людей в том удивительном половике. Да, все они безумцы, эти охотники за знаменитостями; но в данном случае мы, похоже, имеем дело с неопасной сумасшедшей. Она не отнимает у меня времени и предоставляет возможность от души посмеяться, – сказала миссис Джо, возвращаясь к своей работе, после того как бросила взгляд в окно на высокую, тощую особу в порыжевшем черном платье, скачущую туда и сюда по лужайке в погоне за вожделенным прытким насекомым.

Больше никто не прерывал работу Джо, пока не начало смеркаться, но тут Мэри снова заглянула в дверь, чтобы сообщить, что какой-то джентльмен желает видеть миссис Баэр и не уйдет, пока она не спустится к нему.

– Ему придется уйти. Я не приму его. День и так выдался просто ужасный, и я не допущу, чтобы меня снова отвлекали, – отвечала измученная посетителями писательница, останавливаясь посреди великолепного финала очередной главы.

– Я сказала это ему, мэм, но он дерзко вошел прямо в дом. Я думаю, это еще один сумасшедший, и, право же, я его немного боюсь. Он такой большой и загорелый, и самоуверенный, хотя, признаться, очень симпатичный, – добавила Мэри с глуповатой улыбкой: незнакомец, очевидно, понравился ей, несмотря на дерзость.

– Весь день мне не давали писать, и я твердо решила поработать хотя бы эти последние полчаса, чтобы кончить главу. Скажи ему, пусть уходит; я не спущусь, – воскликнула миссис Джо сердито.

Мэри вышла, и вскоре до ее невольно прислушавшейся хозяйки донеслись сначала приглушенные звуки голосов, а затем испуганный крик Мэри. Памятуя о манерах репортеров, а также о том, что ее горничная – хорошенькая и робкая девушка, миссис Баэр отшвырнула перо и бросилась на выручку. Спускаясь вниз с самым величественным видом, она на мгновение остановилась, чтобы внимательно посмотреть на незваного гостя, отчасти похожего на разбойника. Он, казалось, пытался штурмом взять лестницу, которую Мэри храбро защищала.

– Кто этот человек, и почему он настаивает на том, чтобы остаться в доме, после того я отказалась с ним встретиться? – спросила миссис Баэр внушающим благоговейный страх голосом.

– Не знаю, мэм. Он не представился, но говорит, что вы пожалеете, если не увидите его, – отвечала Мэри, отступая, раскрасневшаяся и негодующая, с позиций, которые защищала.

– А разве вы не пожалеете, если я уйду? – спросил незнакомец. Он поднял на разгневанную хозяйку дома смеющиеся черные глаза и смело направился к ней, протянув ей обе руки и сверкая белозубой улыбкой из длинной черной бороды.

Миссис Джо бросила на него один внимательный взгляд, так как голос показался ей знакомым, а затем привела Мэри в полное замешательство тем, что обхватила разбойника обеими руками за шею, радостно восклицая:

– Мой дорогой мальчик, откуда ты появился?

– Из Калифорнии, специально, чтобы повидать вас, мама Баэр. Ну, так разве вы не пожалеете, если я уйду? – отвечал Дэн, сердечно целуя ее.

– Подумать только, что я велела выпроводить тебя из дома, после того как целый год мечтала с тобой увидеться, – засмеялась миссис Джо и направилась в гостиную, чтобы побеседовать по душам с вернувшимся наконец домой бродягой, который был очень доволен своей шуткой.

Глава 4

Дэн

Среди предков Дэна, несомненно, были индейцы. Так, во всяком случае, часто казалось миссис Джо, и не только потому, что он любил бурную, полную странствий жизнь, но и из-за его внешности, которая, по мере того как он взрослел, становилась все более необычной. В свои двадцать пять он был очень высоким, с мускулистыми руками и ногами, с выразительным смуглым лицом и внимательным взглядом человека, все чувства которого обострены. Его манерам не хватало изящества, но чувствовалось, что он полон энергии, готов быстро ответить словом на слово, ударом на удар. Глаза его по-прежнему горели огнем и смотрели пристально, словно жизнь приучила его держаться настороже, а производимое им общее впечатление бодрости и свежести очаровывало тех, кто знал об опасностях и радостях его полного приключений существования. Именно так выглядел он теперь, беседуя с «мамой Баэр», ласково державшей в своих руках его сильную смуглую руку, и глубокая любовь звучала в его голосе, когда он говорил:

– Забыть старых друзей! Разве могу я забыть единственное место на земле, которое стало для меня родным домом? Да я так спешил явиться сюда и рассказать о выпавшей на мою долю удаче, что, как видите, даже не стал терять время на то, чтобы принарядиться. Так что вы найдете меня еще больше похожим на бизона, чем прежде. – Он встряхнул лохматой черной головой, дернул себя за бороду, и гостиная огласилась его громким смехом.

– Мне нравится, как ты выглядишь. Меня всегда привлекали романтические разбойники, а ты выглядишь точь-в-точь как один из них. Мэри недавно служит у нас, поэтому ее напугали твоя внешность и манеры. Джози тебя не узнает, но Тед не спутает своего Дэнни ни с кем, несмотря на твою густую бороду и волнистую гриву волос. Все скоро соберутся здесь, чтобы поприветствовать тебя. А пока они еще не пришли, расскажи мне побольше о себе. Ну и ну, Дэн, дорогой! Уже прошло почти два года, с тех пор как ты последний раз был здесь! Дела пошли хорошо? – спросила миссис Джо. Она с большим интересом, словно действительно была его матерью, выслушала подробный рассказ о жизни в Калифорнии и о неожиданной прибыли, которую принесло ему сделанное там небольшое капиталовложение.

– Великолепно! Деньги, разумеется, для меня не главное. Мне нужно совсем немного на расходы; я предпочитаю зарабатывать в пути и не хочу обременять себя заботами о большом состоянии. Но мне нравится то, как деньги неожиданно пришли ко мне, и то, что я теперь могу их потратить. Копить ни к чему; я не доживу до старости, когда они понадобились бы мне… такие, как я, никогда не доживают, – продолжал Дэн с видом человека, которого отчасти угнетает неожиданно появившееся у него небольшое состояние.

– Но, сын мой, если ты женишься и обзаведешься собственным домом, на что я очень надеюсь, тебе потребуется какая-то сумма, чтобы начать хозяйствовать. Так что будь бережлив и вложи эти деньги в какое-нибудь прибыльное дело. Не разбрасывайся ими, так как черный день наступает когда-нибудь в жизни каждого из нас, а для тебя зависеть от кого-либо в денежном отношении было бы слишком тяжело, – отвечала миссис Джо наставительно, хотя ей было приятно, что жажда обогащения пока еще не завладела душой ее удачливого мальчика.

Дэн покачал головой и окинул взглядом комнату, словно она уже казалась ему слишком тесной и вызывала желание снова очутиться в окружении дикой природы.

– Кто выйдет замуж за такого бродягу? Женщинам нравятся солидные, уравновешенные мужчины. Я таким никогда не буду.

– Мой дорогой мальчик, когда я была девушкой, мне нравились именно такие безрассудно смелые молодые люди. Все свежее и задорное, свободное и романтичное всегда привлекает нас, женщин. Так что не унывай! Когда-нибудь ты найдешь свою пристань, будешь довольствоваться более краткими путешествиями и привозить домой богатый улов.

– Что вы сказали бы, если бы я однажды приехал к вам с невестой-индианкой? – спросил Дэн, и озорной огонек появился в его глазах, устремленных на стоявший в углу бюст Галатеи, поблескивавший очарованием белого мрамора.

– Оказала бы ей радушный прием, если девушка хорошая. А что, все идет к тому? – и миссис Джо вгляделась в его лицо с любопытством, которое проявляют к любовным историям даже литературные дамы.

– Пока нет. Я слишком занят, чтобы «бегать за юбками», как это называет Тед. Как он, кстати? – спросил Дэн, ловко меняя тему, словно его утомил разговор о чувствах.

Миссис Джо легко поддалась на его уловку и распространялась о талантах и добродетелях своих сыновей, пока они сами не ворвались в комнату и не набросились на Дэна, как два любящих медвежонка, излив свою радость в чем-то вроде товарищеских соревнований по борьбе, в которых оба, разумеется, потерпели поражение: молодой охотник быстро справился с ними обоими. Вскоре появился профессор, и языки не умолкали, пока Мэри зажигала свечи и готовила необыкновенно вкусный ужин: интуиция подсказала ей, что гость прибыл особенно желанный.

После чая Дэн разговаривал с друзьями, прогуливаясь по большим комнатам, а иногда выходя в переднюю, чтобы глотнуть более свежего воздуха, которого его легким явно требовалось больше, чем легким обычных цивилизованных людей. Во время одной из этих прогулок в переднюю он неожиданно увидел на фоне темного дверного проема белую фигуру и замер, вглядываясь в нее. Бесс – а это была она – тоже приостановилась, не узнавая давнего друга и не догадываясь о том, как красиво она выглядит, когда стоит так, высокая и стройная, на фоне мягкого сумрака летнего вечера с нимбом золотистых волос вокруг головки и напоминающими крылья концами белой шали, которые раздувал, пролетая через переднюю, прохладный ветерок.

– Это Дэн? – спросила она, приближаясь с любезной улыбкой и протягивая ему руку.

– Похоже на то… но я сначала не узнал тебя, Принцесса. Думал, это видение, – отвечал Дэн, глядя на нее с мягким любопытством и удивлением с высоты своего великолепного роста.

– Да, я очень выросла, но тебя прошедшие два года изменили совершенно. – Бесс с удовольствием смотрела на его живописную фигуру: так была эта фигура не похожа на обычных «приличных» людей, окружавших ее.

Прежде чем они успели продолжить разговор, в переднюю вбежала Джози и, забыв о недавно обретенном достоинстве своих тринадцати лет, позволила Дэну подхватить ее на руки и поцеловать, как ребенка. Только поставив ее снова на ноги, он обнаружил, что она тоже изменилась, и воскликнул с комическим отчаянием:

– Послушай-ка! Да ты тоже взрослеешь! Что же я буду делать, если не останется детворы, с которой я мог бы поиграть? Вот и Тед вытянулся и сделался похож на жердь, и Бесс – юная леди, и даже ты, мое Горчичное Зернышко[183], носишь длинные платья и напускаешь на себя важный вид.

Девочки засмеялись, а Джози покраснела, глядя на высокого мужчину и сознавая, что слишком опрометчиво прыгнула на шею старому знакомому. Они являли собой такую прелестную противоположность друг другу, эти две молоденькие кузины – одна белая, точно лилия, другая яркая и румяная, словно маленькая дикая розочка. И Дэн с удовлетворением кивнул, внимательно глядя на них. Ему довелось увидеть немало хорошеньких девушек во время своих странствий, и он был рад, что эти две его давние подружки превратились в настоящих красавиц.

– Эй, мы все хотим участвовать в разговоре, не отбирайте у нас Дэна! – окликнула их миссис Джо. – Ведите-ка его обратно в гостиную и приглядывайте за ним, а то он ускользнет и отправится в новое путешествие на год-другой, прежде чем мы успеем его хорошенько рассмотреть.

В сопровождении двух очаровательных конвоиров Дэн вернулся в гостиную и получил нагоняй от Джози за то, что раньше всех мальчиков вырос и уже выглядит как мужчина.

– Эмиль старше тебя, но он всего лишь мальчишка: танцует джигу и поет матросские песни, как раньше. А тебе можно дать лет тридцать на вид, и ты такой рослый и смуглый, как злодей в пьесе… О, мне пришла в голову замечательная идея! Ты идеально подходишь для роли Арбаса в «Последних днях Помпеи»[184]. Мы хотим сделать постановку по этой повести, со львом, с гладиаторами, с извержением вулкана. Том и Тед собираются сыпать на сцену мешками пепел и катать за кулисами бочки с камнями. Нам очень нужен смуглый мужчина на роль египтянина, а ты будешь выглядеть великолепно в красных и белых шалях. Правда, тетя Джо?

Этот поток слов заставил Дэна прикрыть уши руками. Но прежде чем миссис Баэр успела ответить неугомонной племяннице, вошли Лоренсы вместе с Мег и ее детьми. Вслед за ними появились Том и Нэн, и все расселись, чтобы послушать Дэна. Рассказывал он о своих приключениях – кратко, но выразительно, о чем свидетельствовали сменявшие друг друга на лицах окружающих выражения интереса, удивления, веселья и напряженного ожидания. Все мальчики сразу захотели отправиться в Калифорнию и сделать состояние; девочки с трудом могли дождаться, когда получат от него те любопытные и красивые вещицы, которые он собрал для них за время своих путешествий; старшие же радовались от души, что их буйный мальчик так энергичен и что его, очевидно, ждет хорошее будущее.

– Ты, безусловно, захочешь вернуться в Калифорнию, чтобы повторить свой успех, и я очень надеюсь, что тебе снова повезет. Но биржевые спекуляции – рискованная игра, и ты можешь потерять все, что заработал, – заметил мистер Лоренс, который получил такое же большое удовольствие от волнующего рассказа, как и любой из присутствующих мальчиков, и так же, как они, хотел бы пройти через подобные испытания.

– Мне вполне хватило моего первого опыта – во всяком случае, пока. Слишком уж напоминает азартную игру… Волнение, возбуждение – вот все, чем меня привлекает биржа, но мне это вредно. Я хочу попробовать заняться фермерством на Западе. Фермерство на большом участке земли – это великолепно, и я чувствую, что упорный труд будет мне приятен, после того как я столько времени бездельничал. Я начну, а потом вы сможете посылать мне своих «черных овечек», чтобы населить ими мою ферму. Я уже пробовал разводить овец в Австралии, да и о «черных овечках» мне кое-что известно не понаслышке.

Дэн весело рассмеялся, и прежнее сосредоточенное выражение исчезло с его лица, но те, кто знал его лучше других, догадались, что он получил какой-то серьезный урок в Сан-Франциско и не хочет больше рисковать.

– Отличная идея, Дэн! – воскликнула миссис Джо, найдя многообещающим его желание где-нибудь прочно осесть и помочь другим. – Мы всегда будем знать, где ты находишься, легко сможем приехать тебя повидать, и нас не будет разделять полмира. Я пришлю тебе в гости моего Теда. Он такой неугомонный, поездка принесла бы ему огромную пользу. С тобой он будет в безопасности, пока не израсходует избыток энергии и не научится здоровому и полезному делу.

– Я буду, как послушный мальчик, «копать и мотыжить», если только мне дадут шанс отправиться на Запад, хотя «рудники Сперанцы» звучит, пожалуй, более заманчиво, – сказал Тед, рассматривая образцы руды, привезенные Дэном для профессора.

– Ты заложишь новый городок, Дэн, а мы, как только будем готовы к массовому переезду, дружно снимемся с насиженных мест и поселимся там. Тебе довольно скоро понадобится газета, а мне куда больше по душе открыть собственное издание, чем «пахать» на других, как я это делаю сейчас, – заметил Деми, горя желанием отличиться в сфере журналистики.

– Мы легко могли бы основать там новый колледж. У этих крепких и здоровых уроженцев Запада громадная тяга к знаниям, а природная сметливость позволяет им быстро понять пользу образования, – добавил нестареющий мистер Марч, уже узрев пророческим оком появление на широких просторах Дикого Запада множества новых процветающих учебных заведений, точных копий колледжа Лоренса.

– Иди этим путем, Дэн. План великолепный, и мы поддержим тебя. Я сам не против вложить тысячу-другую в несколько прерий с ковбоями, – сказал мистер Лори, всегда готовый поддержать мальчиков в их самостоятельных начинаниях как ободряющими словами, так и открытым кошельком.

– Даже небольшие деньги дают человеку определенную уверенность в себе, а вложение их в покупку земли помогает перейти к оседлому образу жизни… на время, по меньшей мере. Мне хотелось бы посмотреть, на что я способен, но я решил посоветоваться с вами, прежде чем принять решение. Не знаю, будет ли это занятие удовлетворять меня на протяжении многих лет, но ведь я смогу бросить, когда надоест, – отозвался Дэн; он был и тронут, и доволен живым интересом друзей к его планам.

– Я знаю, тебе это не понравится. После того как в распоряжении человека был целый мир, открытый для путешествий, одна ферма покажется ему ужасно маленькой и скучной, – сказала Джози, явно отдававшая предпочтение романтике бродячей жизни, которая приносила ей волнующие рассказы и красивые вещицы при каждом возвращении Дэна домой.

– А искусство? Есть ли оно там, на Западе? – спросила Бесс, думая о том, какой чудесный рисунок пером получился бы, если бы можно было изобразить Дэна в эту минуту, когда он стоял в непринужденной позе, разговаривая и наполовину отвернувшись от света.

– Там кругом нетронутая природа, дорогая, и это еще лучше. Ты найдешь там великолепных животных и удивительные пейзажи, каких никогда не видела в Европе, и сможешь все это нарисовать. Даже прозаичные тыквы там совершенно великолепны. А тебе, Джози, одна из них пригодится для роли Золушки в твоем театре, когда ты откроешь его в Дэнсвилле, – сказал мистер Лори, не желая, чтобы возражения против нового плана обескуражили Дэна.

Идея тут же захватила увлеченную театром Джози, а после того как ей пообещали все трагические роли на еще не построенной сцене, она прониклась глубоким интересом к проекту и умоляла Дэна начать его эксперимент, не теряя времени. Бесс также признала, что ей полезно рисовать с натуры, а дикая природа поспособствует улучшению ее вкуса, которому угрожает стать слащавым, если ее взгляд будет всегда останавливаться лишь на изящном и красивом.

– Я предлагаю оставить за мной врачебную практику в новом поселке, – сказала Нэн, всегда готовая предпринять что-то новое. – Я закончу учебу к тому времени, когда ты заложишь городок… городки на западе растут так быстро.

– Дэн не допустит появления в своем городке женщины моложе сорока. Они ему не нравятся, особенно молодые и хорошенькие, – раздраженно вставил Том, который был вне себя от ревности, так как прочел во взгляде Дэна явное восхищение смелой и решительной Нэн.

– Ко мне это не относится; медики – исключение из любого правила. В Дэнсвилле будет мало болезней, поскольку все станут вести активный, здоровый образ жизни, и к тому же туда поедет только энергичная, крепкая молодежь. Но несчастные случаи будут иметь место довольно часто: тут и дикий скот, и быстрая езда верхом, и стычки с индейцами, да и вообще люди на Западе равнодушны к опасности. Это именно то, что мне нужно. Я хочу заняться переломами костей. Хирургия – это очень интересно, а здесь у меня мало подобной практики, – отвечала Нэн, горя желанием поскорее вывесить табличку с указанием часов приема и взяться за дело.

– Я возьму тебя к себе, доктор, и буду рад иметь на Западе такой славный образчик того, на что способны мы, жители восточных штатов. Учись, старайся, и я пошлю за тобой, как только у меня появится домик, чтобы тебя приютить. Я оскальпирую нескольких краснокожих или переломаю кости десятку ковбоев, только ради того, чтобы ты могла иметь желанную практику, – засмеялся Дэн, восхищенный энергией и крепкой фигуркой Нэн, выделявшими ее среди остальных девочек.

– Спасибо. Я приеду. Можно мне пощупать твою руку? Великолепные бицепсы! Ну-ка, мальчики, смотрите сюда: вот что я называю отличными мышцами.

И Нэн прочла краткую лекцию по анатомии, используя мускулистую руку Дэна в качестве наглядного пособия. Том удалился в альков в противоположном конце зала и оттуда сердито смотрел в окно на звезды, помахивая собственной правой рукой с такой живостью, словно собирался сбить кого-нибудь с ног.

– Сделай Тома могильщиком в Дэнсвилле; он с удовольствием будет хоронить пациентов Нэн, которых она уморит. Он уже примеряет на свою физиономию мрачное выражение, характерное для представителей этой профессии. Не забудь о нем, Дэн, – сказал Тед, привлекая общее внимание к охваченному унынием влюбленному в алькове.

Но Том никогда не дулся долго и после нескольких минут уединения вышел к беседующим с веселым предложением:

– Слушайте, мы обяжем крупные города высылать в Дэнсвилл всех, кому только случится заболеть желтой лихорадкой, оспой или холерой! Тогда Нэн будет счастлива, а ее роковые ошибки не будут иметь большого значения там, где ее пациентами окажутся, главным образом, эмигранты и осужденные преступники.

– Я посоветовал бы тебе, Дэн, обосноваться возле Джексонвилла или какого-нибудь другого города, чтобы ты мог получать удовольствие от общения с культурными людьми. Там есть клуб любителей Платона и немало людей, питающих живой интерес к философии. Все, что приходит из восточных штатов, получает благожелательный прием, и новые предприятия, несомненно, будут процветать на такой гостеприимной земле, – мягко подал свое предложение мистер Марч, который сидел чуть поодаль, среди старших гостей, с удовольствием наблюдавших эту оживленную сцену.

Мысль о том, что Дэн может заняться изучением Платона, была чрезвычайно забавна, но никто, кроме озорного Теда, не улыбнулся, а Дэн поспешил поделиться с друзьями и другим планом, зародившимся в его кипучем уме.

– Я, впрочем, не совсем уверен, что добьюсь успеха, занимаясь фермерством, к тому же меня тянет к моим старым друзьям, индейцам Монтаны. Они миролюбивое племя и отчаянно нуждаются в помощи. Сотни умерли от голода, так как они не получают от правительства помощи, положенной по закону. А вот их соседи, племя сиу, очень воинственны, у них тридцать тысяч воинов, поэтому правительство боится их и обеспечивает всем, чего они потребуют. Позор! Черт бы побрал всех этих чиновников! – Дэн резко умолк, едва лишь ругательство сорвалось с его языка, но его глаза по-прежнему сверкали, и он торопливо продолжил: – Именно так, и я не стану извиняться за то, что сказал. Если бы у меня были деньги, когда я жил среди них, я отдал бы все до единого цента этим беднягам, которых обманом лишили земли и загнали туда, где ничего не растет. Честные посредники в такой ситуации могли бы сделать многое, и у меня такое чувство, что мне следует вернуться и помочь этим людям. Я знаю их язык, и сами они мне нравятся. У меня есть сейчас несколько тысяч долларов, и мне кажется, что я не имею права потратить их на то, чтобы устроиться самому и радоваться жизни, в то время как они страдают. Что вы об этом думаете?

Дэн, раскрасневшийся и взволнованный собственной горячей речью, выглядел в эту минуту очень мужественным и энергичным. Он прямо взглянул в лица друзей, и все они ощутили тот трепет сострадания, который соединяет сердца узами жалости к обиженным.

– Поступи именно так! – воскликнула миссис Джо, воодушевляясь. Чужое несчастье вызывало у нее гораздо больше интереса и сочувствия, чем любая удача.

– Поступи так! – эхом повторил Тед, аплодируя, словно это был спектакль. – И возьми меня в помощники! Я ужасно хочу поехать туда, пожить среди этих славных ребят и поохотиться.

– Расскажи нам побольше, чтобы мы могли понять, стоящее ли это дело, – сказал мистер Лоренс, втайне решив заселить в будущем свои пока еще не купленные прерии индейцами Монтаны и увеличить сумму пожертвований благотворительному обществу, посылающему миссионеров к этим обиженным властями людям.

Дэн сразу же принялся рассказывать обо всем, что видел в штатах Северная и Южная Дакота, о разных племенах северо-запада и о том, как их обижают, об их терпении и храбрости – рассказывать так, словно все они были его братьями.

– Они называли меня Дэн Огненная Туча, так как лучше моей винтовки им видеть не доводилось. А Черный Ястреб был мне таким верным другом, о каком можно только мечтать. Он не раз спасал мне жизнь и научил меня всему, что очень мне пригодится, если я вернусь к ним. Они сейчас в беде, и я хотел бы заплатить им долг благодарности.

К этому времени все уже слушали с глубоким интересом, а мысль о Дэнсвилле начала терять свое очарование. Но осмотрительный мистер Баэр предположил, что один честный посредник среди множества корыстных не сможет изменить положение и, хотя такая попытка и представляется делом благородным, лучше всесторонне обдумать будущие действия, постараться заручиться поддержкой авторитетных лиц в соответствующих правительственных кругах и разведать обстановку на местности, чтобы потом принять окончательное решение.

– Хорошо, я так и поступлю. Я собираюсь съездить в Канзас и посмотреть, что там можно сделать. Я встречал во Фриско[185] одного парня, который бывал там, и он хорошо отзывался о тех местах. Везде так много надо сделать, что я даже не знаю с чего начать, и иногда мне кажется, что уж лучше бы у меня не было никаких денег, – нахмурившись, отвечал Дэн, испытывая те же затруднения, что и все добрые души, когда они охвачены стремлением помочь в великом деле всемирной благотворительности.

– Я готов взять на сохранение твой капитал до тех пор, пока ты примешь окончательное решение. Ты такой горячий паренек, что можешь отдать все свои деньги первому встречному попрошайке, который сумеет тебя разжалобить. Я пущу их в оборот, пока ты подыскиваешь подходящее место для твоей новой фермы, и верну, когда ты будешь готов вложить их в дело, согласен? – спросил мистер Лори, который успел научиться благоразумию за годы, прошедшие со времен его собственной расточительной юности.

– Спасибо, сэр, я буду рад отделаться от них на время. Подержите их у себя, пока я не попрошу вернуть их, а если со мной за это время что-нибудь случится, сохраните всю сумму, чтобы помочь какому-нибудь другому бродяге, как вы помогли мне. Это мое завещание, и вы все свидетели. Теперь у меня будет легче на душе. – И, передав мистеру Лори пояс, в котором носил свое скромное состояние, Дэн развернул плечи, словно сбросил с них груз забот.

Никто и представить не мог ни того, сколько разных событий произойдет, прежде чем Дэн вернется, чтобы забрать свой капитал, ни того, насколько близок он был в тот момент к выражению своей действительно последней воли… Пока мистер Лоренс объяснял, как он вложит деньги, послышался звучный голос, весело распевавший:

Пегги – девушка что надо,

Эй, ребята, раз-два взяли!

На винцо дать Джеку рада,

Эй, ребята, раз-два взяли!

А уйдет он в море снова,

Эй, ребята, раз-два взяли!

Пегги ждать его готова,

Эй, ребята, раз-два взяли!

Эмиль всегда объявлял о своем прибытии таким образом. Вместе с ним в гостиную вошел Нат, вернувшийся из города, где он весь день давал уроки музыки. Было приятно смотреть, как Нат, сияя улыбкой, энергично тряс руку друга; еще приятнее слушать, как Дэн вспоминал обо всем, чем был обязан Нату, пытаясь отдать долг дружбы в чуть грубоватых, но искренних словах благодарности; но особенное удовольствие зрителям и слушателям доставил обмен впечатлениями между Дэном и Эмилем. Двое славных путешественников без умолку рассказывали удивительные истории, поражавшие воображение «сухопутных моряков» и домоседов.

После прибытия этих новых гостей дом уже не мог вместить веселую молодежь, так что все перебрались на веранду и устроились на ступенях в сгущающихся сумерках, словно стая ночных птиц. Мистер Марч и профессор удалились в кабинет, Мег и Эми пошли присмотреть за приготовлением небольшого угощения, состоявшего из фруктов и пирожных, которые предстояло вскоре подать, а миссис Джо и мистер Лори сидели у открытой в сад двери, слушая веселые разговоры молодых людей и девушек.

– Вот они, цвет нашего выводка! – сказала миссис Джо, указывая на компанию, расположившуюся прямо перед дверью. – Одни из моих учеников умерли, другие разбрелись по свету, но эти семь мальчиков и четыре девочки – мое утешение и гордость. Если добавить к ним Элис Хит, можно считать, что моя дюжина в сборе, и надо признать, хлопот у меня полон рот, ведь надо постараться дать правильное направление каждой юной жизни, насколько это под силу человеку.

– Если вспомнить, какие они все разные, откуда некоторые из них пришли к нам или какое влияние оказывали на них родственники, мы, как мне кажется, можем пока что быть довольны тем, чего добились, – ответил мистер Лори серьезно, когда его глаза остановились на одной светлой головке среди нескольких темноволосых, хотя свет молодого месяца ложился на все, не отдавая предпочтения ни одной.

– Я не беспокоюсь за девочек; о них заботится Мег. У нее столько здравого смысла, терпения и нежности, что ее подопечные не могут не развиваться благополучно. Но мои мальчики с каждым годом доставляют мне все больше хлопот, и, похоже, после каждой их очередной отлучки из Пламфильда мы с ними становимся уже не так близки друг другу, как прежде, – вздохнула миссис Джо. – Скоро они станут совсем взрослыми, и тогда их будет связывать со мной лишь одна тонкая ниточка, которая сможет оборваться в любую минуту, как это случилось с Джеком и Недом. Долли и Джордж по-прежнему любят приезжать к нам, и я могу поговорить с ними по душам. А наш дорогой Франц никогда нас не забудет: он предан родным. Но я не могу не тревожиться за тех троих, которым предстоит скоро снова уйти в широкий мир. У Эмиля доброе сердце, и, я надеюсь, это поможет ему остаться порядочным и положительным, к тому же, как ты помнишь: «Сидит на рее херувим, чтоб Джек-моряк был невредим». Нату предстоит впервые покинуть Пламфильд, а он остается слабохарактерным, хоть ты и оказываешь на него положительное влияние. Наш Дэн по-прежнему остается мятежником. Боюсь, чтобы укротить его, потребуется какой-нибудь суровый жизненный урок.

– Он отличный малый, Джо, и я отчасти жалею, что в его планы входит занятие фермерством в западных штатах. Если бы хоть немного поработать над его манерами, можно было бы сделать из него джентльмена, и кто знает, чего он смог бы добиться, если бы остался здесь, среди нас, – отвечал мистер Лори, склоняясь над стулом миссис Баэр, как делал это много лет назад, когда у этих двоих были общие проказы и секреты.

– В этом был бы определенный риск, Тедди. Он любит физический труд и свободу, и они помогут ему стать хорошим человеком. Это гораздо лучше, чем любой внешний лоск при тех опасностях, с которыми он столкнулся бы, ведя обеспеченную и спокойную жизнь в городе. Мы не можем изменить его натуру; мы можем только помочь ей развиться в правильном направлении. Его прежние порывы никуда не исчезли, и ему необходимо держать их под контролем, а иначе он собьется с пути истинного. Я хорошо сознаю это, но его любовь к нам – залог безопасности, и мы должны стараться оказывать на него положительное влияние, пока он не станет старше или не появятся другие, более крепкие узы в его жизни, чтобы помочь ему держать себя в руках.

Миссис Джо говорила прочувствованно, так как, зная Дэна лучше, чем кто-либо другой, видела, что ее «жеребенок» еще не до конца объезжен. Она надеялась на лучшее, но опасения все же оставались, поскольку ей было хорошо известно, насколько строга и сурова жизнь к таким, как он. Она была уверена, что, прежде чем снова уехать, Дэн в тихую, спокойную минуту приоткроет ей свою душу, и тогда она сможет сказать слова предостережения и ободрения, в которых он нуждается. Так что она выжидала и одновременно внимательно наблюдала за ним, радуясь всему многообещающему, что видела в нем, а также быстро замечая вред, который нанесло ему пребывание вдали от дома. Ей очень хотелось, чтобы ее «смутьян» добился успеха в жизни, ведь другие предсказывали, что ничего из него не выйдет; но людей нельзя лепить как глину, и, зная об этом по собственному опыту, она довольствовалась скромной надеждой на то, что заброшенный мальчик может стать просто хорошим мужчиной, и не просила большего. Впрочем, даже на это трудно было рассчитывать при всех его непредсказуемых порывах, сильных страстях и необузданности, присутствовавшей в его натуре от рождения. Ничто не сдерживало этих порывов и страстей, кроме единственной привязанности – воспоминаний о Пламфильде. Страх разочаровать верных друзей и гордость, что была сильнее личных моральных правил, заставляли его стремиться сохранить уважение товарищей, которые всегда восхищались им и любили его, несмотря на все его недостатки.

– Не волнуйся, старушка, ни о ком. Эмиль – один из тех беспечных и веселых малых, которые всегда выходят сухими из воды. Я позабочусь о Нате, а Дэн теперь на верном пути. Пусть съездит в Канзас, а если план с покупкой фермы потеряет свое очарование в его глазах после этой поездки, он сможет вернуться назад к бедным индейцам и принести там немало пользы. Он самый подходящий человек для такой необычной работы, и я очень надеюсь, что он решит взяться за это дело. Борьба с угнетателями и защита угнетенных – занятие, которое поможет ему найти полезное применение его столь опасной для него самого энергии, и такая жизнь подойдет ему гораздо больше, чем работа в овчарнях и на пшеничных полях.

– Надеюсь, что так и будет… Что это? – и миссис Джо подалась вперед, прислушиваясь к долетевшим до ее ушей восклицаниям Теда и Джози.

– Мустанг! Настоящий, живой мустанг, и мы сможем ездить на нем верхом! Дэн, ты просто молодчина! – кричал Тед.

– Индейский наряд для меня! Теперь я смогу сыграть Намиоку, если мальчики поставят Метамору[186], – восклицала Джози, хлопая в ладоши.

– Голова бизона для Бесс! Помилуй, Дэн, почему ты привез для нее такой ужасно некрасивый подарок? – спросила Нэн.

– Я решил, что ей будет полезно взять в качестве модели для ее рисунков что-нибудь сильное и естественное. Она никогда не добьется жизненной правды в своих работах, если будет продолжать изображать слащавых амуров и котят, – отвечал непочтительный Дэн, припоминая, что, когда он был здесь в прошлый раз, Бесс никак не могла решить выбрать ли ей в качестве очередной модели голову Аполлона или ее персидского кота.

– Спасибо, я попробую, а если меня постигнет неудача, мы сможем поставить эту голову бизона в холле, чтобы она напоминала нам о тебе, – сказала Бесс, возмущенная оскорблением, нанесенным ее идеалам красоты, но слишком хорошо воспитанная, чтобы выразить свое негодование чем-либо, кроме звучания голоса, который был так же сладок и холоден, как мороженое.

– Я думаю, ты не захочешь приехать посмотреть на наше новое поселение вместе с остальными? Картины реальной жизни будут слишком грубыми для тебя? – спросил Дэн, пытаясь принять почтительный вид, который принимали все мальчики, обращаясь к Принцессе.

– Я собираюсь отправиться в Рим, где буду учиться несколько лет. Вся красота и искусство мира находятся там, и целой жизни не хватит, чтобы насладиться созерцанием, – отвечала Бесс.

– Рим – заплесневелый старый склеп, если сравнивать его с «Садом богов»[187] и моими величавыми Скалистыми горами. Мне дела нет до искусства; природа – вот все, что важно для меня. Думаю, я мог бы показать тебе немало такого, что ошарашило бы тебя и твоих старых мастеров! Лучше приезжай вместе со всеми. Джози будет скакать на лошадях, а ты их тем временем рисовать и лепить. Если стадо из сотни великолепных диких скакунов не сможет показать тебе, в чем заключается истинная красота, я буду готов признать мое поражение, – воскликнул Дэн, готовый с энтузиазмом защищать дикую грацию и силу, вид которых доставлял ему огромное удовольствие, но описать которые словами он не мог.

– Я приеду когда-нибудь с папой и посмотрю, лучше ли эти мустанги, чем лошади Святого Марка или та, что стоит на Капитолийском холме[188]. Пожалуйста, не оскорбляй мои идеалы, а я постараюсь полюбить твои, – сказала Бесс, начиная думать, что Запад, возможно, стоит того, чтобы на него взглянуть, хотя там еще не появилось ни Рафаэля, ни Микеланджело.

– Договорились! Я твердо уверен, что всем американцам следует осмотреть все уголки собственной страны, прежде чем мчаться в чужие края, как будто Новый Свет вовсе не стоило открывать, – заметил Дэн; он был готов забыть о состоявшемся споре.

– Новый Свет обладает определенными преимуществами, но свои преимущества есть и у Старого. В Англии женщины имеют право голосовать, а у нас нет. Мне стыдно за Америку; ей следовало бы быть впереди других стран во всех хороших начинаниях! – воскликнула Нэн, которая разделяла самые передовые взгляды на все социальные реформы и которую волновал вопрос о ее правах, поскольку ей уже пришлось бороться за них.

– Ох, пожалуйста, не надо! Люди всегда расходятся по этому вопросу и обзывают друг друга разными нехорошими словами, и никак не могут прийти к согласию. Давайте в этот вечер сохраним мир и покой! – взмолилась Дейзи, которая настолько же терпеть не могла споров, насколько Нэн их любила.

– Вы, женщины, сможете голосовать, сколько захотите, в нашем новом городке и выдвигать свои кандидатуры на должности мэра и членов городского правления, и руководить всеми местными делами. У нас будет полная свобода для всех, а иначе я не смогу жить в этом месте, – сказал Дэн, добавив со смехом: – Я вижу миссис Прыг-Скок и миссис Шекспир Смит по-прежнему расходятся во мнениях.

– Если бы все всегда были согласны, мы никогда ни в чем не добились бы успеха. Дейзи – прелесть, но у нее отсталые воззрения, так что я стараюсь придать ей смелости такими разговорами, чтобы следующей осенью она поехала и проголосовала вместе со мной. Деми будет сопровождать нас, чтобы мы могли принять участие в тех единственных выборах, до которых нас допустили[189].

– Ты повезешь их на выборы, Дьякон? – спросил Дэн; казалось, ему нравится это давнее школьное прозвище Деми. – Эта система великолепно работает в Вайоминге.

– Сочту за честь. Мама и тети ездят на выборы каждый год, и Дейзи тоже поедет со мной. Она, как и раньше, моя лучшая половина, и я хочу, чтобы она ни в чем от меня не отставала, – сказал Деми, обняв рукой сестру, которую любил даже больше, чем прежде.

Дэн смотрел на них печально, думая, как приятно, должно быть, иметь такие родственные узы, и его одинокая юность показалась ему невыразимо печальной, когда он припомнил, с чем ему пришлось бороться. Но серьезные чувства сделал невозможными в эту минуту тяжкий вздох, с которым Том произнес задумчиво:

– Я всегда хотел быть близнецом. Есть с кем поговорить по душам, и так приятно всегда иметь рядом кого-то, кто рад опереться на твою руку и утешить тебя, если другие девушки оказались к тебе жестоки.

Безответная страсть Тома была вечным предметом шуток в семье, и потому этот намек вызвал смех, который стал еще громче, когда Нэн, выхватив из кармана коробочку, сказала с самым профессиональным видом:

– Я знаю, ты переел омара за ужином. Прими четыре пилюли, и ты избавишься от несварения. Том всегда вздыхает и говорит глупости, когда переест.

– Я приму эти пилюли. Это единственное, чем ты за все эти годы подсластила мою жизнь. – И Том с мрачным видом захрустел пилюлями.

– «Кто может излечить сознание больное иль выполоть из памяти печаль?»[190] – процитировала взгромоздившаяся на перила веранды Джози с самым трагическим видом.

– Поедем со мной, Томми, и я сделаю тебя человеком. Брось все пилюли и порошки, порезвись немного, поброди по свету, и ты скоро забудешь, что у тебя есть сердце, да и желудок тоже, – сказал Дэн, предлагая свое универсальное лекарство от всех неприятностей.

– Лучше поплывем со мной, Том. Хороший приступ морской болезни поможет тебе восстановить силы, а суровый северо-восточный ветер прогонит хандру. Поплывешь в должности хирурга: удобная койка и веселье без конца.

Если Нэнси смотрит хмуро,

Поднимай все паруса,

И в другом порту найдется

Тебе девушка-краса, —

добавил Эмиль. Он всегда имел наготове подходящий куплет из матросской песни, чтобы развеселиться и прогнать печаль, и с большой щедростью предлагал это средство от уныния своим друзьям.

– Я подумаю об этом, когда получу диплом. Понимаешь, я не хочу, потратив целых три года на зубрежку, не получить в результате ничего, чем можно похвастаться. Так что до тех пор…

– Я ни за что не покину миссис Микобер[191], – перебил Тедди с булькающим всхлипом. Том немедленно столкнул его со ступенек веранды прямо в сырую траву, а когда эта небольшая стычка завершилась, звон чайных ложечек возвестил о более приятном угощении, чем пилюли.

В детстве девочки обслуживали за столом мальчиков, чтобы избежать всякого рода ущерба и беспорядка; теперь же молодые мужчины спешили принести блюда и напитки дамам, молодым и старым, и это незначительное обстоятельство ясно показывало, как время заставило всех поменяться ролями. И до чего приятным было новое распределение обязанностей! Даже Джози сидела смирно и позволила Эмилю принести ей ягод, а потом продолжала упиваться положением взрослой леди, пока Тед не стянул ее пирожное, после чего она забыла о своих величественных манерах и в наказание хлопнула его по рукам. В качестве почетного гостя Дэну было лишь позволено обслужить Бесс, которая по-прежнему занимала самое высокое положение в этом маленьком мире. Том заботливо выбирал все самое лучшее для Нэн, но в результате услышал от нее лишь уничтожающее замечание:

– Я никогда не ем в такой поздний час; да и тебе не стоит, а то у тебя будут ночные кошмары.

И потому, покорно заглушая муки голода, он передал тарелку Дейзи, а сам пожевал лепестки роз вместо ужина.

Когда поразительное количество полезной и здоровой пищи было потреблено гостями, кто-то предложил: «Давайте споем!» И весь следующий час компания посвятила музыке. Нат играл на скрипке, Деми на свирели, Дэн тренькал на старом банджо, а Эмиль с чувством исполнил печальную балладу о крушении корабля «Быстрая Бетси». Затем все принялись петь хором старые песни. Мелодичные звуки огласили окрестности, и прохожие, вслушиваясь с улыбкой, говорили: «В Старом Пламфильде сегодня веселье!»

Когда все ушли, Дэн задержался на веранде, вдыхая приносимый легким ветерком аромат скошенных лугов и цветов с Парнаса. И пока он стоял там, романтично опершись на перила в лунном свете, пришла миссис Джо, чтобы запереть дверь.

– Мечтаешь, Дэн? – спросила она, надеясь, что пришел подходящий момент для откровений. Вообразите же, как была она потрясена, когда вместо ожидаемого интересного признания или ласкового слова услышала от обернувшегося Дэна произнесенные с грубоватой откровенностью слова:

– Я думал, хорошо бы покурить.

Миссис Джо засмеялась над крушением своих надежд и отвечала любезно:

– Можешь покурить у себя комнате; только не подожги дом.

Быть может, Дэн заметил легкое разочарование на ее лице, или воспоминание о последствиях той мальчишеской проказы тронуло его сердце. Он наклонился и поцеловал ее, шепнув:

– Доброй ночи, мама.

И миссис Джо была отчасти удовлетворена.

Глава 5

Каникулы

Следующий день был первым днем каникул в колледже, и утром все, довольные, не спешили встать из-за стола после завтрака, пока миссис Джо неожиданно не воскликнула:

– Да здесь собака!

Действительно, большая шотландская борзая появилась на пороге столовой и замерла неподвижно, устремив глаза на Дэна.

– Привет, старина! Разве ты не мог подождать, пока я приду за тобой? Ты удрал тайком? Признайся в проступке и мужественно прими наказание, – сказал Дэн, поднимаясь навстречу собаке, которая встала на задние лапы, чтобы взглянуть в лицо хозяину, и отрывисто залаяла, словно с негодованием отвергая предположение о непослушании.

– Хорошо, Дон никогда не лжет. – И Дэн обнял стоящее на задних лапах животное, а затем, бросив взгляд из окна на приближающегося мужчину с лошадью, добавил: – Вчера я оставил все свои трофеи на ночь в гостинице, так как не знал, чем вы будете заняты, когда я приду. Выйдите на веранду и посмотрите на Окту, моего мустанга; лошадка – загляденье. – Дэн направился к двери, и вся семья потянулась за ним, чтобы приветствовать новых гостей.

Они обнаружили, что Окту, горя желанием дотянуться до хозяина, собирается подняться прямо по ступенькам на веранду, к великому ужасу конюха, пытающегося ее удержать.

– Пустите ее, – сказал Дэн, – она умеет карабкаться, как кошка, и прыгать, как олень. Ну, девочка моя, тебе хочется промчаться галопом? – спросил он красавицу лошадь, которая, постукивая копытами, поднялась наконец к нему и заржала от удовольствия, когда он погладил ее по носу и похлопал по блестящему боку.

– Вот такую лошадь, я вам скажу, стоит иметь, – заявил Тед, изумленный и восхищенный, поскольку ему предстояло заботиться об Окту в предстоящие месяцы, пока Дэн будет в отлучке.

– Какие выразительные глаза! Она смотрит так, как будто вот-вот заговорит, – заметила миссис Джо.

– Да она говорит совсем как человек, только по-своему. И понимает почти все. Правда, старушка? – и Дэн прижался щекой к ее морде, словно эта маленькая черная лошадка была необыкновенно дорога ему.

– Что значит «Окту»? – поинтересовался Роб.

– Молния. Она вполне заслуживает такого имени, как вы скоро убедитесь. Черный Ястреб отдал ее мне в обмен на мою винтовку, и мы с ней славно проводили вдвоем время в прериях. Она не раз спасала мне жизнь. Видите этот шрам?

Дэн указал на маленький шрам, почти скрытый в длинной гриве, и, обняв Окту за шею, рассказал его историю.

– Однажды мы с Черным Ястребом отправились охотиться на бизонов, но не сумели найти ни одного стада за несколько дней, так что все наши запасы провизии вышли, а были мы в это время миль за сто от реки Ред Дир, где находилась стоянка племени. Я уже думал, нам конец, но тут мой индейский приятель говорит: «Сейчас я покажу тебе, на какой пище мы можем прожить, пока не найдем стадо бизонов». Мы расседлывали коней на ночь у маленького пруда; нигде не было видно ни одного живого существа, даже птицы, а прерии просматривались на несколько миль вокруг. Как вы думаете, что мы сделали? – И Дэн окинул взглядом лица стоявших возле него слушателей.

– Ели червей, как австралийские аборигены, – сказал Роб.

– Варили траву или листья, – вставила миссис Джо.

– Может быть, наполнили желудок глиной, как дикари, о которых мы где-то читали? – предположил мистер Баэр.

– Убили одну из лошадей! – воскликнул Тед, жаждавший услышать о каком-нибудь кровопролитии.

– Нет, но мы пустили кровь одной из них. Видите, вот здесь сделали надрез, наполнили кровью жестяную кружку, положили немного листьев полыни, добавили воды и вскипятили на небольшом костре. Кушанье вышло на славу, и спали мы в ту ночь спокойно.

– В отличие, я думаю, от бедной Окту. – И Джози с сочувственным выражением лица погладила животное.

– Она на это и внимания не обратила. Черный Ястреб сказал, что мы могли бы продолжать путешествие несколько дней, питаясь кровью наших лошадей, прежде чем это начало бы на них сказываться. Но уже на следующее утро мы нашли бизонов, и я застрелил одного. Его голова лежит сейчас в моем ящике, который скоро доставят сюда, и тогда можно будет ее где-нибудь повесить и пугать ею малышню. Вид у этого косматого малого совершенно свирепый, можете не сомневаться.

– Для чего этот ремень? – спросил Тед, деловито осматривая индейское седло, одиночную вожжу, трензель[192], лассо и заинтересовавшую его ременную петлю вокруг шеи лошади.

– Во время стычек с врагами мы скачем кругами на большой скорости и держимся за этот ремень, вытянувшись всем телом вдоль бока лошади, чтобы спрятаться от пуль, а сами стреляем из-под ее шеи. Я вам сейчас покажу.

Вскочив в седло, Дэн слетел со ступеней и помчался по лужайке, то сидя верхом на Окту, то наполовину скрываясь за ее корпусом, когда повисал на стремени и упомянутой ременной петле. Иногда он совсем соскакивал и бежал за лошадью, а она неслась большими, радостными скачками, и Дон несся следом за ними в собачьем восторге оттого, что снова свободен и вместе с друзьями.

Это было прекрасное зрелище – три вольных, диких существа за игрой. В их движениях было столько грации, энергии и свободы, что на мгновение ровная лужайка показалась прериями, и у зрителей возникло такое чувство, словно они мельком заглянули в совершенно другую жизнь, по сравнению с которой их собственная производила впечатление довольно скучной и бесцветной.

– Это лучше всякого цирка! – воскликнула миссис Джо, жалея, что не может снова стать девочкой и галопировать на этой взнузданной молнии. – Я предвижу, что у Нэн хлопот будет полон рот, только успевай вправлять кости: Тед переломает все до одной, пытаясь соперничать с Дэном.

– Несколько падений ему не повредят, а новая обязанность и новое развлечение будут полезны во всех отношениях. Но я боюсь, Дэн никогда не захочет ходить за плугом, после того как полетал на таком Пегасе[193], – отозвался мистер Баэр, когда черная лошадка перепрыгнула через калитку и подлетела по аллее к веранде, где остановилась по первому слову хозяина и замерла, дрожа от возбуждения. Дэн соскочил с седла и взглянул на стоявших на веранде друзей в ожидании аплодисментов.

И они последовали, самые бурные, а он, казалось, был больше рад за свою любимицу, чем за себя самого. Тед тут же шумно потребовал, чтобы ему был дан урок верховой езды. Вскоре он уже удобно чувствовал себя в необычном седле и, убедившись, что Окту послушнее ягненка, отъехал рысью в сторону колледжа, чтобы покрасоваться перед студентами. Бесс, увидев из окон Парнаса эти скачки, торопливо спустилась с холма, чтобы присоединиться к друзьям. И вскоре все уже стояли на веранде и смотрели, как Дэн «сдергивает» крышку с большого ящика, который посыльные транспортной конторы «свалили» перед дверью – если воспользоваться его собственными выражениями.

Дэн обычно путешествовал налегке; он терпеть не мог возить с собой больше вещей, чем могло уместиться в его изрядно потрепанном чемодане. Но теперь, когда у него появились деньги, он обременил себя целой коллекцией трофеев, добытых при помощи лука и копья, и привез все это богатство домой, чтобы одарить друзей.

«Нас ждет нашествие моли», – подумала миссис Джо, когда из ящика появилась косматая голова бизона, а за ней последовали коврик из волчьей шкуры ей под ноги, и такой же из медвежьей для кабинета профессора, и индейские наряды с отделкой из лисьих хвостов для мальчиков.

Все эти подарки были слишком жаркими для июльского дня, но их все равно приняли с восторгом. Тед и Джози тут же «вырядились», научились боевому кличу индейцев и продолжали изумлять друзей следовавшими одна за другой боевыми стычками с применением томагавков, луков и стрел как в доме, так и на лужайке перед верандой, до тех пор, пока утомление не привело к затишью.

Яркие птичьи крылья, перистые травы пампасов, вампумы[194], красивые поделки из бусин, коры и перьев понравились девушкам. Минералы, наконечники стрел и примитивные рисунки очень заинтересовали профессора. А когда ящик совсем опустел, Дэн вручил мистеру Лори, в качестве подарка, тексты нескольких заунывных индейских песен, записанных на березовой коре.

– Нам не хватает только вигвама, чтобы мы уже ничем не отличались от индейцев. Я чувствую, что сегодня мне следовало бы дать вам, мои индейские воины, поджаренных зерен и сушеного мяса на обед. Никто не захочет обычной баранины и зеленого горошка после такого великолепного совета вождей, – сказала миссис Джо, обозревая живописный беспорядок в большой передней, где присутствующие расположились повсюду на коврах и ковриках и каждый, в большей или меньшей степени, украсил свою особу перьями, мокасинами или бусами.

– Лосиные носы, бизоньи языки, медвежье мясо и жареные мозговые косточки были бы уместнее, но я не против поесть и чего-нибудь другого, для разнообразия. Так что приносите ваше «бээ-бээ» и «зеленое мясо», – отозвался Дэн с высоты крышки опустевшего ящика, на котором сидел, словно вождь среди своего племени с большой гончей, устроившейся у него под ногами.

Девочки начали убирать раскиданные подарки, но работа шла медленно. Каждый из предметов, к которым они прикасались, имел свою историю, увлекательную, смешную или невероятную, так что было нелегко сосредоточиться на уборке, пока мистер Лори не увел Дэна.

Таким стало начало летних каникул, и было интересно наблюдать то приятное небольшое смятение, которое внесло прибытие Дэна и Эмиля в тихую жизнь занятого науками кружка. Гости, казалось, принесли с собой освеживший всех ветер странствий. Многие из студентов оставались в колледже на время каникул, и хозяева Пламфильда и Парнаса прилагали большие усилия к тому, чтобы сделать приятным их летний отдых, поскольку большинство этих юношей и девушек приехали на учебу из отдаленных штатов, были бедны и имели мало иных возможностей познакомиться с лучшими образцами культуры или просто развлечься. Эмиль был в приятельских отношениях со всеми молодыми людьми и девушками и бродил среди них вразвалочку, шумный и веселый, как и пристало моряку, но у Дэна «прекрасные аспирантки» вызывали скорее благоговение, и даже в толпе он оставался молчалив, глядя на них так, как мог бы смотреть орел на стаю голубок. Для него оказалось проще завязать отношения с юношами, и он сразу стал их героем. Их восхищение его мужскими умениями было важно для него; он остро чувствовал пробелы в своем образовании и часто спрашивал себя: а не смог бы он найти и в учебниках нечто такое, что принесло бы ему столь же глубокое удовлетворение, как те знания, которые он получил, изучая великолепно иллюстрированную книгу Природы. Несмотря на молчаливость Дэна, девушки быстро оценили его положительные качества и смотрели на «испанца», как они называли его между собой, весьма благосклонно, так как взгляд его черных глаз был куда более красноречив, чем его язык, и добрые юные создания пытались продемонстрировать свой дружеский интерес к необычному гостю множеством очаровательных способов.

Он видел это и пытался быть достойным их внимания: старался держать в узде свой слишком вольный язык, смягчать свои грубоватые манеры и, горячо желая произвести хорошее впечатление, отмечал про себя, как воспринимают окружающие все, что он говорит и делает. Дружеская атмосфера согрела его одинокое сердце, присутствие культурных людей побуждало стараться показать себя с самой лучшей стороны, а перемены, которые произошли за время его отсутствия как в нем самом, так и в других, привели к тому, что старый дом показался новым миром. После долгих месяцев жизни в Калифорнии было приятно и успокоительно побыть здесь, в окружении знакомых лиц, помогающих ему забыть многие события и поступки его прошлого, о которых он сожалел, и принять твердое решение заслужить во всей полноте доверие этих славных мужчин, уважение этих простодушных девушек.

Приятных занятий было немало: езда верхом, гребля и пикники днем, музыка, танцы и домашние спектакли по вечерам, и все говорили, что еще не проводили каникулы так весело. Бесс выполнила обещание и позволила пылиться ее любимой глине, пока она развлекалась вместе с друзьями и подругами или занималась музыкой с отцом, который радовался свежему румянцу на ее щеках и смеху, прогонявшему прежнее всегда задумчивое выражение. Джози в это лето меньше ссорилась с Тедом, так как Дэн умел смирять ее задиристость одним взглядом, который оказывал почти такое же хорошее действие и на ее мятежного кузена. Но еще лучше на беспокойного подростка влияла Окту. Своим очарованием она совершенно затмила велосипед, бывший для него прежде главным источником удовольствий. Утром и вечером он ездил верхом на неутомимом животном и начал полнеть – к великой радости матери, тревожившейся о здоровье своей слишком быстро растущей тощей «жерди».

В газетном бизнесе в летнее время наступило затишье, и Деми проводил досуг, фотографируя всех, кого только мог уговорить позировать ему. Несмотря на множество неудач, он сделал и немало совершенно великолепных снимков, поскольку обладал умением хорошо расположить группу людей для фотографирования и бесконечным терпением. Он, если можно так выразиться, изучал мир через линзы своего фотоаппарата, и ему, похоже, доставляло удовольствие смотреть на ближних «с лукавым прищуром» из-под куска накинутой на голову черной ткани. Дэн стал для него находкой; он всегда хорошо получался на снимках и охотно позировал в своем мексиканском костюме вместе с лошадью и гончей, и все просили для себя копии этих эффектных фотографий. Бесс также была одной из его любимых моделей, и он даже получил приз на выставке фотографов-любителей за один из снимков своей очаровательной кузины с распущенными волосами и розой, приколотой к облаку белых кружев, которыми были задрапированы ее плечи. Гордый фотограф щедро раздавал всем эти снимки, а одной из копий предстояло стать частью небольшой романтической истории, рассказ о которой еще впереди.

Нат старался не упустить ни одной минуты, которую можно было провести с Дейзи, и миссис Мег, видя это, несколько смягчилась, хотя по-прежнему не сомневалась, что долгая разлука совершенно излечит обоих от их заслуживающей сожаления привязанности. Дейзи говорила мало, но, стоило лишь ей остаться одной, как ее нежное лицо становилось печальным, и несколько слезинок оросило платочки, на которых она так красиво вышила метки своими собственными волосами. Она была уверена, что Нат не забудет ее, а предстоящая жизнь без дорогого друга, который был ее постоянным спутником со времен «пирожков-куличиков» и доверительных бесед на старой иве, казалась довольно унылой. Она была дочерью, воспитанной в старых правилах, послушной и кроткой, с такой глубокой любовью и почтением к матери, что воля той становилась для Дейзи законом, и потому, если на любовь накладывался запрет, следовало удовлетвориться дружбой. Так что она хранила про себя свое маленькое горе, весело улыбалась Нату и старалась сделать последние дни его пребывания дома счастливыми, обеспечивая всем, чем могла, от разумных советов и ласковых слов до хорошо заполненного рабочего мешочка для его холостяцкого хозяйства и коробки с «вкусностями» для путешествия.

Том и Нэн уделяли все свободное от учебы время шумному веселью в Пламфильде в обществе старых друзей, так как Эмилю предстояло долгое плавание, Нат уезжал на неопределенный срок, а уж когда среди них снова появится Дэн, не знал никто. Они все, казалось, чувствовали, что их жизнь начинает обретать глубокий смысл, и даже среди веселья этих чудесных летних дней сознавали, что каждый из них уже не ребенок. Часто в паузах между забавами они беседовали очень серьезно о своих планах и надеждах, словно горячо хотели стать ближе и помочь друг другу, прежде чем судьба разведет их по разным дорогам.

Лишь несколько недель отдыха было у них, а затем «Бренда» уже стояла, готовая к выходу в море, Нату тоже предстояло отплыть из Нью-Йорка, а Дэн решил выехать из Пламфильда вместе с ним, чтобы проводить друга и поскорее начать воплощать в жизнь планы, роившиеся у него в голове. В честь путешественников на Парнасе давали прощальный бал, и все явились на него в лучших нарядах и самом веселом расположении духа. Приехали даже Джордж и Долли и привезли с собой последние моды и манеры Гарварда, сияя от гордости во фраках и «шапокляках», как Джози называла складные цилиндры, особый предмет гордости для их все еще мальчишеских сердец. Джек и Нед не появились, хотя прислали извинения и наилучшие пожелания, но никто не горевал из-за их отсутствия: они числились среди тех, кого миссис Джо называла своими «неудачами». Бедный Том, как всегда, попал в переделку: он облил голову каким-то на редкость пахучим лосьоном в тщетной попытке уложить свои непослушные тугие кудряшки в гладкую прическу, как того требовала мода. К несчастью, от этого все завитки его мятежной шевелюры только еще туже закрутились, а запах множества парикмахерских, несмотря на отчаянные усилия от него избавиться, казалось, пристал к бедняге навечно. Нэн не позволяла ему подходить к ней близко и, едва лишь он попадался ей на глаза, принималась энергично махать веером. Этим она ранила его в самое сердце, так что он чувствовал себя точно несчастная пери, изгнанная из рая[195]. Разумеется, все приятели насмехались над ним, и только неугасимая веселость натуры не давала страдальцу впасть в отчаяние.

Эмиль выглядел великолепно в новой морской форме и танцевал с увлечением, на какое способны только моряки. Его лакированные бальные туфли, казалось, мелькали сразу везде, а его партнерши, стараясь выдержать заданный им темп, вскоре начинали ловить ртом воздух. Впрочем, все дружно объявили, что он ведет в танце «как ангел», и, несмотря на такую скорость, никто не споткнулся и не столкнулся с другими, так что Эмиль был совершенно счастлив и не имел недостатка в девушках, желающих пройтись с ним в танце.

Дэна, у которого не было фрака, уговорили надеть его мексиканский костюм. Чувствуя себя уверенно в брюках с множеством пуговок, свободном жакете и ярком высоком поясе, он небрежным жестом закинул на плечо свой плед и выглядел великолепно, производя большое впечатление на зрителей длинными шпорами, когда учил Джози необычным новым па или восхищенно выкатывал черные глаза, глядя вслед каким-нибудь белокурым девицам, с которыми не осмеливался заговорить.

Матери семейств сидели в алькове, обеспечивая булавками, улыбками и добрыми словами всех, кто в этом нуждался, особенно неуклюжих юношей, для которых такие развлечения были внове, и застенчивых девушек, постоянно думавших о своих выцветших муслиновых платьях и чищеных перчатках. Было приятно видеть величественную миссис Эми, прогуливающуюся под руку с высоким деревенским юношей в грубых ботинках и с высоким лбом, или миссис Джо, танцующую весело, словно девушка, с робким молодым человеком, чьи большие руки двигались точно рукоятки насоса и чье лицо было алым от смущения и гордости – как-никак, а ему была предоставлена честь оттоптать ноги жене самого ректора. У миссис Мег всегда находилось местечко на ее диване для двух или трех девушек, и мистер Лори посвящал свое внимание этим некрасивым, бедно одетым девицам с доброжелательной учтивостью, которая завоевывала их сердца и делала их счастливыми. Добрый профессор переходил от одной группы гостей к другой, вслед за разносимым угощением, и его веселое лицо улыбалось всем и каждому, в то время как мистер Марч обсуждал достоинства древнегреческих комедий в кабинете с теми серьезными джентльменами, чьи могучие умы никогда не дают себе расслабиться и отвлечься на легкомысленные забавы.

Длинный зал, где обычно репетировал хор, гостиная, передняя и веранда были заполнены девушками в белых платьях и в сопровождении верных кавалеров, воздух гудел оживленными голосами, а сердца и ноги легко летали вместе под звуки увлеченно игравшего домашнего оркестра, и дружелюбная луна старалась добавить очарования этой сцене.

– Заколи-ка мне платье булавкой, Мег. Этот славный мальчуган Данбар разорвал мне юбку почти «напополам», как говаривал мистер Пегготи[196]. Но разве не получил он огромное удовольствие, налетая на других танцоров и крутя меня по залу, точно швабру? В таких случаях я нахожу, что уже не так молода, как прежде, и не так легка на ногу. Лет через десять мы с тобой, Мег, будем совсем толстыми и рыхлыми, так что пора привыкать к мысли о старости. – И миссис Джо опустилась в угол дивана, очень встрепанная после своих человеколюбивых стараний.

– Я знаю, что растолстею, но ты вечно в движении, так что твоим костям никогда не обрасти лишней плотью, и Эми, я уверена, навсегда сохранит свою прелестную фигуру. Она в этот вечер в белом платье и с цветами выглядит восемнадцатилетней девушкой, – отвечала Мег, занятая закалыванием оборванных оборок одной сестры, пока ее глаза любовно следили за грациозными движениями другой – Мег, как и в прежнее время, восхищалась Эми.

Общие уверения, будто Джо начинает толстеть, были одной из семейных шуток, которую она с удовольствием поддерживала, хотя в действительности ее фигура пока приобрела лишь характерную для почтенной женщины округлость, что ей очень шло. Сестры смеялись, продолжая беседу о грозящих им двойных подбородках, когда мистер Лори, на минуту оставив свои обязанности распорядителя бала, подошел к ним.

– Чиним повреждения, как обычно, Джо? Ты никогда не могла немного подвигаться без того, чтобы не вернуться в прорехах. Пойдем, прогуляешься со мной в тишине и немного охладишься перед ужином. Я хочу показать тебе несколько красивых живых картин, пока Мег выслушает восторженные восклицания приближающейся к нам маленькой и немного картавой мисс Карр, которую я только что осчастливил, предложив ей Деми в партнеры для танца.

Продолжая говорить, Лори вел Джо в другой конец зала, почти пустого теперь после танца, когда молодежь, кружась парами, разлетелась по всей большой передней и выпорхнула в сад. Задержавшись возле первой из четырех застекленных дверей, выходивших на широкую веранду, он указал на компанию, расположившуюся снаружи, со словами:

– Название этой живой картины – «Матрос на берегу».

Пара длинных ног в синих брюках и аккуратных лакированных бальных туфлях свисала с крыши веранды среди вьющихся стеблей, и розы, собранные невидимыми руками, очевидно принадлежавшими упомянутым ногам, падали на колени нескольким девушкам, которые расселись, как стая белых птиц, на перилах внизу, а мужской голос «спускался с небес падающей звездой», напевая печальную песенку своим благодарным слушательницам:

СОН МЭРИ

Луна взошла над цепью гор,

Посеребрив речной песок,

Поля, холмы, сады, дома.

В сон погрузился городок.

«Ах, где-то Сэнди мой сейчас?»

Вздохнула Мэри в тишине,

И лунный свет вздохнул в ответ:

«Не плачь, о Мэри, обо мне».

Она вгляделась, перед ней

Печальный, бледный и худой

Стоит, дрожа, ее моряк,

Насквозь пропитанный водой.

«О Мэри, знай, мой бренный прах

Лежит на океанском дне.

Я встретил смерть мою в волнах.

Не плачь, о Мэри, обо мне.

Три дня, три ночи ураган

Носил нас с ревом средь зыбей.

Спасти пытались мы корабль,

Хоть буря нас была сильней.

Но и в последний страшный час

Я думал, Мэри, о тебе.

Лишь смерть мне принесла покой.

Не плачь, о Мэри, обо мне.

Знай, на счастливых берегах,

Где не грозит любви беда,

Мой друг, мы встретимся с тобой,

Чтоб не расстаться никогда».

Пропел петух, мелькнула тень,

И Сэнди перед ней уж нет.

«Не плачь, о Мэри, обо мне», —

Лишь повторил ей лунный свет.

– Мальчик постоянно весел, и это для него лучше всякого богатства. С такой душевной энергией, всегда помогающей ему держаться на плаву, он никогда не утонет![197] – улыбнулась миссис Джо, когда песня отзвучала и розы взлетели вверх вместе с бурными аплодисментами в знак благодарности певцу.

– Утонуть? Не тот он человек! И это дар, за который следует благодарить Бога, не правда ли? Мы, люди, легко поддающиеся перемене настроения, умеем ценить эту вечную бодрость духа. Рад, что тебе понравилась моя первая живая картина. Пойдем и взглянем на картину номер два. Надеюсь, ничего не испортилось; уж очень хорош был вид несколько минут назад. Называется «Отелло рассказывает о своих приключениях Дездемоне»[198].

В раме второй застекленной двери, выходившей в сад, весьма живописно выглядела группа из трех человек. Мистер Марч сидел в кресле, а Бесс на подушке у его ног, и оба слушали Дэна. Прислонившись к колонне, он что-то говорил с необычным воодушевлением. Старик сидел в тени, но луна ярко освещала маленькую Дездемону, смотревшую вверх в лицо юного Отелло, и глубоко увлеченную историей, которую он так живо рассказывал. Яркий плед, переброшенный через плечо Дэна, его смуглое лицо и жест руки делали картину очень выразительной, и оба зрителя молча любовались ею, пока миссис Джо не сказала торопливым шепотом:

– Я рада, что он уезжает. Слишком уж он картинно красив, чтобы мы могли спокойно мириться с его присутствием среди такого множества романтичных девушек. Боюсь, наши простодушные девицы не смогут устоять перед всем, что есть в нем «величественного, мрачного и необычного».

– Никакой опасности не существует. Дэн пока еще грубоват и, думаю, останется таким навсегда, хотя стал лучше во многих отношениях. Как хорошо Принцесса выглядит в мягком свете луны!

– Милая маленькая Златовласка хорошо выглядит везде. – И бросив через плечо последний взгляд, полный гордости и нежности, миссис Джо проследовала дальше. Но эта сцена вспомнилась ей через много месяцев, так же, как и ее собственные пророческие слова.

Номером третьим была трагическая, на первый взгляд, картина. Мистер Лори подавил смех, прошептав: «Раненый Рыцарь», и указал на Тома, который с головой, повязанной большим носовым платком, стоял на коленях перед Нэн, извлекавшей шип или занозу из его ладони. Делала она это с большим искусством, если судить по блаженному выражению лица пациента.

– Так не больно? – спросила она, поворачивая его руку к лунному свету, чтобы лучше видеть.

– Ни чуточки, ковыряй, сколько хочешь; мне приятно, – отвечал Том, невзирая на боль в коленях и ущерб, причиненный его лучшим брюкам.

– Я тебя не задержу. Одна минута, и все будет готово.

– Несколько часов, если тебе угодно. Никогда не был так счастлив, как сейчас.

Ничуть не тронутая этим нежным замечанием, Нэн надела большие очки с круглыми стеклами и сказала деловым тоном:

– Теперь я ее вижу. Обычная заноза… вот она, пожалуйста.

– Кровь идет. Разве ты не забинтуешь мне руку? – спросил Том, желая продлить эту сцену.

– Глупости, пососи, и все будет в порядке. Только обязательно прижги ранку завтра, если пойдешь в прозекторскую. Нам не нужны новые случаи заражения крови.

– Это единственный случай, когда ты хорошо со мной обошлась. Я хотел бы совсем лишиться руки.

– А я хотела бы, чтобы ты лишился головы: от нее ужасно несет скипидаром и керосином. Пробегись по саду и проветрись.

Боясь выдать себя смехом, зрители проследовали дальше в тот момент, когда Рыцарь в отчаянии бросился в сад, а Прекрасная Дама уткнулась носом в чашечку высокой лилии, чтобы освежиться и отделаться от неприятного запаха.

– Бедный Том, тяжела его судьба, и он зря теряет время! Посоветуй ему, Джо, бросить ухаживание и заняться делом.

– Я советовала, Тедди, и не раз, но потребуется какое-нибудь глубокое потрясение, чтобы заставить этого мальчика поумнеть. Я жду с интересом, что это будет за потрясение… Помилуйте! Да что же это такое?

Ее вопрос был вполне оправдан, так как за четвертой застекленной дверью на садовом табурете стоял Тед, пытаясь балансировать на одной ноге, вытянув другую и размахивая обеими руками в воздухе. Джози вместе с несколькими молодыми людьми и девушками наблюдала за его акробатическими этюдами с большим интересом, и все говорили что-то о «маленьких крылышках», «позолоченной крученой проволоке» и «прелестной шапочке».

– Эту картину можно было бы назвать «Меркурий пытается взлететь», – пробормотал мистер Лори, выглядывая вместе с миссис Джо из-за кружевных занавесок.

– Да будут благословенны длинные ноги этого мальчика! И как только он предполагает с ними справиться? Они собираются поставить на сцене мою драматическую шутку «Мраморные статуи профессора Оулздарка». Хорошенькую же «кашу» замесят они из всех греческих богов и богинь, если некому будет объяснить им, как взяться за дело, – отвечала миссис Джо, которую чрезвычайно занимало необычное зрелище.

– Вот, ему удалось!.. Просто великолепно!.. Проверим, долго ли ты сможешь так простоять!.. – кричали девушки, пока Тед ухитрялся несколько мгновений сохранять равновесие, зацепившись пальцами поднятой ноги за шпалеру. К несчастью, из-за этого весь его вес пришелся на другую ногу, плетеное сиденье табурета проломилось, и летящий Меркурий с грохотом упал под визг и смех девушек. Привычный к разным падениям, он быстро пришел в себя и весело запрыгал с табуретом, надетым на ногу, импровизируя классическую джигу.

– Спасибо за четыре прелестные картинки. Ты подал мне отличную идею, и я думаю, когда-нибудь мы представим настоящие живые картины такого рода и заставим нашу труппу изобразить череду плавно сменяющих друг друга видений. Это будет нечто новое и поражающее воображение. Я предложу такую идею нашему постановщику, а вся слава достанется тебе, – мечтала миссис Джо, пока они направлялись в тот зал, откуда доносился звон стекла и фарфора и где мелькали в открытых дверях черные фраки.

Давайте последуем примеру наших старых друзей и побродим среди молодежи, чтобы подслушать, о чем они говорят, и таким образом собрать вместе разные ниточки, которые помогут нам дальше ткать полотно нашего рассказа. Джордж и Долли присутствовали на ужине и, обслужив молодых леди, порученных их заботам, расположились в углу, где поглощали все, что только было съедобного, напуская на себя утонченно равнодушный вид в тщетных попытках скрыть здоровый аппетит.

– Отличное угощение. Лоренс все делает с шиком. Превосходный кофе, но нет вина, и это ошибка, – заметил Стаффи, который по-прежнему вполне заслуживал такого прозвища и был полным юнцом с тяжелым взглядом и нездоровым цветом лица.

– Он говорит, что вино вредит мальчикам. Ха! Хотел бы я, чтобы он мог взглянуть на нас, когда мы устраиваем студенческие пирушки. Уж мы там «сплесниваем грота-брас»[199], как выражается Эмиль, – ответил Долли, настоящий денди, осторожно расправляя салфетку на груди, чтобы не закапать блестящую манишку, на которой, как одинокая звезда, сияла бриллиантовая запонка[200]. Он почти избавился от прежнего заикания, но, как и Джордж, говорил снисходительным тоном. Этот тон вместе с пресыщенным видом, который они на себя напускали, забавно контрастировал с их юными лицами и глупыми замечаниями. Оба были добросердечными мальчиками, но обоих портила переполнявшая их гордость студентов, перешедших на второй курс, и свобода, которую обеспечила им жизнь в колледже.

– Маленькая Джози становится чертовски хорошенькой девушкой, правда? – сказал Джордж с долгим вздохом удовлетворения, медленно пропустив первый глоток воды со льдом.

– Гм… да, она ничего. Принцесса, пожалуй, больше в моем вкусе. Я люблю блондинок, величественных и элегантных, ты же знаешь.

– Да, Джози слишком уж живая, танцевать с ней все равно что прыгать с кузнечиком. Я попробовал пригласить ее, и она меня совсем утомила… Мисс Перри показалась мне приятной, такая добродушная и веселая девушка. Принял ее сначала за немку.

– Ты никогда не станешь хорошим танцором. Слишком уж ленив. А вот я готов пригласить любую девушку и перетанцевать кого угодно. Танцы – это по моей части. – И Долли перевел взгляд со своих аккуратных бальных туфель на сияющий драгоценный камень на груди с вызывающим видом молодого индюка, гордо разгуливающего по двору.

– Мисс Грей оглядывается. Ищет тебя. Видно, хочет еще что-нибудь «умять». Взгляни-ка заодно, будь другом, не пуста ли тарелка у мисс Нельсон. Я не могу есть мороженое в спешке. – И Джордж остался в безопасном углу, в то время как Долли протолкался через толпу, чтобы исполнить свой долг перед дамой, но вернулся назад разгневанный, с потеком соуса на манжете фрака.

– Проклятые деревенские увальни! Бродят и налетают на всех, точно куча навозных жуков, и причиняют чертовски много неприятностей. Уж лучше бы торчали за книжками и не пытались изображать из себя светских людей. Это занятие не для них. Проклятое пятно! Попробую оттереть и пока хоть немного перекушу: умираю от голода. В жизни не видел, чтобы девушки столько ели. Их аппетит лишь доказывает, что им не следует так много учиться. Мне никогда не нравилось это совместное обучение, – ворчал недовольный Долли.

– Да, едят они много. Это совсем не подобает утонченным леди. Им следовало бы удовлетвориться мороженым и кусочком торта, да и есть деликатно. Не люблю смотреть на девушку, которая объедается. Вот нам, напряженно работающим мужчинам, нужно усиленное питание, и я, клянусь Юпитером, собираюсь съесть еще этой меренги[201], если она еще не вся… Эй, официант! Принесите вон то блюдо, да поживее, – распорядился Стаффи, ткнув пальцем молодого человека в довольно потертом фраке, который проходил мимо с подносом, полным стаканов.

Его приказ был тут же исполнен, но аппетит у Джорджа пропал в следующую минуту, когда Долли, подняв взгляд от своего испачканного фрака, с возмущенным выражением воскликнул:

– Ну, ты сел в калошу, старина! Это же Мортон, лучший ученик мистера Баэра. Все на свете знает, самый прилежный и, наверняка, получит все почетные звания и отличия, какие есть в колледже. Тебе этот случай вечно будут припоминать! – И Долли так расхохотался, что мороженое с его ложечки отлетело в голову леди, сидевшей неподалеку, и в результате он сам попал в историю.

Оставив их с их огорчениями, послушаем теперь, о чем говорят шепотом две девушки, удобно усевшиеся в тихом уголке и ожидающие, пока их кавалеры подкрепятся.

– Лоренсы дают прелестные вечера. Весело тут, правда? – сказала младшая, оглядываясь вокруг с заинтересованным видом человека, не привыкшего к подобным удовольствиям.

– Очень весело, только у меня всегда такое чувство, что я не так одета. Дома мои платья казались элегантными, и я думала, что мне грозит лишь показаться слишком «разряженной», но здесь я выгляжу в них провинциальной и безвкусно одетой. И нет ни времени, ни денег на переделку, даже если бы я знала, что и как нужно изменить, – отвечала другая, с тревогой взглянув на свое ярко-розовое шелковое платье, обшитое дешевым кружевом.

– Тебе надо поговорить с миссис Брук. Она скажет, как можно подправить твои наряды. Она любезно дала мне несколько советов. Вот это зеленое шелковое платье, что на мне, раньше выглядело таким дешевым и ужасно некрасивым рядом с прелестными платьями других девушек, что я чувствовала себя совершенно несчастной из-за этого. Я спросила у нее, сколько стоит такое платье, как у миссис Лоренс. Оно казалось очень простым и элегантным, и я подумала, что такой наряд не может стоить слишком дорого. Но это был индийский муслин и валансьенские кружева, так что я, разумеется, не могла такое себе позволить. Тогда миссис Брук сказала: «Сделай чехол из тонкой ткани на зеленый шелк и носи шишечки хмеля или белые цветы вместо розовых в волосах, и у тебя будет красивый наряд». И в самом деле, теперь он просто прелесть и очень идет мне, ведь правда? – И мисс Бертон осмотрела себя с большим удовлетворением: полупрозрачный чехол смягчил резкий зеленый цвет, а шишечки хмеля выглядели в ее рыжих волосах лучше, чем пунцовые розочки.

– Очаровательный наряд. Я им все время любуюсь. Я поступлю так же с моим зеленым платьем и спрошу, что можно сделать с фиолетовым. Миссис Брук уже помогла мне избавиться от головных болей, а у Мэри Клей несварение совсем прошло, с тех пор как она, по совету миссис Баэр, отказалась от кофе и горячего хлеба.

– Миссис Лоренс посоветовала мне побольше гулять пешком, бегать и посещать гимнастический зал, чтобы избавиться от сутулости и развернуть грудную клетку, так что фигура у меня теперь гораздо лучше, чем прежде.

– А ты слышала, что мистер Лоренс заплатил по всем счетам за Амелию Меррилл? Ее отец обанкротился; она была совершенно убита горем из-за того, что придется оставить колледж, но этот замечательный человек пришел на помощь, и все наладилось.

– Да, я слышала. А еще профессор Баэр приглашает к себе по вечерам нескольких мальчиков и помогает им в учебе, чтобы они не отставали от других, а миссис Баэр сама ухаживала за Чарльзом Маки, когда у него в прошлом году была лихорадка. Я думаю, они самые хорошие и добрые люди на свете.

– Я тоже так думаю и уверена, что годы учебы будут самыми счастливыми и полезными в моей жизни.

И обе девушки на минуту забыли о своих платьях и об угощении, чтобы обратить полные любви и благодарности взгляды на друзей, которые старались заботиться не только об их умственном, но так же о физическом и духовном развитии.

Подойдем теперь к оживленной компании, ужинающей на ступенях лестницы: девушки в белом, словно пена, наверху, а молодые люди, черным слоем, внизу, где всегда оседают наиболее тяжелые частицы. Эмиль, который никогда не садился, если только не мог взобраться куда-нибудь повыше, украшал своей особой столбик перил у подножия лестницы. Том, Нат, Деми и Дэн устроились на ступеньках и были заняты едой, так как уже успели принести угощение своим дамам и заслужили небольшой отдых, чем и воспользовались, одновременно с удовольствием поглядывая на приятную картину в верхней части лестницы.

– Мне так жаль, что мальчики уезжают. Без них будет ужасно скучно. Теперь когда они выросли, перестали нас дразнить и сделались вежливы, мне они все очень нравятся, – сказала Нэн, чувствуя себя необычно милостивой к мужскому полу в этот вечер, поскольку несчастье, постигшее кудри Тома, заставило беднягу держаться поодаль и не надоедать ей.

– Мне тоже. И Бесс горевала сегодня, что они уезжают, хотя ей, как правило, не нравятся мальчики, если только они не образец элегантности. Она сейчас рисует голову Дэна, и эскиз не совсем закончен. Никогда не видела, чтобы она так заинтересовалась какой-то работой, и рисунок вышел очень удачный. У Дэна такая необычная внешность, и он такой большой, что всегда напоминает мне «умирающего гладиатора» или еще кого-то из древних. А вот и Бесс! Наша милочка, как прелестно она выглядит сегодня! – отвечала Дейзи, помахав рукой Принцессе, проходившей мимо лестницы под руку с дедушкой.

– Никогда не думала, что Дэн станет таким замечательным мужчиной. Помнишь, мы называли его «плохим мальчиком» и были уверены, что из него выйдет пират или еще какой-нибудь злодей? Он так свирепо смотрел на нас, а иногда произносил ругательства… А теперь он самый красивый из всех молодых людей и рассказывает так увлекательно, и строит интересные планы. Мне он очень нравится, такой большой, сильный, независимый. Я устала от маменькиных сынков и книжных червей, – сказала Нэн, как всегда, решительно.

– Но не красивее, чем Нат! – воскликнула верная Дейзи, переводя взгляд с одного лица внизу на другое: одно было необычно веселым, другое сохраняло нежное и серьезное выражение, даже продолжая жевать пирожное. – Мне нравится Дэн, и я рада, что у него все идет хорошо, но он утомляет меня, и я по-прежнему его немного боюсь. Сдержанные люди мне больше по душе.

– Жизнь – борьба, и мне нравится любой хороший солдат. Правда, мальчики принимают все слишком легко. Им кажется, что они всегда смогут настоять на своем. Ты только посмотри на этого глупого Тома! Растрачивает время попусту и выставляет себя на посмешище только потому, что не может получить того, чего хочет, как малыш, который плачет и просит луну с неба. Меня такие глупости выводят из терпения, – ворчала Нэн, глядя вниз на веселого Томаса, который игриво совал миндальное пирожное в туфли Эмиля, пытаясь наилучшим образом скоротать время изгнания из общества возлюбленной.

– Большинство девушек было бы тронуто такой верностью. Я думаю, это прекрасно, – сказала Дейзи, закрываясь веером.

– Ты сентиментальная глупышка, где уж тебе судить о таких вещах. Нат будет гораздо мужественнее, когда вернется домой после нескольких лет учебы в Европе. Я хотела бы, чтобы Том поехал вместе с ним. Я считаю, что если мы, девушки, имеем какое-то влияние на мальчиков, то должны использовать его для их блага, а не для того, чтобы потакать им, превращая себя в рабынь, а их в тиранов. Прежде чем просить чего-то от нас, пусть покажут, что они сами могут совершить и кем стать, и пусть дадут нам шанс показать, на что способны мы. Тогда все мы будем знать, кто мы и что мы, и не сделаем ошибок, которые пришлось бы оплакивать потом всю жизнь.

– Правильно! – воскликнула Элис Хит, которая очень нравилась Нэн. Смелая и умная молодая женщина, она тоже выбрала для себя будущее, связанное с получением профессии. – Только дайте нам шанс и терпеливо подождите того времени, когда мы сможем показать все, на что способны. А от нас хотят, чтобы мы сразу проявили себя такими же компетентными и разумными, как мужчины. Но они много поколений получали всю, какую только можно, помощь и поддержку для своего развития, а мы почти ничего. Давайте обеспечим всем равные возможности, а через несколько поколений оценим итог. Я за справедливость, а в отношении к женщинам ее так редко проявляют.

– Все зовете к боям за свободу? – спросил Деми, выглядывая в этот момент между столбиками перил. – Поднимайте ваш флаг! Я буду стоять рядом и помогу, если захотите. Но с тобой и Нэн во главе отряда, вам, я думаю, никакого подкрепления не потребуется.

– На тебя можно рассчитывать, Деми, и я призову тебя на помощь в чрезвычайных обстоятельствах. Ты честный мальчик и никогда не забываешь, что многим обязан маме, сестрам и тетям, – продолжила Нэн. – Мне нравятся мужчины, которые готовы откровенно признать, что они не идеальны. Как можем мы считать их непогрешимыми, когда эти «великие» существа постоянно совершают такие ужасные ошибки? А только взгляните на них, когда они заболеют – у меня часто появляется такая возможность, – и вы узнаете, каковы они на самом деле!

– Зачем же бить лежачих? Будь милосердна и ставь нас на ноги, чтобы мы могли благословлять тебя и вечно верить в твои таланты, – взмолился Деми из-за перил.

– Мы будем милосердны к вам, если вы будете справедливы к нам. Я не говорю великодушны, только справедливы. Я ездила в законодательное собрание штата прошлой зимой, когда там дебатировали вопрос об избирательном праве для женщин. Более убогой, пошлой болтовни, чем там, я в жизни не слышала, а это были мужчины, которых избрали представителями народа. Я краснела за них, за их жен и матерей. Уж если я не могу сама представлять в собрании свои интересы, то хочу, по крайней мере, чтобы моим представителем был умный мужчина, а не дурак.

– Нэн выступает с трибуны. Сейчас нам достанется, – воскликнул Том, разворачивая зонтик, чтобы прикрыть свою несчастную голову, когда прочувствованные слова Нэн стали слышны и внизу лестницы, а ее полный негодования взгляд случайно остановился на его лице.

– Продолжай, продолжай! Я записываю и вставляю «бурные аплодисменты», где только можно, – добавил Деми, доставая свою бальную книжечку и карандаш с видом заправского репортера.

Дейзи ущипнула его за нос, сунув руку между перилами, и собрание на минуту сделалось довольно оживленным: Эмиль крикнул: «Стоп, впереди буря», – Том бешено зааплодировал, Дэн поднял взгляд, словно находил перспективу схватки, пусть всего лишь словесной, очень привлекательной, а Нат бросился на выручку Деми, чье положение показалось ему завидным. В этот критический момент, когда все смеялись и говорили одновременно, на верхнюю площадку лестницы плавной походкой вышла Бесс и, взглянув, как ангел покоя, вниз на шумную компанию, спросила с удивлением в глазах и легкой улыбкой на губах:

– Что происходит?

– Массовый митинг протеста. Нэн и Элис в ярости требуют справедливости, а мы на скамье подсудимых, и нас будут судить не на жизнь, а на смерть. Не согласится ли Ваше Высочество председательствовать и рассудить нас? – отозвался Деми, когда мгновенно наступило затишье, так как никто никогда не буйствовал в присутствии Принцессы.

– Я недостаточно мудра для этого. Я просто посижу здесь и послушаю. Пожалуйста, продолжайте. – И Бесс заняла место над ними всеми так невозмутимо и спокойно, словно маленькая статуя Фемиды[202], с веером и букетиком вместо меча и весов.

– Ну что ж, леди, выскажите все, что накипело, только отложите нашу казнь до утра; ведь нам еще предстоит танцевать котильон, как только все подкрепятся, и Парнас ожидает, что каждый мужчина исполнит свой долг в этом отношении. Слово предоставляется Председателю, миссис Прыг-Скок, – сказал Деми, любивший подобные забавы больше, чем самого невинного свойства флирт – флирт, который разрешался в Пламфильде по той простой причине, что его невозможно было полностью запретить, и который присутствует при любом воспитании мальчиков и девочек, будь оно совместным или раздельным.

– Я должна сказать только одно, а именно… – начала Нэн серьезно, хотя ее глаза поблескивали и весельем, и искренностью. – Я хочу спросить каждого из вас, мальчики, что вы действительно думаете насчет избирательного права для женщин. Дэн и Эмиль повидали мир и должны бы уже сформировать свои взгляды. Том и Нат много лет имели перед собой пять девушек в качестве примера. Деми на нашей стороне, и мы гордимся им. На нашей стороне и Роб. Тед – просто флюгер, а Долли и Джордж, конечно, придерживаются старых взглядов, несмотря на то, что в Гарварде уже учатся и девушки[203], а в Гиртоне[204] одни лишь девушки. Коммодор, ты готов ответить на вопрос?

– Да, шкипер!

– Ты сторонник избирательного права для женщин?

– Разумеется! Благословение твоей хорошенькой головке! И я пойду в плавание с командой из одних девушек, как только ты отдашь приказ. Разве они не могут снять человека с якоря не хуже, чем отряд вербовщиков, набирающий матросов во флот? Разве мы все не нуждаемся в лоцмане, чтобы благополучно привести нас в порт? И почему не должны они разделить нашу трапезу и на борту, и на берегу, если без них мы, наверняка, пойдем ко дну?

– Молодец, Эмиль! Нэн возьмет тебя первым помощником после этой благородной речи, – сказал Деми, когда девушки зааплодировали, а Том надулся.

– Ну, а ты, Дэн? Ты сам любишь свободу, согласен ли ты, чтобы ее получили и мы?

– Столько свободы, сколько сможете добиться! А я вызываю на бой любого, кто настолько мелочен, что будет уверять, будто вы ее не заслуживаете.

Этот краткий и выразительный ответ восхитил энергичного Председателя, и, улыбнувшись делегату от Калифорнии, она добавила оживленно:

– Нат не посмел бы сказать, что он не на нашей стороне, даже если бы чувствовал это в глубине души. Но я надеюсь, что он решится хотя бы сопровождать нас, играя походный марш, когда мы выйдем на битву, и не окажется одним из тех, что просто ждут исхода сражения, а потом бьют в барабаны и делят с другими славу.

Сомнения миссис Прыг-Скок в намерениях Ната тут же совершенно развеялись, и она даже пожалела, что высказалась слишком резко, когда он поднял взгляд, чуть краснея, но с новой, необычной для него мужской серьезностью в лице и манерах, и сказал тоном, тронувшим их всех:

– Я был бы самым неблагодарным человеком, если бы не любил женщин, не почитал их и не служил им, вкладывая в это всю душу, ведь это им обязан я тем, что собой представляю или когда-либо буду представлять.

Дейзи захлопала в ладоши, Бесс бросила на колени Нату свой букетик, а остальные девушки замахали ему веерами.

– Томас Бэнгз, займите место подсудимого и говорите правду, всю правду и ничего кроме правды, если можете, – приказала Нэн, стукнув по перилам, чтобы призвать собрание к порядку.

Том закрыл зонтик, встал и, подняв руку, торжественно произнес:

– Я верю в избирательное право для женщин. Я обожаю всех женщин и умру за них в любой момент, если это поможет им добиться их прав.

– Жить и работать ради этого труднее, чем умереть, а потому более почетно. Мужчины всегда готовы умереть за нас, но не хотят сделать нашу жизнь заслуживающей того, чтобы ее стоило прожить. Дешевые сантименты и плохая логика. Ты подойдешь нам, Том, только не надо пустословить. Теперь, выяснив настроения собравшихся, мы закроем заседание, так как приближается час нашей праздничной гимнастики. Мне приятно, что старый Пламфильд дал миру шесть настоящих мужчин, и надеюсь, что, куда бы их ни забросила судьба, они продолжат быть верными ему и тем принципам, которые были привиты им здесь… А теперь, девушки, не сидите на сквозняке, и вы, мальчики, поосторожнее с холодными напитками – вы все так разгорячились.

Сделав это характерное для нее замечание, Нэн сложила с себя обязанности Председателя, а девушки отправились в зал, чтобы с радостью воспользоваться одним из тех немногих прав, которые им всегда были гарантированы.

Глава 6

Напутствия

Следующим днем было воскресенье, и внушительный отряд молодых и старых отправился в церковь: одни поехали, другие пошли пешком. Все радовались безоблачной погоде и блаженному покою, который приходит, чтобы освежить нас, когда все труды и тревоги недели позади. У Дейзи болела голова, и тетя Джо осталась дома, чтобы позаботиться о ней, хорошо зная, что больше всего у девушки болит не голова, а нежное сердце, которое борется из чувства долга с любовью, становящейся все сильнее по мере приближения часа расставания.

– Дейзи знает, чего я хочу, и я доверяю ей. А ты должна проследить за Натом и дать ему ясно понять, что не должно быть никакой «любовной переписки», иначе я вообще запрещу всякие письма. Я не хочу показаться жестокой, но слишком рано для моей дорогой девочки связывать себя какими-либо обещаниями, – сказала миссис Мег под шелест своего лучшего серого шелкового платья, пока прохаживалась по комнате в ожидании Деми, который неизменно сопровождал свою набожную мать в церковь, в виде искупительной жертвы за то, что шел против ее воли в других делах.

– Хорошо, дорогая. Я сегодня, как старый паук, расставила сети на всех моих трех мальчиков и поговорю по душам с каждым. Они знают, что я понимаю их, и всегда, рано или поздно, открывают мне свои сердца. Ты похожа на хорошенькую полненькую маленькую квакершу[205], Мег, и никто не поверит, что этот высокий юноша – твой сын, – добавила Джо, когда вошел Деми, весь – от хорошо начищенных ботинок до гладко причесанной темной головы – сияя воскресной аккуратностью.

– Ты льстишь мне, чтобы мое сердце не было так сурово к твоему мальчику. Но я знаю твои уловки, Джо, и не уступлю. Будь и сама тверда, чтобы избавить меня от неприятной сцены в будущем. Что же до Джона, то, если сам он готов довольствоваться обществом своей старой матери, мне все равно, что думают люди, – отвечала миссис Мег, принимая с улыбкой маленький букетик душистого горошка и резеды, который принес ей Деми.

Затем, аккуратно застегнув пуговки на своих сизого цвета перчатках, она взяла сына под руку и гордо ушла, чтобы сесть в экипаж, где их уже ждали Эми и Бесс, а Джо крикнула им вслед, как делала это раньше мама:

– Девочки, вы взяли чистые носовые платки?

Они все улыбнулись, услышав знакомые слова, и три белых флажка замахали ей, когда экипаж отъехал и оставил паука поджидать первую муху. Ждать долго не пришлось. Дейзи лежала, прижавшись мокрой щекой к маленькому сборнику церковных гимнов, которые они с Натом так часто пели вместе прежде, так что миссис Джо оставила ее одну, а сама пошла прогуляться по лужайке, выглядя при этом со своим большим коричневатым зонтиком как большой бродячий гриб.

Дэн отправился на прогулку миль за десять от Пламфильда, и Нат собирался сопровождать его, однако вскоре, стараясь не привлекать внимания, вернулся, не в силах далеко уйти от Голубятни и потерять хоть минуту, которую можно провести в этот последний день поближе к своему идеалу. Миссис Джо сразу заметила его и жестом пригласила на садовую скамью под старым вязом, где они могли спокойно побеседовать по душам и вдвоем поглядывать на заветное окно с белыми занавесками, наполовину скрытое побегами плюща.

– Я вернулся. Здесь приятно и прохладно. Сегодня я не в силах бродить с Дэном: так жарко, а он мчится вперед, словно паровоз. Он отправился на болото, где раньше жили его любимые змеи, а я извинился и не пошел, – сказал Нат, обмахиваясь соломенной шляпой, хотя день не был знойным.

– Я рада, что ты вернулся. Посиди со мной, отдохни, и мы славно поговорим по душам, как в прежнее время. Мы оба были так заняты в последнее время, что у меня такое чувство, будто я почти ничего не знаю о твоих планах, а меня они очень интересуют, – отвечала миссис Джо, уверенная, что хотя они и начнут с Лейпцига, кончат непременно Пламфильдом.

– Вы очень добры, а я сам только и мечтал о таком разговоре. Я, похоже, не сознаю, что уезжаю так далеко… и, думаю, что не осознаю этого, пока не окажусь на корабле. Это великолепное начало карьеры, и даже не знаю, смогу ли я когда-нибудь отблагодарить мистера Лори и вас за все, что вы сделали для меня, – добавил Нат, голос его прервался – сердце у него было нежное, и он никогда не забывал о доброте своих друзей.

– Ты сумеешь отблагодарить нас самым чудесным образом, если будешь таким, каким мы все надеемся тебя видеть, и сделаешь то, чего мы все ожидаем от тебя, мой дорогой. В новой жизни, в которую ты вступаешь, тебя ждут тысячи испытаний и соблазнов, а положиться ты сможешь только на собственное благоразумие и осмотрительность. Будет самое время подвергнуть испытанию те принципы, которые мы постарались внушить тебе, и проверить, насколько они прочны. Разумеется, тебе не обойтись без ошибок – мы все их совершаем, но не позволяй себе идти на сделку с совестью и жить бездумно. Бодрствуй и молись, дорогой Нат, и пока твоя рука приобретает мастерство, пусть твоя голова становится мудрее, а твое сердце остается таким же чистым и отзывчивым.

– Я буду стараться, мама Баэр, стараться изо всех сил, чтобы вы могли мною гордиться. Я знаю, что приобрету мастерство скрипача… там, в Германии, результат не может быть иным, но, боюсь, я никогда не стану особенно мудрым. Что же до моего сердца, то вы знаете, я оставляю его здесь под надежной опекой.

Говоря это, Нат не отрывал нежных, тоскующих глаз от заветного окна, и его спокойное лицо казалось очень мужским и печальным, – так что было очевидно, каким глубоким чувством стала его прежняя мальчишеская привязанность.

– Я хочу поговорить с тобой и об этом. Я знаю, ты простишь меня, если какие-то слова покажутся жестокими, ведь я всем сердцем сочувствую тебе, – сказала миссис Джо, радуясь возможности высказаться.

– Да, поговорите со мной о Дейзи! Я постоянно думаю о том, что уезжаю и расстаюсь с ней. Я просто не могу думать ни о чем другом. У меня нет никакой надежды, и я, вероятно, не имею даже права о ней просить. Но только я не могу не любить Дейзи, где бы я ни находился! – воскликнул Нат с одновременно вызывающим и сокрушенным выражением лица, что несколько встревожило миссис Джо.

– Выслушай меня, и я постараюсь утешить тебя и дать добрый совет. Мы все знаем, что ты нравишься Дейзи, но ее мать недовольна этим, и Дейзи, как хорошая дочь, старается исполнять ее волю. Молодые люди думают, что их чувства никогда не изменятся, но они меняются самым удивительным образом, и почти никто не умирает от разбитого сердца. – Миссис Джо улыбнулась, вспоминая другого мальчика, которого некогда пыталась утешить в подобном положении, а затем продолжила серьезно, взглянув на Ната, слушавшего ее так, словно она должна была вынести ему приговор.

– Произойдет одно из двух. Ты встретишь и полюбишь кого-то другого или, что еще лучше, будешь так занят и удовлетворен своими занятиями музыкой, что для тебя окажется нетрудным подождать, пока для вас обоих не придет время принять решение. Может быть, Дейзи забудет свое чувство к тебе, когда ты уедешь, и будет рада, что вы по-прежнему только друзья. Во всяком случае, гораздо разумнее не давать друг другу никаких обещаний, тогда оба свободны и через год или два могут встретиться, чтобы посмеяться над маленьким романом, который так и не расцвел.

– Вы в самом деле думаете, что это может произойти? – спросил Нат, глядя на нее так проницательно, что пришлось сказать правду, ведь в этих честных голубых глазах отразилась вся его душа.

– Нет, не думаю! – отвечала миссис Джо.

– Тогда, если бы вы были на моем месте, что вы стали бы делать? – добавил он с ноткой требовательности, которой она еще никогда не слышала в его негромком голосе.

«Ну и ну! Мальчику не до шуток, и боюсь, сочувствие заставит меня забыть об осторожности», – подумала миссис Джо, удивленная и довольная неожиданной мужской решительностью, проявленной Натом.

– Я скажу тебе, что сделала бы я. Я сказала бы себе: «Я докажу, что моя любовь крепка и неизменна, и, став не только хорошим музыкантом, но и хорошим мужчиной, добьюсь уважения и доверия. Я заставлю мать Дейзи гордиться тем, что она отдает мне свою дочь. К этому я буду стремиться. Даже если я потерплю неудачу, я стану лучше после этой попытки и найду утешение в мысли, что сделал ради нее все возможное».

– Это я и собираюсь сделать! Но я хотел услышать слово надежды, чтобы оно придало мне смелости, – воскликнул Нат, воспламеняясь, словно ветер одобрения раздул тлеющую искру в яркий огонь. – Другие молодые люди, беднее и глупее меня, совершали великие дела и добивались почестей. Почему бы и мне не добиться того же, хотя я пока еще ничего собой не представляю? Я знаю, миссис Брук не может забыть, откуда я пришел сюда, но мой отец был честным человеком, хотя все в его жизни шло плохо. И мне самому нечего стыдиться, хоть я вырос за счет чужой благотворительности. Я никогда не буду стыдиться ни моих родных, ни себя самого и заставлю других уважать меня, если смогу.

– Молодец! Ты выбрал правильное направление, Нат. Придерживайся его и стань настоящим мужчиной. Моя сестра Мег будет первой среди тех, кто заметит твои решительные усилия и будет восхищена ими. Она не испытывает презрения к твоей бедности или твоему прошлому, но матери всегда очень нежно заботятся о дочерях, а мы, Марчи, хоть и были бедны, все же, как я должна признать, гордимся нашей хорошей семьей. Деньги для нас не главное; но несколько поколений добродетельных предков – это нечто такое, чего стоит желать и чем гордиться.

– Все Блейки – хорошие люди. Я искал сведения о них и знаю, что ни один не был в тюрьме, повешен или еще как-то опозорен. Много лет назад наша семья была богата и пользовалась уважением, но потом Блейки вымерли и обеднели, а отец решил, что лучше стать уличным музыкантом, чем просить милостыню. Я сам тоже скорее стану играть на улицах, чем совершать подлые поступки, как некоторые мужчины, которых еще и принимают после этого в обществе!

Нат был так взволнован, что миссис Джо позволила себе рассмеяться, чтобы успокоить его, и оба продолжили более мирно.

– Я рассказала моей сестре все о твоих родственниках, и ей понравилось то, что она услышала. Я уверена, если ты добьешься успехов в следующие несколько лет, она смягчится, и все кончится счастливо, в том, разумеется, случае, если не произойдет та чудесная перемена в ваших чувствах, в возможность которой ты не веришь. Ну, подбодрись, не впадай в апатию и не предавайся унынию. Скажи «до свидания» радостно и смело, покажи себя мужчиной и оставь о себе лишь приятные воспоминания. Мы все желаем тебе добра и многого ожидаем от тебя. Пиши мне каждую неделю, а я буду посылать подробные ответы, полные рассказов обо всех семейных происшествиях. Будь осторожен, когда станешь писать Дейзи, не впадай в чувствительность и не хнычь, так как сестра Мег обязательно увидит эти письма. Посылая разумные, бодрые отчеты о своей жизни нам всем, ты очень поможешь себе в достижении поставленной цели.

– Я буду, обязательно буду писать такие письма! Будущее уже кажется светлее и лучше, и если я лишусь моего единственного утешения, то уж никак не по своей вине! Огромное вам спасибо, мама Баэр, за то, что поддерживаете меня. Я чувствовал себя таким неблагодарным, жалким и несчастным, когда думал, что все вы считаете меня ничтожеством, не имеющим права любить такую чудесную девушку, как Дейзи. Никто ничего не говорил мне, но я знал, какие чувства вы испытываете, и понимал, что мистер Лори отсылает меня в Европу отчасти для того, чтобы я находился подальше от Дейзи. Ах, жизнь иногда кажется ужасно тяжелой, правда? – И Нат обхватил голову руками, словно она болела от невероятного смешения надежд и страхов, страстей и планов, свидетельствовавших, что отрочество кончилось и начинается жизнь взрослого мужчины.

– Да, очень тяжелой, но это и есть та борьба с препятствиями, которая приносит нам пользу. Твою жизнь постарались сделать легче во многих отношениях, но никто не может устранить все препятствия. Ты должен теперь сам вести свою ладью по волнам, учиться избегать стремнин и прокладывать курс прямо в тот порт, которого хочешь достичь. Не знаю, какие тебя ждут искушения, поскольку у тебя нет дурных привычек, и ты так любишь музыку, что заставить тебя забыть о ней не сможет ничто. Я только надеюсь, ты не будешь переутомляться.

– Я чувствую, что могу работать как лошадь: так горячо я хочу добиться успеха; но я буду осторожен. Я не могу терять время на болезни и думаю, что вы дали мне с собой достаточно лекарств, чтобы мое здоровье было в полном порядке. – Нат засмеялся, вспомнив о тетради с указаниями, которые миссис Джо написала для него на все случаи жизни.

Она немедленно добавила еще несколько устных советов относительно питания за общим столом в заграничном пансионе и, оседлав одного из своих любимых коньков, неслась галопом, когда заметила Эмиля, прохаживающегося по крыше старого дома; это было его излюбленное место для прогулок; там он мог представлять, будто шагает по палубе, где вокруг лишь синее небо и свежий воздух.

– Я хочу поговорить с Коммодором. Думаю, на крыше нам будет удобно, и никто не помешает. А ты пойди и сыграй для Дейзи: это поможет ей уснуть, и вы оба почувствуете себя лучше. Сядь со скрипкой на веранде, чтобы я могла приглядывать за тобой, как обещала, – и по-матерински ласково похлопав Ната по плечу, миссис Джо предоставила ему заняться приятным для него делом, а сама торопливо поднялась на крышу дома – не по решетке для вьющихся роз, как в давние времена, но по внутренней лестнице.

Выйдя на крышу из чердачной двери, она обнаружила, что Эмиль перочинным ножом вырезает заново свои инициалы на деревянном брусе и напевает «Правь к берегу, приятель», как и подобает любящему музыку моряку.

– Прошу на борт, тетечка, и чувствуйте себя как дома, – сказал он, шутливо салютуя ей. – Я только что вырезал поглубже Э. Х. на старом месте, так что когда вам случиться взлететь сюда в поисках убежища, вы вспомните обо мне.

– Ах, мой дорогой, разве я могу забыть о тебе? Не надо твоих инициалов на всех деревьях и перилах, чтобы напомнить мне моего моряка, – и миссис Джо, не совсем представляя, с чего ей следует начать ее маленькую проповедь, заняла место рядом с высокой фигурой в синем костюме, оседлавшей балюстраду крыши.

– Ну, теперь вы не проливаете обильных слез и не смотрите тучей, как бывало, только из-за того, что я собираюсь отчалить, и это очень утешительно. Мне приятнее покидать порт в ясную погоду и после веселых, во всех отношениях, проводов. Особенно в этот раз, так как пройдет год, а то и больше, прежде чем мы снова бросим здесь якорь, – отвечал Эмиль, сдвигая на затылок шапку и окидывая все вокруг взглядом, говорившим, что он любил старый Пламфильд и ему было бы жаль, если бы предстояло никогда больше его не увидеть.

– Тебе хватит соленой воды и без моих слез. Я собираюсь быть матерью-спартанкой и посылать моих сыновей на битву без стонов и плача с единственным приказом: «Со щитом иль на щите», – сказала миссис Джо весело и, помолчав, добавила: – У меня самой часто появляется желание уплыть, и я обязательно уплыву, когда ты станешь капитаном и у тебя появится собственный корабль. А я не сомневаюсь, скоро так и произойдет, раз дядя Герман часто заговаривает с тобой об этом.

– Когда у меня появится свое судно, я назову его «Дерзкая Джо» и сделаю вас первым помощником. Вот будет весело с вами на борту! А я буду гордиться тем, что беру вас в кругосветное плавание и вы увидите мир, который так давно хотели увидеть, – отвечал Эмиль; его мгновенно увлекло это чудесное видение.

– Я совершу мое первое плавание вместе с тобой и буду блаженствовать на борту твоего корабля, невзирая на морскую болезнь и все штормовые ветра. Я всегда думала, что мне понравилось бы пережить кораблекрушение – вполне безопасное, конечно, такое, чтобы все мы спаслись, пережив великие опасности и увидев героические поступки, пока цеплялись бы, как мистер Пилликодди[206], за верхушку грот-мачты и шпигаты[207].

– Никаких кораблекрушений, мэм, мы постараемся устроить пассажиров с удобствами. Капитан говорит, что я везучий и приношу хорошую погоду, так что мы прибережем плохую специально для вас, если захотите, – засмеялся Эмиль, усердно продолжая вырезать на брусе рядом со своими инициалами корабль, летящий на всех парусах.

– Спасибо, надеюсь на тебя. Предстоящее долгое путешествие принесет тебе много новых впечатлений, а поскольку на этот раз ты идешь в плавание офицером, на тебя будут возложены новые обязанности и большая ответственность. Ты готов к этому? Ты смотришь на все так весело, что я часто спрашиваю себя, осознаешь ли ты, что впредь тебе придется не только подчиняться, но и командовать, а власть – опасная вещь. Будь осторожен, чтобы не злоупотребить ею и не позволить ей сделать тебя тираном.

– Вы правы, мэм. Я много раз видел, как такое случается, и думаю, что сумел взять курс довольно верно. Я не получу слишком большой власти, ведь я буду под началом Питерса, но я прослежу, чтобы он не обижал ребят, когда «стянет кливера»[208]. Я не имел прежде права говорить что-либо, но теперь я таких вещей терпеть не буду.

– Звучит ужасно таинственно! Могу я узнать, что это за морская пытка – «стягивать кливера»? – спросила миссис Джо очень заинтересованным тоном.

– Напиться. Питерс может высосать грога больше, чем любой моряк, какого мне только доводилось видеть. Остается после этого на ногах, но свирепствует, как северный ветер, и дает жизни всем вокруг. Я видел один раз, как он сшиб матроса с ног нагелем[209], но не мог ничем помочь. Теперь мне, надеюсь, будет проще. – И Эмиль нахмурился, словно уже стоял на шканцах, по-хозяйски обозревая все вокруг.

– Не попади в беду, ведь ты знаешь, даже покровительство дяди Германа не поможет тебе, если ты нарушишь дисциплину. Ты показал себя хорошим матросом, стань теперь хорошим офицером, что, как мне представляется, намного труднее. Чтобы командовать справедливо и с добротой, нужен прекрасный характер. Тебе придется оставить твои прежние мальчишеские замашки и не забывать о твоем новом достоинстве командира. Это будет отличное воспитание для тебя, Эмиль, и, надеюсь, оно сделает тебя немного серьезнее. Никаких шалостей нигде, кроме как здесь, дома, так что следи за собой и будь достоин своих пуговиц, – сказала миссис Джо, похлопывая одну из ярких медных пуговиц на новой форме Эмиля, которой он очень гордился.

– Я постараюсь. Я знаю, время балагурства для меня прошло, и я не должен рыскать по курсу, но не бойтесь, матрос на берегу и тот же матрос с морской водой под килем – два разных человека. Дядя вчера вечером долго разговаривал со мной; я получил от него все инструкции и не забуду ни его слов, ни всего того, чем ему обязан. Что же касается вас, тетечка, то я назову мой первый корабль в честь вас, как уже сказал, и укреплю ваш бюст на носу корабля, вот увидите, – и Эмиль припечатал это обещание сердечным поцелуем, чем весьма позабавил Ната, который в это время выводил на скрипке нежную мелодию, сидя на крыльце Голубятни.

– Вы оказываете мне большую честь, капитан. Я хочу добавить только одно, дорогой, и на том кончу, так как тебе не требуется много советов от меня, после того как с тобой поговорил мой добрый муж. Я читала где-то, что на британском флоте во все канаты, на всю их длину, вплетена красная нить, так что где бы ни нашли обрывок, известно, кому принадлежало погибшее судно. Это тема для моей маленькой проповеди тебе. Добродетель, которая означает достоинство, честность, смелость и все, что создает характер, – это красная нить, позволяющая отличить хорошего человека, где бы он ни находился. Храни ее всегда и везде, так что даже если случится несчастье и ты потерпишь крушение, этот знак по-прежнему можно будет найти и отличить. Ты ведешь суровую жизнь, и не все твои товарищи обладают теми качествами, какие нам хотелось бы в них видеть, но ты можешь всегда оставаться джентльменом в подлинном смысле этого слова, и, что бы ни случилось с твоим телом, сохрани душу чистой, а сердце верным всем тем, кто тебя любит, и исполняй свой долг до конца.

Пока она говорила, Эмиль встал и слушал ее стоя, держа шапку в руке и глядя на нее серьезно и внимательно, словно принимал приказ от старшего по званию, а когда она кончила, ответил кратко, но с чувством:

– Бог даст, я исполню свой долг!

– Это все, что я хотела сказать; я почти не боюсь за тебя, но никто не знает, когда или как может прийти минута слабости, и иногда случайно вспомнившееся слово помогает нам. Многие слова, которые сказала когда-то мне моя дорогая мама, приходят мне теперь на память и дают утешение и понимание того, как мне самой направлять в жизни моих мальчиков, – заключила свою речь миссис Джо, поднимаясь, так как все было сказано и понято.

– Ваши слова останутся в моей памяти, и я повторю их себе, когда потребуется. Часто, очень часто, в море, стоя на вахте, я видел перед собой старый Пламфильд и слышал вас и дядю – слышал совершенно ясно и был готов поклясться, что сам нахожусь здесь. Это суровая жизнь, тетечка, но здоровая и полезная, если человек любит ее, как люблю я, и если у него есть надежный якорь, как у меня. Не тревожьтесь обо мне, и я вернусь домой в следующем году с ящиком чая, который даст вам бодрости и идей на десяток романов. Идете вниз? Осторожней на сходнях! Я спущусь к тому времени, когда вы достанете корзинку с пирожными. Последняя возможность славно позавтракать по-домашнему на берегу!

Миссис Джо, смеясь, спустилась по лестнице, а Эмиль закончил изображение корабля на брусе, весело насвистывая и не думая, где и когда вспомнится одному из них этот короткий разговор на крыше дома.

Поймать Дэна оказалось труднее и поговорить с ним удалось только вечером, когда наступило затишье в домашних делах. Пока остальные бродили вокруг дома, миссис Джо села почитать в кабинете, и вскоре в окно к ней заглянул Дэн.

– Зайди и отдохни после долгой прогулки, ты, должно быть, устал, – позвала она, гостеприимно кивнув в сторону большого дивана, где прежде отдыхало так много мальчиков – так долго, как только могут отдыхать эти вечно деятельные существа.

– Боюсь, я вам помешаю, – но вид у Дэна был такой, словно ему действительно хотелось где-нибудь пристроить на время свои беспокойные ноги.

– Ни капельки, я всегда рада поговорить. Не была бы женщиной, если бы не имела такой склонности, – засмеялась миссис Джо, когда Дэн прыгнул через подоконник прямо в комнату и сел с довольным видом, который было очень приятно видеть.

– Последний день позади, но почему-то я, как кажется, не жажду уехать. Обычно мне после короткой остановки хочется скорее двинуться в путь. Странно, правда? – сказал Дэн, с серьезным видом вынимая травинки и листья из своих волос и бороды, так как лежал перед тем на траве, думая о многом в тишине летнего вечера.

– Ничуть; ты просто начинаешь становиться цивилизованным. Хороший знак, и я ему рада, – быстро отозвалась миссис Джо. – Ты уже пресытился свободой и хочешь перемен. Надеюсь, фермерство обеспечит тебе такие перемены, хотя твой план помощи индейцам нравится мне больше: гораздо лучше работать для других, чем для себя одного.

– Это так, – согласился Дэн от души. – Я, похоже, хочу пустить где-то корни и обзавестись семьей, о которой нужно заботиться. Надоело мне свое собственное общество. Не тянет к нему после того, как побыл тут в гораздо лучшем. Я грубый и невежественный малый и думаю теперь, что, может быть, промахнулся, когда отправился бродить по свету, вместо того чтобы получать образование, как другие ребята. А? Что вы думаете?

Он обеспокоенно взглянул на миссис Джо, и она постаралась скрыть удивление, вызванное этим неожиданным признанием; до сих пор Дэн презирал книги и радовался своей свободе.

– Нет, не думаю, что ты «промахнулся». Я до сих пор уверена, что свободная жизнь была для тебя самой подходящей. Теперь, став мужчиной, ты способен лучше держать в узде свою мятежную натуру. Но пока ты оставался мальчиком, только бурная деятельность и обилие приключений могли помочь тебе держаться подальше от греха. Как видишь, время укротило моего жеребенка, и я еще буду гордиться им, независимо от того сделается ли он вьючной лошадкой, везущей помощь голодающим, или пойдет пахать, как это было с Пегасом[210].

Дэну понравилось сравнение, и он, откинувшись на спинку дивана, улыбнулся с необычной для него задумчивостью во взгляде.

– Рад, что вы так думаете. Это правда, что меня надо долго укрощать, чтобы заставить послушно ходить в упряжке. Я и сам хочу впрячься в какой-нибудь воз и иногда пытаюсь это сделать, но вечно начинаю брыкаться в постромках и убегаю. Пока еще никого не убил, но не удивился бы, если бы такое произошло… а тогда – полная катастрофа.

– Как, Дэн, неужели ты пережил какие-то опасные приключения за последний год? Я догадывалась об этом, но не задавала вопросов – знала, что ты рассказал бы мне, если бы я могла чем-то помочь. Может быть, я все же могу помочь? – И миссис Джо с тревогой посмотрела на него, так как неожиданно на его лице появилось мрачное выражение, и он слегка наклонился вперед, словно желая скрыть его.

– Ничего особенно плохого не произошло, но Фриско, вы же знаете, не рай земной, и там оставаться безгрешным труднее, чем здесь, – начал он медленно, а затем, словно решил «признаться», как прежде называли это дети, сел прямо и добавил торопливо, отчасти с вызовом, отчасти со стыдом: – Я пробовал играть на деньги, и это не пошло мне на пользу.

– Таким способом ты заработал свои деньги?

– Ни цента из них! Все они добыты честным путем, если не считать биржевые спекуляции азартной игрой, только в большем масштабе. Я выиграл много, но потом все проиграл или отдал другим и покончил с этим делом, прежде чем меня засосало.

– Слава богу! Не делай новых попыток; это занятие может приобрести для тебя непреодолимое очарование, как это случается со многими. Оставайся в твоих любимых горах и прериях и сторонись городов, если такие развлечения становятся для тебя искушением, Дэн. Лучше потерять жизнь, чем душу, а одна такая страсть ведет к худшим грехам, что известно тебе даже лучше, чем мне.

Дэн кивнул и, видя, как она озабочена, добавил более беспечным тоном, хотя тень печальных переживаний прошлого еще омрачала его лицо:

– Не пугайтесь; теперь со мной все в порядке, а обжегшись на молоке, дую на воду. Я не пьянствую и не делаю ничего другого, чего вы опасаетесь. Меня все это не интересует. Но я легко возбуждаюсь, и тогда мне не справиться с моим бешеным нравом. Схватка с лосем или бизоном – дело простое, но когда сталкиваешься с человеком, каким бы он ни был негодяем, надо сдерживать свои чувства. Ох, убью я кого-нибудь однажды… вот все, чего я боюсь. Ненавижу подлецов! – И Дэн с силой опустил кулак на стол, так что лампа зашаталась, а книжки подпрыгнули.

– Вспыльчивость всегда была твоим внутренним врагом, Дэн, и я могу посочувствовать тебе: всю жизнь я пытаюсь управлять моим собственным темпераментом и до сих пор этому не научилась, – сказала миссис Джо со вздохом. – Бога ради, стереги своего демона и не давай мгновенному приступу ярости испортить тебе всю оставшуюся жизнь. Как я сказала Нату, бодрствуй и молись, мой дорогой мальчик. Для человека в его слабости нет иной помощи и надежды, кроме Божьей любви и терпения.

Слезы стояли в глазах миссис Джо, когда она произносила эти слова, ибо она сама глубоко прочувствовала все, о чем говорила, и знала, какой тяжелый труд – сдерживать дурные порывы. Дэн, казалось, был тронут, но вместе с тем испытывал некоторую неловкость, что всегда случалось, когда в разговоре в каком-либо виде упоминали о религии, хотя у него был свой собственный примитивный символ веры и он старался жить в соответствии с ним, не особенно об этом задумываясь.

– Я молюсь редко, у меня это как-то плохо получается. Но сохранять бдительность могу совсем как краснокожий, да только легче следить за подкрадывающимся гризли, чем за моей собственной проклятой вспыльчивостью. Она-то, боюсь, и будет мне мешать, если я откажусь от бродячей жизни. Я могу запросто справиться с диким зверем; но люди меня иногда просто бесят, а решить все в открытой схватке, как с медведем или волком, нельзя. Думаю, мне лучше отправиться в Скалистые горы и оставаться там подольше… пока не стану достаточно ручным для общества приличных людей, если такое для меня вообще возможно. – И Дэн опустил свою буйную голову на руки, замерев в унылой позе.

– Попробуй помочь себе тем способом, который я советую, и не отчаивайся. Читай больше, учись понемногу, старайся встречаться с хорошими людьми, которые будут тебя не «бесить», а успокаивать и укреплять твой дух. Ты не станешь свирепым дикарем, я в этом уверена; ведь обычно ты вел себя кротко, как ягненок, и этим нас очень радовал.

– Приятно это слышать, но я все равно чувствую себя как ястреб в курятнике, и не раз у меня появлялось желание налететь на обидчика и его растерзать. Впрочем, появлялось это желание не так часто, как прежде, – добавил Дэн, коротко рассмеявшись, когда увидел удивленное лицо миссис Джо. – Я попробую действовать, как вы предлагаете, и буду в этот раз водить хорошую компанию, если получится. Но человеку не приходится быть чересчур разборчивым в этом отношении, если он мотается по свету, как я.

– На этот раз у тебя все получится, ведь перед тобой мирная задача, и если ты постараешься, то сможешь держаться подальше от искушений. Возьми с собой несколько книг. Чтение чрезвычайно помогает, а книги – хорошая компания, если взять самые подходящие. Позволь мне выбрать две или три для тебя. – И миссис Джо прямиком направилась к битком набитым книжным полкам, которые были для нее радостью сердца и утешением жизни.

– Дайте мне, пожалуйста, что-нибудь о путешествиях и какие-нибудь рассказы, я не хочу религиозных книжек. Не стану притворяться: мне они доставляют мало удовольствия, – сказал Дэн, следуя за ней, чтобы взглянуть поверх ее головы, не слишком благосклонно, на длинные ряды потрепанных томиков.

Миссис Джо круто обернулась и, положив руки на его широкие плечи, серьезно посмотрела ему в глаза:

– Послушай, Дэн! Никогда не говори с насмешкой о хороших вещах и не притворяйся, что ты хуже, чем на самом деле. Не позволяй ложному стыду заставить тебя пренебречь религией, прожить без которой не может ни один человек. Не нужно говорить о религии, если тебе не хочется, но не закрывай от нее свое сердце, в каком бы виде она ни приходила в твою жизнь. Сейчас Природа – твой бог; она сделала для тебя многое, позволь ей сделать еще больше и привести тебя к познанию и к любви более мудрого и более нежного Учителя, Друга и Утешителя, чем тот, каким способна быть она. В этом твоя единственная надежда, не отвергай ее и не теряй времени зря, так как рано или поздно ты непременно ощутишь, что нуждаешься в Нем, и Он придет и поддержит тебя, когда все людские попытки помочь окажутся напрасными.

Дэн стоял неподвижно, и она смогла прочесть в смягчившемся взгляде, устремленном на нее, немое желание, жившее в его сердце, хотя слов, чтобы это желание выразить, у него не было, и он лишь мог позволить ей уловить отблеск той божественной искры, что ярко горит или только тлеет в каждой человеческой душе. Он не заговорил, и, радуясь, что избавлена от какого-либо небрежного ответа, который противоречил бы его истинным чувствам, миссис Джо торопливо добавила с самой по-матерински теплой улыбкой:

– Я видела в твоей комнате маленькую Библию, которую когда-то подарила тебе. Она очень затертая снаружи, но совсем чистая внутри, словно ее редко читали. Ты пообещаешь мне читать понемногу раз в неделю, дорогой, ради меня? Воскресенье – спокойный день повсюду, а эта книга никогда не устаревает и никогда не оказывается не к месту. Начни с тех историй, которые нравились тебе, когда я рассказывала их вам, моим мальчикам. Давид был твоим любимым героем, помнишь? Прочти о нем снова; теперь он покажется тебе даже ближе, чем прежде, и ты увидишь, как тебе полезно читать о его грехах и покаянии, пока ты еще не пришел к пониманию жизни и труда Того, кто служит нам более высоким примером. Ты ведь будешь делать это, ради любви к маме Баэр, которая всегда любила своего «смутьяна» и надеялась спасти его?

– Хорошо, – ответил Дэн, и лицо его неожиданно прояснилось, словно солнце прорвалось на миг из-за тучи, подавая, пусть мимолетную и преждевременную, но все же надежду.

Миссис Джо тут же повернулась к книгам и заговорила о них, хорошо понимая, что Дэн не воспримет в эту минуту ничего больше того, что уже сказано. Он, казалось, испытал облегчение, поскольку ему всегда было трудно впустить других в свой внутренний мир, и он даже гордился тем, что скрывает его, как индеец гордится умением скрывать боль или страх.

– Смотрите-ка, вот старина «Синтрам»![211] Отлично помню эту книжку. Очень нравился мне этот парень с его вечными вспышками гнева, и я часто читал про него Теду… Вот он на картинке. Скачет верхом, а рядом Смерть и Дьявол.

Пока Дэн рассматривал маленькую иллюстрацию, на которой был изображен молодой человек с лошадью и гончей, смело поднимающийся по горному ущелью в сопровождении спутников, что скачут рядом с большинством людей в этом мире, странное чувство заставило миссис Джо торопливо воскликнуть:

– Это же ты, Дэн, именно ты на этот раз! Опасность и грех всегда рядом с тобой в жизни, которую ты ведешь; прихоти и страсти мучают тебя; порочный отец оставил тебя бороться в одиночку, а необузданная натура побуждает странствовать по свету в поисках душевного покоя и умения владеть собой. Даже лошадь и собака здесь, твои Окту и Дон, верные друзья, не устрашенные твоими странными спутниками. Ты еще без доспехов, но я пытаюсь показать тебе, где их найти. Помнишь мать Синтрама, которую он любил и хотел найти и которую потом нашел, когда добился победы над собой и честно заслужил свою награду? Ты можешь вспомнить твою мать; я всегда чувствовала, что все твои хорошие качества ты унаследовал от нее. Разыграй эту красивую старую сказку в жизни до самого конца и постарайся вернуть матери сына, которым можно гордиться.

Увлеченная сходством между сюжетом книги и жизнью Дэна и обрадованная тем, как хорошо отвечает мораль сказки его духовным потребностям, миссис Джо продолжала листать страницы, указывая на разные иллюстрации, а когда подняла глаза, удивилась, насколько поражен и заинтересован был он сам своим неожиданным сходством с Синтрамом. Как все люди его темперамента, он был очень впечатлителен, а жизнь среди охотников и индейцев сделала его суеверным. Он верил в сны, любил зловещие истории, и все, что поражало его взгляд и чувства, производило на него гораздо большее впечатление, чем самые мудрые слова. И теперь, когда он смотрел и слушал, история бедного, мучимого страстями героя сказки ясно вспомнилась ему как символическое изображение его тайных мук – изображение, даже еще более правдивое, чем предполагала миссис Джо, и в эту самую минуту он испытал чувство, которого никогда не забыл. Но сказал он лишь:

– Вряд ли такая встреча с умершей матерью возможна. Я не очень верю в то, что люди увидятся на небесах. Думаю, мать и не вспомнит бедного малыша, с которым рассталась давным-давно; да и с чего бы ей вспоминать?

– Преданные матери никогда не забывают своих детей, а я знаю, твоя мать была именно такой, ведь она убежала от жестокого мужа, чтобы спасти маленького сына от дурного влияния отца. Если бы она была жива, тебе жилось бы легче и радостнее с таким нежным другом, который всегда поможет и утешит. Никогда не забывай, что она рискнула всем ради тебя, и не допусти, чтобы ее жертва оказалась напрасной.

Миссис Джо говорила очень искренне, зная, что образ матери – одно из самых светлых воспоминаний Дэна о первых годах жизни, и была рада, что может напомнить ему о ней в эту минуту, так как неожиданно большая слеза упала на страницу, где был изображен Синтрам, стоящий на коленях у ног матери, раненый, но одержавший победу над грехом и смертью. Она подняла взгляд, чрезвычайно довольная тем, что сумела тронуть Дэна до глубины души, как это доказывала слеза, но один взмах руки стер предательницу, а густая борода скрыла ее напарницу, когда он закрыл книгу, сказав с подавленной дрожью в глубоком голосе:

– Я возьму с собой эту книжку, если она никому не нужна. Я прочту ее, и, может быть, она принесет мне пользу. Я хотел бы встретиться с моей матерью где-нибудь, но не верю, что такая встреча произойдет.

– Я с большим удовольствием отдаю тебе эту книжку. Мне подарила ее мама, и, когда ты прочитаешь ее, постарайся поверить, что ни одна из двух твоих матерей никогда не забудет тебя.

Миссис Джо дала ему книгу, ласково погладив по руке, и Дэн, просто ответив: «Спасибо, доброй ночи», – и сунув маленький томик в карман, направился к реке, чтобы прийти в себя после этого непривычного для него ощущения глубокой нежности и доверия.

На следующий день путешественники уехали. Все были в хорошем настроении, и облако носовых платков забелело в воздухе, когда они отъезжали в старом омнибусе, взмахивая на прощанье шляпами и посылая всем воздушные поцелуи, особенно маме Баэр, которая, когда знакомый стук колес затих в отдалении, произнесла своим пророческим тоном, вытирая глаза:

– Я чувствую, с некоторыми из них что-то произойдет. Они никогда не вернутся ко мне или вернутся изменившимися. Что ж, я могу только сказать: Боже, не оставь моих мальчиков!

И Он не оставил.

Глава 7

Лев и ягненок

Когда молодые люди уехали, в Пламфильде наступило затишье, и члены семьи разъехались кто куда, чтобы немного отдохнуть на природе, так как с приходом жаркого августа все почувствовали необходимость переменить обстановку. Профессор повез миссис Джо в горы. Лоренсы проводили время на побережье, а семья Мег и мальчики Баэров поочередно ездили навестить их, так что кто-нибудь всегда оставался в Пламфильде и мог присмотреть за порядком в доме.

В тот день, когда произошли события, о которых мы собираемся рассказать, домашним хозяйством руководила миссис Мег с Дейзи в качестве помощницы. Роб и Тед только что вернулись из Скалистой Бухты, от Лоренсов, а Нэн проводила неделю в гостях у Дейзи – единственный отдых, какой она себе позволила в том году. Деми уехал в небольшое путешествие на велосипедах с Томом, так что главным мужчиной в доме был Роб, со старым Сайласом в качестве надзирающего. Морской воздух, похоже, ударил Теду в голову: он сделался на редкость озорным и изводил кроткую тетю Мег и бедного Роба своими проказами. Окту была измучена безумными скачками по окрестностям, которые он предпринимал; Дон открыто восстал, когда ему было приказано прыгать через обруч и демонстрировать другие трюки; а оставшихся в колледже на лето девушек забавляли и тревожили привидения, бродившие под окнами по ночам, невероятные трели, мешавшие их занятиям днем, и разные происшествия, когда этому беспокойному мальчику грозило погибнуть в потопе, битве или пожаре. И в конце концов произошло событие, которое в одно мгновение отрезвило Теда и наложило отпечаток на характеры обоих мальчиков, после того как неожиданная опасность и мучительный страх превратили Льва в ягненка, а Ягненка в льва, в том что касается смелости.

Первого сентября – потом братья никогда не могли забыть эту дату – после приятной прогулки и удачной рыбалки, оба отдыхали в амбаре: у Дейзи были гости, и мальчики не хотели ей мешать.

– Слушай, Робби, этот пес явно болен. Не играет, не ест, не пьет и ведет себя странно. Дэн нас убьет, если что-нибудь случится с его собакой, – сказал Тед, глядя на Дона, который прилег ненадолго отдохнуть возле конуры; обычно пес постоянно бродил, то направляясь к двери комнаты Дэна, то возвращаясь в тенистый уголок двора, где хозяин, уезжая, устроил его вместе со своей старой шапкой и поручил сторожить ее, пока он не вернется.

– Может быть, это от жары. Но иногда я думаю, что он тоскует о Дэне. С собаками это бывает, ты же знаешь. Бедняга грустит с тех пор, как ребята уехали. А может быть, что-нибудь стряслось с Дэном? Дон выл прошлой ночью и никак не мог успокоиться. Я слышал подобные истории, – отвечал Роб задумчиво.

– Да ну! Откуда собаке что-то знать? Дон просто хандрит. Сейчас я его взбодрю и возьму с собой побегать. Мне всегда такой способ помогает встряхнуться… Эй, приятель! Проснись и развеселись! – и Тед щелкнул пальцами перед носом Дона, который лишь взглянул на него с мрачным равнодушием.

– Лучше оставь животное в покое. Если завтра собака будет такой же унылой, отведем ее на осмотр к доктору Уоткинсу и послушаем, что он скажет. – И Роб продолжал следить за ласточками, лежа на сене и отделывая латинские стихи, которые сочинил.

Но в Теда вселился дух противоречия, и просто потому, что ему велели не дразнить Дона, он продолжил свое занятие, притворяясь, будто старается для блага самой собаки. Дон не обращал никакого внимания на все поглаживания, команды, упреки и оскорбления, пока терпение Теда не истощилось. Увидев, что поблизости лежит хлыст, он не смог противиться искушению и решил воспользоваться им, чтобы силой добиться своего от большой гончей, раз уж мягкое обращение не смогло заставить ее подчиниться. У него хватило ума сначала посадить на Дона цепь, так как удар, нанесенный любой рукой, кроме руки хозяина, приводил пса в ярость: Тед не раз проводил подобные эксперименты, о чем Дон хорошо помнил. Новое оскорбление разъярило Дона, и он с рычанием поднялся. Роб услышал это и, увидев, что Тед поднял хлыст, подбежал, чтобы помешать ему, с возгласом:

– Не трогай его! Дэн это запретил! Оставь бедное животное в покое! Я не позволю!

Роб редко приказывал, но когда приказывал, Тед был вынужден подчиняться. Но в этот момент он был в ярости, а повелительный тон Роба совершенно вывел его из себя, так что он не смог удержаться и не нанести хотя бы один удар непокорному животному, прежде чем подчиниться приказу брата. Только один удар, но обошелся он дорого. Когда Тед нанес его, пес прыгнул на обидчика с рычанием, и Роб, бросившийся вперед, чтобы разделить этих двоих, почувствовал, как острые зубы вонзились ему в ногу. Одно слово заставило Дона разжать челюсти и упасть в раскаянии у ног Роба. Пес любил его и явно сожалел, что, по ошибке, причинил боль другу. Погладив его в знак прощения, Роб, хромая, отошел к амбару, куда за ним последовал Тед, гнев которого мгновенно сменился стыдом и огорчением, когда он увидел капли крови на носке Роба и маленькие ранки на его ноге.

– Мне ужасно жаль, что так вышло. Зачем ты вмешался? Вот, смой кровь, а я дам тебе тряпочку для перевязки, – сказал он, торопливо смочив губку водой и вытаскивая из кармана очень мятый носовой платок. Роб обычно легко относился к своим несчастьям и был сверх меры склонен прощать, если вина лежала не на нем самом, а на других, но теперь он сидел совершенно неподвижно, глядя на красные пятна с таким странным выражением на побелевшем лице, что Тед обеспокоился, хотя и добавил со смехом: – Ну что ты, Робби, неужели боишься укуса маленькой собачки?

– Я боюсь гидрофобии[212]. Но если Дон действительно взбесился, то я предпочел бы, чтобы пострадал именно я, а не кто-то другой, – отвечал Роб с улыбкой и содроганием.

Услышав ужасное слово, Тед побледнел даже сильнее, чем брат, и, уронив губку и платок, уставился на него с испуганным лицом, шепча в отчаянии:

– Ох, Роб, что ты говоришь! Что же нам делать, что нам делать?

– Позови Нэн. Она знает, что делают в таких случаях. Не пугай тетю и не говори никому, кроме Нэн. Она на заднем крыльце, позови ее сюда как можно скорее. Я обмою рану, пока жду ее. Может быть, ничего страшного нет. Не смотри так испуганно, Тед. Я только подумал, что такое возможно, поскольку Дон ведет себя странно.

Роб старался говорить твердо и решительно, но Тед ощутил странную слабость в своих длинных ногах, когда поспешил к дому, и ему повезло, что он никого не встретил на пути, так как лицо непременно выдало бы его. Нэн с удовольствием покачивалась в гамаке, развлекаясь чтением интересной научной работы о крупе[213], когда взволнованный мальчик, неожиданно схватив ее за локоть и почти вывалив из гамака, зашептал:

– Идем скорее к Робу в амбар! Дон взбесился и укусил его, и мы не знаем что делать, и это все моя вина, и никто не должен знать. Бежим скорее!

Нэн уже была на ногах, ошеломленная, но не потерявшая присутствия духа, и оба, не говоря больше ни слова, тихонько обогнули дом, где ничего не подозревающая Дейзи весело болтала с подругами в гостиной, а тетя Мег спокойно спала после обеда в своей комнате на втором этаже.

Роб ободрился и был совершенно спокоен и тверд, когда они нашли его в пристройке, где хранилась упряжь; он предусмотрительно удалился туда, чтобы его никто не увидел. Вскоре Нэн уже знала всю историю и, медленно переведя взгляд с Дона, сидевшего печально и угрюмо в своей конуре, на корыто, полное воды, сказала:

– Роб, в целях безопасности можно сделать только одну вещь… и сделать ее необходимо немедленно. Мы не можем откладывать наши действия, чтобы узнать действительно ли Дон… болен… или идти за доктором. Я могу сделать, что требуется, и сделаю, но это очень больно, а мне так неприятно причинять тебе боль, дорогой.

В голосе Нэн была совершенно не подобающая голосу профессионала дрожь, а ее зоркие глаза затуманились, когда она взглянула на два встревоженных лица, так доверчиво обращенные к ней в ожидании помощи.

– Я знаю, надо прижечь рану. Хорошо, сделай это, пожалуйста. Я смогу вынести боль. Но Теду лучше уйти, – сказал Роб, решительно сжав губы и кивнув в сторону огорченного брата.

– Я не тронусь с места. Я тоже могу это вынести, если он может. Только это я должен был оказаться на его месте! – воскликнул Тед, прилагая отчаянные усилия, чтобы не заплакать; огорчение, страх и стыд переполняли его душу, и казалось, что он не сможет мужественно вынести предстоящее зрелище.

– Теду лучше остаться и помочь. Это будет ему полезно, – отвечала Нэн, стараясь говорить сурово, хотя сердце замирало у нее в груди; ей гораздо лучше было известно, что может ожидать обоих несчастных мальчиков. – Сидите тихо. Я через минуту вернусь, – добавила она, направляясь к дому, в то время как ее живой ум был занят торопливыми соображениями о том, что и как лучше всего сделать.

В этот день в Пламфильде гладили постельное белье, и жаркий огонь все еще горел в пустой кухне, откуда горничные ушли наверх в свою комнату, чтобы отдохнуть. Нэн положила на горящие угли тонкую кочергу, чтобы раскалить ее, а сама, пока сидела в ожидании, закрыла лицо руками, прося помощи у Бога в эту, так неожиданно пришедшую, тяжелую минуту, когда ей потребовались и сила духа, и смелость, и благоразумие, а рядом не было никого, к кому она могла бы обратиться за советом. Несмотря на свой юный возраст, она знала, что надо сделать, если только у нее хватит на это хладнокровия. К любому другому пациенту она отнеслась бы со спокойным любопытством, но то, что в опасности оказался милый, славный Робин, гордость отца, утешение матери, всеобщий любимец и друг, было совершенно ужасно, и несколько горячих слез упали на добела выскобленный деревянный стол, пока Нэн старалась успокоиться, напоминая себе, что, вполне вероятно, их предположения ошибочны и все это естественная, но напрасная тревога.

– Я должна сделать вид, что не придаю случившемуся большого значения, иначе мальчики потеряют самообладание, и тогда начнется паника. Зачем огорчать и пугать всех, пока мы еще ничего не знаем наверняка? Я не буду никого волновать. После прижигания я сразу же отведу Роба к доктору Моррисону и позову ветеринара осмотреть Дона. А потом, сделав все, что можем, мы посмеемся над нашими страхами… если это только страхи… или будем готовы ко всему, что бы ни случилось. Теперь займемся моим бедным мальчиком.

Вооружившись раскаленной докрасна кочергой и прихватив кувшин ледяной воды и несколько носовых платков с рамы для сушки белья, Нэн вернулась в амбар, готовая сделать все, на что была способна, в этом самом серьезном в ее практике случае «оказания неотложной медицинской помощи». Мальчики сидели неподвижно, как статуи: один – воплощение отчаяния, другой – покорности судьбе; и Нэн потребовалась вся ее хваленая выдержка, чтобы сделать ее работу быстро и хорошо.

– Ну, Роб, одна минута, и тогда мы в безопасности. Стой рядом, Тед; Роб может почувствовать головокружение, и его надо будет поддержать.

Роб закрыл глаза, стиснул руки и сидел как герой. Тед стоял на коленях рядом с ним, испуганный и белый как полотно; угрызения совести мучили его, а сердце останавливалось при мысли о том, что всю эту ужасную боль Робу придется вынести только из-за его, Теда, упрямства. Все было кончено за минуту, только с одним маленьким стоном, но, когда Нэн взглянула на своего ассистента, чтобы тот подал кувшин с ледяной водой, оказалось, что вода больше нужна самому Теду: он лишился чувств и лежал на полу жалким комком, состоявшим, казалось, из одних длинных рук и ног.

Роб засмеялся, и, ободренная этими неожиданными звуками, Нэн перевязала рану – руки ее не дрожали, хотя на лбу стояли крупные капли пота, – а затем предложила воды пациенту номер один, прежде чем заняться пациентом номер два. Тед был пристыжен и совершенно подавлен, когда узнал, что в решающий момент упал в обморок, и умолял никому не рассказывать, так как он, право же, ничего не мог с собой поделать; затем, в довершение его и без того глубокого унижения, невольные истерические слезы хлынули у него из глаз, что казалось позорным для его мужской души, но принесло ему огромную пользу.

– Ничего, ничего, теперь мы все в порядке, и никому другому ничего и знать не нужно о том, что случилось, – сказала юный доктор оживленно, в то время как бедный Тед икал, смеялся и рыдал на плече утешавшего его Роба, а она обмахивала обоих старой соломенной шляпой Сайласа. – А теперь, мальчики, послушайте меня и запомните, что я скажу. Мы пока не будем никого тревожить. Я пришла к выводу, что наши страхи – просто вздор. Дон лакал воду из поилки, когда я проходила мимо, так что думаю, никакой он не бешеный. Но все же, чтобы успокоить нашу тревогу, поднять нам настроение и на время исчезнуть из вида с нашими виноватыми лицами, нам, на мой взгляд, лучше съездить в город к моему давнему другу доктору Моррисону – просто для того, чтобы он оценил, как я справилась с делом, и дал нам чего-нибудь успокаивающего, так как мы все изрядно переволновались. Посиди здесь, Роб, а ты, Тед, запряги лошадь, пока я сбегаю, возьму шляпу, скажу тетечке, что мы едем на прогулку, и попрошу ее передать мои извинения Дейзи. Я все равно не знакома с этими девочками Пенниман, а Дейзи будет только рада, что сможет выпить с ними чаю в нашей комнате. А мы втроем славно перекусим у меня дома и вернемся в Пламфильд веселыми и жизнерадостными.

Нэн говорила все это, давая выход своему волнению, проявить которое иначе ей не позволяла профессиональная гордость. Мальчики сразу одобрили ее план, поскольку действовать всегда легче, чем спокойно ждать. Тед, пошатываясь, ушел, чтобы под насосом смыть с лица слезы и растереть бледные щеки до появления хоть какого-то румянца, прежде чем отправиться запрягать лошадь. Роб спокойно лежал на сене, снова следя за ласточками, и переживал минуты, которые надолго остались в его памяти. Хоть он и был еще совсем мальчиком, пришедшая столь неожиданно мысль о смерти не могла не вызвать глубоких чувств, так как это очень серьезно, когда возможность великой перемены останавливает человека в разгар полной трудов и событий жизни. Не было никаких грехов, в которых следовало бы раскаиваться; было лишь немного недостатков и много отданных исполнению долга счастливых лет, воспоминание о которых приносило глубочайшее удовлетворение. Так что Роба не тревожили никакие страхи, не угнетали никакие сожаления, и, что лучше всего, поддерживала и утешала глубокая и простая набожность.

Роб был очень близок с профессором, и потеря старшего сына оказалась бы для того тяжелым ударом, поэтому мысль о «Mein Vater»[214] стала первой мыслью мальчика. Эти слова, произнесенные шепотом, с дрожью губ, что были так упрямо сжаты прежде, когда жгло раскаленное железо, напомнили о другом Отце, который всегда рядом, всегда полон любви и готов прийти на помощь, и, сложив руки, Роб произнес там, на сене, под нежное воркование сидящих на яичках птиц, самую сердечную молитву, какую когда-либо произносил. Это помогло ему. Благоразумно оставив все свои страхи, сомнения, тревоги и положившись на Провидение, мальчик почувствовал себя готовым ко всему, что бы ни случилось, и с того часа думал лишь об исполнении своего единственного долга – просто оставаться мужественным и бодрым, хранить молчание и надеяться на лучшее.

Нэн потихоньку взяла шляпу и оставила записку на подушечке для булавок в комнате Дейзи. В записке говорилось, что она взяла мальчиков прокатиться и что все они вернутся вечером, когда гости уже выпьют чаю. Затем она поспешила к амбару и нашла, что состояние ее пациентов заметно улучшилось: у одного благодаря работе, у другого благодаря отдыху. Они сели в экипаж и, посадив Роба на заднее сиденье с поднятой повыше ногой, отъехали; вид у всех троих при этом был такой веселый и беззаботный, словно ничего не случилось.

Доктор Моррисон не придал особого значения произошедшему, но сказал Нэн, что она поступила правильно, а когда мальчики, испытав громадное чувство облегчения, вышли из его кабинета, добавил шепотом:

– Распорядись, чтобы собаку на время изолировали, и наблюдай за мальчиком, но так, чтобы он не заметил, и дай мне знать, если что-либо будет вызывать подозрения. В таких случаях ничего нельзя предсказать. Бдительность не помешает.

Нэн кивнула и, чувствуя большое облегчение после того, как груз ответственности был снят с ее плеч, пошла с мальчиками к ветеринару Уоткинсу, который обещал приехать вечером и осмотреть Дона. Веселое чаепитие в доме отца Нэн, где она часто бывала в то лето и где ей всегда были рады, помогло им окончательно прийти в себя, и к тому времени, когда они, радуясь вечерней прохладе, вернулись в Пламфильд, не оставалось никаких признаков пережитого потрясения, кроме опухших глаз Теда и легкого прихрамывания Роба. Гости еще беседовали на веранде, так что трое заговорщиков удалились на задний двор, где полный раскаяния Тед пытался утешиться тем, что качал Роба в гамаке, а Нэн рассказывала разные истории, пока не пришел ветеринар.

Он сказал, что на Дона плохо действует жаркая погода, но бешеным его можно считать не больше, чем серого котенка, который мурлыкал и терся о ноги доктора все время, пока тот осматривал собаку.

– Пес скучает по хозяину и страдает от жары. Может быть, перекормлен. Я подержу его пару недель у себя и пришлю к вам, когда он почувствует себя лучше, – добавил доктор Уоткинс, когда Дон положил свою большую голову на его ладонь, остановив взгляд умных глаз на лице человека, который очевидно понимал его переживания и знал, чем ему помочь.

Так что Дон безропотно позволил увести себя, а трое заговорщиков обсудили вопрос о том, как не вызвать тревоги в семье и обеспечить Робу покой, которого требовала его нога. К счастью, он всегда проводил много часов в своем маленьком кабинете, так что мог позволить себе в следующие недели лежать на диване с книжкой в руке так подолгу, как ему того хотелось, не вызывая ни у кого удивленных возгласов. Он был спокойным по характеру и не мучил ни себя, ни Нэн бесполезными страхами, но верил тому, что ему говорили, гнал прочь мрачные мысли обо всем ужасном, что может произойти, и шел бодро своим путем, быстро оправляясь от потрясения, которое называл «нашим перепугом».

Но справиться с возбудимым Тедом было куда труднее, и потребовались вся сообразительность и благоразумие Нэн, чтобы не позволить ему разболтать секрет, поскольку наилучшим решением было не говорить ничего и, в интересах Роба, избежать любых разговоров на тему водобоязни. Угрызения совести мучили Теда, но мамы, которой можно «признаться», дома не было, и он чувствовал себя глубоко несчастным. Днем он посвящал все время Робу, ухаживая за ним, разговаривая с ним, глядя на него с тревогой, чем очень досаждал добродушному брату, хоть тот и не признавался в этом, поскольку видел, что самому Теду все эти занятия приносят большое облегчение. Но ночью, когда в доме царила тишина, живое воображение Теда и тяжесть, лежавшая у него на сердце, брали верх и не давали ему уснуть или заставляли ходить во сне. Нэн следила за ним, не раз прописывала ему успокаивающее, вела с ним разъяснительные беседы, отчитывала его. Застав его однажды бродящим по дому среди ночи, она даже пригрозила, что начнет его запирать, если он не будет оставаться в постели. Спустя некоторое время все это прошло, но непостоянный, сумасбродный мальчик заметно изменился, и все обратили на это внимание еще до того, как вернувшаяся домой мать спросила у них, что же такое они сделали, чтобы укротить ее буйного Льва. Он по-прежнему был весел, но не так своенравен, как прежде, и часто, когда прежний мятежный дух овладевал им, он резко умолкал, смотрел на Роба и менял тон или решительно уходил, чтобы в одиночестве справиться со своим дурным настроением. Он больше не смеялся над взрослыми манерами брата и его пристрастием к книгам, но относился к нему с новым, бросающимся в глаза уважением, которое очень трогало скромного Роба, нравилось ему и вызывало удивление у всех, кто наблюдал эту перемену. Он, казалось, чувствовал, что в долгу у брата за глупый поступок, который мог стоить тому жизни, и, так как любовь сильнее, чем воля, Тед забыл гордость и платил свой долг как честный мальчик.

– Не понимаю, что происходит, – сказала миссис Джо, через неделю после возвращения к домашней жизни и под большим впечатлением от образцового поведения младшего сына. – Тед сделался совсем безгрешным существом; как бы нам его не потерять – он слишком хорош для нас. В чем причина? Влияние кроткой Мег или великолепная кухня Дейзи, или те пилюли, которые дает ему потихоньку Нэн? Я поймала ее на этом. Какие-то феи трудились над ним во время моего отсутствия, и мой «блуждающий огонек» стал таким милым, тихим и послушным, что я его не узнаю.

– Он взрослеет, душа моя, и, как всякое скороспелое растение, рано начинает цвести. Я замечаю, что и мой Робхен[215] изменился. Он стал еще более мужественным и серьезным и почти не расстается со мной, словно его любовь к старому отцу растет вместе с ним. Наши мальчики еще не раз удивят нас подобными переменами, Джо, и мы можем только радоваться, наблюдая, как они становятся такими, какими угодно Богу.

Говоря это, профессор с гордостью смотрел на сыновей, поднимавшихся вместе по ступеням веранды. Тед обнимал Роба рукой за плечи, внимательно слушая, что говорит ему брат о минеральном составе камня, который держал в руках. Прежде Тед высмеивал интерес брата к геологии и с удовольствием подкладывал булыжники на тропинку, по которой тот ходил в колледж, совал битый кирпич ему под подушку, сыпал гравий в его туфли или отправлял по почте посылки с грязью «профессору Р. Баэру». Однако в последнее время он начал относиться к увлечениям Роба с почтением и замечать все его положительные качества. Он всегда любил своего скромного брата, но явно недооценивал его до той трудной минуты, когда проявленное им мужество вызвало у Теда восхищение, заставив навсегда запомнить проступок, последствия которого могли быть ужасны. Хотя рана быстро заживала, Роб все еще прихрамывал, и Тед всегда предлагал свою руку, чтобы брат мог на нее опереться, смотрел на него озабоченно, пытался заранее угадать, что тому нужно, ибо раскаяние все еще было мучительно острым в душе Теда, а то, что Роб так легко простил его, лишь делало угрызения совести еще сильнее. Роб весьма кстати поскользнулся на лестнице, что дало ему благовидный предлог для объяснения причин хромоты, а ожога не видел никто, кроме Нэн и Теда, так что секрет до сих пор не был раскрыт.

– Мы говорим о вас, мои мальчики. Идите сюда и расскажите нам, какая добрая фея поработала тут, пока мы были в отъезде. Или несколько недель, проведенных вдали от дома, сделали наше зрение более острым, и потому мы замечаем теперь такие приятные перемены? – сказала миссис Джо, похлопывая по дивану с двух сторон от себя, в то время как профессор, забыв о кипе писем, загляделся на приятную картину: его жена в объятиях двух пар рук. Мальчики сели рядом с ней, улыбаясь ласково и с любовью, но чувствуя себя немного виноватыми, так как до сих пор мама и «Vater»[216] знали о каждом событии их мальчишеской жизни.

– Да это просто потому, что мы с Робби были так долго вдвоем. Мы теперь вроде близнецов. Я стараюсь его немного расшевелить, а он мне помогает стать серьезнее. Вы с папой тоже друг на друга так действуете, ты же знаешь. Отличное разделение обязанностей. Мне нравится, – и Тед почувствовал, что замечательно уладил дело.

– Мама не поблагодарит тебя, Тед, за то, что сравниваешь себя с ней. Ну, а мне льстит, когда мне говорят, что я похож на папу. Я во всем стараюсь походить на него, – сказал Роб под общий смех, который вызвал комплимент Теда.

– Нет-нет, я даже благодарна Теду за его сравнение. В его словах глубокая правда, и, если ты, Робин, обеспечишь брату хотя бы отчасти такую поддержку, какую папа обеспечил мне, твою жизнь уже нельзя будет назвать прожитой зря, – сказала миссис Джо сердечно. – Мне очень приятно видеть, что вы помогаете друг другу. Это правильный подход. Мы должны как можно раньше проявить стремление понять нужды, добродетели и слабости тех, кто нам ближе всего. Любовь не должна делать нас слепыми к недостаткам друг друга, но, с другой стороны, близкие отношения не должны вызывать излишней склонности осуждать друг друга за те изъяны, которые мы замечаем. Так что продолжайте работать над собой, сыночки, и делайте нам новые сюрпризы такого рода так часто, как вам захочется.

– Liebe Mutter[217] сказала все. Я тоже очень доволен теплыми братскими отношениями, которые вижу. Это хорошо для всех, пусть так будет всегда! – и профессор Баэр кивнул мальчикам, которым явно доставили удовольствие лестные замечания, но они не знали, как на них отвечать.

Роб благоразумно молчал, опасаясь сказать лишнее, но Тед, чувствуя, что не может не ответить, выпалил:

– Просто теперь я знаю, какой Робби славный, храбрый малый, и стараюсь возместить ему заботой все неприятности, которые причиняю. Я всегда знал, что он ужасно умный, но думал, что у него слишком мягкий характер, потому что он любит книги больше, чем всякое озорство и вечно волнуется из-за этой своей совести. Но я начинаю понимать, что самыми мужественными оказываются совсем не те ребята, которые разглагольствуют громче всех и больше всех рисуются. Нет, скажу я вам, наш тихий, незаметный Роб – герой и молодчина, и я горжусь им, и вы тоже гордились бы, если бы знали, как все было.

Но тут взгляд Роба заставил Теда испуганно вскочить; он резко умолк, покраснел и в ужасе закрыл рот рукой.

– Значит, мы не «знаем, как все было»? – спросила миссис Джо торопливо. Ее зоркие глаза заметили признаки тревоги, а материнское сердце почувствовало, что какая-то тайна стоит между ней и ее сыновьями. – Мальчики, – продолжила она торжественно, – я подозреваю, что перемена, о которой мы говорим, лишь отчасти результат взросления. Я догадываюсь, что Тед попал в переделку, а Роб помог ему выпутаться. Отсюда прекрасное настроение моего скверного мальчишки и серьезное моего положительного сына, который никогда не скрывает ничего от матери.

Роб теперь был таким же красным, как Тед, но после минутного колебания поднял глаза и отвечал с чувством облегчения:

– Да, мама, дело обстоит именно так, но все позади и ничего страшного не случилось. Я думаю, нам лучше оставить этот разговор или, по меньшей мере, отложить его. Я чувствовал себя виноватым, так как у меня был секрет от тебя, но теперь ты знаешь достаточно, чтобы мне больше не беспокоиться, и тебе тоже нет нужды тревожиться. Тед раскаялся, я на него не сержусь, а все, что произошло, принесло пользу нам обоим.

Миссис Джо посмотрела на Теда, который с усилием моргал, сдерживая слезы, но выглядел настоящим мужчиной, затем обернулась к Робу, который улыбался ей так бодро, что она почувствовала облегчение, но выражение его лица поразило ее. Это выражение делало его старше, серьезнее, и вместе с тем он казался еще более привлекательным и милым, чем прежде. Это было выражение, которое становится следствием страдания – душевного, как и телесного – и кроткого терпения, проявленного перед лицом какого-либо неотвратимого испытания. В одно мгновение она догадалась, что какая-то беда угрожала ее старшему сыну, а замеченные ею накануне взгляды, которыми обменивались оба мальчика и Нэн, подтвердили ее опасения.

– Роб, дорогой, ты был болен, как-то пострадал от Теда или он тебя серьезно огорчил? Расскажи мне все сейчас же! Я не допущу, чтобы меня держали в неведении. Мальчики иногда страдают всю жизнь от последствий несчастных случаев или беспечного отношения к своему здоровью. Фриц, заставь их рассказать все!

Мистер Баэр отложил свои бумаги, подошел и встал перед ними, сказав тоном, который успокоил миссис Джо и придал смелости мальчикам:

– Сыновья мои, откройте нам правду. Мы сможем вынести ее, так что не утаивайте ничего, даже из опасения причинить нам боль. Тед знает, мы любим его и многое прощаем ему, а потому будьте искренни оба.

Тед мгновенно нырнул за диванные подушки и сидел там, так что была видна только пара алых ушей, пока Роб в нескольких словах рассказал маленькую историю, правдиво, но так осторожно выбирая слова, как только мог, и поспешив добавить утешительные заверения, что у Дона не было бешенства, что рана почти зажила и что никаких опасных последствий и быть не могло.

Но миссис Джо так побледнела, что ему пришлось обнять ее, а отец отвернулся и отошел, восклицая: «Ach Himmel!»[218] голосом, в котором звучали и боль, и чувство облегчения, и благодарность, так что Тед натянул еще одну подушку на голову, чтобы не слышать этих звуков. Они все пришли в себя в следующую минуту, но такие новости всегда оказываются потрясением, даже если опасность миновала, и миссис Джо крепко обнимала своего мальчика, пока отец – руки и голос его дрожали – не подошел и не сказал:

– Характер мужчины проверяется тогда, когда его жизни угрожает опасность, и ты с честью вышел из этого испытания, но я еще не готов расстаться с моим славным мальчиком. Слава богу, он с нами и в безопасности!

Сдавленный звук, нечто среднее между задушенным всхлипом и стоном, донесся из глубин дивана и длинные, извивающиеся ноги Теда так явно выразили отчаяние, что мать смягчилась и принялась рыться в подушках, пока не нашла всклокоченную светлую голову, которую вытащила и пригладила, восклицая с неудержимым смехом, хотя ее щеки все еще были мокрыми от слез:

– Приди и получи прощение, жалкий грешник! Я знаю, ты достаточно выстрадал, и не скажу ни слова упрека. Только если бы с Робом случилось худшее, ты сделал бы меня еще более несчастной, чем ты сам. Ох, Тедди, Тедди, постарайся избавиться от этого твоего упрямства, прежде чем окажется слишком поздно!

– Ох, мама, я стараюсь! Я никогда не забуду всего, что произошло. Я надеюсь, этот случай меня исправил, а если нет, то, боюсь, меня не стоит и спасать, – отвечал Тед, не находя другого способа выразить свое глубокое раскаяние, кроме как дернуть себя за волосы.

– Тебя стоит спасать, мой дорогой! У меня было такое же чувство в пятнадцать, когда Эми чуть не утонула, и мама помогла мне, как теперь помогу тебе я. Приходи ко мне, Тедди, когда злой дух завладеет тобой, и вместе мы прогоним его. Ах, много раз сражалась я с этим Аполлионом и часто терпела поражение, но не всегда. Укройся за моим щитом, и мы будем бороться, пока не победим.

С минуту никто не говорил, пока Тед и его мать смеялись и плакали, вытирая слезы одним носовым платком, а Роб, которого обнимал одной рукой отец, стоял и чувствовал себя совершенно счастливым оттого, что все рассказано и все прощено, хотя никогда не будет забыто, ибо такой жизненный опыт приносит человеку пользу и еще крепче связывает любящие сердца.

Вскоре Тед встал, выпрямился и, подойдя к отцу, сказал решительно и смиренно:

– Меня нужно наказать. Пожалуйста, сделай это, но сначала скажи, что прощаешь меня, как и Роб.

– Всегда, mein Sohn[219], прощаю, до семижды семидесяти раз[220], если надо, иначе я не стою того имени, которым ты называешь меня. Ты уже подвергся наказанию; я не могу наказать тебя сильнее. Пусть оно принесет плоды. И оно их принесет, если тебе помогут мама и Отец наш Небесный. В моем сердце есть место для обоих моих мальчиков, всегда!

И добрый профессор, истинный немец, раскрыл объятия своим мальчикам, не стыдясь проявления в жестах и словах отцовских чувств, которые американец сжато выразил бы кратким «порядок!» или небрежным похлопыванием по плечу.

Миссис Джо, как романтическая душа, упивалась этим зрелищем, а потом они побеседовали все вместе, высказывая свободно все, что было на душе у каждого, и находя большое утешение в признаниях, которые сами изливаются из сердца, когда любви не мешает страх. Было решено, что они не скажут ничего никому, кроме Нэн, которую следовало поблагодарить и наградить за ее мужество, благоразумие и верность.

– Я всегда считала, что у девочки все задатки прекрасной женщины, и этот случай доказывает мою правоту. Никакой паники, визга, обмороков и суеты, но спокойный здравый смысл и энергичные, умелые действия. Дорогая наша девочка, что могу я подарить ей или сделать для нее, чтобы выразить мою благодарность? – воскликнула миссис Джо с чувством.

– Заставить Тома уехать и дать ей покой, – предложил Тед, уже почти пришедший в себя, хотя дымка печали все еще лежала на его природной веселости.

– Да, мама, сделай это! Он надоедает ей хуже комара. Она запретила ему приезжать в Пламфильд, пока она гостит здесь, и отправила его в поездку на велосипедах с Деми. Мне нравится старина Том, но в том, что касается Нэн, он сущий олух, – улыбнулся Роб, уходя, чтобы помочь отцу разобрать накопившуюся за время отпуска почту.

– Это я и сделаю! – сказала миссис Джо решительно. – Карьера девушки не должна пострадать от глупой мальчишеской влюбленности. В минуту слабости она может уступить, и тогда все кончено. И более благоразумные женщины совершали такие ошибки и сожалели о них потом всю жизнь. Нэн сначала должна упорным трудом добиться диплома врача и доказать, что работа ей по плечу, а затем она, возможно, выйдет замуж, если этого захочет и если сумеет найти мужчину, достойного ее.

Однако помощь миссис Джо не понадобилась, так как любовь и благодарность способны творить чудеса, а когда к ним добавляются молодость, красота, случай и занятия фотографией, успех обеспечен, что и было доказано в случае с простодушным, но слишком впечатлительным Томасом.

Глава 8

Джози в роли русалочки

Пока юные Баэры проходили дома через такие серьезные испытания, Джози с огромным удовольствием отдыхала в Скалистой Бухте: Лоренсы знали, как сделать летнюю праздность и приятной, и полезной для здоровья. Бесс очень любила свою младшую кузину; миссис Эми чувствовала, что независимо от того, станет племянница актрисой или нет, она должна быть настоящей леди, и старалась обеспечить ей ту светскую подготовку, которая отличает хорошо воспитанную женщину в любых обстоятельствах; а дядя Лори был счастливее всего, когда катался на лодке, ездил верхом, играл или бездельничал в обществе двух веселых девушек. Джози цвела на свободе, словно полевой цветок, Бесс тоже становилась румяной, бодрой и веселой, и обе были любимицами соседей, чьи небольшие особняки стояли на берегу или лепились к утесам вокруг красивой бухты.

Лишь одно маленькое облачко омрачало безмятежный покой Джози, одно неосуществимое желание наполняло ее душу тоской, которая становилась манией и делала ее беспокойной и бдительной, как сыщик, расследующий какое-нибудь таинственное преступление. Мисс Камерон, великая актриса, сняла на лето одну из вилл по соседству и удалилась туда, чтобы отдохнуть и «создать новый образ» для премьеры следующего театрального сезона. Она не принимала никого, кроме одной или двух подруг, имела личный пляж, и увидеть ее можно было только во время ее ежедневной прогулки в экипаже или тогда, когда бинокли любопытствующих были направлены на фигуру в голубом, резвящуюся в море. Лоренсы были знакомы с ней, но уважали ее стремление к уединению и после первого визита вежливости оставили ее в покое, пока она сама не проявит желания побыть в их обществе, – любезность, которую она отметила и за которую, как мы увидим, с благодарностью отплатила им позднее.

Но Джози была как муха, жаждущая меда и упорно жужжащая вокруг закрытого горшочка, так как сама близость к ее идеалу оказывалась и пленительной, и сводящей с ума. Она изнывала от желания увидеть, услышать, вовлечь в разговор и изучить эту великую и счастливую женщину, которая вызывала трепет в сердцах тысяч зрителей своим искусством и завоевывала друзей прекрасными душевными качествами, благожелательностью и красотой. Это была того рода актриса, какой собиралась стать сама Джози, и немногие могли бы возразить против подобной карьеры, если бы оказалось, что девочка действительно обладает талантом, поскольку сцена нуждается именно в таких женщинах, чтобы очистить и возвысить профессию, целью которой должно быть не только развлекать, но и учить добру. Если бы мисс Камерон знала, какая страстная любовь и тоска горят огнем в груди маленькой девочки, за которой она порой праздно следила, когда та прыгала по камням, плескалась у берега или галопом проносилась мимо ее ворот на шетландском пони[221], она осчастливила бы ее взглядом или словом. Но, утомленная прошедшим театральным сезоном и занятая подготовкой к новой роли, актриса обращала на молоденькую соседку не больше внимания, чем на чаек в бухте или танцующие на ветру маргаритки. Букетики, оставленные на ее калитке, серенады под стеной ее сада и пристальный взгляд восхищенных глаз были так привычны для нее, что она едва ли замечала их, и Джози пришла в отчаяние, когда все ее маленькие попытки завязать знакомство потерпели неудачу.

– Я могла бы влезть на ту сосну и свалиться на крышу ее веранды… или заставить Шелти сбросить меня как раз у ее ворот, и тогда меня внесли бы к ней в обмороке… Пытаться утонуть у нее на глазах, когда она купается, бесполезно. Утонуть по-настоящему я не могу, а она только послала бы кого-нибудь из слуг вытащить меня. Ну что я могу сделать? Я хотела бы встретиться с ней, рассказать о моих надеждах и добиться, чтобы она сказала, что когда-нибудь я смогу стать актрисой. Мама поверила бы ей, а если бы… о если бы она только позволила мне заниматься под ее руководством, какое это было бы счастье!

Джози говорила все это однажды после обеда, когда они с Бесс готовились поплавать: утренний поход на рыбалку помешал им искупаться утром.

– Ты должна подождать, дорогая, и не проявлять такого нетерпения. Папа обещал, что у тебя появится возможность познакомиться с мисс Камерон, прежде чем кончится купальный сезон, а папа всегда ухитряется сделать все замечательно. Это будет лучше, чем все твои нелепые выходки, – ответила Бесс, укладывая красивые волосы в белую сетку, под цвет ее белого купального костюма, в то время как Джози превращала себя в маленького омара, облачаясь в свой алый.

– Терпеть не могу ждать, но придется. Надеюсь, она будет купаться сегодня, хоть и отлив. Она говорила дяде, что утром люди таращатся на нее и заходят на ее пляж, и поэтому она предпочитает купаться днем. Пойдем и нырнем с того большого утеса. Вокруг никого, только няни с малышами, так что можем шалить и плескаться, сколько хотим.

И они ушли и прекрасно провели время, так как в маленькой бухте не было других купающихся, а их водная гимнастика – обе были опытными пловчихами – приводила в восторг глазевших с берега малышей.

Едва лишь они присели на большом утесе, чтобы обсохнуть, как Джози возбужденно воскликнула, схватив Бесс за руку, так что та чуть не упала в воду:

– Вон она! Смотри! Идет купаться. Великолепно! О если бы только она немного начала тонуть и дала мне возможность спасти ее! Или еще лучше позволила крабу вцепиться ей в ступню! Хоть что-нибудь, чтобы я могла приблизиться и заговорить!

– Не смотри на нее так откровенно; она пришла, чтобы спокойно отдохнуть и развлечься. Притворимся, будто не видим ее; это долг вежливости, – ответила Бесс, делая вид, что поглощена созерцанием проплывающей мимо белокрылой яхты.

– Давай поплывем к тем скалам, будто за водорослями. Ей не будет неприятно, если мы поплывем на спине и только наши носы будут торчать из воды. Потом, когда мы вдруг ее увидим, поплывем обратно, словно торопимся удалиться. Это произведет на нее впечатление, и она, возможно, окликнет нас, чтобы поблагодарить вежливых молодых леди, уважающих ее стремление к одиночеству, – предложила Джози, чья живая фантазия вечно заставляла ее пытаться подстроить разные драматические ситуации.

Как раз тогда, когда они собирались снова соскользнуть с утеса в воду, жестокий Рок, казалось, наконец смягчился: они увидели, что мисс Камерон отчаянно машет рукой, стоя по пояс в воде и глядя вниз. Она звала свою горничную, которая, казалось, искала что-то, бредя вдоль берега, и, не сумев найти, помахала полотенцем девочкам, словно призывая их помочь ей.

– Бежим, летим! Мы ей нужны, мы ей нужны! – крикнула Джози, скатываясь в воду, словно очень энергичная черепашка, и уплывая своим лучшим стилем к вожделенной гавани радости. Бесс последовала за ней чуть медленнее, и обе подплыли, отфыркиваясь и улыбаясь, к мисс Камерон, которая даже не подняла глаз, но сказала своим чудесным глубоким голосом:

– Мой браслет упал в воду. Я его вижу, но достать не могу. Может быть, ваш мальчик найдет для меня на берегу длинную палку? А пока я не буду сводить глаз с браслета, чтобы видеть, что вода его еще не унесла.

– Я с удовольствием нырну за ним, но я не мальчик, – отвечала Джози со смехом, встряхнув кудрявой головой, которая на расстоянии обманула актрису.

– Прошу прощения. Ныряй скорее, детка: песок его быстро заносит. Я им очень дорожу. Такая досада! Никогда раньше не забывала его снимать.

– Я достану его! – И Джози нырнула… лишь для того, чтобы вынырнуть с горстью гальки в руке, но без браслета.

– Пропал, ну ничего… я сама виновата, – сказала мисс Камерон разочарованно, но ее позабавило выражение лица девочки, которая сморгнула воду с ресниц и мужественно выдохнула:

– Нет, не пропал! Я достану его, даже если придется торчать под водой весь вечер! – И с глубоким вздохом Джози снова нырнула, так что на поверхности не было видно ничего, кроме пары трепыхающихся ступней.

– Боюсь, ей вредно так долго находиться под водой, – сказала мисс Камерон, взглянув на Бесс, которую сразу узнала благодаря ее сходству с матерью.

– О нет! Джози – настоящая рыбка! Она это любит, – и Бесс улыбнулась, довольная тем, что желание кузины исполняется таким чудесным образом.

– Вы, я полагаю, дочь мистера Лоренса? Как поживаете, дорогая? Передайте папе, что я скоро зайду к нему с визитом. Прежде чувствовала себя слишком усталой. Вела себя совсем как дикарка. Теперь уже немного отдохнула… Ах! Вот и наша несравненная ныряльщица. Повезло? – спросила она, когда пятки ушли под воду и появилась мокрая голова.

Джози, почти задохнувшаяся, сначала могла только отфыркиваться и отплеваться, но хотя ее руки опять промахнулись, ее храбрость ничуть не уменьшилась. Решительно тряхнув мокрыми кудрями, весело взглянув на высокую леди и несколько раз глубоко вздохнув, чтобы наполнить легкие, она сказала спокойно:

– «Никогда не сдаваться» – мой девиз. Я достану его, даже если мне придется нырять за ним сквозь земной шар до самого Ливерпуля! А ну-ка! – И русалочка снова нырнула, на этот раз совсем скрывшись из глаз и шаря по дну бухты точь-в-точь как настоящий омар.

– Отважная девчушка! Мне это нравится. Кто она? – спросила мисс Камерон, присев на торчащий из воды камень, чтобы наблюдать за своей ныряльщицей, так как браслет был уже давно потерян из вида.

Бесс ответила на ее вопрос, добавив с такой же убедительной улыбкой, как у ее отца:

– Джози очень хочет стать актрисой и ждала весь месяц возможности увидеть вас. Эта встреча – большое счастье для нее.

– Милое дитя! Почему же она не зашла ко мне? Я бы приняла ее; хотя обычно избегаю «ушибленных» театром девочек… как и репортеров, – засмеялась мисс Камерон.

Больше ничего она сказать не успела. Смуглая рука, сжимающая браслет, поднялась из моря, за ней последовало красное лицо, и Джози поднялась на поверхность, ничего не видя и с таким головокружением, что могла только уцепиться за Бесс, едва не утонувшая, но торжествующая.

Мисс Камерон привлекла ее к камню, на котором сидела, и, отведя с ее глаз мокрые волосы, оживила сердечным «браво!», уверившим девочку, что первый акт принес ей успех. Джози часто воображала свою встречу с великой актрисой: достоинство и грацию, с которыми она войдет и признается в своих честолюбивых надеждах, и эффектное платье, которое будет на ней, и умные слова, которые она скажет, и глубокое впечатление, которое произведет ее многообещающий талант. Но никогда, даже в самых безумных мечтах, она не воображала такой встречи: красная, облепленная песком, со струящейся с волос водой и безмолвная, она прислонилась к прославленному плечу и выглядела как хорошенький морской котик, когда моргала и фыркала, пока не смогла наконец весело улыбнуться и воскликнуть с гордостью:

– А все-таки я его достала! Я так рада!

– Отдышись, моя дорогая, тогда я тоже буду рада. Это было очень мило с твоей стороны: столько хлопот ради меня. Как смогу я отблагодарить тебя? – спросила актриса, глядя на нее прекрасными, выразительными глазами, которые могли так много сказать без слов.

Джози сложила руки и с мокрым плевком, несколько испортившим впечатление от трогательного жеста, ответила умоляющим тоном, который смягчил бы и гораздо более суровое сердце, чем у мисс Камерон:

– Позвольте мне прийти к вам один раз – только один! Я хочу, чтобы вы сказали мне, смогу ли я стать актрисой. Вы сразу это поймете. Я поступлю, как вы скажете. И если вы найдете, что я смогу… не сразу, но со временем, если стану очень напряженно учиться… я буду самой счастливой девочкой на свете! Можно мне прийти?

– Да, приходи завтра в одиннадцать. Поговорим по душам. Покажешь мне, что ты умеешь, и я выскажу тебе мое мнение. Но оно может тебе не понравиться.

– Понравится, даже если вы скажете, что я дурочка. Я хочу решить этот вопрос окончательно, и мама тоже. Если вы скажете «нет», я мужественно перенесу этот удар; а если вы скажете «да», я ни за что не откажусь от моей цели, пока не сделаю все, на что способна… как это сделали вы.

– Ах, детка, путь к славе – чрезвычайно утомительный путь, а среди роз, когда их добьешься, полно шипов. Я думаю, ты обладаешь отвагой, а это значит, что есть и упорство. Возможно, ты сумеешь добиться того, чего хочешь. Приходи, и мы посмотрим.

Говоря это, мисс Камерон коснулась браслета и улыбнулась так ласково, что порывистой Джози захотелось поцеловать ее, но она благоразумно подавила это желание, хотя произносила слова благодарности, чувствуя в глазах влагу, более мягкую, чем соленая морская вода.

– Пойдем, Джози. Мы мешаем мисс Камерон купаться, да и отлив начинается, – вмешалась предусмотрительная Бесс, опасаясь, что они надоедят мисс Камерон.

– Беги на берег и согрейся. Большое спасибо, русалочка. Скажите вашему папе, что я всегда рада видеть его и вас. До свидания, – и взмахом руки королева трагедии распустила свой двор, а сама осталась на опутанном водорослями троне, наблюдая, как две гибкие фигурки бегут наперегонки по песку мелькая пятками, пока обе не скрылись из вида. Затем, спокойно покачиваясь на волнах, она сказала себе: «У девочки хорошее лицо, как раз для сцены, живое, подвижное, прекрасные глаза, огромная энергия, храбрость, воля. Вполне возможно, из нее выйдет актриса. И семья хорошая, талантливая. Посмотрим».

Разумеется, Джози глаз не сомкнула в ту ночь и на следующий день с раннего утра была в лихорадке радостного возбуждения. Дядя Лори с удовольствием выслушал рассказ о необычном происшествии, а тетя Эми выискала свое самое красивое белое платье, чтобы облачить в него Джози по случаю такого великого события. Бесс одолжила ей свою самую живописную шляпу, а сама Джози обыскала лес и болото в поисках ярких диких розочек, душистых белых азалий, папоротничков и красивых трав, чтобы составить букет, который станет приношением ее благодарного сердца.

В десять она торжественно облачилась в платье и шляпу, а затем в ожидании момента, когда надо будет выйти из дома, сидела неподвижно, глядя на свои чистые перчатки и застегнутые на пряжки туфли и становясь бледнее и серьезнее при мысли, что ее судьба решится совсем скоро. Подобно всем молодым людям, она была уверена, что вся ее жизнь может быть устроена для нее одним человеческим существом, совершенно забывая, как чудесно Провидение воспитывает нас разочарованием, удивляет неожиданным успехом и превращает то, что казалось нам испытанием, в истинное благо.

– Я пойду одна: так мы с мисс Камерон будем чувствовать себя свободнее. О Бесс, молись, чтобы она смогла верно оценить мои способности! От этого зависит очень многое! Дядя, не смейтесь! Это очень важный момент в моей жизни. Мисс Камерон знает и скажет вам об этом. Поцелуйте меня, тетя Эми, вместо мамы. Если вы скажете, что я выгляжу хорошо, я буду вполне удовлетворена. До свидания. – Джози взмахнула рукой, стараясь скопировать жест своего идеала, и удалилась; выглядела она при этом очень хорошенькой, но чувства испытывала как в настоящей трагедии.

Уверенная на этот раз в том, что ее примут, она смело позвонила в дверь, за которую не могли попасть столь многие, и, когда ее провели в гостиную, в ожидании хозяйки с удовольствием принялась разглядывать висевшие на стенах портреты великих актеров. Она читала о большинстве из них и знала об их неудачах и триумфах так хорошо, что скоро забыла, где находится, и попыталась изобразить миссис Сиддонс[222] в роли леди Макбет: глядя вверх на гравюру и держа свой букетик как свечу в сцене хождения во сне, скорбно сдвинула хорошенькие юные бровки и вполголоса произносила монолог преследуемой видениями королевы. Она была так увлечена, что мисс Камерон, оставаясь незамеченной, наблюдала за ней несколько минут, а затем напугала ее, внезапно войдя с теми же словами на устах и выражением лица, которые сделали эту сцену одной из лучших в ее репертуаре.

– Мне не сыграть так, как вы; но я буду продолжать пробовать, если только вы скажете, что со временем у меня получится, – воскликнула Джози; напряженный интерес к происходящему заставил ее забыть о необходимости поздороваться.

– Покажи мне, что ты умеешь, – ответила актриса, сразу приступая к делу, так как хорошо понимала, что никакая обычная светская беседа не удовлетворит эту пылкую маленькую особу.

– Позвольте мне сначала вручить вам вот это. Я подумала, что вам больше понравятся полевые цветы, чем оранжерейные; мне очень захотелось принести их вам, так как у меня не было другого способа поблагодарить вас за вашу огромную доброту ко мне, – сказала Джози, предлагая свой букетик с простой теплотой, производившей очень приятное впечатление.

– Я, действительно, больше всего люблю полевые цветы, и в моей комнате много букетиков, которые какая-то добрая фея вешает на моей калитке. И, честное слово, я думаю, что нашла эту фею… этот букетик так похож на предыдущие, – тут же добавила она, переведя взгляд с цветов, которые держала в руке, на те, что стояли рядом в вазочке и явно были подобраны с тем же вкусом.

Румянец и улыбка Джози выдали ее еще прежде, чем она сказала, взглянув на актрису с выражением девичьего обожания и смирения:

– Я не могла не приносить их. Я так восхищаюсь вами! Я знаю, это было дерзостью, но если уж я не могла прийти сама, мне было приятно хотя бы думать, что мои букетики доставляют вам удовольствие.

Что-то в самой девочке и в ее маленьком приношении тронуло женщину, и, притянув Джози к себе, она сказала, ничем не напоминая в эту минуту актрисы – ни выражением лица, ни голосом:

– Они в самом деле доставили мне удовольствие, дорогая, и ты сама тоже. Я устала от похвал; а любовь очень приятна, когда она такая простая и искренняя.

Джози вспомнила, как слышала, наряду со множеством других историй, что мисс Камерон когда-то давно потеряла любимого человека и с тех пор жила только ради искусства. И теперь Джози почувствовала, что это, возможно, правда, и сострадание к женщине, ведущей прекрасную, одинокую жизнь, красноречиво отразилось вместе с благодарностью на ее лице. Затем, словно не желая погружаться в воспоминания, ее новая подруга сказала повелительным тоном, который казался естественным для нее:

– Покажи мне, на что ты способна. Джульетта, разумеется. Все начинают с этого. Бедняжка, как ее уродуют отвратительной игрой!

Джози в самом деле намеревалась начать с многострадальной возлюбленной Ромео, а затем перейти к Бьянке, Паулине[223] и нескольким другим любимицам всех увлеченных театром девушек, но она была проницательной маленькой особой и сразу же поняла, насколько хорош совет, данный ей дядей Лори, и решила последовать ему. Так что вместо напыщенных тирад, которых ожидала мисс Камерон, Джози исполнила сцену безумства Офелии – исполнила очень хорошо, так как в подготовке этой роли ей помогал преподаватель риторики из колледжа Лоренса и она уже много раз исполняла ее прежде. Она, конечно, была слишком молода, но белое платье, распущенные волосы, настоящие цветы, которые она разбросала на воображаемой могиле, помогли созданию иллюзии. Она трогательно пела песни, делала вызывающие жалость реверансы и исчезла за портьерой, разделявшей комнаты, бросив через плечо взгляд, который настолько удивил ее критически настроенную слушательницу, что она зааплодировала. Обрадованная этим желанным звуком, Джози бегом вернулась, изображая девчонку-сорванца, героиню одного из фарсов, в которых часто играла, и произнесла монолог, полный веселья и озорства в начале и кончающийся слезами раскаяния и искренней мольбой о прощении.

– Неплохо! Попробуй еще. Лучше, чем я ожидала, – произнес голос оракула.

Джози попробовала произнести речь Порции[224] и декламировала блестяще, произнося с надлежащим выражением каждую великолепную фразу. Затем, не в силах удержаться, она стремительно перешла к тому, что считала своим высшим достижением, – роли Джульетты, начав балконной сценой и кончив отравой и склепом. Она была уверена, что превзошла саму себя, и ждала аплодисментов. Звонкий смех заставил ее затрепетать от возмущения и разочарования. Она подошла к мисс Камерон и остановилась перед ней, сказав с вежливым удивлением:

– Мне говорили, что я играю эту роль очень хорошо. Мне жаль, что вы думаете иначе.

– Моя дорогая, твое исполнение никуда не годится! Да и как может быть иначе? Что может ребенок знать о любви, страхе и смерти? Тебе рано браться за эту роль. Оставь в покое трагедию, пока ты к этому не готова.

– Но вы аплодировали, когда я сыграла Офелию.

– Да, это было довольно мило. Любая умная девочка может в этой сцене произвести впечатление на публику. Но до подлинного смысла трагедий Шекспира ты, детка, еще не доросла. Фрагмент комедии был лучше всего. Там ты показала настоящий талант. Ты была и комичной, и трогательной. Это мастерство. Не теряй его. Монолог Порции был хорошей декламацией. Продолжай разучивать такие монологи; это хорошая тренировка для голоса – учит разным оттенкам выражения. У тебя хороший голос и естественная грация движений. И то, и другое большое подспорье для актрисы, их трудно приобрести тренировкой.

– Что ж, я рада, что у меня есть хоть какие-то задатки, – вздохнула Джози, смиренно опускаясь на табурет, заметно павшая духом, но все еще не устрашенная и твердо намеренная высказаться.

– Моя дорогая девочка, я предупреждала, что тебе не понравятся мои слова, однако я должна быть честной, если хочу оказать тебе реальную помощь. Мне пришлось сказать неприятную правду многим, подобным тебе, и большинство из них так и не простили мне этого, хотя время подтвердило правоту моих слов, и теперь эти девушки стали, как я и советовала им, просто хорошими женами и счастливыми матерями. Но несколько девушек продолжили идти к цели и добились неплохих результатов. Об одной из них ты, думаю, скоро услышишь, так как у нее, помимо красоты, есть талант, терпение, упорство и ум. Ты еще слишком юная, чтобы можно было понять, принадлежишь ты к первым или ко вторым. Гении большая редкость, и даже в пятнадцать лет мало кто из них проявляет способности, которые позволили бы надеяться на будущую мощь таланта.

– О, я не думаю, что я гений! – воскликнула Джози; она становилась спокойнее и серьезнее, вслушиваясь в мелодичный голос и вглядываясь в выразительное лицо. Они наполняли ее душу доверием, столько было в них силы, искренности и доброты. – Я только хочу выяснить, достаточно ли у меня способностей, чтобы продолжать занятия, и смогу ли я после нескольких лет учебы хорошо играть в любой из хороших пьес, которые людям никогда не надоедает смотреть. Я не надеюсь стать второй миссис Сиддонс или мисс Камерон, хотя мне очень хотелось бы этого. Но мне кажется, что во мне что-то есть, и это «что-то» может проявиться только на сцене и никак иначе. Когда я играю роль, я совершенно счастлива. Кажется, что я живу, что я в моем собственном мире, что каждая роль – новый друг. Я люблю Шекспира, и мне никогда не надоедают его великолепные герои. Конечно, я еще не понимаю их до конца. Но это все равно что остаться ночью наедине с горами и звездами, торжественными и великими, и пытаться вообразить, как все вокруг будет выглядеть, когда взойдет солнце и мир во всем своем великолепии ясно предстанет предо мной. Пусть пока я не понимаю красоты, но я ее чувствую и жажду ее выразить.

Пока она говорила так, в самозабвении, ее лицо было бледным от волнения, глаза сияли, губы дрожали, и вся ее маленькая душа казалось пыталась перелить в слова переполнявшие ее эмоции. Мисс Камерон поняла, почувствовала, что это нечто большее, чем девичья причуда, и, когда снова заговорила, тон ее был сочувственным, а выражение лица заинтересованным, хотя она с присущей ей мудростью не высказала всех своих мыслей, хорошо зная, какие великолепные воздушные замки строят молодые люди на фундаменте одного услышанного слова и как мучительно больно бывает им, когда эти яркие пузыри лопаются.

– Если у тебя такое чувство, то лучший совет, какой я могу дать тебе: продолжай изучать нашего великого мастера, – произнесла она медленно, но Джози мгновенно уловила перемену в ее тоне и ощутила радостный трепет оттого, что ее новая знакомая говорит с ней теперь как с другом. – Это само по себе уже образование, и целой жизни не хватит, чтобы научить тебя, как разгадать загадку его творчества. Тебе предстоит много трудиться, прежде чем ты сумеешь хотя бы эхом повторить его слова. У тебя хватит терпения, смелости, сил, чтобы начать с самого начала и медленно, с трудом, закладывать основы будущего? Слава – жемчужина, за которой ныряют многие, но лишь некоторые достают ее. И даже когда им это удается, ее нельзя назвать совершенной, и они вздыхают о большем и теряют самое прекрасное, пока его добиваются.

Последние слова она произнесла, обращаясь скорее к себе самой, чем к своей слушательнице, но Джози мгновенно отозвалась с улыбкой и выразительным жестом:

– Я ведь достала браслет, хоть соленая морская вода и жгла мне глаза!

– О да! Я не забыла. Будем считать это добрым предзнаменованием.

Мисс Камерон ответила на улыбку улыбкой, которая показалась девочке солнечным сиянием, и протянула ей свои белые руки, словно принимая какой-то невидимый дар. Затем уже совсем другим тоном она добавила, внимательно следя за обращенным к ней выразительным лицом, чтобы понять, какое впечатление произведут ее слова:

– Теперь ты будешь разочарована, так как, вместо того чтобы пригласить тебя заниматься актерским мастерством со мной или сразу поступить на сцену какого-нибудь второразрядного театра, я посоветую тебе вернуться к школьным занятиям и завершить образование. Это первый шаг, поскольку актрисе необходимо много умений, а один лишь талант не позволит сформировать совершенную во всех отношениях исполнительницу. Развивай ум и тело, сердце и душу, сделайся умной, грациозной, красивой и здоровой девушкой. Затем, лет в восемнадцать-двадцать, начни занятия с преподавателем и пробуй свои силы. Лучше вступать в сражение, когда оружие в полном порядке, чтобы избежать жестокого урока, который мы получаем, когда ввязываемся в схватку слишком поспешно. Иногда гений быстро преодолевает все препятствия, но это случается редко. Как правило, нам приходится взбираться к вершинам мастерства медленно, часто поскальзываясь и падая. Ты готова ждать и трудиться?

– Готова!

– Посмотрим. Мне было бы приятно знать, что, расставшись с театром, я оставлю после себя хорошо подготовленную, надежную, одаренную актрису, способную с успехом заменить меня и продолжить то дело, которое так важно для меня, – моральное очищение сцены. Возможно, ты та самая актриса, но помни: одной лишь красоты и роскошного костюма недостаточно, чтобы создать глубокий образ, и попытки умной маленькой девочки играть великие характеры не настоящее искусство. То, что представляет собой сцена сейчас, – слепящий блеск, фальшь, позор и разочарование. Почему публика довольствуется оперой-буфф или тем вздором, который называют светскими пьесами, когда есть целый мир правды и красоты, поэзии и пафоса, ожидающий, когда его интерпретируют и им восхитятся?

Мисс Камерон забыла, с кем говорит, и взволнованно расхаживала по комнате, исполненная благородного сожаления, которое испытывают все утонченные люди в связи с упадком театрального искусства в наши дни.

– Именно это говорит дядя Лори… Он и тетя Джо стараются ставить пьесы о настоящих и красивых чувствах… простые домашние сцены, которые трогают сердца людей и заставляют их смеяться и плакать, и чувствовать себя лучше после спектакля. Дядя говорит, что это направление искусства – как раз для меня, и я не должна мечтать о трагедии. Но гораздо приятнее величественно расхаживать в коронах и бархатных шлейфах, чем носить повседневную одежду и просто быть собой, хотя это так легко.

– Однако это и есть высокое искусство, детка. Именно такая практика нужна тебе, пока ты еще не готова играть в пьесах великих драматургов. Развивай этот свой талант. Способность вызывать слезы и улыбки – особый дар, а трогать сердца – более приятная задача, чем леденить кровь или воспламенять воображение. Скажи своему дяде, что он прав, и попроси тетю написать пьесу для тебя. А потом я приеду и посмотрю ваш спектакль.

– Правда? Вы приедете? Мы собираемся поставить новую пьесу на Рождество, и там есть хорошая роль для меня. Совсем простенькая, но как раз мне по силам, и я была бы так горда, так счастлива, если бы вы приехали!

С этими словами Джози поднялась, так как, бросив взгляд на часы, поняла, что ее визит оказался долгим, и, как ни трудно было закончить этот судьбоносный разговор, она чувствовала: пора уходить. Торопливо взяв шляпу, она подошла к мисс Камерон, которая стояла, глядя на нее так проницательно, что она почувствовала себя прозрачной, словно оконное стекло. Слегка покраснев, она подняла глаза и сказала благодарно, с чуть заметной дрожью в голосе:

– Я никогда не смогу отблагодарить вас за этот чудесный час и за все, что вы сказали мне. Я сделаю именно то, что вы советуете, и маме будет очень приятно видеть, что я снова засела за учебники. Теперь я буду вкладывать в учебу всю душу, так как знаю, что она помогает мне продвигаться к цели. Я не буду слишком обольщаться, но стану просто трудиться и ждать, и стараться понравиться вам; для меня это единственный способ заплатить мой долг.

– Это напоминает мне, что я еще не заплатила мой. Мой маленький друг, возьми это на память обо мне. Самое подходящее украшение для русалочки. Оно будет напоминать тебе, как ты нырнула в первый раз. Пусть следующий нырок принесет тебе более красивую драгоценность и не оставит никакой горькой воды на твоих губах!

С этими словами мисс Камерон сняла с кружевной оборки своего воротника красивую булавку с аквамарином и прикрепила ее, словно орден, на вздымающейся от гордости груди Джози. Затем, приподняв за подбородок счастливое личико девочки, она поцеловала ее, очень нежно, и следила, как она с улыбкой удаляется, – следила глазами, которые, казалось, прозревали будущее, полное испытаний и триумфов, так хорошо ей знакомых.

Бесс ожидала, что увидит, как кузина вбегает в дом, радостная и возбужденная или в слезах разочарования, и была удивлена выражением спокойной решимости на ее лице. Гордость, удовлетворение и новое чувство ответственности отрезвили Джози и придали ей сил и твердости. Она чувствовала, что, сколько бы времени ни пришлось отдать скучной учебе и долгому ожиданию, вынести это будет не так уж трудно, если в прекрасном и славном будущем она сможет стать гордостью актерской профессии и верной соратницей своей новой подруги, которую уже обожала с девичьим пылом.

Она изложила свою маленькую историю глубоко заинтересованным слушателям, и все почувствовали, что мисс Камерон дала хороший совет. Перспектива отсрочки успокоила миссис Эми; она не хотела, чтобы племянница стала актрисой, и надеялась, что ее мечта со временем умрет. Но дядя Лори был полон восхитительных планов и предсказаний относительно будущего племянницы и написал одну из своих самых очаровательных записок, чтобы поблагодарить соседку за ее доброту, а Бесс, любившая все виды искусства, всей душой сочувствовала честолюбивым надеждам кузины и только удивлялась, почему та предпочитает воплощать свои мечты на сцене, а не в мраморе.

Эта первая беседа не была последней. Мисс Камерон действительно заинтересовалась Джози, и у нее состоялось несколько памятных разговоров с Лоренсами, при которых присутствовали девочки, впивая каждое слово с восторгом, который испытывают все творческие натуры в общении друг с другом, и учась видеть, как священны благие таланты, какая в них сила и как последовательно должны они использоваться ради высоких целей, каждый на своем месте, помогая воспитывать, облагораживать и давать новые силы.

Джози извела целую стопу бумаги на письма матери, а по возвращении домой удивила и обрадовала ее до глубины души, так как перед миссис Мег предстала изменившаяся маленькая дочь, которая взялась за ненавидимые прежде учебники с необычным упорством и энергией. Нужная струна была затронута в ее сердце, и даже гаммы и французские глаголы стали вполне выносимы, ведь всем умениям предстояло стать полезными со временем; одежда, манеры и привычки были теперь интересны, поскольку следовало развивать «ум и тело, сердце и душу», и, стараясь стать «умной, грациозной, красивой и здоровой девушкой», маленькая Джози неосознанно готовила себя к тому, чтобы хорошо сыграть свою роль на любой сцене, на какую ее выведет великий Режиссер.

Глава 9

Всякому терпению когда-нибудь приходит конец

В один из сентябрьских дней два загорелых и запыленных молодых человека на превосходных велосипедах, поблескивающих металлом, приближались по дороге к Пламфильду. Они возвращались из поездки, которая явно была успешной, так как, хотя их ноги, возможно, немного устали, глаза у обоих сияли, когда они глядели на мир со своих седел с видом спокойного удовлетворения, какой бывает у всех велосипедистов, после того как они научились кататься, – до этого счастливого момента на их лицах изображается преимущественно страдание души и тела.

– Поезжай дальше, Том, и доложи о своем прибытии, а мне надо сюда. Увидимся позднее, – сказал Деми, спрыгивая с велосипеда у дверей Голубятни.

– Не разболтай, будь другом. Дай мне сначала уладить дело с мамой Баэр, – отвечал Том с тяжелым вздохом, въезжая в ворота Пламфильда.

Деми засмеялся, а его спутник медленно поехал по аллее к веранде, горячо надеясь, что никого нет дома: он вез вести, которые, как ему представлялось, должны были повергнуть всю семью в изумление и ужас.

К его огромной радости, миссис Джо оказалась одна, обложенная со всех сторон листами корректуры, которые отодвинула, чтобы сердечно поприветствовать возвратившегося странника. Но, бросив на него первый взгляд, она поняла: что-то произошло. Недавние события сделали ее необычно зоркой и подозрительной.

– В чем дело, Том? – спросила она, когда он опустился в удобное кресло со странным выражением – смесью страха, стыда, веселья и душевного страдания – на кирпично-красной физиономии.

– Я попал в ужасную переделку, мэм.

– Разумеется! Я всегда готова к переделкам, когда ты появляешься. Что случилось на этот раз? Переехал какую-нибудь пожилую леди, которая подает теперь в суд? – спросила миссис Джо бодро.

– Хуже, – простонал Том.

– Надеюсь, ты не отравил какую-нибудь доверчивую душу, которая попросила тебя прописать лекарство?

– Еще хуже.

– Не допустил же ты, чтобы Деми заболел чем-то ужасным, и не бросил его одного, нет?

– Хуже, даже чем это.

– Сдаюсь. Скажи мне скорее, что стряслось; терпеть не могу ждать плохих новостей.

Возбудив в достаточной мере любопытство слушательницы, Том метнул свою молнию в виде одной короткой фразы и откинулся на спинку кресла, чтобы увидеть, каков будет эффект.

– Я помолвлен!

Корректурные листы миссис Джо полетели во все стороны, когда она заломила руки, в ужасе восклицая:

– Если Нэн уступила, я никогда ее не прощу!

– Она не уступила; это другая девушка.

Лицо Тома выглядело так забавно, когда он произнес эти слова, что невозможно было не рассмеяться: вид он имел глуповатый и довольный, а вдобавок очень растерянный и встревоженный.

– Я рада! Очень, очень рада! Неважно, кто она; и я надеюсь, ты скоро женишься. Теперь расскажи мне все, – распорядилась миссис Джо, испытывая такое облегчение, что чувствовала себя готовой к чему угодно.

– Что скажет Нэн? – спросил Том, для которого такой взгляд на его трудности оказался несколько неожиданным.

– Она будет рада избавиться от комара, который так долго ей надоедал. Не беспокойся о Нэн. Кто эта «другая девушка»?

– Разве Деми не писал вам о ней?

– Только что-то насчет того, что ты опрокинул в воду какую-то мисс Уэст; я думала это уже и так изрядная неприятность.

– Это было только начало. Не везет мне, как всегда! Разумеется, после того как я вымочил бедную девушку, я должен был проявить к ней внимание, ведь правда? Все, казалось, так считали, и я не мог сразу удрать. Ну, вот так и вышло, что я погиб, не успев и оглянуться. Это Деми виноват, он не хотел уезжать и все фотографировал и фотографировал, потому что виды были отличные и все девушки хотели, чтобы он их снял. Хотите взглянуть на снимки, мэм? Вот так мы проводили время, когда не играли в теннис, – и Том вытащил из кармана пачку фотографий и продемонстрировал несколько из них, где он присутствовал на переднем плане, то держа зонтик от солнца над очень хорошенькой юной леди, сидящей на скалах, то отдыхая у ее ног в траве, то сидя на перилах крыльца рядом с другими парочками в нарядных летних костюмах и эффектных позах.

– Это, разумеется, она? – спросила миссис Джо, указывая на юную девицу, всю в оборках, в изящной шляпке и кокетливых туфельках, с ракеткой в руке.

– Да, это Дора. Очаровательна, правда? – воскликнул Том с жаром влюбленного, на миг забыв о своих горестях.

– Очень милая маленькая особа на вид. Надеюсь, она не похожа на диккенсовскую Дору?[225] Эти кудряшки заставляют вспомнить ее тезку.

– Ничуть не похожа! Она очень умненькая, умеет вести хозяйство и шить, и еще кучу всего, уверяю вас, мэм. Всем девушкам она нравится, и характер у нее мягкий, и веселая она, и поет как птичка, и прекрасно танцует, и любит книжки. Считает ваши совершенно замечательными и заставляла меня без конца рассказывать ей о вас.

– Эта последняя фраза, чтобы польстить мне и заставить помочь выкрутиться из неприятного положения. Расскажи мне сначала, как ты в него попал, – и миссис Джо поудобнее устроилась в кресле, чтобы с интересом выслушать Тома: ей никогда не надоедали рассказы о мальчишеских делах.

Том потер голову, чтобы освежить мозги, и охотно принялся за рассказ.

– Ну, мы встречались с ней и раньше, но я не знал, что она гостит сейчас там. Деми хотел повидать приятеля, ну мы и поехали, а там оказалось хорошо и прохладно, так что решили остаться на воскресенье и отдохнуть. Познакомились с приятными людьми и поехали кататься на лодках. Со мной в лодке сидела Дора, я греб, наткнулся на какой-то проклятый камень, и лодка опрокинулась. Дора умеет плавать, так что она не пострадала, только испугалась и испортила платье. Она отнеслась ко всему добродушно, и мы сразу стали друзьями. Иначе и быть не могло, после того как мы влезли обратно в эту дурацкую лодку под общий хохот. Конечно, нам с Деми пришлось остаться еще на день, чтобы убедиться, что с Дорой все в порядке. Деми на этом настаивал. Там была Элис Хит, а с ней две другие девушки из нашего колледжа, так что мы еще немного там поболтались. Деми продолжал делать снимки, и мы танцевали и участвовали в теннисном турнире. Нам казалось, что теннис такой же хороший спорт, как езда на велосипеде. Но факт, мэм, что теннис – опасная игра. Сколько там на этих кортах ухаживают за девушками! Вы же знаете, нам, ребятам, такого рода «подачи» очень нравятся.

– В мое время теннис не был в моде, но я отлично понимаю, – сказала миссис Джо, получая такое же удовольствие от рассказа, что и Том.

– Честное слово, у меня и в мыслях не было, что это серьезно, – продолжил он медленно, словно следующую часть его истории было трудно изложить, – но все остальные ухаживали, так что и я тоже. Доре это, похоже, нравилось, и она этого ждала, и я, конечно, был рад ей угодить. Она явно считала, что я на что-то гожусь, хотя Нэн так не думает, и было приятно чувствовать, что тебя ценят, после того как несколько лет выслушивал одни нагоняи. Да, это было просто замечательно, что хорошенькая девушка улыбается тебе весь день и мило краснеет, когда ты говоришь ей что-нибудь приятное, и вид у нее довольный, когда ты приходишь, и огорченный, когда ты уходишь, и она восхищается всем, что ты делаешь, и дает тебе почувствовать, что ты мужчина, и проявить себя с лучшей стороны. Вот такое обращение человеку нравится, и именно так к нему должны относиться, если он хорошо себя ведет, а не нахмуренные брови и холодные взгляды из года в год, и выглядишь как дурак, хотя добра хочешь и всегда верен, и любишь девочку с тех самых пор, когда был мальчишкой. Нет, клянусь Юпитером, это несправедливо, и я этого терпеть не буду!

Том распалился и стал красноречив, когда вспомнил о том, как к нему были несправедливы. Он вскочил и заходил по комнате, покачивая головой и пытаясь, как обычно, чувствовать себя обиженным, но с удивлением обнаружил, что сердце у него совсем не разрывается.

– И я бы на твоем месте терпеть не стала. Оставь старую влюбленность, так как это влюбленность и ничего больше, и отдайся новому чувству, если оно настоящее. Но как дошло до того, что ты сделал предложение, Том? Ты же сделал его, раз ты уже помолвлен? – спросила миссис Джо, с нетерпением ожидая кульминации всей истории.

– Ох, это был несчастный случай. Я совсем не собирался ничего делать, все этот осел натворил, ну а я, понимаете, не мог выпутаться из неприятной истории, не обидев Дору, – начал Том, чувствуя, что приближается роковой момент.

– Так в этой истории было два осла? – уточнила миссис Джо, предвидя, что будет над чем посмеяться.

– Не смейтесь! Звучит смешно, я знаю, но последствия могли быть ужасные, – отвечал Том мрачно, хотя озорной огонек в его глазах свидетельствовал, что любовные испытания не совсем заслонили от него комическую сторону его приключений. – Девушки восхищались нашими новенькими велосипедами, и мы, конечно, были не прочь покрасоваться. Брали их все время прокатиться, и, в целом, было очень весело. Ну, а однажды… Дора сидела у меня на заднем сиденье, и мы славно катили по ровной дороге, когда вдруг откуда-то выскочил какой-то глупейший старый осел и оказался прямо на пути. Я думал, он отскочит, но он не тронулся с места, ну и я пнул его, а он лягнул нас, и мы все свалились кучей, с ослом, велосипедом и всем остальным. Что была за кутерьма! Я думал только о Доре, а у нее началась истерика – во всяком случае, хохотала она до слез, и этот скот истошно кричал, так что я совсем потерял голову. Да и любой парень потерял бы, когда бедная девушка судорожно хватает ртом воздух, сидя на дороге, а он вытирает ей слезы и просит прощения, не зная, целы у нее кости или нет. Я назвал ее «душенька моя» и от волнения продолжал в том же духе совсем как дурак, пока она не стала спокойнее и не сказала с таким взглядом: «Я не сержусь на тебя, Том. Подними меня и поедем дальше». Разве она не прелесть? Ведь я опрокинул ее уже во второй раз! Я был тронут до глубины души и сказал, что хотел бы ехать вечно и везти такого ангела и… ну, уже не помню, что я наговорил, но совершенно онемел от удивления, когда она вдруг обняла меня за шею и шепнула: «Том, дорогой, с тобой я ничего не боюсь, какие бы львы не встретились на пути». Она могла бы сказать «ослы»; но она говорила серьезно и не хотела задеть мои чувства. Очень мило со стороны дорогой девочки, но в результате я теперь влюблен сразу в двух и в совершенно дурацком положении.

Чувствуя, что больше не может сдерживаться, Миссис Джо расхохоталась так, что слезы побежали у нее по щекам, и, бросив на нее полный упрека взгляд, только усиливший ее веселость, Том сам разразился хохотом, от которого зазвенела вся комната.

– Томми Бэнгз! Томми Бэнгз! С кем, кроме тебя, могло произойти такое несчастье? – воскликнула миссис Джо, отдышавшись.

– Как все ужасно запутано, правда? Теперь меня засмеют до смерти. Мне придется на время сбежать из Пламфильда, – отвечал Том, вытирая лицо и пытаясь осознать всю опасность своего положения.

– Бежать совсем ни к чему. Моя поддержка тебе обеспечена. Я считаю, что это лучшая шутка сезона. Но расскажи мне, чем же дело кончилось. Это действительно серьезно или всего лишь летний флирт? Я не одобряю таких вещей, но мальчики и девочки вечно хотят поиграть с острыми предметами и режут себе пальцы.

– Ну, Дора считала себя помолвленной; она сразу написала своим родителям. Ну разве мог я возражать, когда она приняла все всерьез и казалась такой счастливой? Ей еще только семнадцать, и ей никто прежде не нравился, и, наверняка, все будет хорошо, так как и отцы наши знакомы, и мы с ней оба отлично обеспечены. Я был так ошеломлен, что сказал: «Не можешь же ты любить меня по-настоящему, ведь мы так мало знаем друг друга?» Но она отвечала от всего своего нежного сердечка: «Да, я люблю тебя, Том, горячо люблю! Ты такой веселый, добрый и честный, что я не могла не полюбить тебя». Ну, после такого что мне оставалось делать? Только продолжать в том же духе и поддерживать ее в хорошем настроении, пока я там оставался, и надеяться, что потом все как-нибудь само собой уладится.

– Твой излюбленный метод – принимать все легко. Надеюсь, ты сразу сообщил обо всем отцу.

– О да! Я сразу отправил ему письмо и изложил все в трех строках. Я написал: «Дорогой отец, я помолвлен с Дорой Уэст и надеюсь, она понравится всей нашей родне. Меня она устраивает на все сто. Всегда твой, Том». Он отнесся к этому хорошо. Ему, вы же знаете, никогда не нравилась Нэн, но Дора подошла ему во всех отношениях. – И по виду Тома было ясно, что он вполне удовлетворен собственным тактом и вкусом.

– А что говорил Деми, наблюдая за тем, как стремительно разворачивается этот забавный роман? Разве он не был возмущен? – спросила миссис Джо, стараясь не расхохотаться снова. Ей все время вспоминалось неромантичное зрелище: осел, велосипед, юноша и девушка – все вместе, и в пыли.

– Ничуть. Он проявил огромный интерес и доброту. Говорил со мной совсем как отец. Сказал, что помолвка помогает человеку остепениться, только я должен быть честен перед девушкой и перед собой и ни на миг не проявить легкомыслия. Деми – сущий Соломон[226], особенно если сам в таком же положении, – отвечал Том с глубокомысленным видом.

– Не хочешь же ты сказать… – ахнула миссис Джо, неожиданно напуганная самой мыслью об уже намечающихся новых любовных историях.

– Да, именно это я имею в виду, мэм. Это было сущее жульничество со всех сторон, и я хотел бы расквитаться с Деми за то, что он заманил меня туда обманом. Сказал, что едет к Фреду Уоллесу, а сам с ним даже не виделся. Да и как они могли увидеться, когда Уоллеса не было дома? Он плавал на своей яхте все время, что мы там были. Элис – вот кто был магнитом для Деми, а я оказался брошенным на произвол судьбы, пока они слонялись по округе с этим дурацким фотоаппаратом. В этой истории были три осла, и я не худший из них, хотя именно мне придется терпеть насмешки, а Деми будет выглядеть невинным и серьезным, и никто ему ни слова не скажет.

– Летняя эпидемия безумств началась, и невозможно предсказать, кто станет следующей жертвой. Ну, пусть с Деми разбирается его мать, а мы лучше обсудим, что собираешься делать ты, Том.

– Даже не знаю. Ужасно неудобно быть влюбленным сразу в двух девушек. Что вы посоветуете?

– Посоветую посмотреть на дело с точки зрения здравого смысла. Дора любит тебя и надеется, что ты любишь ее. Нэн к тебе равнодушна, и ты привязан к ней только как к подруге, хотя пытался добиться большего. На мой взгляд, Том, ты любишь Дору или близок к тому, так как за все эти годы я никогда не видела, чтобы ты так смотрел на Нэн или так говорил о ней, как говоришь сейчас о Доре. Нэн не принимала твоих ухаживаний, и это заставляло тебя упрямо цепляться за нее, пока случай не свел тебя с более привлекательной девушкой. Так вот, я думаю, что тебе лучше считать твою прежнюю любовь просто подругой, а новую – невестой и, если чувство окажется настоящим, жениться на ней, когда придет время.

Если бы у миссис Джо еще оставались какие-либо сомнения, лицо Тома подтвердило бы справедливость ее выводов: его глаза засияли, губы расплылись в улыбке, и, несмотря на пыль и загар, новое, счастливое выражение совершенно преобразило его. Он с минуту стоял молча, пытаясь осознать восхитительное чудо, которое совершает настоящая любовь, когда входит в сердце молодого человека.

– По правде говоря, я всего лишь хотел заставить Нэн ревновать. Она знает Дору, и я был уверен, что до нее дойдут слухи о том, как великолепно мы проводим время. Мне надоело, что мной вечно пренебрегают, и я решил: попробую покончить с этим, чтобы не быть больше надоедой и посмешищем, – произнес он задумчиво; казалось, ему становится легче, когда он рассказывает о своих сомнениях, горестях, надеждах и радостях старому другу. – Я был поражен, когда оказалось, что это так легко и так приятно. Я не хотел ничего плохого; просто делал то, что делали все, и велел Деми упомянуть об этом в его письмах к Дейзи, чтобы Нэн узнала. А потом я совсем забыл про Нэн и видел, слышал, чувствовал, любил только Дору, пока осел – благословение ему! – не бросил ее в мои объятия, и тогда я узнал, что она меня тоже любит. Честное слово, я не понимаю, как она может меня любить! Я совсем не заслуживаю ее любви.

– Такое чувство испытывает каждый честный мужчина, когда хорошая девушка отдает ему свою руку. Постарайся быть достойным ее. Но помни, что она не ангел, но женщина со своими недостатками, которые тебе придется выносить и прощать, а потому вы оба всегда должны помогать друг другу, – сказала миссис Джо, пытаясь осознать, что этот серьезный молодой человек – ее прежний шалопай Томми.

– Меня беспокоит то, что я вовсе не стремился к такому исходу, когда начинал, и собирался использовать дорогую Дору, чтобы досадить Нэн. Это было нехорошо, и я не заслуживаю своего счастья. Если бы все дурацкие истории, в какие я попадаю, кончались так хорошо, как эта, вот было бы блаженство! – И Том снова расплылся в улыбке, с восторгом думая о будущем счастье.

– Мой дорогой мальчик, это не «дурацкая история», а сладкое переживание, неожиданно выпавшее на твою долю, – отвечала миссис Джо торжественно, так как видела, что он не шутит. – Благоразумно наслаждайся им и будь достоин его. Это очень серьезное решение – принять любовь и доверие девушки и позволить ей ожидать ответной нежности и искренности. Не допусти, чтобы ожидания маленькой Доры не оправдались; будь мужчиной во всем ради нее и сделай эту любовь благословением для вас обоих.

– Я постараюсь. Да, я люблю ее, только сам пока не могу в это поверить. Жаль, что вы ее еще не знаете. Милая девочка, я уже изнываю от желания увидеть ее! Она плакала вчера вечером, когда мы расставались, и мне ужасно не хотелось уезжать. – Рука Тома поднялась к щеке, как будто он еще ощущал на ней маленькую розовую печать, наложенную Дорой на его обещание не забывать ее, и впервые в своей беспечной жизни Томми Бэнгз понял разницу между любовью и влюбленностью. Эта мысль заставила его вспомнить о Нэн: он никогда не ощущал такого нежного трепета, когда думал о ней, и старая дружба показалась чем-то довольно прозаическим в сравнении с этой восхитительной историей, в которой смешались романтика, неожиданность, нежность и веселье. – Честное слово, у меня словно гора с плеч свалилась, но что скажет Нэн, когда узнает об этом? – воскликнул он со смехом.

– О чем узнает? – спросил мелодичный голос, заставивший обоих вздрогнуть и обернуться. С порога комнаты на них спокойно смотрела Нэн.

Желая избавить Тома от тревоги ожидания и посмотреть, как Нэн примет неожиданное известие, миссис Джо отвечала быстро:

– О помолвке Тома с Дорой Уэст.

– В самом деле? – Нэн была так удивлена, что у миссис Джо возникло опасение: а не была ли девушка более нежна к своему давнему другу по играм, чем это ей самой представлялось? Но следующие слова Нэн мгновенно развеяли тревогу, и всем тут же стало легко и весело.

– Я знала, что прописанное мной лекарство подействует, если только Том будет принимать его достаточно долго. Том, дружище, я так рада за тебя! Благослови вас обоих Господь! Благослови вас Господь! – И она потрясла обе его руки с искренним чувством.

– Это был несчастный случай, Нэн. Я ничего такого не хотел, но вечно попадаю в какую-нибудь историю, и в этом случае мне, похоже, было никак иначе не выпутаться. Мама Баэр все тебе расскажет. А я должен пойти умыться и переодеться. Иду с Деми в гости. Увидимся позднее.

Запинаясь, краснея, с видом смущенным и благодарным, Том метнулся за дверь, предоставив старшей собеседнице сообщить младшей пикантные подробности и еще раз посмеяться над новым способом ухаживания, который можно было с полным основанием назвать «непреднамеренным». Нэн выслушала историю с большим интересом. Она знала Дору, считала ее «очень милой» и предсказывала, что со временем она станет Тому прекрасной женой, поскольку обожает его и высоко «ценит».

– Мне, конечно, будет его немного не хватать, но и для меня это облегчение, и для него так лучше: мальчикам вредно попусту волочиться за девушками. Теперь он поступит на работу в фирму отца, займется торговлей, добьется успеха, и все будут счастливы. Я подарю Доре на свадьбу удобную и красивую семейную аптечку и научу ею пользоваться. А Тому доверить такое дело нельзя; он годится в доктора не больше, чем Сайлас.

Заключительная часть этой речи успокоила миссис Джо, так как, произнося первые слова, Нэн смотрела вокруг так, словно что-то потеряла, но аптечка, казалось, развеселила ее, а мысль о выборе Томом более безопасной профессии была явно большим утешением.

– Всякому терпению когда-нибудь приходит конец, Нэн, и твой раб отныне свободен. Дай ему вольную и сосредоточься целиком на своей работе. У тебя есть все необходимое, чтобы добиться успеха в твоей профессии и стать со временем ее гордостью.

– Надеюсь на это. Кстати… в поселке корь, и вам бы лучше предупредить девочек, чтобы не заходили в дома, где есть дети. Не хотелось бы, чтобы среди студенток началась эпидемия, к тому же в самом начале учебного года. А теперь я пойду к Дейзи. Любопытно, что она скажет Тому. До чего он забавный! – И Нэн удалилась, смеясь над «лучшей шуткой сезона» с таким неподдельным удовольствием, что можно было не сомневаться: никакие сентиментальные сожаления не нарушали ход ее «девичьих размышлений, не связанных с любовью»[227].

– Я послежу за Деми, но не скажу ни слова. У Мег свой собственный подход к детям, и подход очень хороший. Но наш дорогой Пеликан взъерошит перышки, если ее мальчик подцепил болезнь, эпидемия которой, похоже, вспыхнула у нас в это лето.

Миссис Джо имела в виду не корь, но более серьезное недомогание, называемое любовью, которое свирепствует весной и осенью, когда из зимнего веселья или летней праздности произрастают целые букеты помолвок, и которое заставляет молодежь, точно птичек, разлетаться парочками. Начал Франц, у Ната это было хроническое, Том захворал неожиданно, у Деми наблюдались симптомы, а самое ужасное, что ее собственный Тед вчера заявил ей спокойно:

– Мама, я думаю, что был бы счастливее, если бы влюбился, как другие мальчики.

Даже если бы ее нежно любимый сын попросил у нее разрешения поиграть с динамитом, едва ли она испытала бы больший испуг или более решительно потребовала отказаться от нелепого намерения.

– Да это Барри Морган сказал, что мне надо бы влюбиться, и предложил выбрать какую-нибудь славную девушку из наших. Я сначала пошел к Джози, а она ошикала всю затею, так что я попросил Барри поискать для меня кого-нибудь другого. Ты сама говоришь, что помолвка помогает остепениться, а я хочу быть степенным и солидным, – объяснил Тед серьезным тоном, который в любых других обстоятельствах заставил бы его родительницу скорчиться от смеха.

– Желаю удачи! К чему мы идем в наш стремительный век, когда у младенцев и мальчишек такие запросы и им хочется поиграть с одной из самых священных вещей в жизни? – воскликнула миссис Джо и, кратко осветив вопрос в истинном свете, отослала сына к оздоравливающему бейсболу и к Окту как самой безопасной возлюбленной.

Теперь бомба Тома вот-вот должна была взорваться в их кругу и, вероятно, произвести обширные разрушения, так как, хотя одна ласточка весны не делает, одна помолвка способна вызвать несколько других, а ее мальчики – большинство из них – были в том легковоспламеняющемся возрасте, когда достаточно искры, чтобы разжечь пламя, которое скоро начинает мерцать и гаснет или горит тепло и ясно всю жизнь. Ничего нельзя было с этим поделать. Оставалось лишь поддерживать их, чтобы они смогли сделать разумный выбор и быть достойными будущих спутниц жизни. Но из всех уроков, которые миссис Джо пыталась дать своим мальчикам, этот великий урок был самым трудным, ибо любовь способна делать безумцами даже праведников и мудрецов, а потому нельзя ожидать от молодых людей, что они избегнут иллюзий, разочарований и ошибок, так же, как и восторгов этого сладкого безумия.

– Я полагаю, это неизбежно, поскольку мы живем в свободной Америке, так что вместо того, чтобы придумывать себе трудности раньше времени, буду просто надеяться, что новый подход к воспитанию девочек поможет обеспечить моих пареньков искренними, счастливыми, хозяйственными и умными женами. К счастью для меня, не все двенадцать здесь со мной, иначе я сошла бы с ума, так как предвижу осложнения и хлопоты похуже, чем лодки, велосипеды, ослы и Доры Тома, – размышляла миссис Джо, возвращаясь к своим забытым листам корректуры.

Том был вполне удовлетворен тем, какое громадное впечатление произвела его помолвка на маленькое пламфильдское сообщество.

«Все остолбенели», как выразился Деми. И, задохнувшись от изумления, большинство приятелей Тома так и не смогли перевести дух, чтобы перейти к насмешкам. То, что он, верный влюбленный, вдруг оставил свой идеал ради иной богини, стало ударом для слишком романтичных и предостережением для слишком влюбчивых. Было забавно наблюдать, какой важный вид напускал на себя наш Томас: самая нелепая часть истории его ухаживания была любезно предана забвению теми немногими, кому она была известна, и Том предстал перед остальными настоящим героем, который спас юную деву от водной могилы и завоевал своим смелым поступком ее благодарность и любовь. Дора, хоть и видела смешную сторону происходящего, тоже хранила секрет, когда приехала повидать «маму Баэр» и засвидетельствовать свое почтение семье в целом. Всем она сразу понравилась, так как была веселой и обаятельной маленькой особой, непосредственной, искренней и очень счастливой. Было приятно видеть, как простодушно гордится она Томом, который был совершенно другим мальчиком, а вернее мужчиной, поскольку перемена в его жизни привела и к большой перемене в нем самом. Не быть веселым он не мог, так же, как и порывистым, но в остальном старался стать таким, каким видела его Дора, и потому все, что было в нем лучшего, проявлялось каждый день. Все с удивлением заметили, как много положительных черт было у Тома, но его старания сохранять достоинство, приличествующее важному положению помолвленного человека, выглядели весьма комично. Столь же комичным был и крутой переход от прежнего униженного поклонения Нэн к несколько высокомерному взгляду на Дору. Маленькая нареченная сама делала его своим кумиром и отвергала даже мысль о том, что в ее Томе можно найти недостаток или изъян. Это новое положение вещей устраивало обоих, и несчастное существо, так страдавшее прежде, теперь цвело в теплой атмосфере понимания, любви и доверия. Он глубоко любил дорогую девочку, но больше не собирался быть рабом и радовался вновь обретенной свободе, совершенно не сознавая, что на самом деле величайший тиран мира подчинил его себе на всю оставшуюся жизнь.

К большому удовольствию отца, преуспевающего торговца, он оставил изучение медицины и готовился теперь помогать старому джентльмену в ведении дел его фирмы, а тот был готов всемерно поддерживать сына и благосклонно смотрел на его предстоящий брак с дочерью зажиточного мистера Уэста. Единственное, что омрачало счастье Тома, – это спокойный интерес Нэн к его делам и явное облегчение, которое принесла ей его неверность. Он не хотел, чтобы она страдала, но приличествующее случаю выражение сожаления из-за утраты такого преданного поклонника удовлетворило бы его; легкая меланхолия, хоть одно слово упрека, взгляд зависти, когда он проходил мимо под руку с обожающей его Дорой, казались лишь надлежащей данью благодарности за долгие годы верного служения и искренней привязанности. Но Нэн смотрела на него почти по-матерински снисходительно, чем глубоко уязвляла его самолюбие, и гладила кудрявую головку Доры с видом умудренной житейским опытом Джулии Миллз, увядшей старой девы из романа «Дэвид Копперфилд».

Потребовалось некоторое время, чтобы примирить старые и новые чувства, но в этом Тому помогла миссис Джо, а мистер Лори дал несколько мудрых советов, касающихся поразительных гимнастических трюков, на которые способно человеческое сердце и которые идут ему лишь на пользу, если только оно крепко держится за шест правды и здравого смысла. Наконец-то наш Томми нашел свое направление в жизни, и с осени его почти не видели в Пламфильде. Его очаровательная «путеводная звезда» жила в городе, а в торговой фирме отца приходилось много трудиться. Новая работа явно оказалась самой подходящей для него, и он скоро добился успеха, к большому удовольствию отца, так как веселость молодого человека была для тихой конторы чем-то вроде порыва свежего ветра, а общение с управляющими и заключение сделок казались гораздо более естественным занятием для живого юного ума, чем изучение болезней или не совсем приличные шалости со скелетами.

Тут мы оставим его на время и обратимся к более серьезным событиям в жизни его товарищей, хотя эта помолвка, явившаяся следствием таких веселых событий, стала якорем, который удерживал нашего непостоянного Тома в гавани счастья, сделав его мужчиной.

Глава 10

Деми принимает решение

– Мама, могу я поговорить с тобой? – спросил Деми однажды вечером, когда они сидели вместе возле в первый раз зажженного в ту осень уютного камина, пока Дейзи писала письма в своей комнате наверху, а Джози делала уроки в небольшой библиотеке, смежной с гостиной.

– Конечно, дорогой. Плохих новостей, надеюсь, нет? – и миссис Мег подняла взгляд от шитья с выражением радости и тревоги на приветливом лице. Она очень любила беседовать с сыном: у молодого газетчика всегда имелись какие-нибудь интересные сведения, о которых стоило рассказать.

– Мне кажется, то, о чем я хочу поговорить, станет хорошей новостью для тебя, – отвечал Деми с улыбкой, отложив газету, которую читал, и подходя, чтобы сесть рядом с ней на маленьком диванчике, где хватало места как раз для двоих.

– Тогда сообщи мне ее сразу.

– Я знаю, тебе не нравилась моя репортерская работа, и тебе будет приятно узнать, что я с ней расстался.

– Я очень рада! Слишком уж ненадежно все, связанное с выпуском газет, и вдобавок никаких перспектив на повышение в ближайшем будущем. Я хотела бы, чтобы ты устроился на хорошее место, где смог бы найти дело всей своей жизни, а, возможно, со временем сделать состояние. Жаль, что у тебя нет склонности к какой-то определенной профессии, но раз уж это так, подойдет работа в любой порядочной, солидной фирме.

– Что ты скажешь о железной дороге?

– Нет, мне не нравится. Шум, вечная спешка, я знаю, и всякие грубые люди вокруг. Я надеюсь, ты выбрал не это, дорогой?

– Я мог бы получить место на железной дороге, если бы захотел. А должность бухгалтера на оптовом складе кож кажется тебе более привлекательной?

– Нет, ты станешь сутулым от вечного стояния за высокой конторкой; да и, как говорится, бухгалтером станешь, бухгалтером и останешься.

– А как ты смотришь на труд коммивояжера?

– Совсем плохо; со всеми этими несчастными случаями в пути, под дождем и солнцем, с нерегулярным питанием из-за вечных разъездов, ты, наверняка, или найдешь свою погибель, или потеряешь здоровье.

– У меня есть возможность стать личным секретарем одного литературного деятеля, но жалованье маленькое, и к тому же в любой момент от моих услуг смогут отказаться.

– Это лучше. Пожалуй, это даже больше того, чего я хотела бы для тебя… Не то чтобы я возражала против честной работы на любой должности в любом месте, но мне не хочется, чтобы мой сын провел свои лучшие годы в какой-нибудь темной, тесной конторе, корпя над бумагами за мизерное жалование, или получал жестокие удары, участвуя в борьбе без правил, которую ведут желающие быстро разбогатеть. Я хочу видеть тебя в какой-либо коммерческой фирме, где ты сможешь развивать свои вкусы и таланты, находя им применение, где у тебя будет шанс постоянно подниматься по служебной лестнице, а со временем вложить в дело твои собственные средства и стать полноправным партнером, так что годы ученичества не окажутся потраченными даром, а подготовят тебя к тому, чтобы ты занял свое место среди почтенных людей, чья жизнь и труд приносят пользу и заслуживают уважения. Я обсуждала все это с твоим дорогим отцом, когда ты был ребенком, и если бы он прожил дольше, то показал бы на собственном примере, что я имею в виду, и помог бы тебе стать таким, каким был он.

Миссис Мег утерла слезу. Она всегда с нежностью вспоминала о муже, а воспитание детей было священной задачей, которой она отдавала всю душу, и до сих пор ей удавалось добиваться удивительно хороших результатов, свидетельством чему были заботливый сын и любящие дочери. Деми обнял ее одной рукой и сказал – голосом, так удивительно похожим на голос его отца, что эти звуки были самой сладкой музыкой для ее слуха:

– Дорогая мама, я думаю, что нашел именно такое место работы, какого ты хочешь для меня. А если я не стану таким мужчиной, каким ты надеешься увидеть меня, то уж никак не по моей собственной вине. Позволь мне все рассказать тебе. Я не говорил с тобой на эту тему, пока не было окончательного решения, так как не хотел волновать тебя понапрасну, но мы с тетей Джо несколько месяцев искали подходящую работу для меня, и вот она нашлась. Ты знаешь, что мистер Тайбер, который издает книги тети Джо, – один из самых успешных предпринимателей, занимающихся издательским делом, и к тому же щедрый, добрый и кристально честный – о чем говорит его отношение к тетечке. Ну, а я давно мечтал работать в каком-нибудь издательстве. Я люблю книги и, если уж не могу сам писать, хотел бы их хотя бы издавать. Для такой работы необходимы литературный вкус и умение критически оценить произведение; она сводит издателя с прекрасными людьми и сама по себе есть образование. Каждый раз когда я вхожу в большой красивый кабинет мистера Тайбера с поручением от тети Джо, у меня возникает желание остаться там: шкафы с книгами вдоль стен, везде висят картины, знаменитые мужчины и женщины приходят и уходят, а мистер Тайбер сидит за своим столом, словно король, принимающий подданных, и самые великие авторы смиренно приближаются к нему и с тревогой ждут его «да» или «нет». Конечно, я не имею никакого отношения к принятию решений и, возможно, никогда не буду иметь, но мне нравится наблюдать все, что происходит в издательстве, и атмосфера этого места так отличается от суеты, царящей в темных, тесных конторах множества других коммерческих предприятий, где не говорят ни о чем, кроме денег, что кажется, будто это совершенно другой мир, и я чувствую себя в нем как дома. Да я скорее готов выколачивать коврики и разводить огонь в издательстве, чем работать на должности главного клерка громадного склада шкур и кож за большое жалование! – Тут Деми приостановился, чтобы перевести дух, и миссис Мег, лицо которой все более оживлялось, горячо воскликнула:

– Это именно то, чего мне хотелось! Ты уже получил это место? О мой дорогой мальчик! Твое будущее обеспечено, если ты устроишься в это солидное и процветающее издательство и рядом с тобой будут хорошие люди, готовые помочь тебе добиться успеха!

– Я думаю, что это место за мной, но пока мы не должны слишком обольщаться. Я могу не подойти; меня взяли на испытание, так что я должен начать с азов и честно заработать предстоящее повышение в должности. Мистер Тайбер проявил большую доброту и обещал мне повышение так скоро, как только это будет честно по отношению к другим работникам, и не раньше, чем я докажу, что этого заслуживаю. Мне предстоит начать работу первого числа следующего месяца на книжном складе. Я буду работать с клиентами, получать заказы и выполнять другие подобные поручения. Мне это занятие нравится. Я готов делать что угодно, только бы это было связано с книгами, – пусть даже всего лишь стирать с них пыль, – засмеялся Деми, очень довольный открывающимися перед ним перспективами, так как, успев попробовать разные занятия, выяснил наконец, какая работа ему по душе.

– Ты унаследовал любовь к книгам от дедушки. И я этому рада. Вкусы такого рода свидетельствуют об утонченности натуры. Они и утешение, и поддержка в жизни человека. Я искренне рада и благодарна Богу, Джон, что ты наконец определился с выбором и нашел такое во всех отношениях подходящее место. Большинство мальчиков начинают карьеру гораздо раньше, но я против того, чтобы отправлять сыновей в суровый мир в раннем возрасте, именно тогда, когда они больше всего нуждаются в заботе домашних об их физическом и духовном здоровье. Теперь ты взрослый мужчина и должен начать самостоятельно строить свою жизнь. Старайся быть честным, полезным и счастливым человеком, как твой отец, и я не буду огорчаться, даже если ты и не заработаешь себе состояние.

– Я буду стараться, мама. Места лучше, чем в издательстве мистера Тайбера, быть не может. Там обращаются со всеми сотрудниками уважительно, щедро платят за добросовестный труд, а все вопросы решают по-деловому, что меня вполне устраивает. Терпеть не могу пустых обещаний, инертности или деспотизма. Мистер Тайбер сказал: «Работа на складе нужна только для того, чтобы научить вас, Брук, основам нашего дела. Со временем у меня найдется для вас другая работа». Тетя сказала ему, что я писал рецензии на книги и очень люблю литературу, так что, хоть и не могу писать «на уровне Шекспира», как она выражается, со временем, возможно, дойду и до того, что сам начну немного сочинять. Если же нет, все равно, на мой взгляд, это очень почетное и благородное занятие – отбирать хорошие книги и знакомить с ними мир, и я удовольствуюсь скромной ролью помощника в этой работе.

– Я рада, что у тебя такие чувства. Любовь к делу, которым человек занимается, очень помогает быть счастливым. Мне раньше не нравилось быть учительницей, но вести хозяйство и воспитывать моих собственных детей всегда было приятно, хотя гораздо труднее во многих отношениях. Тетя Джо довольна тем, что все так получилось? – спросила миссис Мег, которая уже видела мысленным взором великолепную вывеску «Тайбер, Брук и K°» над дверью знаменитого издательства.

– До того довольна, что мне с большим трудом удалось уговорить ее не раскрывать наш секрет раньше времени. У меня в предыдущие годы было так много разных планов, и я так часто разочаровывал тебя, что хотел на этот раз быть совершенно уверен в положительном исходе. Мне пришлось подкупить Роба и Теда, чтобы они удержали ее дома в этот вечер, пока я сам не расскажу тебе новости. Она очень хотела броситься сюда и рассказать тебе все сама. Воздушных замков, которые дорогая тетя построила для меня, хватило бы, чтобы заполнить целый континент, и мы весело обсуждали их все то время, пока ждали решения моей судьбы. Мистер Тайбер ничего не делает в спешке; но уж если он примет решение, можно чувствовать себя уверенно. И я считаю, что он дал отличный старт моей карьере.

– Благослови тебя Господь, дорогой! Надеюсь, что так оно и есть! Сегодня счастливый для меня день. Я очень боялась, не оказалась ли я, при всей моей заботливости, слишком беспечной и снисходительной, и не будет ли мой мальчик, со всеми его талантами и достоинствами, растрачивать время на вполне безобидные, но отнюдь не плодотворные занятия. Теперь я за тебя спокойна. Если только Дейзи сможет найти свое счастье, а Джози откажется от мечты стать актрисой, у меня не будет неисполненных желаний.

Деми позволил матери на несколько минут погрузиться в счастливые мысли, пока сам улыбался, думая о собственной маленькой мечте, поделиться которой с матерью еще не был готов. Затем он сказал отеческим тоном, в который невольно впадал, когда речь заходила о сестрах:

– Я позабочусь о девочках. Но мне кажется, дедушка прав, когда говорит, что каждый из нас должен заниматься тем, для чего его предназначили Бог и природа. Мы мало что можем изменить в этом отношении. Нам остается только пытаться развивать то хорошее и подавлять то плохое, что есть в нас. Надеюсь, я после многих проб и ошибок нашел самый подходящий для меня путь в жизни. Пусть Дейзи будет счастлива по-своему: замужество – это хороший женский способ найти свое счастье. Если Нат вернется домой и все будет в порядке, я на твоем месте сказал бы: «Благослови вас Бог, дети мои», – и позволил бы им обзавестись собственным гнездышком. А потом мы с тобой помогли бы маленькой Джози понять, каково ее призвание: «Весь мир – одна сцена» или «О милый, милый дом родной».

– Я полагаю, мы должны поступить именно так, Джон, но я не могу перестать строить прекрасные планы на будущее для моих детей и надеяться, что они осуществятся. Я вижу, что Дейзи увлечена Натом, и, если он будет достоин ее, я позволю им быть счастливыми вместе, как это позволили мне мои родители. Но я предвижу, что Джози станет сущим наказанием для меня. Хоть я очень люблю театр и всегда любила, не знаю, как я смогу позволить моей девочке стать актрисой, хотя у нее, несомненно, большой талант.

– Чья же это вина? – спросил Деми с улыбкой. Он помнил прежние театральные триумфы матери, да и теперь постоянно наблюдал ее неугасимый интерес ко всем спектаклям, постановку которых затевала окружавшая ее в Пламфильде молодежь.

– Моя, я знаю. Могло ли быть иначе, если я играла в «Детей в лесу»[228] с тобой и Дейзи, прежде чем вы научились говорить, и учила Джози декламировать стишки Матушки Гусыни[229] еще в колыбели? Ах, пристрастия матери проявляются в ее детях, и, я полагаю, она должна искупать свою вину, позволяя им поступать по-своему. – И миссис Мег засмеялась, хотя в то же время и покачала головой, признавая неопровержимый факт, что Марчи – театральное семейство.

– Почему бы нам не иметь в семье великую актрису, наряду с писательницей, священником и выдающимся издателем? Мы не выбираем свои таланты, но мы и не должны держать их под спудом из-за того, что это не те таланты, какими нам хотелось бы обладать. Послушай, мама, позволь Джози поставить на своем и показать, на что она способна. Есть я, чтобы позаботиться о ней. И ты не можешь отрицать, что сама с удовольствием шьешь ее театральные костюмы и смотришь, как она блистает в свете рампы, там, где раньше хотела блистать ты. Ну, ну, мама, лучше спокойно и весело встречать неизбежное, раз твои упрямые дети все равно «пойдут своим путем».

– Не вижу другого выхода, и «будь, что Бог даст», как говаривала мама, когда ей приходилось принимать решение, не имея возможности оценить его последствия. Я бы чрезвычайно радовалась за мою девочку, если бы только могла быть уверена, что ей не придется испытать душевной боли и что разочарование не постигнет ее тогда, когда будет уже слишком поздно что-либо менять в жизни: ведь нет ничего труднее, чем отказаться от волнующих переживаний, которые дарит профессия актрисы. Я знаю об этом по собственному опыту, и, если бы в мою жизнь не вошел твой дорогой отец, боюсь, я стала бы актрисой, невзирая на тетю Марч и всех наших почтенных предков.

– Позволь Джози покрыть имя нашей семьи новой славой и применить наследственный талант там, где он нужен. Я буду играть при ней роль дракона, а ты роль няни, и ничего плохого не случится с нашей маленькой Джульеттой, сколько бы разных Ромео не увивалось под ее балконом. Право, мэм, возражения против карьеры актрисы совершенно не убедительны, когда звучат из уст немолодой особы, которая собирается на следующее Рождество терзать сердца здешней публики, выступая в роли главной героини в новой тетиной пьесе. Это самая трогательная пьеса, какую я видел, и мне жаль, мама, что ты не стала актрисой, хотя если бы стала, то нас, наверное, не было бы на свете.

К этому времени Деми уже стоял спиной к горящему камину в величественной позе, какую любят принимать мужчины, когда дела у них идут хорошо или они хотят безапелляционно высказать свое мнение о чем-либо.

Миссис Мег действительно покраснела, услышав искреннюю похвалу сына, и не могла отрицать, что звук аплодисментов был так же приятен для нее теперь, как и много лет назад, когда она играла в «Проклятии волшебницы» и «Клятве мавританки».

– Глупо с моей стороны участвовать в постановке, но я не смогла отказаться, ведь Джо и Лори написали эту роль специально для меня, а Джози и ты тоже будете играть в спектакле. Едва я надела платье героини, старой матери, я забыла сколько мне лет, а при звуке звонка, объявляющего начало акта, ощутила тот же трепет, что и тогда, когда мы ставили наши пьесы на чердаке. Если бы еще и Дейзи согласилась исполнить роль старшей дочери, все было бы так естественно, ведь с тобой и Джози в ролях моих детей мне почти не приходится играть, все так реально.

– Особенно сцена в госпитале, где ты находишь раненого сына. Знаешь ли ты, мама, что на последней репетиции этой сцены, когда ты плакала надо мной, мое лицо было мокрым от твоих настоящих слез. Сцена вызовет бешеные аплодисменты. Только не забывай вовремя вытирать глаза, а то я начну чихать, – сказал Деми, со смехом вспоминая блестящий актерский успех матери.

– Не забуду, но у меня сердце почти разрывается, когда я вижу тебя таким бледным и несчастным. Надеюсь, что не будет никакой новой войны на моем веку, иначе мне пришлось бы отпустить тебя в армию, а я совершенно не хочу пройти через те же испытания, через которые прошли мы, когда папа воевал.

– Ты не думаешь, что Элис играет роль старшей дочери лучше, чем ее сыграла бы Дейзи? В Дейзи нет ничего от актрисы, но Элис вкладывает реальное чувство даже в самые скучные слова, которые произносит. Я думаю, что и в том маленьком водевиле, где я с ней играю, ее Маркиза просто великолепна, – добавил Деми, расхаживая по комнате; казалось, жар огня неожиданно вызвал румянец на его лице.

– Я тоже так думаю. Она милая девочка, и я горжусь ею и люблю ее. Где она сегодня?

– Корпит над греческим, думаю. Она обычно дома по вечерам… Такая жалость! – добавил Деми чуть слышно, глядя пристально в книжный шкаф, хотя с такого расстояния не мог прочесть надписей на корешках.

– Вот эта девочка мне по сердцу. Красивая, воспитанная, образованная, и притом хозяйственная. Прекрасная спутница жизни и помощница для какого-нибудь хорошего и умного мужчины. Надеюсь, она найдет такого.

– Я тоже надеюсь, – пробормотал Деми.

Миссис Мег снова принялась за шитье и изучала не до конца обметанную петлю с таким интересом, что не заметила выражения на лице сына. Он широко улыбался длинным рядам поэтов, словно даже в своей стеклянной тюрьме они могли понимать его и радоваться вместе с ним первому безоблачному рассвету великого чувства, так хорошо им знакомого. Но Деми был благоразумным молодым человеком и никогда не поступал необдуманно. До сих пор он едва ли сам точно знал, чего хочет, и был согласен ждать, пока чувство, трепет еще не развернувшихся крыльев которого он начал чувствовать, не выскользнет из своего кокона, готовое высоко взлететь в лучах солнечного света, чтобы искать и добиваться прелестной подруги. Он еще ничего не сказал ей, но за него говорили его темные глаза, и неосознанная побочная интрига присутствовала во всех маленьких пьесах, которые он и Элис Хит так хорошо разыгрывали вместе. Она была занята учебой и твердо намерена закончить колледж с отличием, а он стремился добиться такого же успеха в том огромном колледже, который открыт для всех и в котором каждый человек может завоевать почетный приз или лишиться его. Деми не мог предложить своему идеалу ничего, кроме себя самого, и, будучи очень скромным молодым человеком, считал это плохим подарком, пока не докажет, что способен заработать на жизнь и позаботиться о счастье женщины.

О том, что он уже подхватил лихорадку, не догадывался никто, кроме наблюдательной Джози, а она – побаиваясь брата, который бывал довольно грозен, когда она заходила слишком далеко, – благоразумно довольствовалась тем, что наблюдала за ним, как маленькая кошечка, готовая прыгнуть на добычу, едва лишь заметит первые признаки слабости. В последнее время Деми завел привычку в задумчивости играть перед сном у себя в комнате на флейте, делая этого мелодичного друга своим доверенным лицом и вкладывая в музыку все нежные надежды и опасения, наполнявшие его сердце. Миссис Мег, поглощенная домашними делами, и Дейзи, которая не любила никакой музыки, кроме скрипки Ната, не обращали внимания на эти камерные концерты, но Джози всегда бормотала про себя с озорным смешком: «Дик Свивеллер думает о своей Софи Уэклс»[230], – и ждала удобного случая, чтобы отомстить за некие воображаемые обиды, нанесенные ей Деми, который всегда брал сторону Дейзи, когда та пыталась обуздать своевольный дух младшей сестры.

В этот вечер такой случай представился, и она воспользовалась им в полной мере. Миссис Мег как раз кончала обметывать петлю, а Деми все еще беспокойно бродил по комнате, когда из кабинета донесся звук захлопнутой книги, за которым последовали звучный зевок и появление в гостиной юной ученицы. Вид у нее был такой, словно в ней боролись сонливость и желание созорничать.

– Я услышала мое имя. Говорили обо мне что-то плохое? – спросила она, присаживаясь на ручку кресла.

Мать рассказала о приятной новости. Джози, разумеется, обрадовалась, но Деми принял ее поздравления со снисходительным видом, который навел ее на мысль, что слишком большое удовлетворение для него вредно, и побудил добавить каплю дегтя в его бочку меда.

– Я слышала, вы еще что-то говорили о нашей пьесе, и хочу вам сказать, что собираюсь внести немного разнообразия в спектакль, добавив к тексту моей роли песню. Вот эта подойдет? – И, присев к фортепьяно, она запела следующие слова на мелодию популярной песни:

Мой ангел, ты одна в моей судьбе,

Любовь к тебе мой мир преобразила.

Желание служить одной тебе

Зовет на подвиг и дает мне силы.

Она не смогла продолжить: Деми, покраснев от гнева, бросился к ней, и в следующий момент очень проворная молодая особа уже ловко увертывалась, бегая вокруг столов и стульев от азартно преследующего ее будущего партнера фирмы «Тайбер и K°».

– Мартышка, как ты посмела рыться в моих бумагах? – кричал разгневанный поэт, безуспешно пытаясь схватить дерзкую девчонку, которая прыгала туда и сюда, помахивая перед ним листком бумаги.

– Я не рылась! Я нашла это в большом словаре! Так тебе и надо за то, что оставляешь свою чепуху, где попало. Разве тебе не понравилась моя песенка? Такая миленькая!

– Я научу тебя такой песне, которая тебе не понравится, если ты не отдашь мне мой листок.

– Возьми его, если можешь, – и Джози исчезла в кабинете, чтобы кончить там дело миром, так как миссис Мег уже восклицала:

– Дети, дети, не ссорьтесь.

Листок бумаги уже был в огне к тому моменту, когда в кабинет влетел Деми. Увидев, что яблоко раздора исчезло, он тут же успокоился.

– Я рад, что он сгорел. Мне он не так уж нужен. Просто стихи, которые я пытался положить на музыку для одной девушки. Но я прошу тебя оставить мои бумаги в покое, а иначе возьму назад все слова, которые сказал сегодня маме, когда уговаривал ее позволить тебе играть на сцене так часто, как тебе хочется.

Услышав эту страшную угрозу, Джози тут же стала серьезной и самым вкрадчивым тоном принялась умолять его рассказать ей, что он говорил маме. Желая отплатить добром за зло, он рассказал о своей дипломатической миссии, чем сразу же обеспечил себе союзника.

– Какой ты милый! Я никогда больше не буду тебя дразнить, даже если ты будешь хандрить и мечтать днем и ночью. Если ты поддержишь меня, я поддержу тебя! Вот, смотри! У меня записка для тебя от Элис. Разве это не станет искупительной жертвой и не успокоит твои маленькие нежные чувства?

Глаза Деми блеснули, когда Джози подала ему свернутую треугольничком записку, но он знал, что, скорее всего, найдет в ней, а потому обескуражил Джози, ответив небрежно:

– Пустяки. Элис просто должна была написать, пойдет с нами на концерт завтра вечером или нет. Можешь прочитать, если хочешь.

С присущей ее полу непоследовательностью, Джози потеряла интерес к записке в тот момент, когда ей велели прочитать послание, и с кротким видом вручила его брату, но все же внимательно следила за ним, пока тот спокойно прочел две строчки, содержавшиеся в записке, а затем бросил ее в огонь.

– А я-то думала, для тебя любой клочок бумаги, которого коснулась «прелестнейшая дева», – настоящее сокровище. Разве она тебе не нравится?

– Очень нравится. Она всем нам нравится, но «хандрить и мечтать», как ты изысканно выразилась, не по моей части. Моя дорогая девочка, ты стала слишком романтичной после всех этих пьес, а так как мы с Элис иногда выступаем в ролях влюбленных, ты вбила в свою глупую голову, будто мы действительно влюблены. Не теряй времени на поиски того, чего не существует! Займись лучше своими собственными делами, а мне предоставь заниматься моими. Я прощаю тебя, но больше этого не делай. Это поступок в дурном вкусе; к тому же королевы трагедии не скачут между столами и стульями.

Последний выпад окончательно сразил Джози. Она смиренно попросила прощения и ушла спать. Деми вскоре последовал ее примеру, удовлетворенный тем, что не только решил свою судьбу, но и утихомирил слишком любопытную маленькую сестру. Но если бы он мог видеть ее лицо, когда она прислушивалась к нежным стонам флейты, его уверенность поколебалась бы. С хитрым, как у сороки, видом она заметила, презрительно фыркнув:

– Пфф, меня не обманешь! Я знаю: Дик поет серенады Софи Уэклс.

Глава 11

Эмиль празднует День Благодарения

«Бренда» шла на всех парусах с усиливающимся попутным ветром, и все на борту радовались: долгое плавание подходило к концу.

– Еще четыре недели, миссис Харди, и мы угостим вас чаем, какого вы не пивали прежде, – сказал второй помощник Хоффман, когда остановился на минуту возле двух дам, сидевших под навесом в углу палубы.

– Буду очень рада, но еще радостнее будет для меня ступить наконец на твердую почву, – отвечала старшая из дам с улыбкой. Наш друг Эмиль был ее любимцем, что вполне естественно, так как он посвящал все свое свободное время жене и дочери капитана, которые были единственными пассажирами на борту.

– И для меня тоже, даже если мне придется носить там туфли, похожие на китайские джонки. Я так много бродила по палубе, что мне скоро нечего будет обуть, – засмеялась Мэри, дочь капитана, и продемонстрировала пару весьма потрепанных маленьких ботинок, подняв глаза на того, кто сопровождал ее в прогулках по судну, и с благодарностью вспоминая, какими приятными сумел он их сделать.

– Не думаю, что в Китае найдутся достаточно маленькие туфельки, – отвечал Эмиль с галантностью моряка, про себя решив купить по прибытии в первый же порт самые красивые башмачки, какие только удастся отыскать.

– Думаю, ты очень мало двигалась бы, дорогая, если бы мистер Хоффман не заставлял тебя каждый день совершать прогулку. Такая располагающая к лени обстановка вредна для молодежи, хотя вполне подходит пожилым людям, вроде меня, особенно в спокойную погоду. Похоже, надвигается шторм, вам не кажется? – добавила миссис Харди, бросив тревожный взгляд на запад, где разгорался красный закат.

– Небольшой ветерок, мэм, чтобы судну бежалось веселей, – отвечал Эмиль, окинув взглядом горизонт.

– Пожалуйста, спойте, мистер Хоффман, так приятно послушать в море музыку. Нам будет ее очень не хватать, когда мы сойдем на берег, – сказала Мэри убедительным тоном, который заставил бы даже акулу запеть, если бы такое было возможно.

В последние месяцы Эмиль часто благодарил судьбу за это свое единственное умение, которое помогало коротать долгие дни и делало час сумерек при умеренном ветре и ясной погоде самым счастливым для него временем. Так что теперь он охотно настроился на нужный лад и, опершись на вертушечный лаг возле шезлонга девушки и глядя на ее темные кудри, раздуваемые ветром, запел ее любимую песню:

О дайте мне парус, чтоб был, словно грудь,

Наполниться ветром готов.

О дайте корабль, чтобы резал волну

И выдержал ярость штормов.

О кто так свободен и смел, как моряк?

Кто дерзостен так, пока жив.

Родной его дом – океанская ширь,

Могила – коралловый риф.

В тот самый момент, когда отзвучали последние звуки его чистого сильного голоса, миссис Харди неожиданно воскликнула:

– Что это?

Эмиль бросил быстрый взгляд и увидел маленькое облачко дыма над палубным люком, где никакого дыма не должно было быть, и его сердце на мгновение остановилось, когда ужасное слово «пожар» пронеслось в его мозгу. Но он остался совершенно невозмутим и покинул дам, сказав спокойно:

– Курить там не разрешается. Я пойду и прекращу это безобразие.

Но едва он отошел, его лицо изменилось, и он прыгнул в люк, подумав со странной улыбкой: «Если мы действительно горим, коралловый риф и впрямь станет моей могилой!»

Его не было несколько минут, а когда он поднялся на палубу, почти задохнувшись от дыма, то был бледен, как только может быть бледен очень загорелый человек, но спокоен и хладнокровен. Он сразу отправился доложить о пожаре капитану.

– Огонь в трюме, сэр.

– Не напугать женщин, – прозвучал первый приказ капитана Харди. Затем оба приложили все усилия к тому, чтобы выяснить, насколько силен коварный враг и как его победить, если это возможно.

Груз «Бренды» был чрезвычайно пожароопасным, и, несмотря на потоки воды, выливаемой в трюм, скоро стало очевидно, что корабль обречен. Дым уже выходил между досками палубы повсюду, а поднимающийся штормовой ветер раздувал тлеющие искры в пламя, которое начинало прорываться наружу тут и там, ясно говоря всем ужасную правду, и ее уже невозможно было скрыть. Миссис Харди и Мэри стойко вынесли потрясение, которым стало распоряжение готовиться покинуть корабль по первому приказу. Быстро были спущены шлюпки, а мужчины энергично действовали, задраивая каждую лазейку, через которую пламя могло вырваться из корпуса судна. Вскоре бедная «Бренда» превратилась в плавучую печь, и последовал приказ: «По шлюпкам!» Первыми, разумеется, эвакуировались женщины, единственные пассажиры на борту: корабль, к счастью, был торговым. Никакой паники не возникло; шлюпки отплывали одна за другой. Та, в которой находились женщины, задержалась возле судна, так как мужественному капитану предстояло покинуть корабль последним.

Эмиль находился рядом с ним, пока не получил приказ перейти в шлюпку, которому подчинился с неохотой. Но этот приказ стал, возможно, спасительным для него: в тот самый момент, когда он добрался до шлюпки, качавшейся на волнах поблизости и полускрытой за облаком дыма, горевшая у основания мачта, до которой добрался бушевавший внутри судна огонь, с треском упала, сбив капитана Харди за борт. Волной его отнесло от судна, но шлюпка быстро подошла к нему, и Эмиль бросился в воду, чтобы спасти его, раненого и без сознания. В результате этого несчастного случая молодой человек был вынужден принять на себя командование и тут же приказал матросам грести изо всех сил, чтобы поскорее отойти от «Бренды», так как в любой момент мог произойти взрыв.

Другие шлюпки были вне опасности, и все на минуту перестали грести, чтобы посмотреть на великолепное, но ужасное зрелище: горящее судно, одно в бескрайнем океане, окрашивает ночь красным светом и бросает зловещий отблеск на поверхность воды, где покачиваются хрупкие маленькие шлюпки полные людей, чьи бледные лица обращены к обреченной «Бренде», медленно погружающейся в водную могилу. Никто, однако, не видел конца: шторм скоро отнес зрителей далеко от судна и разлучил. Некоторым было не суждено больше встретиться до той поры, когда море выдаст своих мертвецов.

Шлюпка, за судьбой которой мы должны проследить, была совсем одна, когда наступил рассвет, показав выжившим весь ужас их положения. У них было немного пищи и воды, а также кое-какие необходимые для удобства и безопасности вещи, захватить которые успели в последние минуты, но было очевидно, что с тяжелораненым человеком, двумя женщинами и семью матросами запасов не хватит надолго и они отчаянно нуждаются в помощи. Их единственной надеждой было встретить какое-нибудь судно, хотя шторм, бушевавший всю ночь, отнес их в сторону от обычного курса грузовых судов. За эту надежду цеплялись все и коротали утомительные часы, наблюдая за горизонтом и ободряя друг друга предсказаниями скорого спасения.

Второй помощник Хоффман проявил мужество и заботливость, хотя ответственность лежала на его плечах тяжелым грузом. Положение капитана казалось безнадежным, горе несчастной жены раненого терзало сердце юноши, а слепая вера девушки в его способность спасти их не допускала для него никаких проявлений сомнения или страха, которые могли бы уменьшить эту веру. До сих пор мужчины с готовностью делали все, что требовалось от них, но Эмиль знал, что если голод и отчаяние превратят их в зверей, его задача может стать ужасной. Так что он держал себя в руках, сохранял мужественный вид и так бодро говорил о хороших шансах на спасение, что все инстинктивно искали у него руководства и поддержки.

Первые двое суток прошли сравнительно неплохо, но на третий день положение стало казаться безнадежным, и надежда начала угасать. Раненый бредил, жена извелась от тревоги и неопределенности, девушка слабела от недостатка еды, так как отложила половину своих сухарей для матери и отдала свою долю воды, чтобы смачивать запекшиеся губы отца. Моряки перестали грести: одни просто сидели в мрачном ожидании, открыто упрекая своего командира за то, что не следует их советам, а другие требовали дать им больше еды и становились все опаснее, по мере того как лишения и страдания начали вызывать проявление дремавших в них животных инстинктов. Эмиль делал все, что мог, но смертный здесь был бессилен, и ему оставалось лишь обращать свое осунувшееся лицо то к безжалостному небу, которое не посылало дождя, чтобы удовлетворить их жажду, то к бесконечному морю, где не появлялось ни одного паруса, чтобы обрадовать их тоскующие глаза. Весь день он старался ободрять и утешать своих спутников, пока его, как и других, томили голод и жажда, а растущий страх свинцовой тяжестью лежал на сердце. Он рассказывал истории о кораблекрушениях мужчинам, умолял их держаться мужественно ради беспомощных женщин, обещал награду, если они будут грести, пока у них есть силы, чтобы можно было вернуться к обычному курсу грузовых судов настолько близко, насколько он мог рассчитать по солнцу, и тем увеличить их шансы на спасение. Он установил навес из парусины над раненым и ухаживал за ним, как сын, утешал несчастную жену и старался заставить бледную девушку отвлечься, напевая все песни, какие только знал, или рассказывая о своих приключения на суше и на море, пока она не начинала улыбаться и не приободрялась, так как у каждой из его историй был хороший конец.

Наступил четвертый день, и запасы еды и воды почти кончились. Эмиль предложил оставить все для раненого и женщин, но два матроса взбунтовались и потребовали свою долю. Тогда Эмиль отдал то, что причиталось ему, и несколько славных моряков последовали его примеру со спокойным героизмом, который так часто проявляется в грубых, но мужественных натурах. Так удалось пристыдить других, и еще один день зловещий покой царил в этом маленьком мире страдания и неизвестности. Но ночью, когда Эмиль, измотанный усталостью, оставил на часах самого надежного моряка, чтобы хоть час поспать, те двое добрались до припасов и украли весь хлеб, воду и одну бутылку бренди, которая была заботливо отложена, чтобы иметь возможность поддержать силы в случае необходимости, и сделать соленую морскую воду пригодной для питья. Полубезумные от жажды, они пили с жадностью, и к утру один впал в оцепенение, от которого так и не очнулся, другой совсем потерял рассудок от спиртного, так что, когда Эмиль попытался успокоить его, он прыгнул за борт и погиб. Эта сцена поразила ужасом других матросов, которые с этого момента стали подчиняться всем приказам, и шлюпка продолжала плыть дальше со своим печальным грузом страдающих тел и душ.

Еще одно испытание выпало на их долю, и после него все погрузились в отчаяние, еще более глубокое, чем прежде. Появился парус, и на время безумная радость охватила всех, но лишь для того, чтобы превратиться в самое горькое разочарование, когда тот прошел мимо – слишком далеко, чтобы заметить сигналы, подаваемые ему, или услышать отчаянные крики о помощи, звеневшие над морем. Тогда Эмиль пал духом: капитан, казалось, умирал, а женщины не могли долго продержаться. Он крепился до наступления ночи, а затем в темноте, нарушаемой только слабым бормотанием раненого, произносимыми шепотом молитвами бедной жены и непрерывным рокотом волн, закрыл лицо руками и провел час в безмолвной муке, которая состарила его больше, чем могли бы состарить долгие годы счастливой жизни. Его не пугали физические страдания, хотя голод, жажда и слабость угнетали душу; страшнее всего было ужасное бессилие перед жестоким роком, который, казалось, угрожал им. О мужчинах он тревожился мало – опасности были частью жизни, которую они сами выбрали для себя, – но он любил капитана, добрую женщину, так хорошо относившуюся к нему, и милую девушку, чье присутствие сделало долгое плавание таким приятным для них всех. Ради спасения этих дорогих ему людей от жестокой смерти он охотно отдал бы собственную жизнь.

И, когда он сидел так в темноте, обхватив голову руками, подавленный этим первым в его юной жизни великим испытанием, когда над головой его было беззвездное небо, под ним – беспокойный океан, и все вокруг него – страдание, от которого не было спасения, неожиданно нежный звук нарушил тишину, и он слушал как во сне. Это Мэри пела матери, которая лежала, рыдая, в ее объятиях, совершенно лишившаяся сил после долгих физических и душевных страданий. Слабым и прерывающимся был этот голос; губы бедной девушки спеклись от жажды, но любящее сердце обратилось инстинктивно в этот час отчаяния к великому Источнику Помощи, и Он услышал ее тихую мольбу. Это был прелестный старый церковный гимн, который часто пели в Пламфильде, и пока Эмиль слушал, счастливое прошлое вернулось к нему так живо, что он забыл суровое настоящее и снова был дома. Его разговор на крыше с тетей Джо, казалось, состоялся только вчера, и, почувствовав угрызения совести, он подумал: «Красная нить! Я должен помнить о ней и выполнить свой долг до конца. Держи по курсу, старина, а если не доберешься в порт, мужественно иди ко дну со всеми парусами».

Затем, когда нежный голос убаюкал усталую женщину, Эмиль ненадолго забыл о своем тяжком бремени, погрузившись в сон, в котором снова был в Пламфильде. Он видел всех домашних, слышал родные голоса, чувствовал пожатие дружеских рук и, казалось, говорил себе: «Что ж, им не будет стыдно за меня, если я никогда больше не увижу их».

Неожиданный крик пробудил его от этого краткого отдыха, и капля, упавшая на лоб, сказала ему, что благословенный дождь наконец пошел, неся с собой спасение, так как жажду труднее вынести, нежели голод, жару или холод. Приветствуя небесную влагу криками радости, все подняли лица и хватали ее спекшимися губами, подставляли руки, расстилали одежду, чтобы поймать крупные капли, которые падали все чаще, охлаждая жар раненого, избавляя от мук жажды и неся облегчение каждому усталому телу в шлюпке. Всю ночь он поливал, всю ночь потерпевшие крушение блаженствовали под спасительным ливнем и снова ободрились, как умирающие растения, оживленные небесной росой. Облака ушли на рассвете, и Эмиль вскочил, удивительно освеженный и ободренный часами безмолвной благодарности за этот ответ на их крик о помощи. Но это было не все. Когда его взгляд блуждал по горизонту, на фоне розового неба отчетливо выделились белые паруса судна, так близко, что можно было видеть вымпел на мачте и черные фигуры, движущиеся по палубе.

Единый крик вырвался из всех глоток и понесся над морем. Каждый махал шляпой или платком, женщины простирали руки с мольбой к этому большому белому ангелу спасения, идущему к ним, и казалось, свежий ветер наполнял каждый парус, чтобы помочь кораблю приближаться быстрее.

Никакого разочарования на этот раз: ответные сигналы уверили их, что помощь близка. В восторге счастливые женщины обнимали Эмиля, и в их слезах и переполнявшей сердца благодарности была его лучшая награда. Он всегда говорил, что это был момент величайшей гордости в его жизни. Он стоял в шлюпке, держа Мэри в объятиях – стойкая девушка потеряла самообладание и прильнула к нему почти в обмороке, – а ее мать склонилась над больным, который, казалось, тоже чувствовал общее радостное волнение и попытался отдать какой-то приказ, словно опять стоял на палубе своего погибшего корабля.

Скоро все благополучно оказались на борту «Урании», на пути домой. Эмиль, глядя на своих друзей в добрых руках их спасителей, на своих матросов среди матросов «Урании», рассказал историю крушения, прежде чем успел подумать о себе и о собственном состоянии. Аромат бульона, который несли в каюту дамам, напомнил ему, что он почти умирает от голода, и, внезапно пошатнувшись, он выдал этим свою слабость. Его тут же увели, чуть не убив добротой и заботливостью, и, накормленного, переодетого и устроенного со всеми удобствами, оставили отдыхать. В тот момент, когда корабельный врач покидал каюту, Эмиль спросил прерывающимся голосом:

– Какой сегодня день? У меня в голове все спуталось; я сбился со счета.

– День благодарения, приятель! И мы угостим вас настоящим новоанглийским[231] обедом, если вы сможете его съесть, – отвечал хирург сердечно.

Но Эмиль был слишком измучен и мог лишь лежать неподвижно и благодарить Бога – более горячо и прочувствованно, чем когда-либо прежде, – за благословенный дар жизни, который делало еще приятнее чувство честно исполненного долга.

Глава 12

Рождественские праздники Дэна

А где же был Дэн? В тюрьме.

Увы, бедная миссис Джо! Как болела бы у нее душа, если бы она знала, что в то время как старый Пламфильд сияет рождественскими огнями, ее мальчик сидит один в своей камере, пытаясь читать маленькую книжечку, полученную от нее при расставании, и глаза его затуманивают горячие слезы, которые никогда не могло исторгнуть у него никакое физическое страдание, а тоскующее сердце стремится ко всему, чего он лишился.

Да, Дэн был в тюрьме, но никакого крика о помощи не последовало от него: он встретил ужасную перемену в своем положении с немым отчаянием индейца, которого привязали к столбу, чтобы сжечь заживо. Собственные грехи привели его в это ужасное место, и тюремному заключению предстояло стать горьким уроком, смирившим мятежный дух.

Историю его падения можно рассказать в нескольких словах. Оно произошло, как это часто случается, именно тогда, когда он испытывал необыкновенный душевный подъем, был полон надежд, добрых намерений и мечтал о лучшей жизни. Во время своего путешествия он встретил некоего Блэра, приятного молодого человека, и проникся интересом к нему: тот ехал к старшим братьям на их ферму, расположенную в Канзасе. В вагоне для курящих шла игра в карты, и юноша, ему было чуть больше двадцати, полный энергии и немного опьяненный свободой Запада, коротал скучное время в пути за этим занятием с теми партнерами, какие подвернулись. Дэн, верный своему обещанию, не присоединился к ним, но следил с напряженным интересом за игрой и скоро понял, что двое из мужчин были шулерами, желавшими обобрать мальчика, который имел неосторожность продемонстрировать полный бумажник. Дэн всегда испытывал теплое чувство к каждому, кто был моложе или слабее, и что-то в пареньке напомнило ему Тедди, так что он предостерег юношу против его новых друзей.

Тщетно, конечно, так как, когда все остановились на ночь в одном из больших городов, Дэн увидел, что Блэр ушел из отеля, куда он взял его с собой, надеясь оградить от неприятностей. Узнав, кто приходил за его юным другом, Дэн пошел искать его, называя себя глупцом за то, что принимает на свои плечи лишний труд, однако не в силах оставить доверчивого юношу наедине с подстерегавшими того опасностями.

Он нашел его в одном из притонов за игрой с теми же мужчинами, которые желали во что бы то ни стало завладеть его деньгами, и по выражению облегчения, появившемуся на озабоченном лице Блэра, когда тот увидел своего друга, Дэн понял без слов, что дела у него шли плохо и он слишком поздно заметил опасность.

– Я пока не могу уйти… я проиграл. Это не мои деньги, я должен их отдать, а иначе у меня не хватит духу взглянуть в лицо братьям, – шепнул бедный паренек, когда Дэн принялся уговаривать его уйти, пока он не проиграл еще больше. Стыд и страх заставляли юношу идти на риск, и он продолжал надеяться, что сможет отыграть доверенные ему деньги. Шулера, заметив решительное лицо Дэна, его внимательный взгляд и вид опытного человека, стали осторожнее и позволили юноше немного выиграть, хотя не собирались выпускать жертву из рук. Но Дэн продолжал стоять на страже за спиной юноши, и картежники обменялись зловещим взглядом, который означал: «Надо убрать этого парня, чтоб не мешал».

Дэн заметил это и держался настороже. Он и Блэр были чужими в этом месте, а самые страшные преступления легко совершаются в такого рода притонах, и никто потом ни о чем не разболтает. Но он не хотел покинуть мальчика в беде и по-прежнему следил за каждой картой, пока не заметил явное передергивание и тут же смело заявил об этом. Последовал разговор в повышенном тоне, негодование Дэна взяло верх над его осмотрительностью, и, когда мошенник, выхватив револьвер, с оскорбительными словами отказался вернуть добычу, горячий нрав Дэна дал себя знать. Он одним ударом сшиб с ног мужчину, и тот, ударившись головой о печь, покатился без чувств, заливая кровью пол. Последовала дикая сцена, в разгар которой Дэн шепнул юноше: «Беги и держи язык за зубами. Не думай обо мне».

Испуганный и обезумевший, Блэр тут же покинул город. Дэн провел ночь в полицейском участке, а несколько дней спустя предстал перед судом по обвинению в убийстве: мужчина, которому он нанес удар, был мертв. У Дэна не было друзей в городе, и, один раз кратко рассказав всю историю, он хранил молчание, не желая, чтобы известие об этом печальном деле дошло до Пламфильда. Он даже скрыл свое имя и назвался Дэвидом Кентом, что делал несколько раз и раньше в чрезвычайных обстоятельствах. Судебный процесс завершился очень быстро, но, поскольку имелись смягчающие обстоятельства, Дэна приговорили только к одному году тюрьмы с каторжными работами.

Ошеломленный стремительностью, с какой произошла в его жизни эта ужасная перемена, Дэн не до конца осознавал ее, пока железная дверь не лязгнула за его спиной и он не оказался один в камере, узкой, холодной и немой, как могила. Он знал, что одно его слово заставит мистера Лори приехать и помочь ему, но казалось невыносимым заговорить о своем позоре или увидеть, как огорчены и стыдятся за него добрые друзья, возлагавшие на него такие большие надежды.

– Нет, – сказал он, сжимая кулак, – пусть уж лучше думают, что я умер… А я умру, если меня продержат здесь долго. – Он вскочил и принялся шагать по каменному полу, как запертый в клетку лев, с бурей гнева, отчаяния, мятежных чувств и угрызений совести, бушевавшей в его душе, пока не почувствовал, что вот-вот сойдет с ума и начнет биться о стены, лишившие его свободы, которая была сутью его жизни. Несколько дней он ужасно страдал, затем утомился и впал в мрачную меланхолию, видеть которую было еще тяжелее, чем его прежнее возбуждение.

Тюремный надзиратель оказался человеком грубым, вызывавшим у всех заключенных враждебное отношение своей ненужной суровостью, но священник был полон сострадания и исполнял свой тяжелый долг преданно и заботливо. Он беседовал с бедным Дэном, но его слова не нашли отклика у молодого заключенного, так что оставалось только ждать, когда труд успокоит возбужденные нервы и плен укротит гордый дух, страдающий в молчании.

Дэна отправили на работу в мастерскую по изготовлению щеток и кистей, и, чувствуя, что в труде его единственное спасение, он работал с яростной энергией, которая скоро обеспечила ему одобрение начальства и зависть менее умелых заключенных. День за днем сидел он на своем месте, под надзором вооруженного охранника, без права сказать что-либо, кроме самых необходимых слов, без общения с мужчинами, работавшими рядом с ним, без всякого разнообразия – только камера да мастерская, без прогулок, если не считать унылых походов туда и обратно… рука каждого мужчины на плече у шагающего впереди, все идут в ногу с ужасным глухим топотом, так отличающимся от звучных шагов солдат. Молчаливый и мрачный, Дэн выполнял ежедневную норму, ел свой горький хлеб и подчинялся приказам с таким мятежным блеском в глазах, что надзиратель как-то раз заметил:

– Опасный человек. Следите за ним. Когда-нибудь он решится на побег.

Находились в тюрьме и другие заключенные, более опасные, чем он. Они давно вступили на преступный путь и были готовы на любой отчаянный поступок, лишь бы нарушить однообразие долгих сроков заключения. Эти мужчины скоро догадались о настроении Дэна. Не прошло и месяца, как таинственным способом, изобретенным осужденными, они сумели сообщить ему, что есть планы взбунтоваться при первом удобном случае. Приближался День благодарения, и традиционная праздничная прогулка в тюремном дворе без надзирателей должна была дать заключенным возможность поговорить друг с другом. Именно тогда все будет окончательно решено и опрометчивая попытка совершена, если удастся, чтобы, по всей вероятности, закончиться кровопролитием и возвращением в камеры для большинства, но свободой для немногих. Дэн к тому времени и сам уже обдумывал планы побега и выжидал время, становясь все более мрачным, озлобленным и мятежным. Утрата свободы изматывала душу и тело; резкий переход от вольной, здоровой, полной движения жизни к мрачной и несчастной, в тесноте тюремных помещений, не мог не оказать ужасного воздействия на человека такого склада и такого возраста, как Дэн.

Он с тоской размышлял о своей погубленной жизни, похоронил все счастливые надежды и планы, чувствовал, что никогда не сможет вернуться в дорогой старый Пламфильд и пожать дружеские руки, так как на его собственных – пятна крови. Он не жалел несчастного человека, которого убил: по его мнению, такую недостойную жизнь лучше было кончить как можно раньше. Но, хотя пышные волосы снова отрастут, серую робу будет легко сменить на обычный костюм, а засовы и решетки останутся далеко позади, позор тюрьмы никогда не изгладится из памяти – это Дэн ощущал с особой остротой.

– Со мной все кончено. Я испортил себе жизнь. Пусть будет так. Я не буду ставить себе никаких целей и, если выйду отсюда, постараюсь лишь получать удовольствия, какие удастся, где удастся. Пусть в Пламфильде думают, что я мертв, любят меня по-прежнему и никогда не узнают, кем я стал. Бедная мама Баэр! Она старалась помочь мне, но это было бесполезно: спасти «смутьяна» невозможно.

И, обхватив поникшую голову руками, он сидел на своей узкой постели в отчаянии, но без слез, скорбя обо всем, что потерял, пока милосердный сон не приходил, чтобы утешить его грезами о счастливых днях мальчишеских игр или о более поздних и еще более счастливых, когда все улыбалось ему, а Пламфильд обрел в его глазах новое очарование.

В мастерской, где работал Дэн, был один бедный малый, чья судьба оказалась еще тяжелее. Его срок истекал весной, но надежд на то, что он доживет до этого дня, было мало, и даже самый равнодушный заключенный жалел бедного Мейсона, когда тот сидел, отчаянно кашляя, в тесном, душном помещении и считал томительные дни, которые еще предстоит провести здесь, прежде чем он снова увидит жену и маленького ребенка. Оставалась небольшая надежда на досрочное освобождение, но он не имел друзей, которые могли бы похлопотать за него, и было очевидно, что приказ Великого Судьи об освобождении скоро навсегда положит конец его терпеливому страданию.

Жалость Дэна к несчастному была глубже, чем он решался показать, и это единственное нежное чувство, возникшее в его душе в тот мрачный период, напоминало маленький цветок, что пробился к свету меж камней тюремного двора и спас от отчаяния пленника в красивой старой истории. Дэн помогал Мейсону в работе, если тот чувствовал себя слишком слабым, чтобы справиться с дневной нормой, и воспоминание о благодарном взгляде больного было лучом солнца, освещавшим камеру Дэна, когда он оставался в одиночестве. Мейсон завидовал прекрасному здоровью своего соседа и огорчался, наблюдая, как Дэн губит его в тюрьме. Он был спокойным, миролюбивым человеком и пытался, насколько это можно было сделать с помощью шепотом сказанного слова или предостерегающего взгляда, остановить Дэна и не дать ему присоединиться к «отпетым», как называли зачинщиков бунтов. Но, отвернувшись от всего светлого в жизни, Дэн находил, что катиться под гору легко, и с мрачным удовлетворением думал о предстоящем общем мятеже, во время которого он смог бы отомстить тирану надзирателю и попытаться добиться свободы. Он предчувствовал, что в час восстания сможет наконец дать выход подавляемым страстям, которые мучили его. Он укротил за свою жизнь немало диких животных, но справиться со своим собственным непокорным духом было ему не по силам, пока он не нашел узды, позволившей ему сделаться хозяином самому себе.

В воскресенье накануне Дня благодарения, сидя в церкви, Дэн наблюдал за несколькими дамами и джентльменами, занявшими места для гостей. Он с тревогой вглядывался, нет ли там знакомых лиц, поскольку смертельно боялся, как бы кто-нибудь из друзей не оказался внезапно перед ним. Нет, знакомых не было, и он скоро забыл о своих опасениях, слушая ободряющие слова священника и печальное пение множества голосов тех, у кого было тяжело на сердце. Гости часто выступали в церкви перед заключенными, так что никто не удивился, когда, услышав предложение священника обратиться к ним, одна из дам встала и сказала, что у нее есть для них небольшая история. Это заявление заставило более молодых навострить уши, и даже те, что были постарше, казалось, заинтересовались: любая перемена в их однообразной жизни была желанна.

Говорившая была женщиной средних лет, в черном платье, с приветливым лицом, полными сочувствия глазами и голосом, который согревал душу своими по-матерински ласковыми интонациями. Она напомнила Дэну миссис Джо, и он напряженно вслушивался в ее слова, чувствуя, что каждое из них обращено именно к нему. По счастливой случайности они прозвучали в тот момент, когда ему было так нужно, чтобы воспоминание о прошлом помогло разбить лед отчаяния, который сковывал и губил все хорошие порывы его натуры.

Это была очень простая история, но она сразу захватила мужчин. В ней говорилось о двух солдатах, попавших в госпиталь во время прошедшей войны. Оба получили тяжелое ранение в правую руку, и оба стремились сохранить ее, чтобы вернуться домой не калеками и иметь возможность заработать на хлеб. Один был терпелив, послушно и бодро встречал все распоряжения врача, даже когда ему сказали, что руку все же придется ампутировать. Он пошел на операцию и после долгих страданий выздоровел, радуясь, что остался в живых, хотя уже не мог больше ни воевать, ни работать. Другой не желал смириться, не слушал ничьих советов, откладывал операцию слишком долго и умер мучительной смертью, горько жалея о собственной глупости, когда было уже слишком поздно.

– Так вот, из каждой истории можно извлечь небольшую мораль. Позвольте мне сказать о той, которую извлекла я, – добавила дама с улыбкой, глядя на длинные ряды сидевших перед ней молодых людей и огорченно думая о том, что могло привести их в тюрьму. – Место заключения – госпиталь для солдат, раненных в битве жизни. Здесь есть больные души, слабые характеры, безумные страсти, усыпленная совесть – все пороки, к которым ведет нарушение законов и которые влекут за собой страдание и наказание. Надежду и помощь может найти каждый, ибо бесконечно Божье милосердие и велико человеческое сострадание, но прежде чем это лечение станет возможным, должны появиться раскаяние и смирение. Платите за грехи мужественно, ибо наложенное наказание справедливо, но постарайтесь извлечь из своего страдания и позора новые силы для того, чтобы начать более добродетельную жизнь. Шрам останется, но лучше для человека потерять обе руки, чем душу, а проведенные здесь тяжелые годы могут оказаться не потерянными, а самыми драгоценными в вашей жизни, если они научат вас управлять собой. Друзья, попытайтесь изжить горькое прошлое, чтобы смыть с себя грех и начать заново. Если не ради себя самих, то ради дорогих матерей, жен и детей, которые так терпеливо ждут и надеются на вас. Помните о них, и пусть их любовь и желание снова увидеть вас не окажутся напрасными. А если здесь есть люди столь одинокие, что у них даже нет любящих друзей, пусть они никогда не забывают Отца, Чьи объятия всегда раскрыты, чтобы принять, простить и утешить Его блудных сыновей, даже в их самую последнюю минуту.

На этом маленькая проповедь кончилась, но сама проповедница чувствовала, что ее сердечные слова были произнесены не напрасно: один из юношей опустил голову, а на нескольких лицах появилось умиротворенное выражение, свидетельствовавшее о том, что рассказ вызвал нежные воспоминания. Дэну пришлось плотно сжать губы, чтобы они не дрожали, и опустить глаза, чтобы скрыть влагу, неожиданно затуманившую их в ту минуту, когда речь шла о друзьях, которые ждут и надеются. Он был рад, когда снова остался в одиночестве в своей камере и сидел, глубоко задумавшись, вместо того, чтобы пытаться забыться сном. Казалось, в церкви прозвучали именно те слова, в которых он нуждался, чтобы понять, на пороге чего он стоит и насколько судьбоносными могут стать для него следующие несколько дней. Следует ли ему присоединиться к «отпетым» и, возможно, добавить еще одно преступление к уже совершенному, сделать еще длиннее тюремный срок, и без того ужасный, намеренно повернуться спиной ко всему, что хорошо, и испортить себе будущее, которое еще можно спасти? Или следует, как тот умный человек в истории, подчиниться, вынести справедливое наказание, постараться благодаря ему стать лучше и сделать шрам, который останется на всю жизнь, напоминанием о битве, что проиграна не до конца, так как удастся спасти душу, пусть даже незапятнанной совести уже не вернуть? Тогда он осмелится вернуться в Пламфильд и, быть может, признаться во всем и обрести новые силы, которые даст ему жалость и утешение тех, что никогда не отрекались от него.

Добро и зло боролись за Дэна в ту ночь, как боролись ангел и дьявол за Синтрама, и было трудно сказать, победит мятежная натура или любящее сердце. Укоры совести и негодование, стыд и горе, гордость и страсть сделали тесную камеру полем битвы, и бедному Дэну казалось, что ему приходится бороться с врагами, более свирепыми, чем все, каких он встречал за время своих скитаний по свету. Нечто совсем незначительное легло на одну чашу весов, и она перевесила, как это часто случается с нашими совершенно непостижимыми сердцами: слово сочувствия помогло Дэну в выборе пути, который должен был стать благословением или проклятием его жизни.

В час перед рассветом, когда он лежал в темноте без сна, луч света вспыхнул в дверном засове, задвижка тихо повернулась, и вошел человек. Это был добрый священник. Его вел тот же инстинкт, который приводит мать к постели больного ребенка. Долгий опыт целителя душ научил его замечать признаки надежды на окружающих суровых лицах и понимать, когда пришло время произнести слово поддержки и сердечную искреннюю молитву, что приносит такое утешение и исцеляет усталые и полные тревоги сердца. Он и прежде появлялся у Дэна в неожиданное время, но всегда находил его мрачным, равнодушным или мятежным и уходил, терпеливо выжидая. Теперь время пришло. Выражение облегчения появилось на лице заключенного, когда на него упал свет. Звук человеческого голоса принес успокоение после долгих часов, когда Дэн слушал заполнявший камеру шепот страстей, сомнений и страхов, которые ужасали его своей силой и показывали ему, насколько нуждается он, не имеющий собственных доспехов, в помощи, чтобы победить в этой битве.

– Кент, бедный Мейсон скончался. Он оставил предсмертное послание для тебя, и я почувствовал, что должен прийти и передать его тебе, не откладывая. Мне кажется, ты был тронут словами, которые мы слышали сегодня. Тебе нужна помощь, и Мейсон в свой последний час пытался помочь тебе, – сказал священник, присев на единственный стул в камере и остановив взгляд спокойных, добрых глаз на мрачной фигуре, лежащей на постели.

– Спасибо, сэр, охотно выслушаю вас, – вот и все, что сказал Дэн в ответ; но он забыл о себе, испытывая глубокую жалость к бедному товарищу, который умер в тюрьме, не простившись ни с женой, ни с ребенком.

– Он скончался неожиданно, но в последний момент помнил о тебе и умолял меня передать его слова: «Скажите ему, пусть он не делает того, что собирался, но держится, старается изо всех сил, а когда его срок кончится, пусть пойдет прямо к моей Мэри, и она окажет ему гостеприимство, ради меня. У него нет друзей в этих краях, и ему будет одиноко, но женщина всегда поможет и утешит человека, когда тому не повезло в жизни. Передайте ему мой прощальный привет. Он был добр ко мне, и Бог благословит его за это». Потом он спокойно умер и завтра поедет домой с Божьим прощением, так как человеческое запоздало.

Дэн не сказал ничего, но закрыл лицо локтем и лежал совершенно неподвижно. Увидев, что трогательное предсмертное послание сделало свое дело даже лучше, чем он надеялся, священник продолжил, не зная, каким утешением стал его отеческий голос для бедного узника, который горячо желал «поехать домой», но чувствовал, что лишился права на это.

– Надеюсь, ты не разочаруешь смиренного друга, чья последняя мысль была о тебе. Я знаю, что-то готовится, и боюсь, ты можешь поддаться искушению выступить на стороне заблуждающихся. Не делай этого. Заговор окончится неудачей – они всегда кончаются так, – и будет жаль, если ты испортишь свое личное дело, в котором за время твоего пребывания здесь не появилось записей ни о каких проступках. Сохраняй мужество, сын мой, и выйди из этих стен в конце года человеком, который стал лучше, а не хуже после тяжелого испытания. Помни, что благодарная женщина ждет, хочет оказать тебе гостеприимство и утешить тебя, если ты одинок и у тебя нет других друзей. Если же есть, постарайся ради них, и давай попросим Бога помочь тебе, как может помочь только Он.

Затем, не ожидая ответа, добрый человек помолился от души, и Дэн слушал, как не слушал никогда прежде: предрассветный час, предсмертное послание и неожиданное пробуждение его лучшего «я» сделали приход священника чем-то вроде посещения камеры добрым ангелом, явившимся, чтобы спасти и утешить узника. После той ночи Дэн изменился, хотя никто не знал об этом, кроме священника. Для всех остальных он оставался тем же молчаливым, суровым, необщительным парнем, что и прежде, и поворачивался спиной равно к плохим и хорошим, находя удовольствие только в чтении книг, которые приносил ему его новый друг. Медленно, как капля точит камень, терпение и доброта, проявляемые этим человеком, завоевывали доверие Дэна, и с этим проводником он начал выбираться из Долины Унижения к горам, откуда сквозь облака может человек мельком увидеть Небесный Город, к которому все верные пилигримы рано или поздно обращают печальные взоры и куда направляют свои спотыкающиеся ноги. Не раз он поскользнулся на этом пути, не раз сражался с Гигантом Отчаяния и свирепым Аполлионом, пережил немало тяжелых часов, когда казалось, что жить не стоит и единственная надежда – уход туда, куда ушел Мейсон. Но во всех этих испытаниях пожатие дружеской руки, звук братского голоса, неугасимое желание искупить прошлое лучшим будущим и завоевать право снова увидеть тех, что стали ему родными, заставляло бедного Дэна упорно идти к цели, пока старый год приближался к своему концу и новый ждал впереди, чтобы перевернуть страницу в учебнике жизни, самый трудный урок в котором он теперь учил.

На Рождество он так тосковал о Пламфильде, что придумал способ отправить поздравления, чтобы ободрить полные тревоги сердца и принести облегчение свому собственному. Он написал Мэри Мейсон – она жила в другом штате – и попросил ее отправить вложенное в тот же конверт письмо. В нем он сообщал лишь, что здоров и очень занят, что отказался от намерения купить ферму и теперь у него другие планы, о которых он расскажет позднее, что будет дома, вероятно, не раньше осени и что писать часто не обещает, но все в порядке, и просил передать всем привет и пожелать веселого Рождества.

Затем он продолжил свою одинокую, печальную жизнь и старался мужественно и честно платить за свои грехи.

Глава 13

Нат встречает Новый Год

– От Эмиля я пока еще не жду писем, Нат пишет регулярно, но где же Дэн? Только две или три открытки, с тех пор как он уехал. Такой энергичный молодой человек мог бы к этому времени уже скупить все фермы в Канзасе, – сказала миссис Джо однажды утром, когда пришла почта и опять в ней не было ни открытки, ни конверта, надписанных торопливым почерком Дэна.

– Он всегда пишет редко, ты же знаешь, но доводит дело до конца и затем приезжает домой. Месяцы и годы, кажется, мало значат для него, и он, вероятно, ведет разведку где-нибудь в глуши, забыв о времени, – отвечал мистер Баэр, внимательно читая одно из длинных посланий Ната, которое пришло из Лейпцига.

– Но он обещал, что даст мне знать, как у него дела, а Дэн держит слово, если только может. Боюсь, с ним что-то стряслось, – и миссис Джо попыталась ободриться, погладив по голове Дона, когда тот подошел к ней при звуке имени хозяина, чтобы взглянуть ей в лицо печальными, умными, почти человеческими глазами.

– Не беспокойся, мама, дорогая, со стариной Дэном ничего не случится. Он непременно объявится и войдет однажды к нам, очень гордо, с золотой жилой в одном кармане и прерией в другом, веселый и жизнерадостный, – сказал Тед, который не горел желанием поскорее вернуть Окту ее законному хозяину.

– Может быть, он уехал в Монтану и отказался от плана с фермой. Ему, кажется, больше нравились индейцы, – Роб подошел к матери с этим оптимистичным предположением и намерением помочь ей разобрать кипу писем.

– Надеюсь, что так. Это занятие подошло бы ему больше всего. Но я уверена, что он рассказал бы нам о своих новых планах и послал бы за деньгами, чтобы иметь возможность помогать своим индейским друзьям. Нет, я всем своим существом чувствую: что-то не в порядке, – сказала миссис Джо, качая головой в утреннем чепчике торжественно и серьезно, словно сам Рок.

– Если так, мы об этом услышим: худые вести не лежат на месте. Не тревожься прежде времени, моя Джо. Послушай лучше, как замечательно идут дела у Ната. Я и понятия не имел, что мальчика будет интересовать что-то помимо музыки. Помощь моего доброго друга Баумгартена помогла ему с самого начала почувствовать себя в Германии как дома, и новые впечатления принесут ему пользу, если он не потеряет голову. Хороший паренек, но мало знает о жизни, а Лейпциг полон ловушек для тех, кто их не остерегается. Помогай ему Бог!

Профессор прочел вслух восторженный отчет Ната о посещении им разных литературных и музыкальных вечеров, о великолепии оперы, о доброте его новых друзей, о том, какая это радость – учиться под руководством такого мастера, как Бергман, о своих надеждах быстро добиться успеха и о громадной благодарности тем, кто открыл для него этот волшебный мир.

– Вот такое письмо приносит удовлетворение и успокаивает. Я чувствовала, что Нат до отъезда в Европу сам не подозревал о дремлющих в нем силах, хотя с самого начала держался мужественно и строил блестящие планы, – сказала миссис Джо с удовлетворением.

– Посмотрим. Он, несомненно, получит хороший урок, который пойдет ему на пользу. Так происходит со всеми нами в юности. Я надеюсь, это испытание не окажется слишком тяжелым для нашего славного Jungling[232], – отвечал профессор с улыбкой, вспоминая свою собственную студенческую жизнь в Германии.

Он был прав. Нат уже усваивал «хороший урок» с такой быстротой, что она ошеломила бы его оставшихся дома друзей, если бы только им были известны подробности. Мужские черты характера, проявлению которых радовалась миссис Джо, развивались в совершенно неожиданных направлениях, и тихий Нат бросился в омут относительно безвредных развлечений веселого города со всем пылом неопытного юноши, впервые отведавшего таких удовольствий. Полная свобода и чувство независимости были восхитительны. Обилие благодеяний, оказанных ему, начинало его тяготить, и он всей душой стремился стоять на собственных ногах и идти своим путем. На новом месте никто не знал о его прошлом, и, со своим обширным гардеробом, изрядной суммой на банковском счете и лучшим преподавателем в Лейпциге, он вступил в светскую жизнь в качестве музыкально одаренного юного джентльмена, рекомендованного многоуважаемым профессором Баэром и богатым мистером Лоренсом, у которых в Германии было много друзей, всегда готовых распахнуть двери своих домов перед их протеже. Благодаря этим рекомендациям, своему беглому немецкому, скромным манерам и неоспоримому таланту, молодой незнакомец был сердечно принят и сразу введен в общество, в которое тщетно пытались проникнуть многие честолюбивые молодые люди.

Все это в известной степени вскружило Нату голову, и, когда он сидел в блистающем здании оперы, болтал с дамами за чашечкой кофе на вечеринке для избранных или танцевал с очаровательной дочерью какого-нибудь выдающегося профессора, пытаясь вообразить, что это Дейзи, он часто спрашивал себя, неужели этот веселый светский молодой человек когда-то был маленьким бездомным уличным музыкантом и стоял под дождем у ворот Пламфильда, ожидая, когда ему откроют. Сердцем он был верен друзьям, его порывы оставались благородными, его стремления высокими, но слабая сторона натуры вышла на первый план, тщеславие увело его с прямого пути, удовольствие опьянило, и на время он забыл обо всем, кроме восторгов восхитительной новой жизни. Без намерения обманывать кого-либо, он тем не менее позволял людям думать, будто он молодой человек из хорошей семьи и с перспективами на наследство. Он немного похвалялся богатством и влиянием мистера Лори, высоким положением профессора Баэра и их процветающим колледжем, в котором получил образование. О миссис Джо было рассказано сентиментальным Frauleins[233], которые читали ее книги, а об очаровании и добродетелях его собственной дорогой Mädchen[234] поведано в доверительных беседах их полным сочувствия мамашам. Вся эта мальчишеская похвальба и невинное тщеславие, как это всегда бывает, превращались в светские сплетни, в результате чего его вес в обществе значительно возрастал, к его удивлению и радости, а так же и к некоторому стыду.

Но все это принесло плоды, которые оказались горьки, поскольку, поняв, что его считают принадлежащим к высшему классу, он очень скоро счел невозможным для себя жить на скромной квартире, которую снял по приезде, или вести тихую, заполненную учебой жизнь, как это планировали для него его друзья. Он встречал других студентов, молодых офицеров и самых разных веселых юношей и был польщен тем, что все оказывают ему хороший прием, хотя такое общение было дорогим удовольствием и часто оставляло после себя занозу сожаления, коловшую его чувствительную совесть. Он поддался искушению снять дорогую квартиру на модной улице, оставив добрую фрау Тецел сожалеть о расставании с приятным квартирантом, а фрейлейн Фогельштейн, соседку-художницу, огорченно трясти седыми кудрями и предсказывать, что он еще вернется, наученный горьким опытом.

Средств, предоставленных в его распоряжение, было вполне достаточно, чтобы покрыть все расходы и обеспечить те скромные удовольствия, которых могла потребовать его заполненная усердными занятиями жизнь, и эта сумма казалась Нату целым состоянием, хотя была меньше, чем сначала выделил ему щедрый мистер Лори. Профессор Баэр благоразумно посоветовал проявить осмотрительность, поскольку Нат не привык обращаться с деньгами, а доброму профессору было известно об искушениях, поддаться которым позволяет в этом легкомысленном возрасте туго набитый кошелек. Но все же денег Нату вполне хватало, так что он сибаритствовал в своей новой удобной квартирке и позволял многим непривычным предметам роскоши исподволь проникать в его быт. Он любил музыку и никогда не пропускал ни одного урока, но время, которое ему следовало проводить дома, усердно упражняясь, часто оказывалось растраченным на посещение театров, балов, «пивных садов»[235] или клубов – хотя никакого другого вреда, кроме потери драгоценного времени и не принадлежавших ему денег, все это ему не причиняло: у него не было пороков, и относился он к этим развлечениям как джентльмен – пока. Но постепенно начали давать о себе знать определенные перемены к худшему. Первые шаги по дороге среди роз вели вниз, а не вверх. И вскоре Ната начало преследовать странное чувство, будто он кого-то предает, и это чувство заставляло его, когда он изредка оставался наедине с самим собой, сознавать, что не все с ним в порядке, несмотря на счастливый вихрь, в котором он жил.

– Еще один месяц, и тогда я успокоюсь и возьмусь за дело, – не раз говорил он себе, пытаясь оправдать отсрочку тем, что все вокруг было ново для него, что его друзья, оставшиеся дома, хотели, чтобы он был счастлив, и что светское общество шлифует его манеры. Но проходил месяц за месяцем, и отказаться от развлечений становилось все труднее. Он не мог не принимать многочисленных приглашений от знакомых, да и плыть по течению было так легко, что он старался как можно дольше оттягивать роковой момент. На смену зимним праздникам пришли более здоровые летние развлечения, хотя Нат нашел их и более затратными, поскольку гостеприимные хозяйки усадеб, казалось, ожидали ответных знаков внимания от гостя, и экипажи, букеты, театральные билеты и прочие мелкие расходы, которых молодой человек не может избежать в таких случаях, изрядно сказывались на кошельке, поначалу казавшемся бездонным. Взяв за образец мистера Лори, Нат превратился в галантного кавалера и нравился всем, так как недавно приобретенные великосветские замашки не могли скрыть подлинную честность и открытость его натуры, завоевывавших ему любовь и доверие всех, кто его знал.

Среди его знакомых была и одна приятная пожилая дама с любящей музыку дочерью – благородного происхождения, но бедная и очень желавшая выдать упомянутую дочь за какого-нибудь богатого мужчину. Небольшие выдумки Ната насчет его видов на будущее и его богатых друзей очаровали достойную фрау так же, как его музыка и почтительные манеры сентиментальную Минну. Их тихая гостиная напоминала Нату Пламфильд. В ней он мог отдохнуть, когда уставал от более шумных развлечений, к тому же материнская заботливость старшей из дам была очень приятна, а нежные голубые глаза красивой девушки всегда были полны радости, когда он приходил, сожаления, когда он уходил, и восхищения, когда он играл для нее, так что он находил невозможным для себя держаться в стороне от этого привлекательного дома. Он не желал никому вреда и сам ничего не опасался, с самого начала признавшись почтенной фрау, что помолвлен, и продолжал постоянно являться с визитами, не подозревая ни о честолюбивых надеждах пожилой дамы, ни об опасности, которой подвергал себя, благосклонно принимая проявления обожания со стороны романтичной немецкой девушки, пока не оказалось слишком поздно, чтобы можно было избавить ее от огорчения, а себя от глубокого сожаления.

Разумеется, намеки на эти новые и приятные переживания закрались в объемистые письма, писать которые каждую неделю ему не могли помешать ни веселье, ни занятость, ни усталость, и, в то время как Дейзи радовалась его счастью и успехам, а у мальчиков вызывала смех мысль о том, что «наш друг Чирикалка превращается в светского льва», старшие становились все более озабоченными и говорили между собой:

– Он становится слишком легкомысленным; надо его предостеречь, а иначе выйдут неприятности.

Но мистер Лори возражал:

– Пусть отдаст дань увлечениям молодости. Он слишком долго был зависим и подавлен. С теми деньгами, которыми он располагает, далеко не зайдешь, а в долги он не залезет. Он слишком робок и слишком честен, чтобы поступить безответственно. Для него это первый глоток свободы. Пусть насладится им; со временем он станет заниматься усерднее, я знаю… и я уверен, что прав.

Так что предостережения в ответных письмах звучали очень мягко, хотя добрые люди горели желанием услышать побольше об упорной учебе и поменьше о том, как он «великолепно проводит время». Дейзи иногда думала с болью в верном сердце, не похитит ли у нее любовь Ната какая-нибудь очаровательная Минна, Хильдегард или Лотхен, упоминаемые в его письмах, но никогда не задавала никаких вопросов, всегда писала спокойно и весело и тщетно искала в письмах, совершенно затертых после многократного перечитывания, намека на перемену в его чувствах к ней.

Незаметно проходил месяц за месяцем, пока не пришли рождественские каникулы с подарками, добрыми пожеланиями и яркими огнями праздников. Нат ожидал, что получит большое удовольствие, и сначала так и было, поскольку немецкое Рождество – зрелище, которое стоит увидеть. Но он дорого заплатил за беспечность, с которой окунулся в веселье той памятной недели, и первый день нового года стал днем расплаты. Казалось, какая-то злая фея приготовила для него все ожидавшие его сюрпризы, так неприятны они были и так поразительны оказались вызванные ими перемены, превратившие внезапно, словно в пантомиме, его счастливый мир в сцену уныния и отчаяния.

Первый сюрприз ожидал его утром, когда должным образом вооружившись дорогими букетами и конфетами он пошел благодарить Минну и ее мать за подтяжки, вышитые незабудками, и связанные умелыми руками старой дамы шелковые носки, которые нашел на своем столе в тот день. Почтенная фрау приняла его любезно, но, когда он осведомился о здоровье дочери, прямо спросила о его намерениях, добавив, что до ее ушей дошли некие сплетни, а потому он должен объясниться или больше не приходить, чтобы не ставить под угрозу душевное спокойствие Минны.

Редко можно видеть более пораженного ужасом молодого человека, чем был Нат в ту минуту, когда услышал это неожиданное требование. Он увидел слишком поздно, что его американская галантность ввела в заблуждение простодушную девушку и могла быть использована, с ужасным результатом, ловкой мамой, если бы ей того захотелось. Ничто кроме правды не могло спасти его, и у него хватило достоинства и честности объяснить все совершенно откровенно. Последовала печальная сцена. Нат был вынужден признаться, что его великолепие мнимое и что он всего лишь бедный студент, и смиренно просить прощения за бездумную свободу, с которой он пользовался их доверчивостью и гостеприимством. Если у него были какие-либо сомнения в мотивах и желаниях фрау Шомбург, они быстро развеялись благодаря искренности, с которой она выказала свое разочарование, энергии, с которой его отчитала, и презрению, которым его облила, когда все ее прекрасные воздушные замки разрушились в один миг.

Искренность раскаяния Ната немного смягчила ее, и она согласилась позволить ему попрощаться с Минной, которая подслушивала у замочной скважины и предстала перед ним вся в слезах, чтобы упасть на его грудь и прорыдать:

– Ах, мой дорогой, мое сердце разбито, но я никогда тебя не забуду!

Это было похуже, чем суровые слова ее матери. Полная фрау тоже плакала, и только после продолжительных, чисто немецких, излияний чувств и многочисленных скучных банальностей он смог убежать, чувствуя себя новым Вертером, в то время как покинутая Лотта[236] утешалась конфетами, а ее мать более ценными подарками.

Второй сюрприз он получил, когда обедал у профессора Баумгартена. Утренняя сцена уже лишила его аппетита, но за столом его душевному спокойствию был нанесен новый удар, когда приятель, тоже студент, весело сообщил ему, что собирается в Америку и сочтет приятным долгом заехать к «lieber Herr Professor Bhaer»[237], чтобы рассказать ему, как великолепно его протеже развлекается в Лейпциге. Сердце у Ната упало, как только он представил, какое впечатление эти яркие рассказы произведут в Пламфильде, – не то чтобы он сознательно обманывал своих друзей, но в его письмах многое оставалось недоговоренным – и, когда Карлсен добавил, дружески подмигнув, что лишь намекнет на предстоящую помолвку прелестной Минны с его «задушевным другом», Нат неожиданно осознал свое горячее желание, чтобы его новый, столь навязчивый «задушевный друг» пошел на дно, прежде чем ему удастся добраться до Пламфильда и разрушить все его, Ната, надежды своими рассказами о прошедшей зиме, проведенной им в пустых забавах. Собравшись с мыслями, он с поистине – как ему казалось – мефистофельской[238] ловкостью предостерег Карлсена от всяких рассказов и дал ему такие запутанные указания относительно местонахождения Пламфильда, что было бы истинным чудом, если бы его собеседник когда-либо нашел профессора Баэра. Но обед оказался совершенно испорчен для Ната. Он постарался уйти пораньше и долго бродил по улицам в унынии, не испытывая никакого желания идти в театр, а после спектакля отужинать, как собирался, в обществе веселых товарищей. Он немного утешился тем, что подал милостыню нескольким нищим, осчастливил двух детей позолоченными имбирными пряниками и выпил в одиночестве стакан пива за здоровье Дейзи, пожелав себе лучше провести наступивший год, чем провел прошедший.

Наконец он пришел домой, где его ожидал третий сюрприз в виде множества счетов, которые свалились как снег на голову и погребли его под лавиной угрызений совести, отчаяния и отвращения к самому себе. Этих счетов пришло так много, и они оказались так велики, что он был поражен и испуган, поскольку, как и предполагал мудрый мистер Баэр, плохо представлял себе ценность денег. Чтобы расплатиться по всем счетам сразу, потребовалось бы опустошить его счет в банке и остаться без гроша на следующие шесть месяцев, если только он не напишет домой и не попросит выслать еще денег. Он предпочел бы голодать, чем сделать это; и первой его мыслью было поискать выход за игорным столом, куда его часто пытались заманить новые друзья. Но перед отъездом он обещал мистеру Баэру не поддаться искушению, которое тогда считал совершенно нереальным, и теперь не мог добавить еще одно прегрешение к уже и без того длинному списку. Занять он не мог, побираться тоже. Что мог он сделать? Ведь эти ужасные счета требовалось непременно оплатить, а уроки должны были продолжаться, или его путешествие в Европу окажется позорным провалом. Но ведь он должен пока на что-то жить. А как? Мучимый угрызениями совести, он видел теперь, слишком поздно, куда плыл по течению, и часами ходил по своим красивым комнатам, чувствуя, что увязает в Болоте Уныния, и не видя руки, что могла бы помочь ему выбраться… во всяком случае, он думал так, пока не принесли почту. В ней среди новых счетов был и один сильно потрепанный конверт с американской маркой.

Ах, как обрадовался он этому письму! Как жадно читал он длинные страницы, полные добрых пожеланий от всех домашних! Каждый приписал хоть строчку, каждое знакомое имя появилось перед его глазами, и они затуманивались все больше. Дойдя до последних слов: «Боже, благослови моего мальчика! Мама Баэр», он потерял присутствие духа и, уронив голову на руки, окропил бумагу дождем слез, которые умерили душевную боль и смыли мальчишеские грехи, лежавшие тяжелым грузом на его совести.

– Дорогие мои! Как они любят меня, как доверяют мне! И как горько они будут разочарованы, если узнают, каким я был глупцом! Уж лучше я буду снова зарабатывать на улицах, играя на скрипке, чем попрошу их о помощи! – воскликнул Нат, смахнув слезы, которых стыдился, хотя чувствовал, что они принесли ему пользу.

Теперь он яснее видел, что делать, ибо рука помощи протянулась к нему из-за океана и Любовь, дорогой Евангелист, подняла его из болота и указала узкие врата, за которыми было спасение. Перечитав письмо и с жаром поцеловав тот его уголок, где была нарисована маргаритка, Нат почувствовал, что у него достаточно сил, чтобы вынести наихудшее и победить. Каждый счет должен быть оплачен, каждая вещь, которую можно продать, продана. Он откажется от этой дорогой квартиры и снова поселится у экономной фрау Тецел. Он найдет какую-нибудь работу, чтобы обеспечить свое существование, как это делают многие другие студенты. Он должен оставить новых друзей, отвернуться от веселой, бездумной жизни, перестать быть легкомысленной бабочкой и занять свое место в рядах прилежных учеников. Поступить так означало лишь поступить честно, но бедному малому было нелегко подавить мелкое тщеславие, отвергнуть радости, столь дорогие сердцу молодых, признать собственную глупость и спуститься с пьедестала, позволив другим пожалеть его, посмеяться над ним и забыть.

Нату потребовалась вся его гордость и смелость, чтобы сделать это. Он обладал чувствительной натурой, уважение других было драгоценно для него, неудача очень горька, и лишь врожденное презрение к подлости и обману удержало его от обращения за помощью и попыток скрыть свою нужду каким-либо нечестным способом. Когда он сидел один в ту ночь, слова мистера Баэра припомнились ему удивительно ясно, и он опять увидел себя мальчиком, наказывающим своего учителя и тем самым дающим самому себе урок, после того как робость заставила его солгать.

– Ему не придется снова страдать из-за меня. Хоть я и глупец, подлецом быть не хочу! Я пойду к профессору Баумгартену, расскажу ему все и попрошу совета. Кажется, я охотнее встал бы перед заряженной пушкой. Но пойти к нему я должен. Потом я все распродам, заплачу долги и вернусь туда, где для меня самое подходящее место. Лучше быть честным бедняком, чем вороной в павлиньих перьях, – и Нат, несмотря на все огорчения, улыбнулся, когда окинул взглядом окружавшие его изящные дорогие мелочи и вспомнил, откуда пришел.

Он мужественно сдержал слово и почувствовал себя намного лучше, когда узнал, что произошедшее с ним не такая уж редкая история. Профессор одобрил его план, полагая, что дисциплина будет полезна, и проявил большую доброту, предложив помощь и пообещав сохранить все в тайне от своего друга Баэра, пока Нат не исправится.

Первую неделю нового года блудный сын провел, осуществляя задуманное с покаянным усердием и торопливостью, и в свой день рождения уже сидел в одиночестве в маленькой комнатке на самом верхнем этаже пансиона фрау Тецел, без всякого прежнего великолепия, но окруженный множеством непригодных к продаже сувениров от пухленьких немецких девушек, которые оплакивали его отсутствие. Его друзья высмеяли, пожалели и скоро покинули его; лишь один или два человека составили исключение, щедро предложив свои кошельки и пообещав поддержку. Одинокий и печальный, сидел он у своего маленького камина, вспоминая последний Новый год в Пламфильде, когда в этот час он танцевал со своей Дейзи.

Стук в дверь пробудил его от задумчивости, и с небрежным «Herein»[239] он обернулся, чтобы увидеть того, кто пожелал влезть так высоко ради него. Это была добрая фрау Тецел. Она гордо несла поднос, на котором стояла бутылка вина и удивительный пирог, украшенный засахаренными сливами всех оттенков и увенчанный свечами. За ней следовала фрейлейн Фогельштейн, обнимавшая горшочек с цветущим розовым деревцем, над которым покачивались ее седые кудри. Ее дружеское лицо просияло улыбкой, и она воскликнула:

– Дорогой герр Блейк, мы принесли вам поздравления и маленькие подарки по случаю этого незабываемого дня. Желаем всего наилучшего! И пусть ваша жизнь цветет в новом году так красиво, как мы, ваши сердечные друзья, вам желаем.

– Да, да, от всей души, дорогой герр Блейк, – добавила фрау Тецел. – Отведайте этого с любовью испеченного для вас Kuchen[240] и выпейте за здоровье ваших далеких друзей доброго вина.

Смеясь, однако тронутый заботой и вниманием славных женщин, Нат поблагодарил обеих и попросил их остаться, чтобы разделить с ним скромное пиршество. Они откликнулись на его просьбу с радостью, так как были добрыми женщинами и сочувствовали милому юноше, о материальных затруднениях которого знали и которому могли предложить существенную поддержку, наряду с ласковыми словами и кое-какими земными благами.

Фрау Тецел, не без некоторого колебания, упомянула о своем знакомом, который по болезни был вынужден оставить место в оркестре второразрядного театра и охотно порекомендует Ната вместо себя, если тот готов согласиться на такую скромную должность. Краснея и перебирая пальцами розы, словно робкая девушка, добрая старая фрейлейн Фогельштейн поинтересовалась, не сможет ли он в свободное время давать уроки английского в школе для девушек, где она преподает рисование, добавив, что жалование маленькое, но выплачивается регулярно.

Благодарный Нат принял оба предложения, найдя, что менее унизительно получать помощь от женщин, чем от друзей его собственного пола. Этой работе, наряду с уроками музыки для начинающих – профессор уже обещал ему найти учеников, – предстояло обеспечить ему скромное существование. Восхищенные успехом своего маленького заговора, дружелюбные соседки оставили его с веселыми словами, теплыми рукопожатиями и лицами, сиявшими чисто женским удовлетворением от сердечного поцелуя, который Нат запечатлел на каждой увядшей щеке, как единственное вознаграждение, какое он мог предложить за всю их ласковую заботливость.

Удивительно насколько светлее стал казаться после этого мир. Надежда подкрепляла силы лучше, чем вино, а хорошие начинания расцветали так же ярко, как маленькое розовое деревце, наполнявшее своим ароматом комнату, в которой Нат пробуждал сладкое эхо добрыми старыми мелодиями, по-прежнему находя своим лучшим утешителем музыку и обещая впредь быть ее более верным служителем.

Глава 14

Спектакль в Пламфильде

Для скромного историка семейства Марч так же невозможно обойтись без рассказа о театральных постановках, как для нашей дорогой мисс Йонг[241] без двенадцати или четырнадцати детей в ее интересных повестях. Так что примем это как данность и подбодрим себя, сразу перейдя от последних печальных событий к рождественскому спектаклю в Пламфильде, так как он повлиял на судьбу нескольких из наших персонажей и о нем нельзя не рассказать.

Когда колледж был возведен, мистер Лори пожертвовал из собственных средств деньги на пристройку – очаровательный маленький театр, предназначенный не только для постановок, но и для торжественных собраний, лекций и концертов. На опускающемся занавесе был изображен Аполлон в окружении муз, и, желая сделать комплимент щедрому жертвователю, художник придал греческому богу явное сходство с нашим другом, что все остальные считали великолепной шуткой. Таланты нашлись среди домашних, что позволило обеспечить театр ведущими актерами, постоянной труппой, оркестром и художником-декоратором, и на красивой маленькой сцене давались самые удивительные представления.

В моде в то время были переделки французских пьес – любопытная смесь великолепных туалетов, ложных чувств и сомнительного остроумия, лишенная какой бы то ни было жизненной правды, которая помогла бы искупить недостатки. Но миссис Джо давно хотелось поставить какой-нибудь более значительный спектакль. Легко, конечно, было требовать пьес, полных проникновенных речей и волнующих ситуаций, но очень трудно такие пьесы писать, так что она ограничилась несколькими сценами скромной сельской жизни, в которых соединилось забавное и трогательное. Она создавала роли специально для имевшихся в ее распоряжении актеров и надеялась этой маленькой постановкой доказать, что естественность и простота еще не утратили своего очарования. Ей помогал мистер Лори. Они называли себя «Бомонт и Флетчер»[242] и получали большое удовольствие от совместного творчества, так как знание Бомонтом теории драматического искусства помогало сдерживать слишком бойкое перо Флетчера, и оба льстили себя надеждой, что, в порядке эксперимента, создали цельное и проникновенное произведение.

И вот теперь все было готово. Рождественский день прошел очень оживленно: последние репетиции, приступы паники у робких актеров, поиски забытого реквизита и украшение театрального зала. Еловые лапы и ветки падуба из леса, цветущие растения из оранжереи Парнаса и флаги всех стран сделали его в тот вечер ярким и радостным в честь прибывающих гостей, главной среди которых была мисс Камерон, сдержавшая свое обещание. Оркестранты настраивали инструменты особенно тщательно, рабочие сцены расставляли декорации с непринужденностью и вкусом, суфлер героически занял место в отведенной ему душной будке, актеры одевались, то и дело роняя дрожащими руками булавки, и безуспешно пытались наложить пудру на потные лбы. Бомонт и Флетчер носились повсюду, чувствуя, что на кону их литературная репутация: приглашение на спектакль получили разные дружественные критики, а присутствие репортеров, как комаров, невозможно исключить нигде, будь то рядом со смертным одром великого человека или в дешевом балагане.

– Она приехала? – вот вопрос, который задавали все, кто находился за занавесом, и, когда загримированный Том, игравший в пьесе роль старого хирурга, пробрался, рискуя переломать свои почтенные ноги, между огнями рампы, чтобы выглянуть в щель занавеса, и затем сообщил, что видел великолепную голову мисс Камерон в ряду почетных зрителей, всю труппу охватил трепет, а Джози, ахнув, объявила, что у нее, наверняка, будет в последний момент приступ страха перед публикой – впервые в жизни.

– Я тебя встряхну, если будет, – заявила миссис Джо, которая была в таком ужасно встрепанном состоянии после многообразных трудов этого дня, что могла бы сойти за безумную Мадж Уайлдфайр[243] без всяких лохмотьев и колтуна на голове.

– У тебя будет время, чтобы собраться с духом, пока мы начинаем. Мы, старые актеры, невозмутимы как часы, – отвечал Деми, кивнув в сторону Элис, которая, в роскошном платье и с веером в руке, уже была готова к выходу.

Но эти «часы» шли, пожалуй, быстрее обычного, о чем свидетельствовал румянец, блестящие глаза и явное трепетание сердец под кружевом и бархатом. Джону и Элис предстояло начать вечер веселым маленьким водевилем, в котором они уже не раз с большим успехом играли прежде. Элис была высокой девушкой, темноволосой и темноглазой, с лицом, которому ум, здоровье и счастливое сердце придавали особую красоту. В эту минуту она была особенно хороша: парча, перья и пудра Маркизы замечательно сочетались с ее величественной фигурой; а Деми, со шпагой, в придворном костюме, треугольной шляпе и белом парике, был самым галантным Бароном, какого только можно пожелать увидеть на сцене. Джози играла служанку Маркизы и выглядела в этой роли настоящей французской субреткой – хорошенькая, дерзкая и любопытная. Состав действующих лиц ограничивался этими тремя, и успех пьесы зависел от живости и мастерства, с которым передавалась быстрая смена настроений ссорящихся влюбленных, произносились их остроумные речи и изображались изысканные придворные манеры прошлого века.

Немногие смогли бы узнать серьезного Джона и прилежную Элис в любящем порисоваться джентльмене и кокетливой леди, вызывавших своими капризами смех у зрителей, которые в то же время получали огромное удовольствие от великолепных костюмов и восхищались непринужденностью и грацией молодых актеров. Джози была заметной фигурой в пьесе: она подслушивала у замочных скважин, заглядывала в записки, высовывалась и пряталась в самые неожиданные моменты, расхаживала, задрав нос и сунув руки в карманы передничка, и любопытство пронизывало ее фигурку от бантика на макушке изящного чепчика до красных каблучков маленьких туфелек. Все шло гладко. Капризная Маркиза, после того как вволю помучила преданного Барона, признала себя побежденной в борьбе умов и как раз отдавала ему руку, которую он честно заслужил, когда неожиданный треск заставил обоих вздрогнуть: тяжелая боковая декорация наклонилась вперед, угрожая упасть на Элис. Деми увидел это и, вовремя подскочив, поддержал декорацию, после чего замер, как современный Самсон[244] с раскинутыми в стороны руками и стеной дома на спине. Опасность миновала, и он уже собирался в этой позе произнести заключительный монолог, когда взволнованный молодой рабочий сцены, взлетевший на стремянку с задней стороны декорации, чтобы срочно прибить то, что оторвалось, нагнулся и шепнул: «Я держу!» – и в этот самый момент молоток выскользнул у него из кармана и упал прямо на поднятое вверх лицо Барона, буквально вышибив у того из головы текст роли.

Занавес стремительно опустили, лишив публику возможности увидеть не предусмотренную программой очаровательную сценку, когда Маркиза бросилась к Барону, чтобы остановить кровь, с тревогой восклицая: «О Джон, ты ранен! Обопрись на меня», – что Джон охотно сделал, испытывая небольшое головокружение, однако вполне в состоянии с восторгом отметить и нежное прикосновение рук, хлопотавших вокруг него, и тревогу на лице, оказавшемся так близко к его собственному, поскольку все это говорило о ее чувстве к нему. Ради такого открытия он охотно вынес бы целый дождь молотков и падение колледжа целиком ему на голову.

В следующую минуту на месте происшествия появилась Нэн с коробочкой, которую всегда носила в кармане, и рана была аккуратно заклеена пластырем к тому времени, когда прибыла миссис Джо, трагически вопрошая:

– Из-за раны он не сможет снова выйти на сцену? Если так, моя пьеса погибла!

– С настоящей раной вместо грима я еще больше подхожу для моей роли. Не беспокойтесь, я буду готов появиться перед публикой. – И, подхватив свой парик, Деми удалился, бросив красноречивый, полный благодарности взгляд на Маркизу, которая испортила ради него свои перчатки, но, казалось, ничуть не огорчилась, хотя они были до локтя и очень дорогие.

– Как твои нервы, Флетчер? – спросил мистер Лори в напряженный момент, когда они стояли за кулисами бок о бок, ожидая последнего звонка.

– Почти в таком же порядке, как твои, Бомонт, – отвечала миссис Джо, отчаянными жестами призывая миссис Мег поправить съехавший на ухо чепчик.

– Крепись, соавтор! Я поддержу тебя, что бы ни случилось!

– Я предчувствую успех, так как, хотя это лишь драматургический пустячок, в него вложено немало труда и искренних чувств. Разве Мег не вылитая деревенская женщина, добрая и немолодая?

И Мег действительно выглядела так, когда сидела у яркого огня в фермерской кухне, качая колыбель, напевая старую песню и штопая чулки, словно всю жизнь и не делала ничего другого. Седые волосы, умело изображенные морщины на лбу, простое платье, чепчик, небольшая шаль и клетчатый передник превратили ее в добрую старушку мать, располагавшую к себе с первой же минуты, когда занавес поднялся и она предстала перед зрителями. Пьеса началась с короткого разговора пожилой женщины с самой собой о Сэме, ее сыне, который хочет пойти в армию, о Долли, ее неудовлетворенной маленькой дочери, мечтающей о городских удовольствиях, и о бедной «Элизи», которая неудачно вышла замуж и теперь вернулась домой умирать, поручив своего младенца матери, чтобы порочный отец не забрал его себе. Сцену делало эффектной настоящее кипение подвешенного над огнем чайника, тиканье высоких напольных часов и мелькание пары синих шерстяных пинеток над колыбелью под нежный младенческий лепет. Эти бесформенные маленькие тапочки вызвали первые аплодисменты, и мистер Лори, от радости забыв об изяществе выражений, шепнул своему соавтору:

– Я знал, что на младенца они клюнут!

– Если дорогая крошка не вздумает вопить в самый неподходящий момент, мы спасены. Но это все же риск. Будь готов схватить и унести его, если все ласки Мег не помогут, – отвечала миссис Джо и добавила, схватив мистера Лори за локоть, когда на сцене за окном фермерской кухни появилось осунувшееся лицо:

– Вот и Деми! Надеюсь, никто не узнает его потом, когда он выйдет еще и в роли сына. Никогда тебе не прощу, что ты не согласился сыграть злодея.

– Я не могу режиссировать и играть одновременно. А он отлично загримирован и любит небольшие мелодраматические эффекты.

– Эта сцена должна была идти позже, но мне хотелось с самого начала показать зрителю, что мать – настоящая героиня. Мне надоели умирающие от любви девицы и сбежавшие от мужей жены. Мы докажем, что и со старыми женщинами связано немало романтического. Вот он входит!

На сцену неуклюжей походкой вышел явно опустившийся мужчина, оборванный, небритый, со злым взглядом. Пытаясь принять повелительный вид, он привел в ужас спокойную старую женщину, потребовав отдать его ребенка. Последовала яркая сцена, и миссис Мег удивила даже тех, кто знал ее актерские способности. Она со скромным достоинством встретила мужчину, которого боялась. Затем, когда он грубо стал настаивать на своем, она умоляла дрожащим голосом и с дрожащими руками оставить ей крошку, защитить которого обещала его умирающей матери. Когда же он попытался забрать младенца силой, публику охватил трепет: старая женщина бросилась к колыбели, схватила ребенка и, крепко прижав его к груди, именем Бога бросила злодею вызов: пусть он только попробует вырвать дитя из этого священного убежища! Сцена действительно была сыграна хорошо: негодующая старая женщина, розовый, сонно мигающий ребенок, уцепившийся за ее шею, и обескураженный мужчина, который так и не осмелился осуществить свои дурные намерения, получив отпор от решительной защитницы беспомощной невинности. Бурные аплодисменты убедили взволнованных актеров, что первая сцена имела успех у публики.

Вторая сцена была спокойнее: Джози, изображавшая костлявую деревенскую девчонку, накрывала на стол к ужину в плохом настроении. Она с раздражением плюхала на стол тарелки, пихала чашки и небрежно нарезала большую буханку черного хлеба, рассказывая о своих девичьих огорчениях и надеждах. Сыграно было великолепно. Миссис Джо не сводила глаз с мисс Камерон и видела, как та одобрительно кивнула несколько раз, отмечая естественную интонацию или жест, интересный немой эпизод или выражение юного лица, которое было переменчиво, как апрельская погода. Ее борьба с вилкой для тостов вызывала немалое веселье в зрительном зале, так же, как и презрение к нерафинированному сахару, которым она подслащала себе свои утомительные обязанности, отправляя в рот кусок за куском, а когда она села, как Золушка, у очага, слезливо наблюдая за отблесками пламени, танцующими на стенах скромной комнаты, в зале послышался голос какой-то взволнованной юной зрительницы:

– Бедняжка! Ей бы надо хоть немножко развлечься!

Входит пожилая женщина, и следует красивая сцена, в которой дочь упрашивает и угрожает, целует и плачет, пока не добивается от матери неохотного согласия отпустить ее в город к богатому родственнику, и Долли, как только ее желание удовлетворено, из маленькой грозовой тучи превращается в обворожительно веселую и добрую девочку. Бедная старая женщина едва успокоилась после этого испытания, как входит сын в синей армейской форме и говорит, что вступил в армию и уходит на войну. Это тяжелый удар, но патриотичная мать выносит его мужественно, и только после того, как беспечные молодые люди торопливо уходят, спеша сообщить друзьям хорошие новости, она теряет присутствие духа. Зрелище сельской кухни становится глубоко трогательным: старая мать сидит одна, горюя о своих детях, а затем, обхватив руками седую голову и упав на колени возле колыбели, плачет и молится, и только младенец по-прежнему с ней, чтобы утешать ее любящее и верное сердце.

Всю последнюю часть сцены в зале слышались всхлипывания, а когда занавес опустился, публика была занята тем, что утирала навернувшиеся на глаза слезы, и в первый момент забыла аплодировать. Эти мгновения тишины были более лестными для актрисы, чем любые аплодисменты, и миссис Джо, стерев настоящие слезы с лица сестры и не подозревая о мазке румян на собственном носу, заявила торжественно:

– Мег, ты обеспечила успех моей пьесе! О, почему ты не настоящая актриса, а я не настоящий драматург?

– Отложи сентиментальные излияния, моя дорогая. Лучше помоги мне одеть Джози. Она вся дрожит от возбуждения, мне с ней не справиться, а ведь предстоит ее лучшая сцена, ты же знаешь.

Так оно и было, поскольку тетя написала эту сцену специально для нее, и маленькая Джози была совершенно счастлива в своем великолепном платье со шлейфом, длина которого оправдала ее самые смелые надежды. Гостиная богатого родственника была в праздничном убранстве, и сельская кузина вплыла в нее, оглядываясь на свои метущие пол оборки в таком непритворном восторге, что ни у кого не хватило духу посмеяться над хорошенькой вороной в павлиньих перьях. Она доверительно побеседовала сама с собой перед зеркалом, сообщив о недавно сделанном ею открытии: не все то золото, что блестит. Из ее слов стало ясно, что она столкнулась с искушением, более значительным, чем те, перед которыми ставила ее до сих пор девичья любовь к удовольствиям, роскоши и лести. За ней ухаживает богатый молодой человек, но честным сердцем она отвергает все, чем ее пытаются соблазнить, и, не зная, как разобраться в путанице собственных невинных желаний, горько сожалеет, что нет рядом «мамы», чтобы утешить и дать совет.

Веселый маленький танец, в котором участвовали Дора, Нэн, Бесс и несколько мальчиков, стал хорошим фоном для скромной фигуры старой женщины во вдовьем чепце, полинявшей шали, с большим зонтом и корзинкой. Наивное удивление, с которым она наблюдала за происходящим, щупала, когда никто не смотрел, дорогие занавеси и разглаживала свои старые перчатки, было изображено очень убедительно, но непритворный испуг Джози при виде матери и ее крик «Мама!» оказались такими естественными, что едва ли требовалось еще и споткнуться о собственный шлейф, бросившись в объятия, которые представлялись теперь самым надежным убежищем.

Появился богатый поклонник, и зрительный зал встречал раскатами смеха прямые вопросы и уничтожающие ответы пожилой женщины на протяжении всей беседы, которая показала девушке, как мелки его чувства и как близка она была к тому, чтобы, подобно бедной «Элизи», погубить свою жизнь. Она искренне говорит об этом молодому человеку, а затем, оставшись с матерью наедине, переводит взгляд со своего яркого наряда на потрепанное платье, загрубевшие от работы руки и ласковое лицо старой женщины, и в раскаянии, всхлипывая и целуя ее, восклицает: «Забери меня домой, мама, только с тобой я в безопасности. Я так устала от городской жизни!»

– Этот спектакль принесет тебе пользу, Мерайя; надеюсь, ты не забудешь его, – заметила какая-то леди в рядах публики, обращаясь к своей дочери, когда занавес опустился; и девушка ответила, расстилая на коленях кружевной носовой платочек, чтобы его просушить:

– Даже не знаю, почему это так берет за душу, но берет.

В следующей сцене с блеском выступили Том и Нэн. Местом действия была палата армейского госпиталя, и пожилой хирург с молодой медсестрой ходили от койки к койке, щупая пульс, назначая лечение и выслушивая жалобы раненых с энтузиазмом и серьезностью, вызвавшими приступ смеха у публики. Элемент трагедии, всегда идущей рука об руку с комедией в таких местах и в такое время, был внесен врачом, который, пока они бинтовали руку одного из солдат, рассказал медсестре о старой женщине, бродящей по госпиталю в поисках сына. Много дней и ночей она искала его на полях прошедших сражений и в полевых лазаретах, становясь свидетельницей настолько ужасных сцен, что их не вынесло бы большинство женщин. «Она скоро будет в этой палате, и я боюсь ее прихода. Похоже, тот несчастный мальчик, который только что умер, – ее сын. Я думаю, мне легче было бы стоять под огнем вражеской артиллерии, чем перед одной из этих самоотверженных женщин с их надеждой, мужеством и великим горем», – говорит хирург. «Ах, у меня сердце разрывается, когда я смотрю на этих бедных матерей!» – добавляет медсестра, вытирая глаза уголком своего большого передника, и в эту минуту в палату входит миссис Мег.

Те же платье, корзинка, зонтик, деревенская речь и простые манеры, но ужасные испытания превратили спокойную старую женщину в изможденное существо с запыленными ногами, дрожащими руками и блуждающими, горящими глазами. Страдание, горестная решимость и отчаяние, написанные на ее лице, придали невзрачной фигуре трагические достоинство и силу, тронувшие все сердца. В нескольких отрывистых фразах была рассказана вся история ее тщетных поисков, и затем печальный обход продолжился. Зрители затаили дыхание, когда вслед за медсестрой она шла от постели к постели, у каждой из которых на ее лице появлялись и сменяли друг друга надежда, страх и горькое разочарование. На узкой койке лежала длинная фигура, покрытая простыней, и здесь пожилая женщина задержалась, положив одну руку на сердце, а другой прикрыв глаза, словно собирала все свое мужество, чтобы взглянуть на безымянного мертвеца. Затем она откинула конец простыни и с долгим прерывистым вздохом облегчения сказала мягко: «Не мой сын, слава богу! Но сын другой матери», – и, склонившись, нежно поцеловала холодный лоб.

В зале кто-то громко всхлипнул, а мисс Камерон смахнула слезу с глаз, стараясь не упустить ни одного взгляда, ни одного жеста, с которыми бедная женщина, изнуренная долгим напряжением, продолжала свой путь вдоль длинного ряда госпитальных коек. Но ее поиски завершились счастливо, когда, словно пробужденный ее голосом от горячечного сна, исхудавший мужчина с безумным взглядом сел на постели и, протянув к ней руки, воскликнул так, что голос его отозвался эхом во всех концах зала: «Мама, мама! Я знал, ты придешь ко мне!»

И она подошла к нему с возгласом любви и радости, от которого затрепетало сердце каждого слушателя, и схватила в объятия со слезами, молитвами и благословениями, на какие способна только верная любящая старая мать.

Последняя сцена, радостная и светлая, являла собой полную противоположность предыдущей. В кухне деревенского дома царило рождественское оживление: раненый герой, с черной повязкой и лежащими на виду костылями, сидел у огня в старом кресле, знакомое поскрипывание которого услаждало его слух; улыбающаяся Долли суетилась вокруг, украшая комод, скамью, высокую печь и старомодную колыбель ветками омелы и падуба; их мать отдыхала возле сына с дорогим младенцем на коленях. Освеженный сном и питанием, этот юный актер покорил публику своими радостными прыжками, несвязными репликами и упорными, но тщетными попытками добраться до огней рампы – этих сверкающих игрушек, которые он очень одобрительно рассматривал сквозь пушистые ресницы. Было приятно наблюдать, как миссис Мег гладит его по спинке, обнимает пухлые ножки; а когда она наградила его кусочком сахара, к которому он долго стремился, малютка прильнул к ней с жаром благодарности, обеспечившим ему персонально настоящую овацию.

Пение за окнами нарушило тихий отдых счастливой семьи, и после рождественского гимна, исполненного в лунном свете на заснеженном дворе, в дом ввалилась шумная толпа соседей с подарками и поздравлениями. Множество интересных маленьких эпизодов сделали эту сцену особенно выразительной: возлюбленная Сэма хлопотала вокруг него с нежностью, которой Маркиза не выказала Барону, а Долли прелестно выглядела под веткой омелы со своим деревенским обожателем, очень походившим на Хэма Пегготи[245] в высоких ботинках из воловьей кожи, грубом жакете, парике и с темной бородой, так что никто не узнал бы Теда, если бы не длинные ноги, зрительно укоротить которые не могли никакие высокие ботинки. Все завершилось скромным угощением, принесенным гостями. И когда все расположились за столом, на котором стояли пончики, сыр, тыквенный пирог и другие деликатесы, Сэм поднялся на своих костылях, чтобы предложить первый тост. Подняв кружку сидра и отдав честь, он сказал прерывающимся от волнения голосом: «За маму, да благословит ее Господь!» Все поднимаются и пьют стоя. Долли обнимает старую женщину за шею, и та прячет слезы счастья на груди дочери. Неутомимый малютка в восторге стучит по столу ложкой и что-то лепечет, пока опускается занавес.

Через минуту занавес подняли снова, чтобы все взглянули еще раз на актеров, обступивших центральную фигуру спектакля, которую публика закидала букетами – к великому восторгу малыша; он ликовал, пока большой розовый бутон не стукнул его по носу и не вызвал вой, которого так боялись и который, к счастью, только усилил общее веселье.

– Для начала сойдет, – сказал Бомонт со вздохом облегчения, когда занавес опустился в последний раз, и актеры разошлись, чтобы переодеться для завершающей пьесы.

– Если считать это экспериментом, он удался. Теперь мы сможем заложить основы великой американской драматургии! – отвечала миссис Джо. Она была довольна и полна новых замыслов, хотя – как мы должны добавить – в следующем году ей так и не удалось реализовать их, по причине весьма драматических событий в ее собственной семье.

«Мраморные статуи профессора Оулздарка» завершали представление и, как нечто совершенно новое, позабавили чрезвычайно снисходительную публику. Пантеон[246] греческих богов и богинь в полном составе присутствовал на Парнасе, и, благодаря умению миссис Эми красиво драпировать ткани и подбирать позы, белые парики и хитоны из хлопка и фланели были изящны и соответствовали классическим образцам, хотя различные современные добавления несколько портили впечатление – зато они помогали понять «соль» ученых пояснений профессора.

Профессором Оулздарком был мистер Лори, в черной шапочке и мантии. После высокопарного вступления он приступил к демонстрации своих мраморных статуй. Первой из них стала величественная Афина, но, приглядевшись к ней внимательно, нельзя было не рассмеяться, так как надпись «За права женщин» украшала ее щит, с клюва восседающей на ее копье совы спускался свиток с девизом «Голосуй рано и часто», а ее шлем украшали крошечный пестик и ступка. Профессор обратил внимание публики на суровые очертания ее рта, колючие глаза и внушающее благоговение высокое чело – свидетельство могучего ума этой женщины древности. Было сделано и несколько ядовитых замечаний по поводу явных признаков вырождения среди ее современных сестер, которые не сумели исполнить свой долг.

За Афиной последовал Меркурий. Он выглядел великолепно в своей грациозной позе, хотя длинные ноги в сандалиях с крылышками слегка дрожали, словно было нелегко удержать деятельного бога на одном месте. Его беспокойная натура подверглась подробному анализу. Профессор упомянул его дерзкие проделки и дал очень плохую характеристику бессмертному посланнику богов, чем вызвал восторг у сидевших в зрительном зале многочисленных приятелей Меркурия. Каждый раз, когда они издевательскими аплодисментами приветствовали какое-нибудь особенно удачное саркастическое замечание, жертва насмешек профессора презрительно морщила свой мраморный нос.

Следующей в ряду статуй оказалась очаровательная маленькая Геба. Она деловито наливала нектар из серебряного чайника в голубую чайную чашку и, как отметил профессор, поучала зрителей самим своим видом. Лектор объяснил, что нектар древних давал бодрость, но не притуплял чувства; к сожалению, чрезмерное поклонение американских женщин этому классическому напитку оказалось весьма вредным для них, особенно в связи со значительным развитием головного мозга, которое им обеспечила их высокая культура. Беглое сравнение современных слуг с этой умелой прислужницей богов заставило щеки статуи запылать под толстым слоем мела и принесло ей гром аплодисментов: публика узнала в ней Долли и ловкую субретку из водевиля.

За ней последовал Зевс во всем своем величии. Он и его супруга заняли центральные пьедесталы в полукруге бессмертных. У верховного бога были зачесанные назад волосы, прекрасное высокое чело, восхитительная борода, серебряные молнии в одной руке и истертая линейка в другой. Большое чучело орла, позаимствованное из музея колледжа, стояло у его ног, а ласковое выражение божественного лица свидетельствовало, что Зевс в отличном настроении, и это неудивительно, поскольку ему сделали немало комплиментов по поводу его мудрого правления, мирной обстановки в его владениях и целых выводков всесторонне образованных Афин, которые ежегодно выходят из его могучего мозга[247]. Эти и другие приятные слова вызвали восторженные возгласы публики и заставили громовержца поклониться в знак благодарности, поскольку, как всем известно, даже Зевс не лишен слабостей, а лесть завоевывает сердца богов и людей.

Миссис Гера, с ее павлинами[248], штопальной иглой, пером и поварешкой, отделалась не так легко. Профессор Оулздарк напал на нее со всевозможными, вызвавшими общее веселье, обвинениями, критикой и даже оскорблениями. Он намекнул на ее хозяйственные неудачи, ее назойливость, острый язык, вспыльчивый и ревнивый нрав, завершив однако признанием ее умения залечивать раны и улаживать ссоры воинственных героев, а также ее любовь к молодежи на Олимпе и на земле. Взрывы хохота приветствовали эти выпады, которые перемежались иногда со свистом некоторых негодующих мальчиков: они не могли вынести, даже в шутку, никакого неуважения к маме Баэр. Ей же происходящее доставляло невероятное удовольствие, о чем говорил огонек в ее глазах и губы, которые ей приходилось то и дело складывать трубочкой, чтобы не рассмеяться.

Веселый Вакх, усевшийся верхом на бочку, сменил Геру и, казалось, чувствовал себя отлично с пивной кружкой в одной руке, бутылкой шампанского в другой и гроздью винограда на кудрявой голове. Он послужил профессору наглядным примером для краткой лекции о трезвости, адресованной непосредственно сидевшим в ряд вдоль стен зала щеголеватым молодым джентльменам. Кто-то видел, что Джордж Коул даже спрятался в какой-то момент за колонной, а вслед за тем Долли толкнул локтем соседа, и по всему залу слышался смех, пока профессор, сурово глядя на грешников через большие очки, выводил их на чистую воду со всеми их вакханалиями, чтобы каждый присутствующий мог выразить им свое презрение.

Отметив положительные результаты произведенной экзекуции, ученый муж перешел к прелестной Артемиде в сандалиях, с луком и полумесяцем, такой же белой и неподвижной, как алебастровый олень рядом с ней, – совершенная и, пожалуй, лучшая статуя в этом спектакле. Отечески настроенный критик обошелся с ней очень ласково, просто намекнув на ее закоренелое равнодушие к мужскому полу, любовь к атлетическим видам спорта и дар оракула, затем дал краткое определение того, что есть истинное искусство, и перешел к последней статуе.

Это был Аполлон в полном облачении с кудрями, искусно уложенными так, чтобы скрыть очень белый пластырь на глазу, и со слегка расставленными для устойчивости стройными ногами, а его искусные пальцы были готовы извлечь божественную музыку из посеребренного рашпера, служившего ему лирой. Профессор описал его божественные атрибуты вместе со всеми маленькими безумствами и недостатками; в их числе были пристрастие к фотографии и игре на флейте, попытки основать собственную газету и любовь к обществу юных муз. Последний намек вызвал хихиканье и румянец среди студенток и немалое веселье среди очарованных разными «музами» юношей, которые начали подшучивать друг над другом.

Затем, произнеся вызвавшее немало смеха заключительное слово, профессор благодарно поклонился, и после его нескольких повторных выходов на поклон занавес опустился, хотя не настолько быстро, чтобы скрыть от зрителей Меркурия, отчаянно дрыгающего освобожденными ногами, Гебу, уронившую чайник, Вакха, весело катящего на бочке по сцене, и миссис Геру, хлопающую дерзкого профессора Оулздарка по затылку линейкой Зевса.

Пока публика медленно покидала театр, чтобы проследовать в другой зал, где был накрыт ужин, на сцене царил невероятный беспорядок: боги и богини, фермеры и бароны, горничные и плотники поздравляли друг друга с успехом спектакля. А вскоре, облачившись в разные костюмы, актеры и актрисы присоединились к гостям, чтобы посмаковать щедрые похвалы вместе с глотками кофе и остудить румянец смущения мороженым. Миссис Мег была горда и счастлива, когда к ней, сидевшей рядом с Джози и Деми, подошла мисс Камерон и сказала так сердечно, что было невозможно усомниться в искренности ее приветливых слов:

– Миссис Брук, я уже не спрашиваю себя, откуда у ваших детей такой талант. Я поздравила с успехом Барона, и вы должны позволить мне взять маленькую Долли в ученицы следующим летом, когда мы будем отдыхать на море.

Можно легко представить, как было встречено это предложение, наряду с дружескими похвалами того же любезного критика в адрес Бомонта и Флетчера, которые поспешили объяснить, что этот «пустячок» был лишь попыткой заставить жизнь и искусство идти рука об руку, не прибегая к помощи изысканных диалогов или внушительных декораций. Все были в самом счастливом расположении духа, особенно «маленькая Долли», которая танцевала как блуждающий огонек с быстроногим Меркурием, и Аполлон, прогуливавшийся под руку с Маркизой, которая, казалось, оставила все свое кокетство в гримерной вместе с румянами.

Когда все было кончено и они брели домой по заснеженным дорожкам, миссис Гера сказала Зевсу, на руку которого опиралась:

– Фриц, дорогой, Рождество – хорошее время для принятия новых решений, и я дала себе слово никогда больше не быть нетерпеливой или раздражительной с моим любимым мужем. Я знаю об этом моем недостатке, хотя ты не хочешь его признать. В шутках Лори была доля истины. Я почувствовала, что удар попал в цель. Отныне я образцовая жена, а иначе я недостойна моего самого дорогого, самого лучшего мужчины на свете, – и, все еще взволнованная после спектакля, миссис Гера нежно обняла своего замечательного Зевса в лунном свете, к превеликому веселью всех, кто брел следом за ними.

Так что все три пьесы можно было считать грандиозным успехом, а этот веселый рождественский вечер в целом памятным событием в семействе Марч, так как Деми получил ответ на непроизнесенный вопрос, исполнилось самое заветное желание Джози, а благодаря шутке профессора Оулздарка, миссис Джо, сдержав свое обещание, сделала полную трудов жизнь профессора Баэра райским существованием. Несколько дней спустя она получила награду за этот приступ добродетельности в виде письма от Дэна, которое обрадовало ее и заставило забыть все страхи, хотя она не могла сказать ему об этом, поскольку он не сообщил ей обратный адрес.

Глава 15

Ожидание

– Моя Джо, у меня для тебя плохие новости, – сказал профессор Баэр, входя в комнату жены в один из первых дней января.

– Пожалуйста, скажи сразу. Я не выношу ожидания, Фриц, – воскликнула миссис Джо, уронив шитье и вставая, словно собиралась смело встретить выстрел.

– Но мы должны ждать и надеяться, душа моя. Давай нести это бремя вместе. Судно Эмиля пропало, и пока нет вестей о нем.

Мистер Баэр поспешно обнял жену своими сильными руками, так как вид у нее был такой, будто она вот-вот упадет, но спустя мгновение она оправилась и вскоре уже сидела возле своего доброго мужа, внимательно слушая подробности, которые он мог сообщить ей. Известие о гибели «Бренды» было послано судовладельцам в Гамбург несколькими из выживших матросов, и Франц тут же телеграфировал об этом дяде. Поскольку экипаж одной шлюпки спасся, сохранялась надежда, что и другие моряки тоже остались в живых, хотя еще две шлюпки были обнаружены после шторма перевернувшимися. Все эти отрывочные известия пришли с быстроходным судном, и более радостных новостей можно было ожидать в любую минуту, но добрый Франц не добавил к этому, что, по сообщениям моряков, шлюпку капитана, скорее всего, разбила при падении горящая мачта. В дыму пожара они не видели, как шлюпка отошла от судна, а вскоре после этого шторм раскидал всех по океану. Однако со временем это печальное известие также достигло Пламфильда.

Все глубоко скорбели о веселом Коммодоре, который больше никогда не вернется домой с песнями, но миссис Джо отказывалась верить в трагический конец, решительно настаивая, что Эмиль переживет любую бурю и еще вернется к ним, веселый и невредимый. Хорошо, что она так упорно придерживалась этого оптимистичного взгляда: бедному мистеру Баэру, глубоко подавленному потерей своего мальчика, была очень нужна поддержка. Сыновья его сестры жили с ним так долго, что он любил их не меньше собственных. Миссис Гере представился случай доказать, что она держит слово. И она держала его, говоря весело и бодро об Эмиле даже тогда, когда надежда ослабевала, а на сердце было тяжело. Если что-то и могло утешить Баэров в потере одного мальчика, так это любовь и скорбь всех остальных. Франц постоянно слал каблограммы, от Ната, из Лейпцига, приходили трогательные письма, а Том надоедал всем судовым агентам, требуя новостей. Даже занятый Джек написал им с необычной теплотой. Долли и Джордж часто заходили, принося прелестнейшие букеты и вкуснейшие конфеты, чтобы подбодрить миссис Баэр и утешить Джози. А добросердечный Нед проделал далекий путь от Чикаго до Пламфильда, чтобы пожать им руки и сказать со слезами на глазах: «Мне так хотелось услышать все о нашем дорогом Коммодоре, что я не мог оставаться вдали от вас».

– Это очень утешает и доказывает, что если я и не научила моих мальчиков ничему другому, братская любовь, привитая им здесь, будет побуждать их поддерживать друг друга всю жизнь, – сказала миссис Джо, когда он уехал.

Роб отвечал на кипы сочувственных писем, которые свидетельствовали о том, как много было у них друзей, а содержавшиеся в них похвалы погибшему полностью соответствовали действительности, о том, что Эмиль – герой и праведник. Старшие переносили все спокойно, научившись покорности в суровой школе жизни, но младшие не могли смириться: одни продолжали надеяться вопреки всему и держались мужественно, другие сразу впали в отчаяние, а маленькая Джози, любимая кузина и подружка Эмиля, была так несчастна, что не могла утешиться ничем. Напрасно Нэн прописывала ей укрепляющие средства; слова ободрения, которые произносила Дейзи, проходили мимо ее ушей; все попытки Бесс развлечь ее потерпели полную неудачу. Ей хотелось лишь плакать в объятиях матери и говорить о кораблекрушении, которое она видела даже во сне, и миссис Мег все больше тревожилась за нее, когда неожиданно от мисс Камерон пришла ласковая записка. В ней Джози был дан совет мужественно встретить эту первую в ее жизни реальную трагедию и следовать примеру полных самопожертвования героинь, которых она так любила играть. Записка принесла пользу, и Джози сделала над собой усилие, в чем ей очень помогли Тедди и Окту. На Теда произвело глубокое впечатление то, что так неожиданно померк их веселый светлячок, света и радости которого, когда они исчезли, стало не хватать всем. Он старался каждый день выманивать ее из дома, чтобы она совершала вместе с ним дальние поездки в санях, запряженных черной лошадкой. Окту потряхивала своими серебристыми бубенцами, которые вызванивали такую веселую музыку, что Джози не могла не слушать ее, а сани мчались по заснеженным дорогам с такой скоростью, что кровь начинала быстрее бежать в жилах, и девочка возвращалась домой, чувствуя себя сильнее и спокойнее благодаря солнечному свету, свежему воздуху и дружескому обществу – трем утешителям, которым юные страдальцы редко могут противиться.

Так как в это время Эмиль, целый и невредимый, уже помогал ухаживать за капитаном Харди на борту «Урании», все душевные муки домашних могли бы показаться напрасными, но это было не так. Общее горе еще теснее связало множество сердец, научило одни из них терпению, другие состраданию, третьи сожалению о проступках, лежащих тяжким грузом на совести, когда тот, против которого согрешили, ушел навсегда, и все они получили серьезный урок: надо быть готовым, когда бы ни прозвучало властное Повеление. На долгие недели Пламфильд погрузился в тишину, и на лицах студентов колледжа была та же печаль, что и на лицах всех членов семьи. Духовная музыка доносилась с Парнаса, чтобы утешить всех, кто слышал ее. Голубятня была завалена подарками для маленькой плакальщицы. Флаг Эмиля висел, приспущенный, на крыше, где он в последний раз сидел с миссис Джо.

Так печально проходили недели, пока совершенно неожиданно, словно с небес, пришло радостное известие: «Все спасены, письма отправлены». Тогда взмыл к небу флаг, зазвенели колокола колледжа, прозвучал выстрел давно молчавшей пушки Тедди, и хор ликующих голосов кричал: «Слава Богу!» – а счастливые люди бродили вокруг, смеясь, плача и в восторге обнимая друг друга. Спустя некоторое время пришли долгожданные письма, в которых была рассказана вся история кораблекрушения: коротко Эмилем, подробно и выразительно миссис Харди, с благодарностью капитаном, а Мэри добавила несколько нежных слов, которые проникли прямо в сердце каждого и казались самыми приятными из всех. Не было еще писем, которые бы так читали, передавали из рук в руки, которыми бы так восхищались и над которыми бы так плакали, как над этими. Миссис Джо носила эти письма в кармане, когда мистер Баэр не держал их в своем, и оба смотрели на них, когда читали молитву перед сном. Снова можно было слышать, как профессор напевает, точно большой шмель, когда идет на лекции, а со лба мамы Баэр исчезли все морщинки, пока она много раз рассказывала эту невымышленную историю в письмах встревоженным друзьям, отложив на время собственные романы. Теперь в Пламфильд шел поток поздравительных посланий, и повсюду были сияющие лица. Роб изумил родителей, написав удивительно хорошее для юноши его возраста стихотворение, а Деми положил его на музыку, чтобы можно было спеть приветственную песню, когда молодой моряк вернется домой. Тедди буквально стоял на голове и носился по окрестностям на Окту, как второй Пол Ривир[249], но только нес он добрые вести. А лучше всего было то, что маленькая Джози подняла головку, словно подснежник, и снова начала расти и цвести, становясь все спокойней. Тень пережитого горя смягчила ее прежнюю буйную живость и свидетельствовала, что Джози выучила трудный урок, пытаясь сыграть как можно лучше свою роль на сцене реальной жизни, где на каждого приходится его эпизод великой всемирной драмы.

Теперь началось совсем иное, приятное и радостное ожидание, поскольку путешественники, прежде чем возвратиться домой, в Америку, направились в Гамбург, где собирались погостить. Дядя Герман был владельцем «Бренды», и капитан должен был дать ему подробный отчет о причинах гибели судна. Эмилю предстояло задержаться, чтобы присутствовать на свадьбе Франца, которая до того времени откладывалась из-за траура, завершившегося так счастливо. Эти планы были вдвойне приятны после долгих недель тревоги, и ни одна весна не казалась такой красивой, как эта, или, как выразился Тедди:

И зиму тяжкую тревоги нашей

В весну преобразили Баэров сыны![250]

Настоящие «сыны Баэров» всегда считали Франца и Эмиля своими старшими братьями.

Все три матери семейств приступили к великому весеннему отмыванию и оттиранию, приводя свои дома в порядок не только по случаю весны и предстоящих выпускных торжеств в колледже, но и чтобы принять жениха и невесту, которые собирались провести в Пламфильде медовый месяц. Строились грандиозные планы, готовились подарки, и все испытывали огромную радость оттого, что снова увидят Франца, хотя Эмиль, которому предстояло сопровождать молодоженов, был главным героем. Добрые хозяйки и не догадывались об ожидавшем их сюрпризе, когда обдумывали, как будут принимать гостей, и надеялись, что все мальчики смогут приехать в Пламфильд, чтобы приветствовать возвращение старшего из них и их героя-моряка.

Пока они радостно ждут и трудятся, давайте посмотрим, как поживают другие отсутствующие мальчики, которые тоже ждут, трудятся и надеются на лучшее будущее. Нат упорно работал, следуя путем, который благоразумно избрал для себя, хотя путь этот явно не был усыпан цветами – напротив, он оказался чрезвычайно тернистым, и одолевать его было особенно трудно после того, как успел привыкнуть к беспечности и удовольствиям, пока вкушал запретный плод. Но его «грехи молодости» были не такими уж непростительными, и он мужественно пожинал плоды своих ошибок, находя даже кое-какие хорошие зерна среди плевел. Он давал уроки музыки, играл каждый вечер в захудалом маленьком театре и учился так усердно, что его преподаватель был им очень доволен и имел его в виду на случай, если появится возможность устроить одного из учеников на хорошее место. Веселые юные друзья забыли его, но старшие оставались рядом и подбадривали, когда тоска по родине и усталость одолевали и ему случалось загрустить. С наступлением весны дела пошли лучше: расходы стали меньше, работа приятнее, а жизнь легче, чем в те месяцы, когда зимние ветры продували его тонкое пальто, а мороз щипал пальцы на ногах, что брели по заснеженным улицам в старых ботинках. Он уже не был обременен никакими долгами; первый год его пребывания в Германии подходил к концу, и, если бы он решил остаться на второй, герр Бергман мог предложить ему неплохую практику, которая обеспечила бы ему материальную независимость – во всяком случае, на время. Так что у него уже было веселее на душе, когда он прогуливался под зазеленевшими липами, а в майские вечера ходил по городу с маленьким оркестром студентов-музыкантов, играя на улицах перед домами, в которых раньше его принимали как гостя. Никто не узнавал его в темноте, хотя прежние друзья часто слушали этот оркестр из окон, а однажды Минна бросила ему деньги, которые он смиренно принял, как часть наказания за свои грехи, которые видел в самом черном свете.

Свою награду за исправление он получил раньше, чем ожидал, и была она, как ему казалось, незаслуженно велика, хотя его сердце подпрыгнуло от радости, когда преподаватель однажды сообщил ему, что выбрал его, наряду с несколькими другими подающими надежды учениками, для поездки в составе оркестра Гамбургского филармонического общества на большой фестиваль, который должен был в июле состояться в Лондоне. Это была не только огромная честь для него как для скрипача, но просто большая радость, так как он становился ближе к цели, получая шанс в дальнейшем стать солистом и материально преуспеть в избранной профессии.

– Ты, с твоим английским, будешь очень полезен Бахмейстеру там, в Лондоне, и, если все пойдет хорошо, он охотно возьмет тебя в Америку, куда собирается в начале осени на зимние концерты. Ты добился успехов в последние месяцы, и я возлагаю на тебя большие надежды.

Великий Бергман редко хвалил своих учеников, так что эти его слова наполнили душу Ната гордостью и радостью, и он трудился еще прилежнее, чем прежде, чтобы исполнить пророчество учителя. Он думал, что большего счастья, чем поездка в Англию, быть не может, но обрадовался еще больше, когда в начале июня в Лейпциг ненадолго заехали Франц и Эмиль и привезли всевозможные радостные известия, добрые пожелания и подарки для одинокого юноши, который, снова увидев старых товарищей, был готов броситься им на шею и заплакать, словно девочка. Как рад он был, что его нашли в маленькой комнатке, занятого работой, а не прожигающего жизнь на взятые в долг деньги! С какой гордостью рассказал он им о своих планах и заверил, что у него нет долгов, а потом слушал, как они хвалили его за успехи в музыке, с уважением отзывались о его экономности и упорстве, с которым он вел новую, добродетельную жизнь! Какое облегчение испытал он, когда, узнав о его проступках, они только посмеялись и признались, что в их жизни было нечто подобное и они тоже стали умнее благодаря приобретенному опыту! В конце июня он собирался приехать в Гамбург на свадьбу Франца, а позднее присоединиться к оркестру в Лондоне. Франц настоял на том, чтобы заказать для него новый костюм, и он не смог отказаться, так как ему предстояло быть шафером. А получив примерно в это же время чек из дома, он почувствовал себя настоящим миллионером – и к тому же счастливым миллионером, поскольку чек сопровождался добрыми письмами, в которых все радовались его успеху, и он уже не сомневался, что честно заработал эти деньги и ждал веселого праздника с нетерпением мальчишки.

Тем временем Дэн тоже считал дни и недели до августа, когда ему предстояло освободиться. Его не ждали ни свадебные колокола, ни праздничная музыка, ни приветствия друзей; не было у него и никаких радужных перспектив; не предстояло ему и счастливое возвращение домой. Однако его успехи были гораздо больше, чем успехи Ната, хотя только Бог и один добрый человек видели это. Он с огромным трудом победил в ужасной битве, но было ясно, что даже если внутренние и внешние враги продолжат атаковать его на жизненном пути, впредь ему будет легче, ведь он уже нашел маленький путеводитель, который нес на груди Христиан, а Любовь, Раскаяние и Молитва, три дорогие сестры, дали ему надежные доспехи. Он еще не научился носить эти доспехи и жаловался на их тяжесть, однако уже начинал ценить их, благодаря верному другу, который поддерживал его на протяжении всего этого мучительного года.

Скоро ему предстояло снова стать свободным, пусть усталым и раненым в битве, но среди других людей, под благословенным ярким солнцем, на благословенном свежем воздухе. Когда Дэн думал об этом, ему казалось, что он не в силах ждать; он должен вырваться из этой тесной камеры и улететь, как майские мухи[251], которые – когда-то он наблюдал за ними у ручья – покидают свои каменные гробы, чтобы влезть на папоротники и взмыть в небо. Каждую ночь он убаюкивал себя тем, что строил планы: как и когда он исполнит свое обещание и встретится с Мэри Мейсон, как направится прямо к своим старым друзьям, индейцам, и в прериях скроет свой позор и залечит раны. Труд ради спасения многих искупит грех убийства одного, думал он, а свободная жизнь на природе оградит от искушений, осаждавших его в больших городах.

– Со временем, когда все у меня наладится и я сделаю что-нибудь такое, о чем мне не будет стыдно рассказать, я поеду домой, – сказал он себе, чувствуя, как быстро забилось при этих словах его мятежное сердце, которое так горячо желало оказаться в Пламфильде, что смирить его Дэну было не легче, чем самую упрямую из диких лошадей, которых он объезжал в прериях. – Но сначала я должен прийти в себя. Они увидят и почувствуют отпечаток, наложенный на меня тюрьмой, если я поеду к ним сейчас, а я не смог бы взглянуть им в глаза и скрыть правду. Я не могу потерять любовь Теда, доверие мамы Баэр, уважение девушек – ведь они действительно уважали меня, за силу, во всяком случае, но теперь им было бы противно ко мне притронуться. – И бедный Дэн с содроганием взглянул на свою смуглую руку, которую невольно сжал в кулак, когда вспомнил, что сделала она с тех пор, как в ней доверчиво лежала одна маленькая белая ручка. – Я еще заставлю их гордиться мной. Никто никогда не узнает, как я провел этот ужасный год. Я могу смыть свой позор, и видит Бог, я его смою! – И сжатая в кулак рука поднялась, словно он приносил торжественную клятву, что наверстает потерянный год, если только решимость и раскаяние способны творить чудеса.

Глава 16

На теннисном корте

Занятия спортом всегда поощрялись в Пламфильде, и на реке, на волнах которой раньше колыхалась старая плоскодонка, полная маленьких мальчиков, или раздавался визг маленьких девочек, пытающихся дотянуться до кувшинок, теперь было полно самых разных лодок, от изящных яликов до нарядных прогулочных шлюпок с разноцветными подушками, тентами и развевающимися на ветру вымпелами. Все занимались греблей, и девушки, наряду с юношами, устраивали свои гребные гонки и развивали мускулы по самым что ни на есть научным методикам. Большой ровный луг возле старой ивы был теперь игровой площадкой колледжа, и там бушевали бейсбольные сражения, чередуясь с футбольными матчами, соревнованиями по прыжкам и прочими спортивными состязаниями, обеспечивавшими слишком честолюбивым участникам вывихи пальцев, переломы ребер и растяжения связок. Более спокойные развлечения девиц проходили на безопасном расстоянии от этого «марсового поля»: стук крокетных молотков раздавался под вязами, окружавшими игровую площадку, ракетки энергично взлетали и опускались на нескольких теннисных кортах, а на воротцах разной высоты, расставленных поблизости, было очень удобно практиковаться в изящных прыжках. Таким прыжком каждая девушка рассчитывала однажды спасти себе жизнь, когда бешеный бык – о нем всегда помнили, но никогда его не видели – будет с ревом мчаться за ней по пятам.

Одна из теннисных площадок носила название «Корт Джози»[252], и там эта маленькая леди правила почти как королева. Она любила теннис и была полна решимости всесторонне развиваться до высшей степени совершенства, а потому каждую свободную минуту проводила, азартно сражаясь с какой-нибудь очередной жертвой. В один погожий субботний день она играла с Бесс и победила ее, так как Принцесса, хоть и более грациозная, была менее энергичной, чем ее кузина, и развивала свои таланты не столь бурными темпами.

– Ох, ну вот! Ты устала, а мальчики все до одного играют в этот дурацкий бейсбол. Что же мне делать? – вздохнула Джози, сдвинув на затылок большую красную шляпу и окидывая все вокруг печальным взглядом в поисках новых миров, которые могла бы завоевать.

– Я еще поиграю, вот только немного отдышусь. Но это скучное занятие для меня, ведь я никогда не выигрываю, – отвечала Бесс, обмахиваясь большим листом, словно веером.

Джози уже собиралась присесть рядом с ней на скамью и подождать, когда быстрым взглядом заметила вдалеке две мужские фигуры в белых костюмах. Ноги в синих гетрах, казалось, несли их к полю бейсбольной битвы, но они так и не приняли участия в ней: Джози с радостным возгласом помчалась наперерез, решив забрать себе это ниспосланное небесами пополнение. Оба приостановились, когда она подлетела к ним, и оба сняли шляпы, но о какая разница была в их приветствии! Полный молодой человек снял шляпу лениво и тут же снова надел, словно радуясь, что долг исполнен; другой, более стройный, с темно-красным галстуком, поднял свою изысканным жестом и держал в воздухе, тем самым позволяя раскрасневшейся и запыхавшейся девице видеть аккуратный пробор в его иссиня-черных волосах и один маленький завиток на лбу. Долли гордился своим поклоном и практиковал его перед зеркалом, но не удостаивал им всех подряд, считая этот жест произведением искусства, достойным только самых прекрасных и самых привилегированных из его обожательниц – он был красивым молодым человеком и воображал себя Адонисом[253].

Разгоряченная Джози явно не оценила оказанной ей чести. Она лишь кивнула в ответ и тут же принялась умолять обоих «поиграть лучше в теннис, чем бегать по жаре и пачкаться с мальчишками». Два слова – «жара» и «пачкаться» – помогли ей одержать победу, так как Стаффи уже было неприятно жарко, а Долли хотел, чтобы его новый костюм, который очень ему шел, как можно дольше оставался безупречно чистым.

– Рад сделать одолжение, – отвечал вежливый кавалер с новым поклоном.

– Вы поиграйте, а я отдохну, – добавил его полный спутник, которому очень хотелось присесть и спокойно побеседовать с Принцессой в прохладной тени.

– Да, ты можешь пойти и утешить Бесс. Я разбила ее наголову, и теперь ее нужно развеселить. У тебя, Джордж, наверняка, есть что-нибудь вкусненькое в кармане. Поделись с ней, а Дольфес сможет взять ее ракетку. Ну, полетели, – и толкая перед собой свою добычу, Джози с торжеством вернулась к корту.

Тяжело опустившись на скамью, которая заскрипела под его весом, Стаффи – как мы продолжим называть его, хотя никто больше не осмеливался теперь произносить старое прозвище – быстро извлек из кармана коробку конфет, без которой никогда не путешествовал, и любезно угощал Бесс засахаренными фиалками и другими деликатесами, пока Долли трудился изо всех сил на корте, чтобы не уступить своей весьма искусной противнице. И он победил бы ее, если бы грязное пятно на колене новых белых шортов, полученное в результате случайного падения, не расстроило его, сделав невнимательным. Окрыленная победой, Джози позволила ему отдохнуть и с иронией «утешила» в несчастье, которое явно угнетало его.

– Не будь ты суетливой старухой! Отчистится… Ты, наверное, был кошкой в прежней жизни – так волнуешься из-за грязного пятна! Или портным… и жил ради одежды!

– Ну, не бей лежачего, – отвечал Долли с травяного газона, на котором он и Стаффи прилегли, чтобы освободить скамью для обеих девушек. Один носовой платок он расстелил под собой, на другой опирался локтем, а глаза его были с грустью устремлены на зеленовато-коричневое пятно, которое приводило его в отчаяние. – Я люблю ходить чистым. На мой взгляд, невежливо разгуливать в старых ботинках и застиранных рубашках в присутствии дам. Наши гарвардские ребята – джентльмены и одеваются соответственно, – добавил он, несколько уязвленный словом «портной», так как сам изрядно задолжал одному из представителей этой не слишком привлекательной, на его взгляд, профессии.

– Наши студенты – тоже джентльмены, но здесь хорошая одежда сама по себе не дает права считаться джентльменом. Мы требуем от джентльмена гораздо больше, – вспыхнула Джози, готовая к борьбе в защиту своего колледжа. – О достижениях некоторых из тех, что ходят в «старых ботинках и застиранных рубашках», вам еще доведется услышать, пока сами вы, с вашими изысканными манерами, будете бездельничать и душить волосы, прозябая в безвестности. Мне удобно в старых ботинках, и потому я их ношу, и меня раздражают франты; тебя ведь тоже, Бесс?

– Нет, когда они добры ко мне и принадлежат к нашей старой компании, – отвечала Бесс, благодарно кивнув Долли, который заботливо снимал в этот момент любопытную гусеницу с ее маленькой туфельки из некрашеной кожи.

– Мне нравятся девушки, которые всегда вежливы и не набрасываются на человека только потому, что у него свое мнение, а тебе Джордж? – спросил Долли, награждая Бесс своей лучшей улыбкой и наказывая Джози гарвардским пристальным взглядом неодобрения.

Спокойное храпение было единственным ответом Стаффи, и общий смех на миг возвратил мир. Но Джози любила досаждать «венцам творения», которые слишком настаивали на своих правах, и лишь отложила новую атаку, чтобы гарантировать себе еще одну партию в теннис. И она получила желаемое, так как Долли был настоящим дамским угодником и откликнулся на ее призыв, оставив Бесс рисовать Джорджа, который лежал на спине, скрестив массивные ноги и полуприкрыв шляпой круглое красное лицо. На этот раз Джози потерпела поражение и вернулась на скамью довольно сердитая, так что тут же принялась будить мирно спящего Джорджа. Она щекотала ему нос соломинкой, пока он не чихнул и не сел, с гневом озираясь в поисках «проклятой мухи».

– Ну, ну, не спи, давайте немного побеседуем. Вы «отчаянные франты» должны помочь нам развить наши умы и усовершенствовать манеры… ведь мы всего лишь бедные «деревенские девушки в немодных платьях и шляпках», – сказала «оса», коварно начиная битву с цитаты: Долли однажды неудачно выразился таким образом о неких трудолюбивых молодых особах, которые больше интересовались книгами, чем пышными нарядами.

– Я не имел в виду вас! У вас прекрасные платья и шляпы по последней моде! – начал бедный Дольфес, подписывая себе приговор этими неосторожными восклицаниями.

– На этот раз ты попался! Я-то думала, вы все настоящие джентльмены, вежливые и доброжелательные. А ты насмехаешься над девушками, которые плохо одеты, и это совершенно не по-мужски. Так моя мама говорит, – и Джози почувствовала, что нанесла меткий удар элегантному юнцу, который курил фимиам любым богиням, лишь бы они были одеты по моде.

– Да, попался, старина; она права. Вот я никогда не говорю об одежде и прочей чепухе, – сказал Стаффи, подавляя зевок и шаря в кармане в поисках еще одной конфеты, чтобы подкрепиться после сна.

– Ты говоришь о еде, а это еще хуже для мужчины. Кончишь тем, что женишься на кухарке и заведешь свой ресторан, – засмеялась Джози, тут же нападая и на него.

Зловещее пророчество заставило Стаффи умолкнуть на несколько минут, но уже оправившийся Долли, благоразумно сменив тему, перенес военные действия на территорию противника.

– Маленькие девочки, которые еще не выезжают в свет, любят говорить дерзости и думают, будто очень остроумны, но уверяю тебя, это дурной тон. Если уж ты хочешь, чтобы мы помогли тебе улучшить твои манеры, позволь мне заметить, что молодые леди в хорошем обществе не делают личных выпадов и не произносят поучений.

Джози помолчала, чтобы оправиться от удара, нанесенного словами «маленькие девочки», когда все почести ее четырнадцатого дня рождения были еще свежи в ее памяти, а Бесс сказала величественным тоном, который казался гораздо более уничтожающим, чем дерзость Джози:

– Это правда, но мы живем всю жизнь рядом с замечательными, умными людьми, так что у нас не бывает обычных светских бесед, какие ведут ваши юные леди. Мы так привыкли говорить обо всем по существу и помогать друг другу, обсуждая наши недостатки, что не можем предложить вам никакой легкой болтовни.

Когда Принцесса делала выговор, мальчики редко возмущались, так что Долли промолчал, а Джози, найдя аргумент кузины удачным, выпалила:

– Наши мальчики любят, когда мы разговариваем с ними, и добродушно принимают любые наши намеки. Они не считают, что в свои восемнадцать знают все на свете и во всем безупречны, как, по моим наблюдениям, считают студенты Гарварда, особенно очень молодые.

Этот ответный выпад доставил Джози огромное удовлетворение: о том, что удар попал в цель, свидетельствовал обиженный тон Долли, которым он произнес, презрительно глядя на разгоряченную, пыльную и шумную толпу на бейсбольной площадке:

– Те ребята, что получают образование здесь, нуждаются в шлифовке манер и воспитании вкуса, и я рад, что вы можете им это обеспечить. Но гарвардские студенты, в основном, из лучших семей со всей страны, так что нам не нужны девушки, чтобы нас чему-то учить.

– Жаль, что у вас мало таких «ребят», как наши. Они ценят и хорошо используют все, что дает им колледж, не то что некоторые молодые люди, которым только бы кое-как переползать с курса на курс, развлекаясь по полной программе и увиливая от серьезной учебы. О, я слышала, что вы, «мужчины», говорите о развлечениях и учебе! Но слышала так же и то, что говорят ваши отцы. Им не хотелось бы, чтобы время и деньги оказались потраченными зря, исключительно для того, чтобы вы могли потом сказать, что закончили колледж. Что же до девушек, вам будет гораздо лучше во всех отношениях, когда они тоже буду учиться в Гарварде и, как это делаем мы здесь, заставлять вас лентяев всегда быть начеку.

– Если у тебя такое плохое мнение о нас, почему ты носишь наш цвет? – спросил Долли, с досадой сознавая, что не воспользовался всеми преимуществами, которые предложила ему его альма-матер[254], но намеренный защищать ее.

– Я не ношу ваш цвет. Шляпа у меня алая, не красная. Много ты понимаешь в цветах, – фыркнула Джози.

– Зато я понимаю, что сердитая корова живо заставила бы тебя пуститься наутек, если бы ты махала этой красной тряпкой у нее под носом, – возразил Долли.

– Я готова, пусть приходит. Могут ваши молодые леди с изысканными манерами так прыгать? Да и вы сами можете ли? – И, горя желанием продемонстрировать свои последние достижения, Джози бросилась к ближайшим воротцам, положила руку на верхнюю перекладину и перепрыгнула, легко, как птичка.

Бесс покачала головой, Стаффи лениво зааплодировал, но Долли презрительно отнесся к вызову. Перепрыгнув воротца с разбега, он приземлился на ноги рядом с Джози и спокойно спросил:

– А так можешь?

– Пока нет, но со временем смогу.

Так как его противница выглядела немного обескураженной, Долли смягчился и любезно продемонстрировал разнообразные атлетические трюки, не подозревая, что попал в ужасную ловушку: тусклая красная краска, которой были выкрашены воротца, не рассчитанная на столь мощную хватку, сошла и оставила полоски на его плечах, когда он сделал оборот назад и встал, улыбаясь, чтобы быть вознагражденным досадным замечанием:

– Если хочешь знать, что такое красный цвет, взгляни на свою спину; на ней огромные пятна, и думаю, они не отстираются.

– Неужели? – воскликнул Долли, безуспешно стараясь увидеть свою спину, а затем с большим неудовольствием отказавшись от попыток сделать невозможное.

– Я думаю, нам пора идти, Дольф, – сказал безмятежный Стаффи, чувствуя, что будет разумнее отступить, прежде чем произойдет новая стычка, так как его сторона, очевидно, терпела поражение.

– Не спешите, умоляю! Останьтесь и отдохните! Вам это, должно быть, совершенно необходимо после тяжелейшей умственной работы, которую вы проделали на прошедшей неделе. А нам пора заняться нашим греческим. Пойдем, Бесс. Всего хорошего, джентльмены. – И с убийственной вежливостью Джози направилась к дому, дерзко заломив красную шляпу и держа ракетку на плече, словно знамя победы. Последнее слово осталось за ней, и она чувствовала, что может удалиться с воинскими почестями.

Долли несколько холодно отвесил Бесс свой самый изысканный поклон, а Стаффи снова с наслаждением развалился на траве, дрыгнув ногами в воздухе и сонно пробормотав:

– Маленькая Джози сегодня зла как черт. Я, пожалуй, вздремну еще немного: слишком жарко, чтобы во что-то играть.

– Это правда… Интересно, неужели Злючка сказала правду насчет этих пятен? – И Долли присел, пытаясь стереть краску одним из своих носовых платков. – Спишь? – спросил он, проведя несколько минут за своим увлекательным занятием и опасаясь, что его приятель, возможно, слишком хорошо себя чувствует, когда сам он так раздражен.

– Нет. Я подумал, что Джози не так уж заблуждается, когда говорит, что мы отлыниваем от учебы. Досадно, что мы так мало узнали в колледже. Нам следовало бы корпеть над учебниками, как Мортон, Торри и все остальные. Сам я никогда не стремился в университет, но отец настоял. Много пользы такое образование принесет каждому из нас! – отвечал Стаффи со стоном; он терпеть не мог учебу, а впереди были еще два долгих года занятий.

– Диплом дает человеку престиж, ты же понимаешь. А корпеть над учебниками ни к чему. Я собираюсь весело проводить время и быть «отчаянным франтом», если мне захочется. Впрочем, между нами, жизнь была бы веселей, если бы мы учились вместе с девушками. Разумеется, пропади она пропадом эта дурацкая учеба! Но, если уж нам приходится иногда заниматься, было бы неплохо иметь поблизости несколько милых крошек, чтобы помогли. Разве нет?

– Мне хотелось бы трех в эту минуту: одну, чтобы обмахивала меня веером, другую, чтобы меня поцеловала, а третью, чтобы дала холодного лимонада! – вздохнул Стаффи, бросив тоскливый взглядом на дом, откуда не предвиделось никакой помощи.

– Овощная шипучка не подойдет? – раздался у них за спиной голос, услышав который Долли вскочил на ноги, а Стаффи перекатился на живот, как испуганный дельфин.

На перелазе одной из ближайших изгородей сидела миссис Джо с двумя кувшинами, свисавшими у нее с плеча на ремне, несколькими жестяными кружками в руке и в старомодной широкополой соломенной шляпе.

– Чтобы мои мальчики, разгоряченные бейсболом, не бросились пить ледяную воду и не простудились насмерть, я прогулялась к ним с моим славным, здоровым напитком. Выпили они немало. Но со мной был Сайлас, тоже с несколькими кувшинами, так что у меня тут еще кое-что есть. Хотите?

– Да, спасибо, с удовольствием. Позвольте мы нальем сами. – И Долли держал кружку, пока Стаффи радостно наполнял ее. Оба были очень довольны, но немного опасались, не слышала ли она, о чем они говорили до того, как выразили желание, которое она так любезно удовлетворила.

И она вскоре подтвердила их худшие опасения. Пока они стояли и пили за ее здоровье, а она сидела на перелазе и выглядела при этом, со своими кувшинами и кружками, как средних лет маркитантка, неожиданно прозвучало следующее:

– Мне было приятно слышать, что вам хотелось бы, чтобы в Гарварде появились девушки-студентки. Но я очень надеюсь, что вы научитесь говорить о них более уважительно еще до того, как они появятся. Иначе это будет первый урок, который им придется дать вам.

– Право же, мэм, я просто шутил, – начал Стаффи, торопливо глотая шипучку.

– И я тоже. Уверяю вас, я… я предан им, – заикаясь, выговорил Долли в испуге; он почувствовал, что сейчас его начнут отчитывать.

– Предан, но не так, как следует. Легкомысленным девушкам, может быть, нравится, когда их называют «милые крошки», и прочее в том же роде, но девушки, которые любят учебу, хотят, чтобы с ними обращались как с мыслящими существами, а не как с куклами для флирта. Да, я собираюсь произнести небольшую проповедь. Это моя профессия, так что наберитесь смелости и примите мои поучения как мужчины.

Миссис Джо рассмеялась, но говорила она серьезно, так как наблюдала за мальчиками в минувшую зиму и разные мелкие факты и обстоятельства позволили ей понять, что у Долли и Джорджа начинают формироваться «взгляды на жизнь», вызывавшие ее глубокое неодобрение. Оба жили вдали от семьи, имели достаточно денег, чтобы тратить на свои прихоти, и были так же неопытны, любознательны и доверчивы, как большинство мальчиков их возраста. К тому же оба не любили книг, этих надежных друзей, которые помогают трудолюбивым юношам избежать неприятностей. Один был ленив, склонен потакать собственным желаниям и так привык к изнеживающей роскоши, что всегда плыл по течению; другой, тщеславный, как все симпатичные мальчики, и полный самомнения, столь горячо желал завоевать расположение товарищей, что был готов на любые поступки, которые могли такое расположение обеспечить. Эти черты характера и слабости делали обоих особенно нестойкими перед искушениями, которые осаждают любящих удовольствия и слабовольных молодых людей. Миссис Джо хорошо знала обоих и не раз, с тех пор как они поступили в колледж, пыталась предостеречь их, но до последнего времени они, казалось, не понимали ее дружеских намеков. Теперь она была уверена, что они поймут, и была намерена высказаться откровенно. Опыт, приобретенный за долгие годы воспитания самых разных мальчиков, научил ее, как нужно действовать в отношении некоторых из угрожающих им опасностей, о которых обычно не говорят, пока не становится слишком поздно и остается только сожалеть и упрекать.

– Я собираюсь поговорить с вами как мать, поскольку ваши матери сейчас далеко, а есть проблемы, решить которые легче всего матерям, если они исполняют свой долг, – начала она торжественно из глубин своей шляпы.

«Ого! На этот раз мы влипли!» – подумал Долли в тайном ужасе, в то время как Стаффи получил этот первый удар, когда пытался подкрепиться еще одной кружкой шипучки.

– Этот напиток тебе не повредит, но я должна предостеречь тебя от других, Джордж. Переедание – старая история, и еще несколько приступов несварения научат тебя быть осмотрительнее. Но пьянство – более серьезный порок, который вредит не только телу. Я слышу ваши разговоры о винах. Вы говорите о них так, словно знаете и любите их больше, чем следует мальчикам, и несколько раз я слышала шутки, которые предвещают дурное. Ради всего святого, не начинайте этой опасной игры, ни «для забавы», как вы говорите, ни потому, что это модно и так поступают другие! Остановитесь сразу и усвойте, что умеренность во всем – единственное надежное правило безопасности.

– Честное слово, я принимаю вино и железо только как лекарство. Мама говорит, что мне нужны тонизирующие средства, чтобы восстанавливать потерю клеток головного мозга, пока я учусь, – возразил Стаффи, ставя кружку на перелаз, как будто она жгла ему пальцы.

– Хороший бифштекс и овсянка восстановят все твои клетки гораздо лучше, чем любое тонизирующее такого рода. Работа и простая пища – вот все, что тебе нужно, и мне жаль, что я не могу оставить тебя на несколько месяцев здесь, подальше от греха. Я бы полечила тебя голоданием, и ты скоро избавился бы от одышки и смог бы обходиться без четырех или пяти приемов пищи в день. Что это за рука для мужчины! Стыдись! – И миссис Джо приподняла пухлую, с глубокими ямочками у каждой косточки, кисть Стаффи, которая теребила пряжку на ремне, опоясывавшем талию, слишком полную для молодого человека его возраста.

– Я ничего не могу с этим поделать… мы все толстеем; это семейное, – возразил Стаффи, защищаясь.

– Тем больше оснований для тебя проявлять умеренность. Ты хочешь рано умереть или быть инвалидом всю жизнь?

– Нет, мэм!

Стаффи выглядел таким испуганным, что миссис Джо не смогла продолжить обличение его грехов с прежней суровостью; к тому же в его пороках была в значительной мере виновата его слишком снисходительная мать. Так что миссис Джо смягчила тон и добавила, слегка хлопнув по пухлой руке, как делала раньше, когда та была достаточно мала, чтобы красть кусочки сахара из сахарницы:

– Тогда будь осторожен. Мужчина сам пишет свой характер на собственном лице, а я знаю, что ты не хочешь, чтобы обжорство и злоупотребление спиртным были написаны на твоем.

– Конечно не хочу! Пожалуйста, составьте для меня здоровое меню, и я буду придерживаться его, если смогу. Я толстею, а мне это не нравится, и печень моя плохо работает, и еще у меня бывают сердцебиения и головные боли. Мама говорит, что это от переутомления, но, может быть, все дело в переедании. – И у Стаффи вырвался вздох, в котором смешались сожаление, вызванное предстоящим отказом от множества вкусных блюд, и облегчение: едва лишь его рука оказалась свободна, он смог окончательно расстегнуть пряжку и ослабить свой ремень.

– Я составлю тебе такое меню. Придерживайся его, и через год ты будешь мужчиной, а не мешком картошки. Теперь о тебе, Долли, – и миссис Джо обернулась к другому преступнику, который задрожал и пожалел, что вообще появился в Пламфильде. – Ты занимаешься французским так же прилежно, как прошлой зимой?

– Нет, мэм, я его не люблю… – начал Долли смело, так как совершенно не догадывался, к чему она клонит, задавая такой странный вопрос. Но неожиданное воспоминание заставило его заикнуться и взглянуть с большим интересом на свои туфли: – То есть я… я занят г-греческим сейчас…

– Нет, он не учит французский. Он только читает французские романы и ходит в театр, когда там дают оперу-буфф, – сказал Стаффи простодушно, подтверждая подозрения миссис Джо.

– Так я и знала, и об этом хочу поговорить. Тед тоже проявил неожиданное желание учить французский таким способом, услышав что-то об этом от тебя, Долли, так что я сходила в этот театр сама и теперь совершенно уверена, что приличные мальчики не должны посещать такие представления. Мужчины выказали там себя во всей красе, но мне было приятно видеть, что некоторые из более молодых зрителей выглядели такими же смущенными, какой там чувствовала себя я. Те, что постарше, не отрывали глаз от вульгарного зрелища, а когда мы выходили из театра, они уже стояли у ворот, чтобы пригласить этих развязных, крашеных девушек отужинать с ними в ресторане. Ты когда-нибудь ходил с ними?

– Один раз.

– Тебе там понравилось?

– Нет, мэм, я… я ушел рано, – неуверенно выговорил Долли. Лицо его было таким же красным, как и его великолепный гарвардский галстук.

– Я рада, что ты еще способен краснеть, но ты быстро потеряешь эту способность, если продолжишь такого рода «учебу» и разучишься стыдиться. Общение с подобными женщинами сделает тебя непригодным для общества хороших женщин и приведет к бедам, греху и позору. Ох, ну почему отцы города не закроют это отвратительное заведение? Ведь они прекрасно знают, какой вред оно приносит! У меня сердце кровью облилось, когда я увидела мальчиков, которым следовало бы находиться в такой час дома в собственных постелях и которые вместо этого шли туда, где им предстояло провести ночь разгула, а она, возможно, погубила некоторых из них навсегда.

Молодые люди были напуганы таким энергичным осуждением одного из модных удовольствий и в покаянном молчании ждали, что будет дальше. Стаффи радовался, что ни разу не посетил после театра те веселые ужины, а Долли испытывал глубокое облегчение от того, что хотя бы «ушел рано». Положив руку на плечо каждого и с более спокойным выражением лица, миссис Джо продолжила самым по-матерински проникновенным тоном, желая сделать для них то, чего не сделает никакая другая женщина, и сделать со всей возможной добротой:

– Мои дорогие мальчики, если бы я не любила вас, я не говорила бы об этом. Я знаю, такой разговор не может быть приятным, но моя совесть не позволяет мне молчать, когда вовремя сказанное слово может уберечь вас от двух великих грехов, что стали проклятием этого мира и обрекли на гибель многих молодых мужчин. Они еще только начинают обольщать вас, но потом будет трудно отвернуться. Остановитесь прямо сейчас, умоляю вас! Вы не только спасете самих себя, но и поможете своим примером другим. Придите ко мне, если что-то вас тревожит. Не бойтесь и не стыдитесь. Я слышала много печальных признаний – более печальных, чем те, с которыми любой из вас может явиться ко мне. И я смогла утешить много бедных юношей, которые пошли по дурному пути лишь потому, что некому было предостеречь их. Последуйте моему совету, и вы сможете целовать ваших матерей чистыми губами, а со временем, полюбив хорошую девушку, получите право попросить ее о взаимности.

– Да, мэм. Спасибо. Вы совершенно правы, но довольно трудно держаться на высоте, когда светские дамы предлагают вина, а джентльмены ведут собственных дочерей на оперу-буфф, – сказал Долли, предвидя некоторые трудности на пути к поставленной цели, хотя и сам понимал, что пора «натянуть вожжи».

– Да, это трудно, но тем почетнее для молодых людей, у которых достаточно смелости и ума, чтобы противиться общественному мнению и дурному примеру распущенных или беспечных мужчин и женщин. Думайте о людях, которых вы больше всего уважаете, и, подражая им, вы обеспечите себе уважение тех, кто будет смотреть на вас. Пусть даже сотня глупцов посмеется над моими мальчиками или отнесется к ним холодно, это все равно лучше, чем потерять то, что однажды потерянное невозможно вернуть никакими силами, – невинность и самоуважение. Я не удивляюсь, что ты находишь трудным «держаться на высоте», когда определенного рода книги, картины, бальные залы, театры и улицы наперебой предлагают свои соблазны, однако ты сможешь сопротивляться, если постараешься. Прошлой зимой миссис Брук очень беспокоилась, что Джон, занимаясь репортерской работой, поздно приходит домой, но когда она заговорила о том, что он, должно быть, видит и слышит в полуночный час на пути в редакцию газеты и обратно, он ответил, как всегда, серьезно: «Я знаю, что ты имеешь в виду, мама, но никакой молодой человек не пойдет по дурному пути, если он этого не хочет».

– Как это похоже на Дьякона! – воскликнул Стаффи, и его толстое лицо расплылось в одобрительной улыбке.

– Я рад, что вы сказали мне о его словах. Он прав. И мы уважаем его именно потому, что он не хочет идти по дурному пути, – добавил Долли, подняв взгляд с выражением, которое уверило его Ментора[255], что удалось затронуть нужную струну и возбудить дух соревнования – вероятно, даже более полезный, чем все ее слова. Увидев это, миссис Джо почувствовала, что удовлетворена. Готовясь покинуть место суда, перед которым преступники предстали и были признаны виновными, но с ходатайством о помиловании, она добавила:

– Тогда будьте для других тем, чем Джон стал для вас, – хорошим примером. Простите меня за то, что доставила вам несколько неприятных минут, мои дорогие мальчики, и не забывайте мою маленькую проповедь. Надеюсь, она принесет вам пользу, хотя я, возможно, никогда не узнаю об этом. Случайно сказанные, просто по доброте душевной, слова часто оказываются на удивление полезными. Для того и есть на свете старые люди – иначе от их опыта было бы мало пользы. Теперь пойдите и поищите остальную молодежь. Надеюсь, мне никогда не придется закрыть перед вами двери Пламфильда, как мне пришлось закрыть их перед некоторыми из ваших так называемых «джентльменов». Я твердо намерена уберечь моих мальчиков и девочек от опасностей, и Пламфильд – здоровое во всех отношениях место, где придерживаются традиционных ценностей и учат им.

Долли, на которого произвела большое впечатление эта прямая угроза, с большим почтением помог ей спуститься с перелаза, а Стаффи освободил ее от пустых кувшинов и торжественно поклялся воздерживаться от всех ферментированных напитков, кроме овощной шипучки, пока на это способна слабая плоть. Разумеется, оставшись одни, они отозвались несерьезно о «наставлениях мамы Баэр» – чего и следовало ожидать от «светских мужчин», – но в глубине души благодарили ее за то, что своими словами она разбудила их совесть, и не раз впоследствии имели случай вспомнить с благодарностью те полчаса на теннисном корте.

Глава 17

В кругу девушек

Хотя эта история о мальчиках мамы Джо, нельзя не рассказать о ее девочках. Они занимали достойное место в этой маленькой республике Пламфильда, где особенно старались подготовить их к тому, чтобы в будущем они могли достойно сыграть свою роль в той великой республике, которая предложит им больше возможностей для приложения их сил и более серьезные обязанности. Для одних из этих девушек – значительной их части – наиболее важным оказывалось влияние самой атмосферы Пламфильда, так как образование не связано исключительно с учебниками, а прекраснейшие из людей – это часто совсем не выпускники того или иного колледжа, но те, что сделали опыт своим учителем, а жизнь – учебником. Для других девушек самым главным становилось приобретение знаний, и им грозила опасность перегрузить себя учебой. Причиной тому было господствующее в Новой Англии заблуждение, будто образование должно быть получено любой ценой; при этом обычно забывают, что здоровье и подлинный здравый смысл гораздо важнее. Была и третья разновидность честолюбивых девушек. Эти едва ли знали, чего хотят, но жадно впитывали все, что только могло помочь им в будущем найти свое место в мире и заработать на жизнь. К этому их побуждала материальная необходимость или ощущение каких-то еще не до конца раскрывшихся способностей, или просто стремление сильных молодых натур вырваться из тесных рамок существования, которое перестало их удовлетворять.

В Пламфильде все они находили что-нибудь полезное для себя, поскольку растущее учебное заведение еще не сделало свои правила такими же незыблемыми, как «законы персидские и мидийские»[256], и верило так искренне в равное право представителей всех полов, рас, вероисповеданий и социальных групп на образование, что там находилось место для каждого, кто постучится в двери. Гостеприимство было обеспечено и бедным юношам из сельской местности, и энергичным девушкам с Запада, и приехавшим с Юга чернокожим, что еще совсем недавно были невольниками и невольницами, и молодежи из достойных семей, которой по причине бедности была закрыта дорога в крупные университеты. В высоких кругах к колледжу все еще относились с некоторым предубеждением, насмешкой или пренебрежительно, звучали предсказания неудачи, которые приходилось опровергать, но преподаватели, полные надежд мужчины и женщины, знали, что в прошлом более значительные реформы начинались гораздо скромнее и, выдержав немало бурь, ныне приносили свои плоды, способствуя процветанию нации и делая ей честь. А потому они упорно трудились и ждали своего часа, исполненные веры в успех своих усилий. Вера эта становилась все глубже по мере того, как из года в год их число росло, а все планы успешно осуществлялись, и сознание того, что они, избрав для себя самую важную из всех профессий, приносят великую пользу, стало для них лучшей наградой.

Среди разных обычаев, которые очень естественно возникали в колледже, был один, особенно полезный и интересный для «девочек» – молодые женщины любят, чтобы их так называли. Все началось с давней традиции – часа шитья, который по-прежнему соблюдали все три сестры, чьи маленькие рабочие шкатулки давно уже превратились в большие корзины, полные вещей, нуждавшихся в штопке и починке. У каждой из них было много забот и обязанностей, однако по субботам они непременно встречались в одной из трех комнат для шитья, так как даже на Парнасе, в этом жилище муз, имелся уютный уголок, где миссис Эми часто сидела вместе со своими служанками, уча их шить и перешивать, тем самым прививая им уважение к экономии, которой не пренебрегала их богатая хозяйка, штопая свои чулки и пришивая оторвавшиеся пуговицы. В этих тихих домашних уголках в обществе дочерей они читали, шили и беседовали в приятном уединении, которое так любят все хозяйственные женщины и которое они могут сделать таким полезным, со знанием дела сочетая кулинарные рецепты и разговоры о химии, столовое белье и вопросы теологии, прозаичные обязанности и высокую поэзию.

Миссис Мег была первой, кто предложил расширить их маленький кружок. Заботясь о студентках, она посещала время от времени их комнаты и обнаружила, что этой части образования не уделяется достаточно внимания: нет ни привычки к порядку, ни самых необходимых навыков, ни трудолюбия. Девушки с успехом осваивали латынь, греческий, высшую математику и прочие науки, но на рабочих корзинках собиралась пыль, протертые локти оставались без внимания, а некоторые из синих чулок отчаянно нуждались в штопке. Опасаясь, как бы «наши девочки» не стали предметом обычных в обществе насмешек над учеными женщинами, она постаралась заманить двух или трех из самых неопрятных к себе в дом и сумела сделать час, который они провели с ней, таким приятным для них, а наставления такими мягкими, что они приняли намек, были благодарны за внимание и попросили позволения прийти снова. Затем и другие захотели присоединиться к их компании, чтобы стало легче исполнять обременительную еженедельную обязанность приводить в порядок свои вещи, и вскоре участие в таких субботних вечерах стало столь желанной привилегией, что пришлось оборудовать старый музей швейными машинами, столами, креслами-качалками и большим камином, чтобы в любую погоду швеи могли работать в уютной обстановке.

Здесь миссис Мег была в своей стихии: стоя в центре зала, словно королева среди подданных, она ловко орудовала большими ножницами, когда кроила белье, подгоняла платья по фигуре и давала указания Дейзи, своей главной помощнице, насчет отделки шляп и использования кружев и ленточек, которые помогали сделать привлекательным самый простой наряд и позволяли бедным или очень занятым девушкам сэкономить немало денег и времени. Миссис Эми, обладая большим вкусом, помогала решать великий вопрос о выборе расцветок тканей с учетом фигуры и цвета лица, так как редкая женщина, даже из самых ученых, лишена желания быть хорошо одетой. Это желание многим помогает сделать даже заурядное лицо привлекательным, но столь же часто приводит к тому, что из-за недостатка вкуса или необходимых знаний хорошенькие девушки делают себя некрасивыми.

Эми так же, как и ее сестры, приносила книги для чтения и, поскольку больше всего интересовалась живописью и скульптурой, обычно останавливала свой выбор на произведениях Раскина[257], Хамертона[258] и никогда не стареющей миссис Джеймсон[259]. Бесс вносила свой вклад в общее дело, читая все это вслух, а Джози, в свою очередь, знакомила присутствующих с романами, стихами и пьесами, которые рекомендовали ее дяди. Миссис Джо давала небольшие лекции на темы здоровья, религии, политики и освещала самые разные вопросы, представляющие интерес для всех женщин, обильно украшая свои речи цитатами из таких книг, как «Обязанности женщин» мисс Кобб[260], «Воспитание американских девушек» мисс Бракетт[261], «Нет пола в образовании» миссис Даффи[262], «Реформа одежды» миссис Вулсон[263] и множества других замечательных книг, которые умные женщины пишут для своих сестер теперь, когда все они пробуждаются и спрашивают: «Что будем делать?»

Было любопытно наблюдать, как постепенно разрушаются предрассудки: незнание превращается в знание, равнодушие сменяется живым интересом, восприимчивые умы получают пищу для размышлений, а чувство юмора и бойкие языки добавляют остроты спорам, неизбежно следующим за каждой лекцией. Так что ножки, которые протирали аккуратно заштопанные чулки, служили теперь более мудрым, чем прежде, головкам, под красивыми платьями бились сердца, согретые высокими стремлениями, а руки, которые оставляли наперстки, чтобы снова взяться за перья, словари и глобусы, были лучше подготовлены к работе, независимо от того предстояло ли им качать колыбели, ухаживать за больными или помогать в великой работе на благо всего человечества.

В один из таких вечеров вспыхнула оживленная дискуссия о профессиональной работе, на которую может рассчитывать женщина. Сначала миссис Джо прочитала кое-что на эту тему, а потом спросила каждую из десятка занятых шитьем девушек, что та собирается делать после окончания колледжа. Ответы были обычными: «Стану учительницей, буду помогать матери, продолжу изучать медицину, искусство» и так далее. Но почти все кончали словами: «Пока не выйду замуж».

– Но если вы не выйдете замуж, что тогда? – спросила миссис Джо. Она снова почувствовала себя девочкой, пока слушала эти ответы и следила за веселыми, задумчивыми или заинтересованными лицами.

– Будем старыми девами, скорее всего. Ужасно, конечно, но этого не избежать, ведь столько «лишних» женщин, на которых не хватает мужчин! – отвечала бойкая девушка, слишком хорошенькая, чтобы опасаться одиночества, если только оно не станет ее осознанным выбором.

– Стоит хорошенько обдумать этот вопрос заранее и приготовиться к тому, чтобы при необходимости стать полезными, а не «лишними» женщинами. Между прочим, искать себе занятие или источник дохода приходится и многим вдовам; так что если старые девы вынуждены зарабатывать себе на жизнь, это совсем не причина относиться к ним пренебрежительно.

– Это утешает! Впрочем, над старыми девами в наши дни и так уже смеются гораздо меньше, чем прежде, ведь некоторые из них стали знамениты и доказали, что женщина не чья-то «половина», но цельное человеческое существо и вполне может уверенно стоять на собственных ногах.

– Все равно, мне не хочется быть старой девой! Не можем же мы все быть как мисс Найтингейл[264], мисс Фелпс[265] и остальные! Но что нам остается, кроме как сидеть в сторонке и смотреть? – спросила некрасивая девушка с недовольным выражением лица.

– Смотреть бодро и радостно, если уж на то пошло. Но есть так много разных «малых дел», что «сидеть в сторонке и смотреть» не придется, если только ты сама не выберешь для себя такое занятие, – сказала миссис Мег с улыбкой, надевая девушке на голову новую шляпу, к которой только что пришила отделку.

– Большое спасибо. Да, миссис Брук, я понимаю. Это тоже «малое дело», но благодаря ему я становлюсь нарядной и счастливой… и благодарной, – добавила она, и взгляд ее прояснился, когда она приняла подарок и урок так же мило, как они были преподнесены.

– Одна из лучших и всеми любимых женщин, каких я знаю, делает «малые дела» во имя Господа вот уже много лет и продолжит делать их, пока ее заботливые руки не будут сложены в гробу. Она делает все, что может: собирает на улицах беспризорных детей и определяет их в хорошие приюты или семьи, спасает падших девушек, ухаживает за бедными женщинами и их младенцами, шьет, вяжет, собирает пожертвования, работает ради бедных изо дня в день, и вся ее награда – благодарность нуждающихся, любовь и уважение богатых, которые поручают этой женщине, второй святой Матильде[266], раздавать их милостыню. Такую жизнь стоит прожить, и я думаю, что эта скромная маленькая женщина получит более почетное место на Небесах, чем многие из тех знаменитостей, о которых мир столько слышит из года в год.

– Я знаю, трудиться ради других – благородное дело, миссис Баэр, но молодым это занятие кажется скучным. Мы хотим немного повеселиться, прежде чем впрягаться в такой воз, – сказала бойкая девушка с Запада.

– Повеселись, моя дорогая, но если тебе придется зарабатывать свой хлеб, постарайся сделать его слаще своей бодростью, а не горче ежедневными сожалениями, что это не пирог. Я раньше считала тяжкой свою долю, так как мне приходилось развлекать довольно раздражительную старую леди. Но книги, которые я прочитала в уединении ее библиотеки, до сих пор приносят мне огромную пользу. Вдобавок добрая душа оставила мне Пламфильд в знак благодарности за то, что я – как она выразилась в завещании – «радостно трудилась и любовно заботилась» о ней. Я не заслужила этой награды, но, действительно, старалась всегда оставаться веселой и доброжелательной и извлекать, по совету моей дорогой мамы, как можно больше хорошего из необходимости исполнять мой долг.

– Помилуйте! Да если бы у меня была возможность заработать такое имение, я целыми днями пела бы от радости и была бы сущим ангелом! Но обычно приходится делать ту работу, какая подвернется, а порой ничего не получать за все свои труды. Со мной так часто случается… – вздохнула девушка с Запада, которой приходилось нелегко с ее маленькими средствами и большими желаниями.

– Делай, что должна, и делай не ради награды, но не сомневайся, что ты ее получишь, хотя и не в том виде, в каком ожидаешь. Одну зиму я упорно трудилась ради славы и денег, но не получила ни того, ни другого и была очень разочарована. Но год спустя я обнаружила, что заработала целых два приза: писательское мастерство и профессора Баэра!

Миссис Джо рассмеялась, и ее смеху вторили своим веселым смехом девушки, которые любят, когда в таких разговорах используют яркие иллюстрации из жизни.

– Вам всегда везет… – ворчливо начала недовольная молодая особа, которая считала себя выше новых шляп, как бы ни были они желанны, но не совсем понимала, к чему стоит стремиться.

– Однако все прежде называли ее «Невезучая Джо», и она никогда не получала того, чего хотела, пока не оставляла всякую надежду получить желаемое, – заметила миссис Мег.

– Тогда я прямо сейчас откажусь от надежд, и посмотрим, осуществятся ли мои желания. Я только хочу помочь моим родным и получить хорошее образование.

– Возьми своим девизом пословицу «Держи прялку наготове, и Господь пошлет кудель», – отвечала миссис Джо.

– Каждой из нас стоит взять себе такой девиз, если нам предстоит быть старыми девами, – заметила хорошенькая девушка и весело добавила: – Я думаю, мне это, в целом, понравилось бы. Старые девы такие независимые. Моя тетя Дженни может делать все, что ей нравится, ни у кого не спрашивая разрешения, а мамочке приходится обо всем советоваться с папочкой. Пожалуй, я откажусь от моего шанса выйти замуж в твою пользу, Салли, и стану «superfluum»[267], как говорит профессор Плок.

– Ты одной из первых попадешь в супружескую «кабалу». Вот увидишь! Но все равно, чрезвычайно тебе благодарна.

– Что ж, я буду держать мою прялку наготове и приму любую кудель, какую дадут Парки[268]: одинарную или в два сложения, как будет угодно высшим силам.

– Вот это правильный подход, Нелли. Придерживайся своего решения и увидишь, какой счастливой будет жизнь, когда на сердце легко, а руки готовы к работе, которой так много.

– Я нахожу, что никто не возражает против того, чтобы у женщин было много работы по дому или модных развлечений, но как только мы беремся за учебу, нас начинают уверять, что этой нагрузки мы не вынесем, и уговаривают быть осторожнее. Я пробовала и домашнюю работу, и развлечения, но так устала, что пошла в колледж, хотя вся моя родня предрекала мне нервное истощение и раннюю кончину. Как вы думаете, мне что-нибудь грозит? – спросила величественного вида девушка, бросив тревожный взгляд на отражение своего румяного лица в зеркале напротив.

– А сама ты чувствуешь себя сейчас сильнее или слабее, чем когда приехала сюда два года назад?

– Сильнее физически, да и настроение у меня гораздо лучше. Мне кажется, что раньше я просто умирала от скуки, но доктора называли это наследственной хрупкостью организма. Вот почему моя мама так тревожилась, да и я не хотела слишком быстро осваивать учебную программу.

– Не беспокойся, моя дорогая. Твой активный мозг изголодался по хорошей интеллектуальной пище, но теперь он получает ее в изобилии, а простая, спокойная жизнь гораздо больше отвечает твоим физическим потребностям, чем роскошь и развлечения. Все это глупости, будто девушки не способны учиться так же хорошо, как юноши. Зубрежка вредна всем, но при правильном подходе к учебе пользу получают и те, и другие. Так что положись на свою интуицию и радуйся жизни, и мы вместе докажем, что хорошо организованная умственная работа гораздо лучше помогает при такого рода «хрупкости организма», чем разные тонизирующие средства и чтение романов на диване, где слишком много американских девушек становятся настоящими развалинами в наши дни. Они безрассудно «жгут свечу с двух концов», а когда здоровье оказывается расстроенным, винят книги, но не балы.

– Наша «доктор Нэн» рассказывала мне о своей пациентке, которая была убеждена, что у нее болезнь сердца, пока Нэн не заставила ее снять корсет, отказаться от кофе и танцев ночи напролет. Эта пациентка начала есть, спать, гулять и жить размеренной жизнью. Прошло совсем немного времени, и теперь она совершенно здорова. Здравый смысл в противовес дурной привычке, как говорит Нэн.

– У меня не бывает головных болей, с тех пор как я приехала сюда, и выучить я могу за день в два раза больше, чем могла дома. Это свежий воздух так хорошо действует на меня, а вдобавок очень интересно соревноваться с мальчиками в учебе, – заметила другая девушка, постукивая наперстком по своему высокому лбу, словно желая сказать, что восприимчивый мозг в этой голове в хорошем рабочем состоянии и получает удовольствие от ежедневной гимнастики, которую она ему прописывает.

– Побеждает качество, не количество, ты же знаешь. Наш мозг, возможно, меньше по размеру, но я не замечаю, чтобы он не справлялся с тем, что от него требуется, и, если я не ошибаюсь, самый большеголовый молодой человек на нашем курсе одновременно и самый тупой, – заявила Нелли с серьезным видом, чем вызвала общее веселье. Все знали, что упомянутый ею юный Голиаф[269] был, метафорически выражаясь, сражен наповал этим сообразительным Давидом не на одном поле битвы, к большому неудовольствию его самого и его товарищей.

– Миссис Брук, а разметку складок я должна делать с правой или с левой стороны? – спросила лучшая ученица по греческому на своем курсе, растерянно глядя на черный шелковый передник.

– С правой, мисс Пирсон, и оставьте расстояние между складочками, так выглядит красивее.

– Мне никогда не сшить второй такой, но и этот один пока поможет уберечь мои платья от чернильных пятен. Я очень рада, что он у меня появится, – и эрудированная мисс Пирсон продолжила свою работу, находя ее более сложной, чем отыскивание самых редких корней греческих слов.

– Мы, «бумагомараки», должны знать, как защитить себя от чернил, или мы погибли. Я дам тебе выкройку передника, который носила прежде, когда еще строчила сенсационные истории… «леденила кровь читателя», как мы выражались, – сказала миссис Джо, пытаясь вспомнить, что стало со старым жестяным ящиком, в котором она раньше хранила свои произведения.

– Вот заговорили о писателях, и я вспомнила, что раньше моим желанием было стать второй Джордж Элиот[270] и заставить трепетать весь мир! Это, должно быть, совершенно великолепно – знать, что обладаешь такой мощью таланта, и слышать, как люди признают, что у тебя «мужской интеллект»! Большинство романов, написанных женщинами, мне не нравятся, но ее произведения, на мой взгляд, превосходны; вы так не считаете, миссис Баэр? – спросила девушка с высоким лбом и оторванной тесьмой на юбке.

– Согласна с твоей оценкой. Но все же ее романы не вызывают во мне того глубокого отклика, какой вызывают книги юной Шарлотты Бронте[271]. Ум в них присутствует, но душа, похоже, не вложена. Меня восхищает Джордж Элиот, но я ее не люблю, а история ее жизни кажется мне гораздо более печальной, чем история жизни мисс Бронте, так как, несмотря на талант, любовь и славу, она лишена света, без которого ни одна душа не будет по-настоящему великой, хорошей или счастливой[272].

– Да, мэм, я знаю, но все же ее творчество так романтично, ново и необычно, что ее можно назвать великой хотя бы в этом одном отношении. Ее нервы и несварение, пожалуй, разрушают иллюзию, но я в восторге от всех английских знаменитостей и очень надеюсь когда-нибудь отправиться в Лондон, чтобы увидеть тех, кого удастся.

– Ты обнаружишь, что лучшие из них заняты именно той работой, которую я рекомендую тебе; а если ты хочешь увидеть великих женщин, то могу обрадовать тебя: миссис Лоренс собирается сегодня привести одну из них сюда. Леди Аберкромби завтракает на Парнасе, а после осмотра нашего колледжа нанесет нам визит. Она очень хотела увидеть нашу школу шитья, так как интересуется такого рода учебными классами и организует их в Англии.

– Ну и ну! А я была уверена, что лорды и леди никогда ничем подобным не занимаются, только разъезжают повсюду в экипажах, запряженных шестерней, посещают балы и представляются к королевскому двору в треуголках или со шлейфами и в перьях, – воскликнула простодушная молодая особа с пустошей штата Мэн, куда иногда случайно попадал номер иллюстрированной газеты.

– Не все. Лорд Аберкромби приехал сюда, чтобы изучить нашу американскую пенитенциарную[273] систему, а его жена интересуется учебными заведениями. Оба аристократы, но в то же время самые простые и самые разумные люди из всех, кого я встречала до сих пор. Ни он, ни она не молоды, не красивы, одеты очень просто, так что не ожидайте никакого великолепия. Мистер Лоренс рассказал мне вчера вечером о своем знакомом, который, столкнувшись с лордом в передней Парнаса, из-за грубого пальто и красного лица англичанина принял его за кучера и сказал: «Эй, друг, что тебе тут нужно?» Лорд Аберкромби мягко представился и сказал, что приглашен на обед. Американец был весьма смущен и сказал потом: «Почему он не носит свои ордена и регалии? Тогда хоть можно было бы догадаться, что перед тобой лорд».

Девочки снова засмеялись, и общее движение в комнате указало на то, что каждая попыталась немного улучшить свой внешний вид перед прибытием титулованной гостьи. Даже миссис Джо поправила воротничок, а миссис Мег проверила, не съехал ли на сторону ее чепец, в то время как Бесс расправляла кудри, а Джози откровенно разглядывала себя в зеркале – все они были женщинами, несмотря на всю философию и филантропию.

– Мы должны будем встать, когда она войдет? – спросила одна девушка, на которую произвело большое впечатление сообщение о том, что ей предстоит познакомиться с представительницей британской аристократии.

– Это было бы лишь проявлением вежливости.

– Мы пожмем ей руку?

– Нет, я представлю вас всех вместе, и ваших приятных лиц и улыбок будет достаточно для первого знакомства.

– Жаль, что на мне не мое лучшее платье. Миссис Баэр следовало бы предупредить нас, – прошептала Салли.

– Вот моя родня удивится, когда я расскажу им, что нас навещала настоящая английская леди! – сказала другая.

– Можно подумать, Милли, что ты никогда прежде не видела ни одной настоящей леди. Не все мы здесь только что из прерий, – добавила величественная девица, предки которой прибыли в Америку на «Мейфлауэре»[274] и которая чувствовала себя ровней всем коронованным особам Европы.

– Тсс, она идет! Ну и ну, что за чепец! – воскликнула веселая девушка громким шепотом, и все скромно опустили глаза на свои занятые шитьем руки, когда дверь открылась, чтобы впустить миссис Лоренс и ее спутницу.

То, что испытали девушки, после того как гостья была представлена им, а они ей, можно назвать потрясением. Оказалось, что знатная леди, в роду у которой сотня английских графов, – обыкновенная полная дама в простом платье и довольно потрепанной шляпе, с сумкой, полной бумаг, в одной руке и записной книжкой в другой. Но на ее лице было благожелательное выражение, звучный голос казался очень ласковым, мягкие манеры покоряли, и во всей ее особе чувствовался не поддающийся описанию дух высокого происхождения, благодаря которому черты лица гостьи не имели значения, подробности ее наряда оказались быстро забыты, но сам момент встречи стал памятным для быстроглазых девушек, от которых ничто не ускользнет.

Сначала немного побеседовали о возникновении, расширении и популярности этих занятий шитьем, а затем миссис Джо перевела разговор на деятельность английской леди, желая показать своим ученицам, что высокое положение возвеличивает труд, которым занимается человек, и только благотворительность приносит счастье тем, кто обладает богатством.

Девушки с интересом узнали о том, что в Англии вечерние школы для девушек получают щедрую помощь и в них преподают известные и глубоко уважаемые женщины; и о горячем и убедительном выступлении мисс Кобб с требованием принять закон для защиты женщин, подвергающихся домашнему насилию[275]; и о миссис Батлер, спасающей падших[276]; и о миссис Тейлор[277], которая отвела одну комнату в своем историческом доме под библиотеку для слуг; и о лорде Шафтсбури[278], строящем новые дома для обитателей лондонских трущоб; и о реформе тюремной системы, и обо всей той прекрасной деятельности, что осуществляется во имя Божье богатыми и знатными ради бедных и незнатных. Все это произвело на девушек большее впечатление, чем могли бы произвести любые обычные наставления, и вызвало горячее желание принять участие, когда придет их время, в деле помощи страждущим, так как хорошо известно, что даже в процветающей Америке все еще очень многое надо сделать, прежде чем она станет такой, какой должна быть, – страной истинной справедливости, свободной и великой. Они также быстро заметили, что леди Аберкромби обращалась со всеми как с равными, от величественной миссис Лоренс до маленькой Джози, которая не упустила ни одной подробности всей этой встречи и про себя решила как можно скорее обзавестись английскими ботинками на толстой подошве. Никто не догадался бы, что у леди Аберкромби большой дом в Лондоне, замок в Уэльсе и большое поместье в Шотландии, когда она восхищалась Парнасом, называла Пламфильд «очаровательным старым домом» и отзывалась о колледже как об учебном заведении, делающем честь всем, кто причастен к его работе. При этом каждая из присутствующих, разумеется, слегка возгордилась и чуть выше подняла голову, а когда миледи уходила, каждая с радостью протянула руку, чтобы обменяться сердечным рукопожатием с благородной англичанкой, прощальные слова которой запомнились им надолго:

– Мне приятно видеть, что эта часть женского образования, которой обычно уделяют мало внимания, так хорошо поставлена здесь, и я должна поблагодарить мою подругу, миссис Лоренс, за одну из самых прелестных сцен, какие я только видела в Америке: Пенелопа среди ее служанок[279].

Улыбающиеся девушки почтительными взглядами провожали удаляющиеся ботинки на толстой подошве и потрепанную шляпку и испытывали более глубокое уважение к титулованной гостье, чем если бы она приехала в карете шестерней и во всех своих бриллиантах.

– Теперь я более высокого мнения о «малых делах». Я только хотела бы уметь делать их так хорошо, как леди Аберкромби, – заметила одна из девушек.

– Я благодарю мою счастливую звезду за то, что так удачно обметала в этот раз все петли. Она взглянула на мою работу и сказала: «Настоящее мастерство, честное слово», – добавила другая, чувствуя, что ее платью из дешевой клетчатой ткани была оказана большая честь.

– У нее такие же приятные и простые манеры, как у миссис Брук. Совсем не было ни чопорности, ни снисходительности, которых я ожидала. Я понимаю теперь, что вы имели в виду, миссис Баэр, когда сказали однажды, что хорошо воспитанные люди одинаковы во всем мире.

Миссис Мег поклоном выразила благодарность за комплимент, а миссис Баэр сказала:

– Я могу отличить таких людей, как только их увижу, но самой мне никогда не стать образцом поведения. Я рада, что вы получили удовольствие от этого маленького визита… Итак, если вы, молодежь, не хотите, чтобы Англия обогнала нас во всех отношениях, энергично беритесь за дело и не отставайте, так как наши сестры – вы это видите – не теряют времени на раздумья о том, где можно приложить свои силы, но трудятся везде, куда бы ни позвал их долг.

– Мы постараемся, мэм, – отвечали девушки от души и вышли толпой со своими рабочими корзинками, чувствуя, что, хотя ни одна из них, возможно, никогда не будет новой Харриет Мартино[280], Элизабет Браунинг[281] или Джордж Эллиот, они могут стать благородными, полезными и независимыми женщинами и заслужить лучший на земле титул, пожалованный благодарными устами обездоленных, более ценный, чем любой, какой может присвоить королева.

Глава 18

День выпускника

«Небесная канцелярия погоды» явно принимает во внимание нужды молодежи и посылает солнечную погоду для выпускных торжеств так часто, как только может. Чарующий солнечный свет залил Пламфильд, когда в очередной раз пришел этот интересный день, как и положено, в сопровождении роз, земляники, девушек в белых платьях, улыбающихся юношей, гордых друзей и величественных ответственных лиц, преисполненных заслуженного удовлетворения плодами своего труда за минувший год. В колледже Лоренса юноши и девушки обучались совместно, и присутствие молодых выпускниц придавало мероприятию особую прелесть и живость, которых явно не хватает там, где колоритная половина человечества появляется только в качестве зрителей. Руки, которые переворачивали страницы научных работ, обладали и умением украсить зал цветами; глаза, утомленные учебой, встречали гостей теплыми, гостеприимными взглядами; под белым муслином бились сердца, в которых было не меньше честолюбивых стремлений и смелых надежд, чем в тех, что волновались под тонким сукном представителей господствующего пола.

Холм, где располагался колледж, а также Парнас и старый Пламфильд были запружены веселой толпой: гости, студенты и профессора спешили туда и сюда, в приятном волнении приезда и дружеских встреч. Сердечный прием был обеспечен каждому, независимо от того, прикатил ли гость в нарядном экипаже или преодолел дальний путь пешком, чтобы только взглянуть, как дорогой сын или дочь получают диплом в счастливый день, вознаграждающий членов семьи за многие совместно принесенные ради него жертвы. Мистер Лори и его жена возглавляли комитет по организации торжественного приема, и их великолепный дом был переполнен гостями. Миссис Мег с Дейзи и Джози в качестве помощниц оказалась очень нужна девушкам, чьи наряды прибыли в последнюю минуту. Она также приглядывала за тем, как накрывают столы, и руководила работами по украшению зала. Миссис Джо была чрезвычайно занята, и как супруга ректора, и просто как мать Теда, поскольку потребовались все силы и талант этой энергичной женщины, чтобы облачить сына в его лучший костюм.

Не то, чтобы он не хотел быть хорошо одетым, отнюдь нет. Он обожал красивую одежду и благодаря своему большому росту уже с удовольствием носил вечерний костюм, подаренный ему другом-щеголем. Выглядел он в этом костюме весьма забавно, но был готов разгуливать в нем, несмотря на все насмешки товарищей, и лишь вздыхал по цилиндру, увы, напрасно: здесь его суровая родительница подвела черту. Он умолял, уверяя, что даже десятилетние английские мальчики носят такие головные уборы и выглядят «жутко элегантно», но его мать лишь отвечала, утешающе поглаживая его желтую гриву:

– Дитя мое, ты уже и так выглядишь достаточно нелепо. Если я позволю тебе добавить к твоему наряду цилиндр, нам с тобой придется бежать из Пламфильда: такими будут насмешки и хохот всех, кто тебя увидит. Удовлетворись тем, что ты похож на призрак официанта, и не требуй самого нелепого головного убора, известного человечеству.

Когда ему было окончательно отказано в этой благородной эмблеме мужского достоинства, он принялся утешать свою раненую душу невероятно высокими и жесткими воротничками и галстуками, вызывавшими изумление у всех женщин. Это чудачество было чем-то вроде мести жестокосердной матери, так как воротнички доводили прачку до отчаяния – она никак не могла накрахмалить их так, чтобы удовлетворить молодого человека, – а галстуки требовали такого искусства от того, кто пытался их завязывать, что иногда трем женщинам приходилось трудиться больше часа, прежде чем – подобно «красавчику Браммелу»[282] – он отворачивался от них со словами: «Ладно, сойдет!» Верный Роб приходил на помощь в таких трудных ситуациях; его собственный туалет отличался лишь простотой, аккуратностью и тем, что занимал мало времени. Тед обычно бушевал во время всей процедуры одевания, и крики, свист, приказы и стоны доносились из «пещеры», в которой свирепствовал Лев и терпеливо трудился Ягненок. Миссис Джо выносила это, пока по «пещере» не начинали летать ботинки и щетки для волос, после чего, опасаясь за жизнь старшего сына, спешила на помощь и, умело употребив шутку и власть, убеждала Теда, что он «чудо красоты», если «не вечная радость»[283]. Наконец он величественно выходил на публику, зажатый воротничками, по сравнению с которыми те, что носил несчастный диккенсовский Байлер[284], были пустяками, не заслуживающими упоминания. Вечерний костюм был немного велик в плечах, зато позволял видеть на груди внушительное пространство крахмального глянца сорочки, а в сочетании с тонким носовым платком, небрежно свисающим из кармана под надлежащим углом, производил поистине потрясающее впечатление. Ботинки, которые ослепительно сияли (и в той же мере жали), украсили один конец «длинной черной бельевой прищепки» – так назвала кузена Джози, – а юное, но очень серьезное лицо на другом ее конце, располагалось под таким углом к оси, что, если бы его продолжили задирать, это привело бы к искривлению позвоночника. Светлые перчатки, тросточка и – о горькая капля в чаше радости! – позорная соломенная шляпа, не говоря уже о таких мелочах, как изысканный цветочек в бутоньерке и свисающая полукругом цепочка карманных часов, были последними штрихами в костюме этого производящего большое впечатление юноши.

– Ну как, стильно? – спросил он, появляясь перед матерью и кузинами, которых ему предстояло сопровождать в зале.

Ответом был взрыв смеха. За ним последовали восклицания ужаса: Тед искусно пристроил под носом маленькие белые усики, которые часто носил на сцене. Они очень шли ему и казались единственным бальзамом, способным залечить рану, что была нанесена запретом на ношение любимой шляпы.

– Сними их сию же минуту, дерзкий мальчишка! Что сказал бы твой отец, если бы увидел, как ты проказничаешь в такой замечательный день, когда мы все должны вести себя наилучшим образом, – сказала миссис Джо, пытаясь нахмуриться, но про себя думая о том, что среди множества окружающих ее юношей нет ни одного, столь же красивого и незаурядного, как ее долговязый сын.

– Позвольте ему оставить усы, тетечка, они ему так идут! Никто никогда не догадается, что ему нет и восемнадцати, – воскликнула Джози; ее радовал любой маскарад.

– Отец их не заметит: он будет занят разными важными шишками и выпускницами. Да если и заметит, ничего страшного. Он оценит шутку и представит меня гостям как своего старшего сына. Роб безнадежно невзрачен, а я при параде! – И Тед выступил вперед театральной походкой, как Гамлет во фраке и высоком галстуке.

– Сын мой, повинуйся! – когда миссис Джо говорила таким тоном, ее слово было законом. Позднее однако усы появились снова, и многие приезжие были совершенно уверены, что молодых Баэров не двое, а трое. Так Тед нашел один луч радости, чтобы рассеять мрак печали.

Гордость и удовлетворение наполнили душу мистера Баэра, когда в назначенный час он взглянул со сцены на юные лица в партере, думая о маленьких садиках, в которых с надеждой и верой посеял добрые семена много лет назад и которые дали этот прекрасный урожай. Выразительное старое лицо мистера Марча сияло самым безмятежным удовлетворением. Мечта его жизни, после долгих лет терпеливого ожидания, осуществилась, и любовь и почтение на лицах оживленных молодых мужчин и женщин, смотревших на него из зала, ясно говорили, что награда, которой он ожидал, дана ему в полной мере. В дни таких событий Лори всегда держался в тени, насколько позволяла вежливость, так как каждый из выступавших говорил с благодарностью в оде, поэме или речи об основателе колледжа и о благородном исполнителе его щедрого завещания. Три сестры сияли гордостью, сидя среди дам и радуясь, как могут радоваться только женщины, почестям, оказываемым мужчинам, которых они любили. А «настоящие Пламы», как называли себя младшие, смотрели на все торжества как на дело своих рук, встречая любопытные, восхищенные или завистливые взгляды незнакомых гостей с забавной смесью достоинства и удовольствия.

Музыка была великолепна, что неудивительно, когда дирижерской палочкой машет сам Аполлон. Выступления – как это всегда бывает в подобных случаях – оказались разной степени совершенства, так как юные ораторы пытались выразить старые истины новыми словами и добавить им убедительности энтузиазмом горячих сердец и выразительностью звонких голосов. Было приятно наблюдать, с каким напряженным интересом слушали девушки какое-нибудь блестящее выступление брата-студента и аплодировали ему с легким шелестом платьев, напоминавшим звук ветра в цветочной клумбе. Еще более интересно и приятно было наблюдать за лицами молодых мужчин, когда на сцене, на фоне черных фраков важных гостей и преподавателей, появлялась стройная белая фигура со щеками, которые то вспыхивали румянцем, то бледнели, с губами, которые дрожали, пока важная цель не заставляла забыть девичий страх, и тогда слова лились прямо из горячего женского сердца, слова, обращенные к сидящим в зале, слова о надеждах и сомнениях, стремлениях и наградах, которые все должны знать и ради которых трудиться. Этот чистый милый голос, казалось, пробуждал все, что было благородного в сердцах молодежи, и налагал особую печать на годы дружбы в стенах колледжа, делая их навсегда священными и памятными для каждого.

Выступление Элис Хит вызвало общее восхищение. Оно не было цветистым или сентиментальным, в отличие от многих первых опытов юных ораторов, но содержало серьезные, глубокие мысли и так воодушевляло, что она покинула сцену под гром аплодисментов. Призыв «шагать плечом к плечу» воспламенил ее товарищей не меньше, чем если бы она, стоя на этом самом месте, пропела Марсельезу. Один молодой человек был так возбужден, что хотел сорваться с места, чтобы броситься к ней, когда она поспешила скрыться среди подруг, приветствовавших ее с выражением нежной гордости на лицах и со слезами на глазах. Осмотрительная сестра однако удержала его на месте, и в следующую минуту он уже мог спокойно слушать выступление ректора.

А его стоило послушать. Мистер Баэр говорил как отец со своими детьми, которых отправлял в битву жизни, и его добрые, мудрые и полезные слова оставались в их сердцах еще долго после того, как похвалы улетучились из памяти. За этим последовали другие церемонии, в полном соответствии с чисто пламфильдскими традициями, и завершение торжественной части праздника. Почему крыша не слетела со здания театра колледжа, когда мощные глотки взволнованных молодых мужчин исполняли завершающий гимн, навсегда останется тайной, но крыша осталась на своем месте, и только гирлянды медленно увядающих цветов вибрировали, когда волны музыки вздымались и терялись вдали, оставляя сладкие отголоски, которым предстояло витать в зале до следующих выпускных торжеств.

Обеды и угощения заняли вторую половину дня, и на закате настало легкое затишье: каждый искал возможности немного отдохнуть перед началом вечерних празднеств. Предстоявшие гостям удовольствия включали прием у ректора, танцы на Парнасе и столько прогулок, пения и легкого флирта, сколько могут вместить в несколько вечерних часов юноши и девушки, только что закончившие учебу.

Экипажи все подъезжали, и веселые компании молодежи на верандах, лужайках и скамьях у окон праздно обменивались предположениями о том, кем могут быть прибывающие высокопоставленные гости. Появление одной очень пыльной кареты, нагруженной сундуками, возле гостеприимно открытых дверей дома мистера Баэра вызвало много любопытных взглядов и вопросов среди зевак, особенно когда из нее выскочили два джентльмена, похожие на иностранцев, а за ними последовали две молодые леди, и всех четверых Баэры приветствовали криками радости и объятиями. Затем все они вошли в дом, за ними внесли багаж, и наблюдателям оставалось лишь гадать, кто эти таинственные незнакомцы, пока одна прелестная выпускница не объявила, что это, должно быть, племянники профессора, один из которых собирался провести у дяди медовый месяц.

Она была права, Франц гордо представил свою белокурую молодую жену, а едва хозяева успели поцеловать и благословить ее, как Эмиль подвел к ним свою красавицу англичанку Мэри и с восторгом объявил:

– Дядя! Тетя Джо! Вот еще одна дочь! У вас ведь найдется местечко и для моей жены?

В этом не могло быть сомнения, и Мэри лишь с трудом удалось спасти из радостных объятий ее новых родственников, которые, помня обо всех страданиях, перенесенных вместе юной парой, чувствовали, что это естественное и счастливое завершение долгого и опасного путешествия.

– Но почему было не предупредить нас и не дать приготовиться к встрече сразу двух новобрачных? – спросила миссис Джо, которая, как всегда, была в не совсем подходящем виде – в халате и папильотках, так как сбежала вниз из своей спальни, где готовилась к предстоящим ей трудам хозяйки вечернего приема.

– Я вспомнил, какой отличной шуткой вы все считали неожиданную женитьбу дяди Лори, и подумал, что будет неплохо сделать вам еще один такой славный маленький сюрприз, – засмеялся Эмиль. – Я пока не ухожу в плавание, и мне показалось, что будет лучше всего воспользоваться попутным ветром и последовать в виде конвоя судов за старшим братом. Мы надеялись добраться сюда вчера вечером, но не сумели. Что ж, мы здесь хотя бы под конец праздника.

– Ах, сыновья мои, я не могу справиться с волнением, когда я вижу вас обоих такими счастливыми и снова в старом доме. У меня нет слов, чтобы выразить мою благодарность, и я только могу просить дорогого Gott in Himmel[285] благословить и хранить вас всех, – воскликнул профессор Баэр, стараясь обнять всех четверых сразу; слезы катились у него щекам, и ему не хватало английских слов.

Смех и слезы помогли счастливой семье дать выход переполнявшим сердца чувствам, затем, разумеется, все заговорили: Франц и Людмила по-немецки с дядей, Эмиль и Мэри с тетушками, вокруг которых вскоре собралась молодежь, требуя подробного рассказа о кораблекрушении, спасении и возвращении домой. Поведанная им история очень отличалась от того, что было изложено в письмах, и, слушая выразительные слова Эмиля и нежный голос Мэри – она иногда добавляла какую-нибудь подробность, говорившую о его мужестве, терпении и самопожертвовании, которых сам он так легко касался в своем повествовании, – все чувствовали, какое это значительное и трогательное событие: видеть и слышать этих двух счастливых людей, рассказывающих о смертельной опасности и спасении.

– И теперь мне всякий раз, когда я слышу стук дождевых капель, хочется помолиться, а что касается женщин, то я хотел бы снять шляпу перед всеми до одной. У них больше мужества, чем у любого мужчины, какого мне доводилось видеть, – сказал Эмиль с необычной серьезностью, которая так же шла ему, как и недавно появившаяся в его манерах мягкость.

– Если женщины мужественны, то некоторые мужчины так же заботливы и готовы на самопожертвование, как женщины. Я знаю одного мужчину, который, хотя сам голодал, ночью тайком сунул свою долю морских сухарей в карман девушке и часами сидел, укачивая в объятиях раненого, чтобы тот смог хоть ненадолго уснуть. Нет, любимый, я расскажу все, и ты должен позволить мне сделать это! – воскликнула Мэри, держа в обеих руках руку мужа, которую он положил ей на уста, чтобы не продолжала.

– Я всего лишь выполнял свой долг. Если бы ураган продолжился еще много дней и ночей, я, возможно, стал бы таким же, как несчастные Барри и боцман. Какая это была жуткая ночь! – И Эмиль содрогнулся, вспоминая ее.

– Не думай об этом, дорогой. Расскажи лучше о счастливых днях на «Урании», когда папа начал поправляться и мы все были в безопасности и на пути домой, – сказала Мэри. Ее доверчивый взгляд и ласковое прикосновение, казалось, отогнали мрак и привели на память светлую сторону ужасного испытания.

Эмиль сразу улыбнулся и, обняв свою «дорогую девочку», по-матросски весело изложил счастливый конец истории.

– А до чего славно провели мы время в Гамбурге! Дядя Герман старался сделать все что только можно для капитана, и, пока наша мама ухаживала за ним, Мэри заботилась обо мне. Мне и самому пришлось встать в док на ремонт: глаза у меня пострадали сначала от огня, а потом, когда мы искали парус на горизонте и вдобавок почти не спали, их застлала дымка похуже лондонского тумана. Но Мэри была лоцманом и, как видите, отлично провела меня прямо в порт. Только я не смог с ней расстаться после этого, так что она вошла ко мне на борт первым помощником, и я теперь держу курс прямо к славе.

– Тише! Это глупо, дорогой, – шепнула Мэри, пытаясь в свою очередь остановить его, застенчивая, как все англичанки, когда речь заходит о любви. Но он взял нежную ручку в свои и, гордо взглянув на украшавшее ее колечко, продолжил с видом адмирала на флагманском судне:

– Капитан предложил подождать немного, но я сказал ему, что нам вряд ли доведется увидеть погоду хуже той, в какую мы выстояли вместе, и если мы еще не знаем друг друга после такого года, как этот, то не узнаем никогда. Я был уверен, что не заработаю своего жалования, если эта ручка не ляжет на мой штурвал, так что настоял на своем, и моя храбрая маленькая женщина ушла вместе со мной в наше долгое плавание. Благослови ее Господь!

– Ты действительно поплывешь с ним? – спросила Дейзи, восхищаясь храбростью Мэри, но почти отпрянув с ужасом, словно кошка от воды.

– Я не боюсь, – отвечала верная Мэри с улыбкой. – Я испытала моего капитана и в хорошую погоду, и в бурю, и, если ему предстоит когда-нибудь снова потерпеть крушение, я предпочла бы оказаться в этот час рядом с ним, чем ждать на берегу.

– Настоящая женщина и прирожденная жена моряка! Тебе повезло, Эмиль, и я уверена, что ваше плавание будет счастливым, – воскликнула миссис Джо в полном восторге от соленого морского привкуса этой любовной истории. – Мой дорогой мальчик, я чувствовала, что ты вернешься, и, когда все остальные отчаивались, я не сдавалась и продолжала настаивать, что ты цепляешься где-нибудь за мачту в этом ужасном океане, – и миссис Джо проиллюстрировала свою веру в Эмиля, ухватившись за него жестом, достойным мистера Пилликодди.

– Конечно, так оно и было! – отвечал Эмиль сердечно. – А моей мачтой стали слова, которые сказали мне накануне моего отплытия вы и дядя. Воспоминание о них поддерживало меня, и среди миллиона мыслей, что приходили ко мне в те долгие ночи, ни одна не была яснее, чем мысль о красной нити… вы помните… английский флот и все такое… Мне понравилось сравнение, и я решил, что если кусочек моего каната останется плавать в океане, красная полоска должна быть в нем.

– И она была, мой дорогой! Капитан Харди засвидетельствовал это, и вот твоя награда! – Миссис Джо поцеловала Мэри с материнской нежностью, и можно было догадаться, что английская роза нравится ей больше, чем голубоглазая немецкая Kornblume[286], как бы мила и скромна та ни была.

Эмиль с удовлетворением смотрел на них, а потом, окинув взглядом комнату, которую не надеялся увидеть снова, заметил:

– Не правда ли странно, как ясно вспоминаются человеку какие-нибудь пустяки в минуты опасности? Когда мы дрейфовали там, умирая от голода и отчаяния, мне почему-то казалось, будто я слышу, как здесь звонит колокольчик, а Тед топает вниз по лестнице, и вы зовете: «Мальчики! Мальчики! Пора вставать!» Я даже чувствовал запах кофе, который мы обычно пили здесь, а однажды ночью чуть не заплакал, когда проснулся и понял, что мне снилось имбирное печенье Дейзи. Уверяю вас, это было одно из самых горьких разочарований в моей жизни, когда я ощутил голод, а в моих ноздрях все еще стоял этот чудесный пряный запах. Если у вас есть имбирное печенье, дайте мне хоть немного!

Сочувственные возгласы вырвались у всех его тетей и кузин, и Эмиля тут же увели, чтобы угостить печеньем, которое всегда имелось в запасе. Тем временем миссис Джо и миссис Мег присоединились к другой группе, с радостью услышав, что Франц говорит о Нате.

– Едва увидев, какой он худой и как обносился, я догадался, что не все благополучно, но он только отмахнулся и так радовался нашему приезду и хорошим новостям, что я не стал мучить его расспросами, но пошел к профессорам Баумгартену и Бергману. От них-то я и узнал всю историю о том, что он потратил больше денег, чем следовало, и пытался загладить свой проступок упорной работой и ненужным самопожертвованием. Баумгартен счел, что это будет ему полезно, и хранил все в секрете до моего приезда. И это, действительно, принесло Нату пользу. Он выплатил все долги и зарабатывал свой хлеб в поте лица, как честный человек.

– Мне нравится, что Нат нашел в себе силы так поступить. Это, как я сказал, хороший урок, и Нат учит его прилежно. Он проявил себя настоящим мужчиной и заслужил ту должность в оркестре, которую предлагает ему Бергман, – сказал мистер Баэр с весьма довольным видом, когда Франц добавил к своему рассказу еще кое-какие подробности о жизни Ната.

– Я говорила тебе, Мег, что есть достоинства в его характере, а любовь к Дейзи не даст ему сбиться с пути. Дорогой мой мальчик, как я хотела бы, чтобы и он был с нами сейчас! – воскликнула миссис Джо, в восторге забывая обо всех сомнениях и тревогах, что мучили ее все последние месяцы.

– Я очень рада и полагаю, что снова уступлю, как я это всегда делаю, особенно теперь, когда у нас свирепствует такая эпидемия. Франц и Эмиль вызвали брожение умов, и не успею я оглянуться, как даже крошка Джози потребует права обзавестись возлюбленным, – отвечала миссис Мег, и в тоне ее звучало отчаяние.

Но миссис Джо видела, что сестру тронули испытания, через которые прошел Нат, и поспешила известить ее о других триумфах молодого человека, чтобы закрепить победу: ведь успех всегда привлекает.

– Предложение, которое сделал Нату герр Бергман, очень заманчивое, правда? – уточнила она, обращаясь к Францу, хотя мистер Лори успел заверить ее в этом еще тогда, когда пришло письмо от Ната с последними новостями.

– Замечательное предложение во всех отношениях. Нат получит отличную подготовку у Бахмейстера, увидит Лондон с самой лучшей стороны и, если все у него пойдет хорошо, приедет в Америку вместе с оркестром, успешно начав карьеру скрипача. Пока это не такое уж выдающееся достижение, но все же ему обеспечено надежное положение, а это большой шаг вперед. Я поздравил его, а он сиял от радости и все твердил, как настоящий влюбленный: «Расскажи Дейзи, обязательно расскажи ей обо всем». Но я предоставлю это вам, тетя Мег, и вы можете так же осторожно сообщить ей, что дружище Нат носит теперь небольшую светлую бородку. Очень ему идет: скрывает его невыразительный рот и добавляет благородства его большим глазам и мендельсоновскому[287] челу, как выразилась одна сентиментальная девушка. У Людмилы есть его фотография для вас.

Последняя новость развеселила их, и они с удовольствием выслушали много других интересных подробностей о житье-бытье Ната, которые добрый Франц, даже поглощенный собственным счастьем, не забыл сообщить ради старого друга. Он говорил так хорошо и описывал трогательные перипетии существования Ната так живо, что ему удалось отчасти склонить миссис Мег на сторону юноши, хотя если бы она узнала также и об эпизоде с Минной, и игре на скрипке в «пивных садах» и на улицах, то, вероятно, не смягчилась бы так быстро. Тем не менее, она отмечала и запоминала все, что слышала, и предвкушала восхитительный разговор с Дейзи, во время которого позволит себе постепенно растаять и, возможно, заменить полное сомнения «Посмотрим» на сердечное «Он молодец, будь счастлива, дорогая».

Посреди этого приятного разговора неожиданно раздался бой часов и вернул миссис Джо от романтичной повести к суровой действительности. Схватившись за свои папильотки, она воскликнула:

– Дорогие мои, вы все должны поесть и отдохнуть, а мне нужно одеться или придется принимать гостей в таком возмутительном виде. Мег, ты возьмешь Людмилу и Мэри наверх, в комнаты для гостей, и позаботишься о них, хорошо? Франц знает, как пройти в столовую. Фриц, пойдем со мной. Тебе тоже нужно привести себя в порядок; с этой жарой и волнением, мы оба никуда не годимся.

Глава 19

Белые розы

Пока путешественники отдыхали и подкреплялись, а госпожа ректорша с трудом влезала в свое лучшее платье, Джози убежала в сад, чтобы нарвать цветов для новобрачных. Неожиданное прибытие этих интересных существ привело в восторг романтичную девушку, и голова ее была в эти минуты полна мыслей о героическом спасении, нежности, обожании и разных драматических ситуациях, а также чисто женского любопытства, будут ли эти прелестные юные жены носить здесь свои свадебные вуали или нет. Она стояла перед большим кустом белых роз, срезая самые совершенные из них, чтобы, составив букеты и перевязав их ленточками, свисавшими с ее локтя, положить потом на туалетные столики своих новых кузин, что должно было стать деликатным знаком внимания с ее стороны. Чьи-то шаги заставили ее вздрогнуть. Подняв глаза, она увидела брата, приближающегося к ней по дорожке со сложенными на груди руками, опущенной головой и рассеянным видом человека, глубоко погруженного в свои мысли.

– Софи Уэклс, – пробормотала проницательная девчушка с улыбкой превосходства, посасывая большой палец, который только что уколола, слишком энергично дернув за покрытый шипами стебель.

– Что ты тут делаешь, проказница? – спросил Деми, вздрогнув, когда скорее почувствовал, чем увидел, что некто тревожит его сон наяву.

– Собираю розы для «наших невест». А тебе разве не хочется иметь свою? – отвечала Джози, которую слово «проказница» навело на мысль о ее любимом развлечении.

– Розу или невесту? – спросил Деми спокойно, хотя смотрел на цветущий куст так, словно неожиданно увидел в нем что-то необычайно интересное для себя.

– И ту, и другую. Ты найдешь себе невесту, а я дам тебе розу.

– Если б я мог! – Деми сорвал маленький бутон со вздохом, который проник прямо в отзывчивое сердце Джози.

– Почему же ты не сделаешь этого? Приятно видеть людей такими счастливыми. Сейчас самое удобное время поговорить с ней, если ты вообще намерен что-то предпринять. Она скоро уедет навсегда.

– Кто? – Деми сорвал другой полураскрывшийся бутон, неожиданно покраснев. Этот признак смущения привел Джози в восторг.

– Не притворяйся. Ты знаешь, я говорю об Элис. Ну, ну, Джон, я тебя люблю и хочу помочь. Это так интересно – все эти влюбленные, свадьбы и все такое, и нам тоже следует принять в этом участие. Так что следуй моему совету, будь мужчиной и заговори с Элис, пока она не уехала.

Необычная серьезность младшей сестры заставила Деми рассмеяться, но совет ему понравился. Он не стал этого скрывать и, вместо того, чтобы, как обычно, осадить ее, мягко заметил:

– Ты очень добра, детка. Ну, раз уж ты такая умненькая, не намекнешь ли, каким образом мне лучше всего «заговорить», как ты очаровательно выразилась?

– О… есть разные способы, ты же знаешь. В пьесах влюбленные опускаются на колени, но это неудобно, если у них длинные ноги. У Теда никогда хорошо не получается, хотя я его тренирую часами… Ты мог бы сказать: «Будь моя, будь моя!»… как тот старик, который бросал огурцы за забор миссис Никлби[288], если хочешь быть веселым и легкомысленным… или написать какую-нибудь поэтическую чепуху. Последнее ты уже, осмелюсь сказать, пробовал.

– Но будем говорить серьезно, Джози; я действительно люблю Элис и думаю, она об этом знает. Я так хочу признаться ей во всем, но теряю голову, когда пытаюсь начать разговор, и не хочу выставлять себя дураком. Думал, может быть, ты посоветуешь какой-нибудь поэтичный способ сделать предложение. Ты читаешь так много стихов и такая романтичная.

Деми пытался выражаться четко и ясно, но от смущения забыл свою обычную сдержанность и стремление выглядеть солидным и уверенным, и потому искренне попросил младшую сестру научить его, как задать тот вопрос, на который можно ответить единственным словом. Приезд счастливых кузенов нарушил все его планы, заставив усомниться в разумности ранее принятого мужественного решения продолжать ждать. Рождественская постановка дала ему надежду, а выступление Элис на выпускных торжествах наполнило его сердце нежной гордостью. И теперь, чувствуя, что не в силах вынести вида очаровательных невест и сияющих женихов, он горел желанием закрепить свои права на дорогую Элис, не откладывая объяснение ни на час. Дейзи оставалась его доверенным лицом во всем остальном, но братское чувство сострадания мешало ему поделиться с ней своими нежными надеждами, так как ее собственные были под запретом. Мать в известной степени ревновала к любой девушке, которой он восхищался, но, зная, что ей нравится Элис, он продолжал любить и радоваться своему секрету в одиночестве, намереваясь, когда представится удобный момент, рассказать о своих чувствах.

Теперь неожиданно Джози и цветущий розовый куст, казалось, подсказали, как можно быстро положить конец всем трудностям, и он почувствовал, что готов принять помощь, как попавший в сети лев принял помощь маленькой мышки.

– Пожалуй, я напишу… – начал он неуверенно после паузы, во время которой оба пытались изобрести какой-нибудь новый и оригинальный способ объяснения в любви.

– Придумала! Совершенно прелестно! Как раз подойдет ей… и тебе тоже, ведь ты поэт! – воскликнула Джози, подпрыгнув.

– Что же ты придумала? Не смейся, пожалуйста, – умолял застенчивый влюбленный, глядя с интересом, но не без опасений на эту острую на язык маленькую представительницу женского пола.

– В одной из книг мисс Эджуорт[289] рассказывается о мужчине, который предложил своей возлюбленной на выбор три розы – бутон, полуразвернувшуюся и полностью раскрывшуюся. Я не помню, какую она выбрала, но рассказ очень красивый, и Элис знает его: она была в швейном классе, когда мы его читали. Здесь есть всякие розы. Ты уже взял два бутона – маленький и побольше, теперь выбери третий цветок, самый красивый, какой только сможешь найти, а я перевяжу все три одной ленточкой и положу в ее комнате. Она придет к Дейзи перед приемом, чтобы вместе одеться, так что я отлично сумею все проделать.

Деми размышлял с минуту, глядя на великолепный розовый куст, и на лице его появилась улыбка, так не похожая на все прежние, что Джози была тронута и отвернулась, словно не имела права смотреть на зарю великой страсти, которая, пока она длится, делает молодого человека несказанно счастливым.

– Да, сделай так, – вот все, что он сказал, срывая пышную розу, чтобы закончить свое цветочное любовное послание.

Очарованная тем, что принимает участие в такой романтической истории, Джози завязала ленточку красивым бантом вокруг стеблей и с большим удовлетворением разглядывала свой последний букет, пока Деми писал на карточке:

«Дорогая Элис, ты знаешь, что означают эти розы. Согласна ли ты приколоть к своему платью одну из них или все сегодня вечером и сделать меня еще более любящим, счастливым и гордым?

Всецело твой, Джон».

Передав карточку сестре, он сказал тоном, который вызвал у нее ощущение глубокой важности ее миссии:

– Я доверяю тебе, Джози. Для меня это очень важно. Без шуток, дорогая, если ты меня любишь.

Ответом Джози был многообещающий сестринский поцелуй; а затем она убежала, чтобы осуществить свое «милое волшебство», как Ариэль, оставив Деми, как Фердинанда, мечтать среди роз[290].

Мэри и Людмила были очарованы полученными букетами, а дарительнице доставило огромное удовольствие разрешение вколоть несколько бутонов в их темные и светлые волосы, когда она исполняла роль камеристки при «наших невестах», что помогло ей пережить разочарование, вызванное отсутствием вуалей.

Никто не помогал одеваться Элис, так как Дейзи была в соседней комнате со своей матерью, так что даже их любящие глаза не видели ни радости, с которой был принят маленький букет, ни слез, ни улыбок, ни румянца, которые появлялись и исчезали, пока она читала записку и обдумывала свой ответ. Она не сомневалась в том, какой ответ ей хочется дать, но дать его мешало чувство долга: дома осталась прикованная к постели мать и старый отец. Там была нужна вся та помощь, какую могла она принести теперь со своими знаниями и умениями, полученными за четыре года учебы. Любовь манила, и жизнь с Джоном в собственном домике представлялась маленьким раем на земле… но не сейчас. И она медленно отложила полностью распустившуюся розу, пока сидела перед зеркалом, обдумывая ответ на великий вопрос ее жизни.

Будет ли разумным и доброжелательным поступком попросить Деми подождать, связать его каким-то обещанием или хотя бы просто вложить в ответные слова любовь и уважение, которые она испытывала к нему? Нет, будет благороднее, если она пожертвует только своими чувствами, а его избавит от страдания, вызванного отсрочкой. Он молод, он забудет, а она, вероятно, сумеет лучше исполнить свой долг, если никакой нетерпеливый влюбленный не будет ждать ее. Слезы затуманили ее глаза, рука медлила, держа стебель, который Деми заботливо избавил от шипов, но она все же отложила полураскрывшуюся розу вслед за первым, пышным цветком и спросила себя, может ли она приколоть к своему платью хотя бы маленький бутон. Рядом с двумя другими цветками он казался совсем невзрачным и бледным, однако в том настроении самопожертвования, которое приносит настоящая любовь, она чувствовала, что даже малая надежда – это слишком много, если за ней не последует нечто большее.

И так она сидела, печально глядя на символы любви, что с каждым мгновением становились ей все дороже, а звуки голосов, на которые она сначала не обращала внимания, доносились до нее из соседней комнаты. Не слышать было невозможно – открытые окна, тонкие перегородки, неподвижные летние сумерки, – но через несколько минут она уже не могла не вслушиваться: Дейзи и миссис Мег заговорили о Джоне.

– Как любезно со стороны Людмилы привезти нам столько бутылочек настоящего немецкого одеколона! Именно то, что нам нужно, чтобы освежиться после такого утомительного дня! Не забудь передать одну Джону. Он очень любит немецкий одеколон.

– Хорошо, мама. Ты видела, как он вскочил, когда Элис кончила выступление? Он бросился бы к ней, если бы я его не удержала. И меня не удивляет, что он был доволен и горд. Я сама так хлопала ей, что испортила перчатки, и совершенно забыла, что не люблю, когда женщины выступают с речами со сцены. Она говорила так искренне, естественно и мило с первого мгновения.

– Он сказал что-нибудь тебе, дорогая?

– Нет, и я догадываюсь почему. Добрый мальчик боится, что его слова меня огорчат. Совсем не огорчат! Но я знаю его характер, так что ни о чем не спрашиваю и жду, когда он сам заговорит. Надеюсь, что все у него будет хорошо.

– Обязательно будет. Ни одна девушка в здравом уме не откажет нашему Джону, хотя он не богат и никогда богатым не будет. Дейзи, я очень хочу, чтобы ты узнала, как он поступил со своими деньгами. Я услышала все от него самого вчера вечером, но у меня с тех пор еще не было удобной минуты, чтобы рассказать тебе. Он отправил этого бедного юношу, Бартона, в больницу, где тому спасли зрение. Лечение было продолжительным и обошлось в большую сумму, но теперь молодой человек сможет работать и заботиться о пожилых родителях. Юноша был в отчаянии, больной и бедный, и слишком гордый, чтобы просить о помощи. Наш дорогой мальчик узнал об этом и тут же взял все свои сбережения, до последнего цента, ничего не сказав даже мне, пока я не добилась от него признания.

Элис не слышала, что ответила Дейзи, так как была захвачена своими собственными чувствами – теперь уже счастливыми, если судить по улыбке, что сияла в ее глазах, и решительному жесту, которым она приколола маленький бутон на грудь, словно говоря: «Он заслуживает награды за свой благородный поступок, и он ее получит».

Миссис Мег продолжала говорить, и беседа шла по-прежнему о Джоне, когда Элис снова услышала голоса:

– Найдутся люди, которые скажут, что Джон поступил неразумно и опрометчиво, поскольку у него самого не так много денег, но я считаю, что его первое капиталовложение и надежно, и полезно, ибо «благотворящий бедному дает взаймы Господу»[291], и я была так довольна и горда, что не захотела испортить его радость, предложив хотя бы цент из моих денег.

– Я думаю, он не говорит Элис о своих чувствах именно потому, что не может пока ничего предложить. Он так честен; он не попросит ее руки, пока не будет иметь достаточно средств, чтобы жениться. Но он забывает, что любовь – это все. Я знаю, что он богат любовью, и каждая женщина была бы рада получить такую любовь.

– Ты права, дорогая. У меня было такое же чувство, и я была готова трудиться и ждать вместе с моим Джоном и ради него.

– Элис тоже готова на это, и я надеюсь, они объяснятся. Но у нее такое чувство долга, что, боюсь, она сама себе не позволит быть счастливой. А ты была бы рада за них, мама?

– Всей душой! Девушки лучше, благороднее, чем она, нет на свете. Я вижу в ней все, чего хотела бы для моего сына. И я готова сделать все, что зависит от меня, чтобы Джон не потерял ее, такую милую и смелую. В ее сердце хватит места и для любви, и для долга. Ожидание будет радостным для обоих, если они будут ждать вместе… хотя ждать им, разумеется, придется.

– Я так рада, что ты одобряешь его выбор, мама, и ему не грозит самое печальное из всех возможных разочарований.

Тут голос Дейзи прервался, и внезапный шелест, за которым последовал нежный шепот, казалось, говорил, что она уже в объятиях матери, где ищет и находит утешение.

Больше Элис ничего не слышала. Она закрыла окно, чувствуя себя виноватой, но с сияющим лицом, так как пословица не оправдалась[292], и она услышала больше хорошего о себе, чем смела надеяться. Все, казалось, внезапно изменилось. Она чувствовала, что в ее сердце, действительно, хватает места для любви и долга, и знала теперь, что мать и сестра Джона с радостью примут ее в семью, а воспоминание о менее счастливой судьбе Дейзи, об утомительном испытании, которое проходил Нат, о долгой отсрочке и, быть может, разлуке навсегда вдруг явилось ей так ярко, что осмотрительность показалась жестокостью, самопожертвование – сентиментальной глупостью, и все, кроме правды о ее чувствах, – неверностью возлюбленному. И, думая так, она присоединила полурасцветшую розу к бутону, а затем, после паузы, медленно поцеловала безупречную, совершенно распустившуюся розу и, добавив ее к тем двум, которым уже предстояло рассказать о ее решении, сказала себе мягко и торжественно, словно слова были клятвой:

– Я буду любить, работать и ждать – с моим Джоном и ради него.

К счастью для нее, Деми еще не было в зале, когда она незаметно спустилась по лестнице, чтобы присоединиться к гостям, которые вскоре начали прибывать в дом бесконечным потоком. Оживление на ее обычно задумчивом лице легко было объяснить многочисленными поздравлениями в связи с удачным выступлением, а легкое смущение, ставшее заметным, когда к ней приблизилась компания молодых джентльменов, скоро прошло, так как никто из них не обратил внимания на цветы, приколотые к ее платью над очень счастливым сердцем. Деми тем временем сопровождал группу почтенных гостей, осматривавших колледж, и помогал дедушке занимать их беседой о сократовском методе обучения, Пифагоре, Песталлоци, Фребеле[293] и прочих, которым в эту минуту горячо желал оказаться где-нибудь на дне Красного моря, что неудивительно, ведь голова и сердце у него были полны любви и роз, надежд и опасений. Наконец он благополучно привел «важных, серьезных и почтенных старцев»[294] в Пламфильд и оставил перед своими дядей и тетей Баэр, которые принимали гостей – один, преисполненный истинного восторга перед всем человечеством и миром, другая, как мученик с улыбкой на устах, когда пожимала одну руку за другой и притворялась, будто и не подозревает о том печальном обстоятельстве, что полный профессор Плок стоит, расставив ноги, прямо на великолепном шлейфе ее праздничного бархатного платья.

С долгим вздохом облегчения Деми огляделся вокруг в поисках любимой девушки. Большинству людей пришлось бы потратить несколько минут, чтобы обнаружить одного определенного ангела среди множества одетых в белое девушек в гостиных, зале и кабинете, но его взгляд потянуло, словно магнитом, к тому уголку, где темная головка с уложенной в виде короны косой, поднималась, как голова королевы – так он думал – над окружавшей ее толпой. Да, к ее платью был приколот цветок… один… два… о радость! Он увидел все это с другого конца комнаты и восторженно вздохнул, так что завивка на голове мисс Перри заколебалась от неожиданного движения воздуха. Ему еще не было видно полностью распустившуюся розу – она лежала в глубокой складке кружев, – и, возможно, это было к лучшему, что счастье пришло не все сразу, иначе он мог бы шокировать толпу присутствующих, бросившись к своему идеалу, так как рядом не было Дейзи, чтобы вовремя схватить его за полы фрака. Полная леди, жаждавшая подробностей о присутствующих знаменитостях, перехватила его в этот волнующий момент, и он был принужден указывать ей важных гостей и называть каждого с терпением святого, которое заслуживало лучшей награды, чем та, что ждала его со стороны слушательницы. Некоторая рассеянность и несвязность речи молодого гида заставили неблагодарную пожилую даму, едва лишь он ускользнул от нее, шепнуть первой встретившейся на ее пути знакомой:

– Я не вижу никакого вина на столах, но у меня нет сомнения, что молодой Брук выпил больше, чем следовало. Джентльмен во всех отношениях, но явно немного пьян, моя дорогая.

Ах, он и в самом деле был опьянен! Но куда более восхитительным вином, чем любое из тех, что когда-либо искрились на приеме в честь выпускников, хотя многим студентам колледжа был знаком его вкус. Избавившись от пожилой леди, он с радостью бросился искать молодую, твердо решив получить от нее то самое, единственное слово. Он увидел, что она стоит у рояля, рассеянно листая ноты и беседуя с несколькими немолодыми джентльменами. Скрывая свое нетерпение под маской ученой задумчивости, Деми слонялся поблизости, готовый занять место рядом с Элис, как только появится такая счастливая возможность, и не переставал удивляться, почему пожилые упорствуют в своем желании занимать беседой молодежь, вместо того, чтобы благоразумно сидеть по углам со своими ровесниками. Упомянутые пожилые джентльмены наконец удалились, но их место тут же заняли два дерзких юнца, которые умоляли мисс Хит пойти с ними на Парнас и принять участие в танцах. Деми жаждал их крови, но был умиротворен, услышав, что сказали они, немного помедлив у рояля после ее отказа.

– Знаешь, Элис, я стал ярым сторонником совместного обучения и почти жалею, что не остался учиться в Пламфильде. Совместное обучение придает особую прелесть учебе. Даже греческий кажется приятнее, когда видишь, как его учат очаровательные девушки, – сказал Стаффи, который находил учебу слишком безвкусным блюдом, так что любой соус был желанным, и у него возникло такое чувство, словно новая приправа наконец найдена.

– Да, клянусь Юпитером! Нам, мужчинам, придется быть начеку, а иначе вам достанутся все почести. Ты была великолепна сегодня и удивительным образом приковала наше внимание, хотя в зале стояла такая жара, что я, право же, не вынес бы ее, если бы на сцене была не ты, а кто-нибудь другой, – добавил Долли, стараясь быть галантным и предлагая поистине трогательное доказательство преданности, так как от жары у него смялся воротничок, из аккуратной прически выбился клок волос и были совершенно испорчены перчатки.

– Каждый найдет в чем отличиться, и, если вы пожелаете оставить нам учебу, мы охотно уступим вам первенство в бейсболе, гребле, танцах и флирте, которые, кажется, входят в число предпочитаемых вами областей знания, – отвечала Элис любезно.

– Ах, ты слишком сурова к нам! Мы не можем постоянно корпеть над учебниками, да и вы, молодые леди, кажется, не прочь заняться двумя последними из упомянутых тобой «областей знания», – возразил Долли, бросив на Джорджа взгляд, который ясно говорил: «Тут я ее поймал».

– Некоторые из нас, действительно, занимались этим на первых курсах. Позднее, как видите, мы оставили детские забавы. Вы, кажется, собирались на Парнас? – и с улыбкой и кивком она простилась с ними, страдающими от горького сознания собственной молодости.

– Тебе досталось, Долли. Лучше не пытайся пикироваться[295] со здешними умными девушками. Наверняка, разобьют тебя наголову, – сказал Стаффи, уходя тяжелой поступью и несколько рассерженный обилием накрытых столов вокруг.

– До чего они саркастичны! Не думаю, что она намного старше нас. Просто девушки взрослеют быстрее, так что нечего ей напускать на себя важный вид и говорить так, будто она нам в бабушки годится, – пробормотал Долли, чувствуя, что пожертвовал свои лайковые перчатки на алтарь неблагодарной Афины.

– Пойдем и съедим что-нибудь. Я ослабел после стольких разговоров. Старый Плок зажал меня в углу, и у меня голова пошла кругом от его Кантов, Гегелей[296] и прочих.

– Я обещал Доре Уэст потанцевать с ней, так что должен идти к ней. Она веселая крошка! Ее не волнуют важные материи; ей лишь бы танцевать в такт.

И рука об руку мальчики удалились, оставив Элис читать ноты так прилежно, словно общество в самом деле ее совершенно не привлекало. Когда она нагнулась, чтобы перевернуть страницу, пылкий молодой человек, стоявший по другую сторону рояля, увидел распустившуюся розу и от восторга лишился дара речи. С минуту он пристально смотрел на нее, затем поспешил занять желанное место, прежде чем прибудет новый отряд отвратительных надоед.

– Элис, я не могу поверить… ты поняла… как смогу я отблагодарить тебя? – пробормотал Деми, склоняясь, как будто для того, чтобы тоже прочитать песню, но на самом деле не видел ни одной ноты, ни одного слова.

– Тсс! Не сейчас. Я все поняла… я не заслуживаю такой чести… мы слишком молоды, мы должны ждать, но… я очень горда и счастлива, Джон!

Что произошло бы после этих сказанных нежным шепотом слов, я даже не смею предположить, но в эту минуту к ним подбежал Том Бэнгз с веселым возгласом:

– Музыка? То что надо! Толпа уже поредела, а нам всем надо немного освежиться. У меня в голове помутилось от всех этих «логий» и «измов», которые тут сегодня обсуждали… Да-да, спой вот эту, отличная вещь! Все шотландские песни хороши.

Деми взглянул на него сердито, но бестолковый мальчишка даже не заметил этого, а Элис, чувствуя, что музыка будет самым безопасным способом дать выход сдерживаемым чувствам, тут же села за рояль и запела песню, слова которой давали ответ на главный вопрос лучше, чем могли бы дать ее собственные:

НЕМНОГО ПОДОЖДЕМ

Мой милый, дома мать с отцом

Здоровьем не крепки.

Что будут делать без меня

Бедняги старики?

Ты знаешь, я у них одна.

Оставить их вдвоем

Сейчас, дружок, я не могу.

Давай-ка подождем.

И долго ль жить осталось им?

Душа моя болит,

Когда один или другой

О рае говорит.

Дружок, меня не торопи

Родной покинуть дом.

Я не могу оставить их.

Давай-ка подождем.

В комнате стало очень тихо, прежде чем кончился первый куплет, и Элис пропустила следующий, опасаясь, что не сможет допеть до конца, так как Джон смотрел на нее, и его взгляд говорил, что он знает: она поет для него и хочет, чтобы трогательная маленькая баллада сказала ему, каков ее ответ. Он все понял и улыбнулся так счастливо, что от избытка чувств у нее задрожал голос, и она внезапно встала, сказав что-то о жаре.

– Да, ты устала, моя дорогая, выйдем на свежий воздух и отдохнем, – и с уверенным видом Деми повел ее под звездное небо, оставив Тома таращить глаза им вслед, моргая так, словно ракета фейерверка неожиданно взлетела прямо у него перед носом.

– Ого! У Дьякона в самом деле были серьезные намерения прошлым летом, а мне он даже ничего не сказал. Вот Дора посмеется!

И Том поспешно удалился, чтобы сообщить о своем открытии и бурно ему порадоваться.

О том, что было сказано в саду, так никогда и не стало доподлинно известно, но семья Бруков сидела допоздна в тот вечер в гостиной и всякий любопытствующий, если бы заглянул в окно, увидел бы, как внимательно слушают мать и сестры рассказ Деми о его маленьком романе. Джози приписывала себе большие заслуги в этом деле, настаивая, что именно она устроила помолвку; Дейзи была полна нежного сочувствия и радости, а миссис Мег чувствовала себя такой счастливой, что, когда младшая дочь ушла смотреть сны о свадебных вуалях и сын сел с флейтой в своей комнате, с блаженным видом выводя мелодию песни «Немного подождем», она заговорила с Дейзи о Нате. Разговор кончился тем, что она обняла свою послушную дочь и произнесла долгожданные слова, ставшие Дейзи наградой:

– Вот подожди, Нат вернется домой, и тогда моя дорогая девочка тоже будет носить белые розы.

Глава 20

Жизнь за жизнь[297]

Летние дни, последовавшие за празднествами, были посвящены отдыху и развлечениям: молодежь и старшие с удовольствием принимали в Пламфильде своих счастливых гостей. Пока Франц и Эмиль занимались выполнением поручений дяди Германа и капитана Харди, Мэри и Людмила знакомились с новой родней и повсюду заводили друзей. Они очень отличались друг от друга, но обе были замечательными и очаровательными девушками.

Немецкая новобрачная пришлась по душе миссис Мег и Дейзи, которые нашли ее отличной хозяйкой и чудесно проводили время, осваивая приготовление новых блюд, слушая рассказы о великолепной бельевой в гамбургском доме и о большой немецкой уборке, проводимой два раза в год, или просто обсуждая домашнюю жизнь со всех сторон. Людмила не только учила, но и сама многому училась, так что домой уехала с множеством новых и полезных идей в ее белокурой головке.

Мэри успела повидать мир и была необычно общительной для англичанки; к тому же разнообразные умения, знания и таланты делали ее исключительно приятной собеседницей. Здравый смысл, которым она обладала, помогал ей всегда оставаться уравновешенной, а последние испытания большой опасностью и большим счастьем добавляли ей иногда чарующей серьезности, составлявшей удачный контраст с ее природной веселостью. Миссис Джо была очень довольна выбором Эмиля и не сомневалась, что этот верный и нежный лоцман благополучно приведет его в порт и в ясную, и в штормовую погоду. Прежде она боялась, как бы Франц не превратился в равнодушного ко всему, кроме денег, бюргера, но скоро увидела, что любовь к музыке и спокойная, безмятежная Людмила вносят немало поэзии в его жизнь и не дают ему стать слишком прозаичным. Так что она успокоилась насчет этих двух мальчиков и принимала их в гостях, по-матерински радуясь их счастью, а в сентябре проводила всех четверых в Европу с большим сожалением, но одновременно и с надеждой, так как они уплывали, чтобы начать самостоятельную семейную жизнь.

О помолвке Деми сообщили только самым близким, и было сказано, что оба слишком молоды, так что пока им не остается ничего другого, кроме как любить и ждать. Они были так счастливы, что время, казалось, остановилось для них, и после недельного блаженства мужественно расстались: Элис вернулась к домашним обязанностям с надеждой, которая поддерживала и ободряла ее во всех испытаниях, а Джон – к работе в издательском доме с новой энергией, делавшей возможными любые свершения ради обещанной награды.

Дейзи радовалась за них и никогда не уставала слушать рассказы брата о планах на будущее. Ее собственные надежды скоро помогли ей стать такой, как прежде, – веселой, всегда занятой, готовой помочь каждому улыбкой, добрым словом и делом, и, когда она снова ходила по дому, напевая, мать чувствовала, что нужное лекарство от прежней печали найдено. У дорогой матери-пеликана все еще оставались сомнения и опасения, но она благоразумно держала их про себя, готовясь подвергнуть Ната по возвращении разным испытаниям и бдительно следя за письмами из Лондона, поскольку некий таинственный намек все же уплыл через океан, и удовлетворение Дейзи, казалось, благоприятно отразилось на душевном состоянии Ната.

Пройдя через Вертеровский период и побыв немного Фаустом – об этом испытании он писал своей Маргарите так, словно оно включало знакомство с Мефистофелями, посещение Блокбурга и винного погреба Ауэрбаха, – он теперь чувствовал себя Вильгельмом Мейстером, проходящим период ученичества у больших мастеров жизни[298]. Дейзи была известна вся правда о его маленьких грехах и искреннем раскаянии, и потому она лишь улыбалась, читая смесь любви и философии, которую он посылал ей в письмах. Она знала, что невозможно для молодого человека пожить в Германии и не заразиться этим немецким духом.

– Сердце у него на месте, а в голове скоро прояснится, как только он выйдет из тумана табачного дыма, пивного запаха и метафизики, в котором живет. Англия пробудит его здравый смысл, а соленый морской ветер унесет с собой все его маленькие безумства, – сказала миссис Джо, в полном восторге от блестящих перспектив, открывающихся перед ее скрипачом. Его возвращение на родину было отложено до весны, о чем он как влюбленный сожалел, но что должно было способствовать его совершенствованию как профессионального музыканта.

Джози провела месяц с мисс Камерон у моря и впитывала все, чему та учила ее с такой готовностью, что своей энергией, надеждой и терпением заложила основы дружбы, которой предстояло стать особенно ценной для нее в ожидавшие ее бурные, блестящие годы, так как врожденные склонности вели маленькую Джози в верном направлении, и этот драматический талант в семействе Марч должен был со временем расцвести и дать миру актрису, благородную и всеми любимую.

Том и Дора благополучно приближались к алтарю, поскольку Бэнгз-старший очень боялся, как бы сын снова не передумал и не решил попробовать себя в какой-нибудь третьей профессии, а потому охотно согласился на ранний брак в надежде, что тот станет чем-то вроде якоря, удерживающего на месте деятельного Томаса. Сам Томас не мог теперь пожаловаться, будто им пренебрегают: Дора была самой преданной и восхищенной подругой и делала его жизнь такой приятной, что он, казалось, навсегда утратил свой дар попадать в переделки и был с его несомненными способностями к бизнесу на пути к тому, чтобы стать преуспевающим человеком.

– Мы поженимся осенью и поживем немного с моим отцом. Он стареет, так что мы с женой должны заботиться о нем. А потом мы обзаведемся собственным домом, – это была его любимая речь в то время, и обычно ее встречали улыбками: мысль, что Томми Бэнгз может стать главой семейства, представлялась невероятно забавной всем, кто его знал.

Дела шли великолепно, и миссис Джо начинала думать, что все испытания этого года позади, когда произошли новые волнующие события. В предыдущие месяцы от Дэна с большими промежутками пришло несколько почтовых открыток; писать ему можно было на адрес миссис Мейсон «для передачи Д. Кину». Таким образом он смог удовлетворить свое страстное желание узнать, что происходит дома, и успокоить своими краткими посланиями всех, кто удивлялся, что он все еще не устроился окончательно на одном месте. Последняя открытка, которая пришла в сентябре, была отправлена из Монтаны. В ней говорилось просто: «Наконец на месте, снова занят рудниками; но долго оставаться здесь не собираюсь. Все в порядке. От идеи с фермой отказался. Скоро расскажу о планах. Здоров, занят и очень счастлив. Д.К.»

Если бы они знали, что означает жирная черта под словом «счастлив», эта открытка сказала бы им многое. Дэн освободился из тюрьмы и шел прямиком к свободе, которой жаждал всем своим существом. Встретив случайно старого друга, он охотно согласился выручить его и временно поработать мастером в шахте, находя необыкновенно приятным даже общество грубых горняков и тяжелую физическую работу, после того как долго сидел взаперти в тесной и душной щеточной мастерской. Он охотно брал кирку и сражался с горной породой и закаменевшей землей, пока усталость не оказывалась сильнее желания работать – состояние, которое наступало очень быстро: год, проведенный в заключении, заметно сказался на его прежде отменном здоровье. Ему очень хотелось съездить домой, но он продолжал ждать, когда хоть немного сотрется отпечаток, наложенный на него тюрьмой, а лицо станет выглядеть менее изможденным. Тем временем он завел друзей среди мастеров и рабочих и, так как никто из них не знал его историю, снова занял свое место в мире благодарно и радостно, теперь уже без всякой гордости и без каких бы то ни было планов, с одним лишь желанием сделать что-нибудь хорошее и загладить ошибки прошлого.

В один из октябрьских дней миссис Джо делала большую уборку в своем столе. За окном лил дождь, а в доме царил покой. Наткнувшись на открытки Дэна, она задумалась над ними, а затем заботливо отложила в ящичек с надписью «Письма мальчиков» и, бросив в мусорную корзинку одиннадцать просьб об автографах, сказала себе:

– Пора бы уже прийти новой открытке от него, если только он не едет к нам сам, чтобы рассказать о своих планах. Любопытно, что он делал весь этот год, и я очень хотела бы знать, как у него дела сейчас.

Не прошло и часа, как ее последнее желание было удовлетворено: запыхавшийся Тед ворвался в комнату с газетой в одной руке, свернутым мокрым зонтиком в другой и невероятно взволнованным лицом, отрывисто и несвязно выкрикивая:

– Обрушение в шахте… двадцать рабочих под завалом… нет выхода… жены плачут… вода поднимается… Дэн знал про старую штольню… рисковал жизнью… вызволил их… сам чуть жив… все газеты полны сообщений… я знал, что он будет героем… да здравствует старина Дэн! Ура-а-а!

– Что? Где? Когда? Кто? Перестань вопить и дай мне прочитать! – распорядилась мать в полной растерянности.

Отдав газету, Тед позволил ей прочесть заметку самой, хотя ее то и дело отвлекали его восклицания… а затем и восклицания Роба, который вскоре присоединился к ним, желая узнать всю историю. В ней не было ничего необычного, но храбрость и самоотверженность всегда находят отклик в благородных сердцах и вызывают восхищение, так что газетный отчет оказался и выразительным, и полным энтузиазма, а имя Дэниела Кина, храброго мужчины, который спас жизни других, рискуя собственной, было в тот день на устах многих. Гордостью сияли лица друзей, когда они читали о том, как их Дэн оказался единственным, кто в первые минуты общей паники вспомнил о ведущей в шахту старой штольне, заваленной горной породой, но дающей единственную надежду на спасение, если только удастся вызволить шахтеров, прежде чем их зальет поднимающаяся вода; и о том, как он, оставив своих помощников наверху, один спустился вниз, чтобы узнать безопасен ли этот выход; и как он слышал стук кирок несчастных мужчин, отчаянно пытающихся разбить завал с другой стороны; и как стуком и криками направил их в нужное место, а затем возглавил спасателей и, работая как герой, вызволил горняков как раз вовремя. Его поднимали из штольни последним. Истертая веревка оборвалась, он упал, сильно разбился, но был жив. Как благодарные женщины целовали его почерневшее лицо и окровавленные руки, когда мужчины с торжеством уносили его, а владельцы шахты обещали ему большую награду – если только он выживет, чтобы получить ее!

– Он должен жить! Он выживет и вернется домой, чтобы мы смогли выходить его! Мы заберем нашего Дэна, как только его можно будет перевозить, даже если мне придется поехать за ним самой! Я всегда знала, что он совершит какой-нибудь прекрасный и смелый поступок, если только его вместо этого не застрелят где-нибудь или не повесят за какую-нибудь безумную выходку, – воскликнула миссис Джо, очень возбужденная.

– Поезжай, мама, и возьми меня с собой. Ты должна меня взять! Дэн так любит меня, а я его, – начал Тед, чувствуя, что такая экспедиция придется ему по душе.

Прежде чем мать смогла ответить, вошел мистер Лори, почти с таким же шумом и такой же взбудораженный, как его младший тезка, и воскликнул, взмахнув вечерней газетой:

– Видела новости, Джо? Что ты об этом думаешь? Следует мне поехать туда сразу и позаботиться о нашем храбром мальчике?

– Я хотела бы, чтобы ты поехал. Но, может быть, не все тут правда… слухи бывают так лживы. Возможно, через несколько часов появится совершенно новая версия этой истории.

– Я звонил Деми по телефону, чтобы он выяснил все, что может, и, если это правда, я поеду сразу же. Мне хотелось бы поехать. Если его состояние позволит, я привезу его домой. Если нет, останусь и обеспечу ему уход. Он выживет. От падения и удара головой Дэн никогда не умрет. У него девять жизней, как у кошки, и он не потерял еще и половины из них.

– Если вы поедете, дядя, можно мне с вами? Меня ужасно тянет в путешествие! Было бы так весело поехать туда, увидеть шахты и Дэна, и услышать, как все было, и помогать. Я умею ухаживать за больными. Ведь правда, Роб? – сказал Тедди самым вкрадчивым тоном.

– Да, довольно неплохо. Но если мама не может тебя отпустить, а дяде нужен помощник, я готов поехать, – отвечал Роб спокойно, как всегда, и выглядел при этом гораздо более подходящим спутником для такого путешествия, чем возбужденный Тед.

– Я не могу отпустить ни одного из вас. Мои мальчики вечно попадают в неприятные истории, если только я не держу их поближе к дому. У меня нет права удерживать других, но вас я из-под своего надзора не выпущу, иначе непременно что-нибудь случится. Такого года еще не было: кораблекрушения, свадьбы, обрушения в шахтах, помолвки! Все катастрофы, какие только могут быть! – воскликнула миссис Джо.

– Имея дело с мальчиками и девочками, вы должны ожидать такого рода вещей, мэм. Худшее, надеюсь, позади, пока твои собственные мальчики не захотят покинуть родной дом. Ну, а тогда я поддержу тебя, так как тебе потребуется всяческая помощь и утешение, особенно если Тед «рванет» рано, – засмеялся мистер Лори, с удовольствием слушая ее причитания.

– Не думаю, что после всех этих событий меня еще можно будет чем-то удивить. Но я очень тревожусь за Дэна и думаю, что кому-нибудь стоит поехать к нему. Там на шахтах нет никаких удобств, а ему, возможно, нужен особый уход. Бедный мальчик, он, похоже, много раз сильно ударился! Хотя, возможно, эти удары ему на пользу: от них он «помягчеет», как говаривала Ханна.

– Скоро мы узнаем новости от Деми, и тогда я поеду. – С этим бодрым обещанием мистер Лори удалился, а Тед, поняв, что мать непреклонна, вскоре последовал за ним, чтобы попытаться уговорить дядю взять его с собой вопреки ее желанию.

Деми навел справки: газетные сообщения подтвердились и появились новые интересные подробности. Мистер Лори уехал сразу. Тед поехал в город вместе с ним, по-прежнему тщетно умоляя взять его к «его Дэну». Весь следующий день он отсутствовал дома, но мать сказала спокойно:

– Просто надулся из-за того, что не смог настоять на своем. Ничего с ним не случится; он с Томом или Деми, а вечером явится домой голодный и кроткий. Уж я-то его знаю.

Но скоро она обнаружила, что ее все еще можно удивить: вечером Тед не появился, и оказалось, что никто не видел его весь день. Мистер Баэр как раз отправлялся на поиски пропавшего сына, когда поступила телеграмма, отправленная с одной из станций на пути следования мистера Лори: «Нашел Теда в вагоне. Беру его с собой. Напишу завтра. Т. Лоренс».

– Тед «рванул» раньше, чем ты ожидала, мама. Ничего страшного. Дядя позаботится о нем, а Дэн будет очень рад его видеть, – сказал Роб, пока миссис Джо сидела в растерянности, пытаясь осознать, что ее младший действительно едет в эти минуты на дикий Запад.

– Непослушный мальчишка! Он будет сурово наказан, если только я когда-нибудь увижу его снова… Лори смотрел сквозь пальцы на эту проказу, я точно знаю. Это так на него похоже… И славно же проведут время эти два негодника! Вот бы и мне отправиться с ними!.. Думаю, этот сумасшедший мальчишка не взял с собой ни ночной рубашки, ни теплого пальто. Ну, будет у нас на руках два пациента, а не один, когда они вернутся… если вообще вернутся. Эти скорые поезда вечно срываются в пропасти или горят, или сталкиваются со встречными. О! Мой Тед, мой драгоценный мальчик, как я могла допустить, что он теперь так далеко от меня?

И, как это всегда бывает с матерями, миссис Джо забыла об упомянутом суровом наказании и нежно сокрушалась о счастливом шалопае, который несся теперь через континент в отличном настроении, так как его первый мятеж увенчался успехом. Тед очень насмешил мистера Лори настойчивыми уверениями, что сам мистер Лори подал ему идею бегства словами «если Тед рванет», а потому вся ответственность ложится на его плечи. Он принял эту ответственность добродушно с того момента, как набрел на беглеца, спящего в вагоне без какого-либо багажа, кроме бутылки вина для Дэна и сапожной щетки для себя, и «два негодника», как и предполагала миссис Джо, отлично проводили время. Покаянные письма пришли спустя несколько недель, и родители скоро перестали бранить и отчитывать, забыв о негодовании в своей тревоге за Дэна, который был в очень тяжелом состоянии и несколько дней не узнавал друзей. Затем он начал поправляться, и все простили скверного мальчишку, с гордостью сообщившего, что первыми словами Дэна, когда тот пришел в себя и увидел склонившееся над ним знакомое лицо, были произнесенные с радостной улыбкой слова «Привет, Тед!»

– Я рада, что он поехал, и больше не буду ворчать. Ну, что нам отправить в посылке для Дэна? – И миссис Джо, сгорая от нетерпеливого желания самой заняться больным, давала выход своим чувствам, посылая столько всего «самого необходимого» для ухода за ним, что хватило бы на целую больницу.

Вскоре начали поступать ободряющие отчеты о его состоянии, а со временем было объявлено, что Дэн может путешествовать, но, казалось, сам он не спешит домой, хотя не устает слушать, как его «сиделки» рассказывают о Пламфильде.

«Дэн странно изменился, – рассказывал Лори в письмах к Джо, – не только из-за своей нынешней болезни, но из-за чего-то, что, очевидно, произошло прежде. Я не знаю, что это были за события, и предоставляю тебе самой потом задать ему все вопросы, но, судя по словам, которые он произносил в бреду, у него были какие-то серьезные неприятности в прошедшем году. Он кажется лет на десять старше, но стал более уравновешенным, спокойным и глубоко благодарен нам. Так жаль его, когда видишь, каким взглядом смотрит он на Теда, словно не может наглядеться. Он говорит, что в Канзасе ничего не вышло, но пока ему трудно много говорить, и я его не тороплю. Все здесь очень его любят, и для него теперь это важно. Ты знаешь, что раньше он пренебрежительно относился ко всякому проявлению чувств, но теперь стремится к тому, чтобы все думали о нем хорошо, и всеми силами старается завоевать любовь и уважение окружающих. Возможно, я ошибаюсь. Скоро ты сама все выяснишь. Тед живет здесь припеваючи, поездка принесла ему огромную пользу. Ты ведь позволишь нам взять его с собой в Европу в следующем году? Ему совсем не по душе сидеть дома под колпаком у родных – так же, как мне в те невероятно далекие дни, когда я предложил тебе убежать со мной в Вашингтон. Разве ты не жалеешь, что не убежала?»

Это предназначавшееся лишь ей одной письмо воспламенило живую фантазию миссис Джо, и теперь она воображала всевозможные преступления, несчастья и сложные жизненные обстоятельства, которые, возможно, выпали на долю Дэна. Пока он еще оставался слишком слабым, чтобы беспокоить его вопросами, но «смутьян» всегда был самым необычным из ее мальчиков, и она предчувствовала, что ее ждут чрезвычайно интересные признания, когда он наконец будет дома и в безопасности. Она умоляла его приехать, и на сочинение письма, которое заставит его вернуться, у нее ушло больше времени, чем на самые волнующие эпизоды в ее произведениях.

Никто, кроме Дэна, не читал этого послания, но оно убедило его вернуться, и в один из ноябрьских дней мистер Лори помог слабому молодому человеку выйти из экипажа у дверей Пламфильда. Мама Баэр приняла странника как вновь обретенного сына, пока Тед в изношенной шляпе и потрясающих ботинках исполнял нечто вроде воинственного танца вокруг этой трогательной группы.

– Сразу наверх и отдыхать! Теперь я сиделка, и этот призрак должен поесть, прежде чем я позволю ему разговаривать, – распорядилась миссис Джо, стараясь не показать, насколько потрясена видом остриженного и обритого, худого и смертельно бледного мужчины, казавшегося тенью того крепкого и здорового молодого человека, с которым она рассталась больше года назад.

Он охотно подчинился и, лежа на длинной кушетке в приготовленной для него комнате, смотрел на все вокруг так спокойно, как больной ребенок, возвратившийся в свою детскую в объятия матери, пока его новая сиделка кормила и умывала его, мужественно глотая вопросы, вертевшиеся у нее на языке. Слабый и усталый, он скоро заснул, и тогда она тихонько удалилась, чтобы провести несколько приятных часов в обществе «негодников», которых смогла всласть отругать и приласкать, расспросить и похвалить.

– Джо, я думаю, Дэн совершил какое-то преступление и пострадал из-за этого, – сказал мистер Лори, когда Тед удалился, чтобы похвастаться своими ботинками и описать приятелям в радужном свете опасности и восторги жизни горняков. – Мальчик прошел через какое-то ужасное испытание, и оно сломило его дух. Он был совершенно не в себе, когда мы прибыли, а я сидел у его постели ночью, так что слышал гораздо больше из его бессвязных речей, чем другие. Он говорил о «тюремном надзирателе», о каком-то суде, о мертвом человеке, о каких-то Блэре и Мейсоне и все время протягивал мне руку, спрашивая, соглашусь ли я пожать ее и простить его за то, что он совершил. Однажды, когда он метался в постели, я взял его за плечи, и он на миг притих, умоляя меня «не надевать ему наручники». Признаюсь, что было ужасно слышать иногда ночью, как он говорит в бреду о старом Пламфильде и о тебе и просит выпустить его, чтобы он мог вернуться домой умирать.

– Он не умрет, но останется жить, чтобы раскаяться в том, что он, возможно, совершил. Так что не терзай меня мрачными намеками, Тедди. Пусть даже он нарушил все десять заповедей, я буду поддерживать его, и ты тоже, и мы поставим его на ноги и еще сделаем из него хорошего человека. Я знаю, пережитое не испортило его; это видно по выражению его страдальческого лица. Не говори никому ни слова, и я скоро узнаю правду, – отвечала миссис Джо, по-прежнему оставаясь верной своему «смутьяну», хотя и глубоко огорченная тем, что услышала.

Несколько дней Дэн отдыхал и видел мало людей, затем хороший уход, приятное окружение и домашний комфорт начали сказываться на его настроении. Он сделался больше похожим на прежнего Дэна, хотя все еще оставался очень молчаливым, ссылаясь на распоряжение доктора, запретившего ему много разговаривать. Каждому хотелось повидать его, но он избегал всех, кроме старых друзей, и не желал, чтобы «с ним носились», как сказал Тед, разочарованный тем, что не может покрасоваться перед гостями в обществе своего храброго друга.

– Любой мужчина, находясь там, сделал бы то же самое, разве не так? Зачем же поднимать шум вокруг меня? – спросил герой, скорее стыдясь своей слабости, чем гордясь сломанной рукой, которая выглядела так романтично в гипсовой повязке.

– Но разве не приятно думать, Дэн, что ты спас двадцать жизней и вернул мужей, сыновей и отцов женщинам, которые их любили? – спросила миссис Джо однажды вечером, когда они, отослав нескольких посетителей, остались вдвоем.

– Очень приятно! Я уверен, что только это чувство поддерживает во мне жизнь. Да мне приятнее совершить такой поступок, чем сделаться президентом или любым другим важным лицом! Никто не знает, какое это утешение для меня думать, что я спас двадцать жизней и с лихвой возместил… – тут Дэн умолк; его явно переполняли какие-то сильные чувства, ключа к пониманию которых не было у его слушательницы.

– Это прекрасно: спасти жизнь другому, рискуя собственной, как это сделал ты, – начала миссис Джо, желая, чтобы он продолжил говорить искренне и пылко, как всегда говорил раньше.

– «Кто станет сберегать жизнь свою, тот погубит ее; а кто погубит ее, тот оживит ее»[299], – пробормотал Дэн, пристально глядя в веселый огонь камина, который освещал комнату и окрашивал его лицо своими красноватыми отблесками.

Услышав из его уст эти слова, миссис Джо была так поражена, что радостно воскликнула:

– Значит, ты сдержал свое обещание и читал ту книжечку, что я дала тебе?

– Я часто читал ее, но не сразу начал. Я пока еще мало знаю, но готов учиться, а это уже кое-что.

– Это все! О мой дорогой, расскажи мне, где ты читал ее! Я знаю, что-то лежит тяжким грузом у тебя на сердце. Позволь мне помочь тебе нести твое бремя и тем сделать его легче.

– Я знаю, это помогло бы мне, и сам хотел бы все рассказать, но есть вещи, которых даже вы не сможете простить, а если и вы отречетесь от меня, боюсь, мне не удержаться на плаву.

– Матери могут простить что угодно! Расскажи мне все и не сомневайся. Я никогда не отрекусь от моего мальчика, даже если весь мир отвернется от него.

Миссис Джо взяла его большую худую руку в обе свои и держала крепко, в молчании ожидая, пока это поддерживающее прикосновение не отогреет сердце бедного Дэна и не даст ему смелость заговорить. Сидя в своей давней позе, обхватив голову руками, он медленно рассказал ей все, ни разу не подняв глаза, пока не прозвучало последнее слово.

– Теперь вы все знаете… Можете вы простить убийцу и принимать бывшего заключенного в вашем доме?

В ответ она лишь обняла его, положила его остриженную голову себе на грудь, и глаза ее были полны слез, так что она лишь смутно видела выражение надежды и страха, делавшее такими трагическими его собственные глаза.

Этот ответ был лучше, чем любые слова, и бедный Дэн прильнул к ней в безмолвной благодарности, чувствуя благословение материнской любви – этот божественный дар, который утешает, очищает и укрепляет всех, кто его ищет. Две или три крупные горькие слезы упали и спрятались в складках небольшой шерстяной шали, на которой лежала щека Дэна, и никто никогда не узнал, как хорошо и уютно было ему после тех жестких подушек, что так долго были его уделом. Страдания души и тела сломили его волю и гордость, и, когда с его плеч сняли часть тяжкой ноши, он испытал такое чувство облегчения, что на миг умолк, чтобы насладиться им в немом восторге.

– Мой бедный мальчик, как ты страдал весь этот год! А мы-то думали, что ты свободен как ветер! Почему ты ничего не написал нам, Дэн, и не позволил помочь тебе? Разве ты сомневался в своих друзьях? – спросила миссис Джо; глубокое сочувствие заставило ее забыть все другие эмоции, когда она приподняла его спрятанное в складках ее шали лицо и взглянула с упреком в большие запавшие глаза, которые теперь встретили ее взгляд прямо и откровенно.

– Мне было стыдно. Я думал, что уж лучше вынести это одному, чем вызвать у вас ужас и разочарование. Я знаю, вы испытываете именно такие чувства, хоть и пытаетесь не показать этого. Но ничего. Я должен привыкнуть, – и Дэн снова опустил глаза, словно не мог вынести выражение беспокойства и огорчения, которое его признание вызвало на лице его лучшего друга.

– Сам грех вызвал у меня ужас и разочарование, но я также очень рада, горда и благодарна, что мой грешник раскаялся, смирился и готов извлечь пользу из горького урока. Никто, кроме Фрица и Лори, никогда не узнает правду; им двоим мы обязаны сказать все, и они будут чувствовать то же, что чувствую сейчас я, – отвечала миссис Джо, справедливо полагая, что полная откровенность будет лучшим укрепляющим средством, чем избыток сочувствия.

– Нет, у них будут другие чувства. Мужчины никогда не прощают, в отличие от женщин. Но это только справедливо. Пожалуйста, расскажите им вместо меня и покончим с этим. Мистер Лоренс уже знает, я полагаю. Я многое разболтал в бреду, но он все равно был очень добр. Пусть им все будет известно, это я могу вынести, но ох… только не Теду и не девушкам! – Дэн стиснул ее руку, и такая мольба была написана на его лице, что она поспешила заверить его: никто ничего не узнает, кроме двух старых друзей; и он успокоился, словно устыдившись своей внезапной паники.

– Это не было убийством. Поймите, я защищал мою жизнь. Он первым выхватил револьвер, и мне пришлось ударить его. Я не хотел его убивать, но его смерть, боюсь, огорчает меня не так сильно, как должна бы. Я заплатил за свое преступление страшную цену, а такому негодяю лучше вообще не жить на свете и не указывать молодым парням дорогу в ад. Да, я знаю, вы думаете, что это ужасно с моей стороны, но я ничего не могу с собой поделать. Я ненавижу любого негодяя, как ненавижу крадущегося койота, и мне всегда хотелось выстрелить в такого. Возможно, было бы лучше, если бы он убил меня; а теперь моя жизнь погублена.

Прежняя тюремная угрюмость, казалось, покрыла черной тучей лицо Дэна, пока он говорил, и миссис Джо была испугана мимолетным видением того пламени, через которое он прошел, чтобы выйти живым, но со шрамом на всю жизнь. Надеясь направить его мысли в более приятное русло, она сказала бодро:

– Нет, не погублена! Это испытание научило тебя больше ценить и лучше использовать ее. Этот год твоей жизни не потерян, он может оказаться самым полезным из всех, какие ты прожил. Постарайся думать так и начни заново, а мы поможем и будем еще больше верить в тебя после этой неудачи. Мы все поступаем так в жизни и продолжаем борьбу.

– Я никогда не смогу быть таким, как прежде. Я чувствую себя шестидесятилетним стариком, и мне уже ничего не надо теперь, когда я попал сюда. Позвольте мне остаться у вас, пока я не встану на ноги, а потом я уеду и больше никогда не буду тревожить вас, – сказал Дэн уныло.

– Ты слаб и в подавленном состоянии, но это пройдет, и со временем ты займешься миссионерской работой среди индейцев с прежней энергией и с недавно приобретенными знаниями, терпением и умением владеть собой. Расскажи мне побольше о добром тюремном священнике, о Мэри Мейсон и о той леди, чьи слова так помогли тебе. Я хочу знать все об испытаниях, через которые прошел мой бедный мальчик.

Тронутый ее лаской и интересом, Дэн оживился и продолжал говорить, пока не рассказал всю историю этого мучительного года и не почувствовал себя лучше, сбросив с сердца тяжесть.

Если бы он только знал, какую тяжесть кладет на сердце слушательницы, он умолк бы, но она мужественно скрывала свое горе, пока не отослала его в постель, утешив и успокоив. Затем она долго и горько плакала, к великому ужасу Фрица и Лори, пока они не услышали от нее всю историю и не смогли горевать вместе с ней, после чего все вместе постарались ободриться и стали советоваться, какая помощь будет самой действенной в худшей из всех «катастроф», какие принес им этот год.

Глава 21

Рыцарь Аслауги[300]

Было любопытно наблюдать перемену, которая произошла с Дэном после того разговора. У него стало легче на душе, и, хотя вспышки прежнего мятежного духа случались порой, он старался выказать благодарность, любовь и уважение своим настоящим друзьям, проявляя необычное для него смирение и доверие, очень приятные для них и очень полезные для него. После того как профессор и мистер Лори узнали всю историю от миссис Джо, они ничем не намекали на нее, если не считать сердечного рукопожатия, сочувственного взгляда, по-мужски краткого слова ободрения и удвоенной доброты, не оставлявшей сомнения в том, что они простили его.

Мистер Лори сразу начал попытки заинтересовать влиятельных людей предстоящей миссией Дэна, чтобы запустить в действие механизмы, которым требуется изрядное количество подмазки, прежде чем хоть что-то может быть осуществлено там, где это имеет отношение к правительству. Мистер Баэр, заботливо продолжив труды доброго тюремного священника, с мастерством настоящего учителя дал пищу изголодавшемуся уму Дэна, чтобы тот мог понять самого себя, и молодой человек часто говорил, что чувствует себя так, словно обрел отца.

Мальчики часто брали больного на прогулку в экипаже и развлекали своими проказами и разговорами о планах на будущее, а женщины, старые и молодые, ухаживали за ним и баловали его, пока он не начал чувствовать себя султаном, окруженным толпой преданных невольников, готовых исполнить его малейшее желание. Дэн быстро устал от этой чрезмерной заботливости. Как всякий мужчина, он терпеть не мог, чтобы с ним «цацкались», и был так мало знаком с болезнями, что восставал против предписания доктора соблюдать покой, поэтому требовались весь авторитет миссис Джо и изобретательность девочек, чтобы не дать ему покинуть диван задолго до того, как поправятся растянутая спина и раненая голова. Дейзи готовила для него кушанья, Нэн – лекарства, Джози читала вслух, чтобы помочь скоротать долгие часы бездеятельности, которые были так тяжелы для него, а Бесс приносила все свои картины и слепки, чтобы развлечь его, и по его особому желанию даже поставила свою вращающуюся подставку для лепки в его гостиной и начала лепить голову бизона, которую он подарил ей. Послеобеденные часы стали самой приятной частью его дня, и миссис Джо, занятая работой в своем кабинете поблизости, могла любоваться этим дружеским трио. Девочки были очень довольны успехом своих усилий и делали все возможное, чтобы лучше развлечь Дэна, приспосабливаясь к его настроению с тем чисто женским тактом, которому большинство представительниц слабого пола учатся еще прежде, чем перестанут носить детские переднички. Когда он был весел, комната звенела смехом; когда мрачен, они читали или работали в почтительном молчании, пока своим кротким терпением не развеселят его снова; когда его мучила боль, они склонялись над ним, по его словам, как «два ангела». Он часто называл Джози «маленькой мамой», но Бесс всегда оставалась для него «Принцессой», и обращался он с этими двумя кузинами по-разному. Джози иногда раздражала его своей суетливостью, длинными пьесами, которые любила читать, и тем, что по-матерински отчитывала его, когда он нарушал предписания врача; ее приводило в восторг то, что представитель сильного пола оказался в ее власти, и она правила бы им железной рукой, если бы он только подчинился. Зато Бесс, предлагавшая помощь более мягко, никогда не вызывала у него проявлений раздражения или усталости. Он подчинялся ее малейшему слову, стараясь казаться здоровым в ее присутствии, и так интересовался ее работой, что лежал, не сводя с нее глаз, а на Джози, тем временем читавшую им вслух в своей лучшей актерской манере, не обращал внимания.

Миссис Джо наблюдала за происходящим и назвала их, очень удачно, «Уна и лев»[301], хотя грива льва была коротко острижена, а белокурая Уна никогда не пыталась взнуздать его. Старшие дамы тоже вносили свой вклад в обеспечение больного вкусными блюдами и заботились обо всех его нуждах, но миссис Мег была занята домашним хозяйством Голубятни, миссис Эми готовилась к предстоящей зимней поездке в Европу, а миссис Джо постоянно балансировала на краю «водоворота», так как создание ее очередной книги чрезвычайно отставало от графика в связи с последними домашними событиями. Когда она сидела у своего письменного стола, раскладывала бумаги или в размышлении покусывала перо и ожидала, когда на нее спустится божественное вдохновение, она часто забывала своих выдуманных героев и героинь, изучая те живые образцы, что были перед ней, и так, случайно, отдельные взгляды, слова и жесты раскрыли ей тайну маленького романа, о котором не подозревал никто другой.

Портьера между комнатами была обычно раздвинута, и можно было видеть трио, расположившееся в большом эркере: Бесс с одной стороны, в серой блузе, занятая своими инструментами, Джози с другой стороны с книжкой в руках, а между ними на длинной кушетке, обложенный множеством подушек, Дэн в пестром восточном халате, подаренном мистером Лори и носимом для того, чтобы доставить удовольствие девочкам, хотя больной гораздо охотнее носил бы свою старую куртку, «без всякого дурацкого хвоста, о котором вечно надо беспокоиться». Его лицо было обращено в сторону комнаты миссис Джо, но он никогда, похоже, не видел ее. Его глаза смотрели лишь на стройную фигуру с золотистой головкой, которой касалось бледное зимнее солнце, и с нежными руками, так ловко формовавшими глину. Джози, отчаянно раскачивающаяся в маленьком кресле-качалке в изголовье кушетки, казалась почти незаметной, а ровное жужжание ее девичьего голоска было обычно единственным звуком, нарушавшим тишину комнаты, если не начиналась неожиданная дискуссия о книге или бизоне.

Большие глаза, казавшиеся на худом бледном лице еще больше и чернее, чем прежде, и устремленные так неподвижно на один-единственный объект, через некоторое время обрели странное очарование для миссис Джо, и она следила за переменами в них с любопытством, поскольку Дэн явно думал не о том, что читалось вслух: он часто забывал смеяться в забавных или восклицать в волнующих местах рассказа. Иногда эти глаза смотрели кротко и печально, и наблюдательница в соседней комнате очень радовалась, что их опасный взгляд не могла перехватить ни одна из девушек, так как, стоило лишь той или другой заговорить, он исчезал. Иногда взгляд этих глаз был полон огня, а на впалых щеках то появлялся, то исчезал мятежный румянец, вопреки попыткам скрыть его нетерпеливым движением руки или головы. Но чаще этот взгляд был скорбным и суровым, как если бы черные глаза угрюмо смотрели из заточения на какой-то запретный свет или радость. Это выражение появлялось так часто, что стало беспокоить миссис Джо. Ей очень хотелось подойти и спросить его, какое горькое воспоминание омрачает эти тихие часы. Она знала, что мысли о преступлении и наказании, должно быть, тяготят его ум, но молодость, время и новые надежды принесут утешение и помогут стереть первое острое ощущение лежащей на нем тюремной печати позора. Эта мрачная тень была не так заметна в другие моменты, и, казалось, он почти забывал о ней, когда шутил с мальчиками, говорил со старыми друзьями или радовался выпавшему снегу, выезжая в экипаже на прогулку каждый погожий день. Почему же она всегда лежала на его лице в обществе этих простодушных и дружелюбных девочек? Они никогда не видели этой тени: если одна из них бросала на него взгляд или заговаривала с ним, быстрая улыбка приходила, как луч солнца из-за туч, чтобы ответить им. Так миссис Джо продолжала следить, удивляться и делать открытия, пока случай не подтвердил ее опасения.

Как-то раз Джози отозвали, и ей пришлось уйти, а Бесс, устав от работы, предложила заменить ее, если Дэн хочет, чтобы ему еще почитали.

– Да, почитай. Мне больше нравится, как читаешь ты, чем Джози. Она так тараторит, что в моей глупой голове все смешивается. Не говори ей ничего; она милая маленькая душа и так добра, что соглашается сидеть здесь с таким медведем, как я.

Его улыбка была наготове, когда Бесс на миг обернулась к нему от стола, к которому подошла за новой книгой: последний рассказ в предыдущей уже дочитали.

– Ты совсем не медведь. Напротив, мы думаем, что ты очень кроток и терпелив. Мужчине всегда трудно сидеть в четырех стенах, так мама говорит, а для тебя это, должно быть, особенно ужасно, ведь ты всегда был так свободен.

Если бы Бесс не читала в эту минуту заголовки, она увидела бы, как Дэн сжался, словно ее последние слова причинили ему боль. Он не ответил, но другие глаза видели и поняли, почему вид у него такой, будто ему хочется вскочить и долго бежать вверх по длинному, крутому холму, как он делал прежде, когда жажда свободы становилась мучительной. Повинуясь неожиданному порыву, миссис Джо схватила свою рабочую корзинку и вошла, чтобы присоединиться к ним, чувствуя, что, возможно, потребуется громоотвод: Дэн казался в эту минуту грозовой тучей, полной электричества.

– Что бы нам почитать, тетечка? Дэну, похоже, все равно. Вы знаете его вкус; посоветуйте мне что-нибудь спокойное, приятное и не слишком длинное. Джози скоро вернется, – сказала Бесс, все еще перебирая книги, лежащие стопкой на столе в центре комнаты.

Прежде чем миссис Джо успела ответить, Дэн вытащил из-под подушки небольшой потрепанный томик и вручил его Бесс со словами:

– Пожалуйста, прочти третий рассказ. Он короткий и красивый… и я его люблю.

Книга открылась на нужном месте, словно третий рассказ часто читали, и Бесс улыбнулась, когда увидела название.

– Ну, Дэн, никак не подумала бы, что тебе нравится эта романтическая немецкая сказка. В ней нет никакой борьбы, но много чувства, если я правильно помню.

– Я знаю. Но я читал так мало книг. Мне больше всего нравятся простые истории. Иногда не было ничего другого под рукой, что можно было бы почитать. Я думаю, что уже выучил его наизусть, но, похоже, никогда не устаю от этих воинственных парней, ведьм, ангелов и прелестных дам. Прочитай «Рыцарь Аслауги» и посмотришь, понравится ли тебе. Эдвальд, пожалуй, слишком уступчив, на мой вкус, но Фрода – отличный малый, а дух с золотыми волосами всегда напоминал мне о тебе.

Пока Дэн говорил, миссис Джо устроилась так, чтобы иметь возможность наблюдать за ним в зеркало, а Бесс села в большое кресло лицом к нему и сказала, подняв руки, чтобы снова завязать ленту, которой были перехвачены на затылке ее густые мягкие кудри:

– Надеюсь, у Аслауги не было столько хлопот с волосами, сколько у меня: все время они падают мне на плечи. Одну минуту – и я буду готова.

– Не завязывай их, пусть падают. Мне нравится, как они блестят, рассыпавшись. Твоя голова отдохнет от ленты, и вид у тебя, Златовласка, будет самый подходящий для истории, – попросил Дэн, употребив это давнее детское имя и сам напоминая прежнего мальчишку, чего с ним давно не случалось.

Бесс засмеялась, расправила, тряхнув головой, свои красивые волосы и начала читать, радуясь, что может слегка спрятать за ними лицо: комплименты всегда вызывали у нее робость, кто бы их ни делал. Дэн напряженно слушал, и миссис Джо, часто переводя глаза с иглы на зеркало и не оборачиваясь, могла видеть, как он жадно впитывал каждое слово, словно оно значило для него больше, чем для других слушателей. Его лицо чудесно прояснилось, и вскоре на нем уже было выражение, которое появлялось, когда что-нибудь смелое или красивое вдохновляло и трогало его лучшее «я». Это была очаровательная история Фуке о смелом рыцаре и прекрасной дочери Сигурда, которая была кем-то вроде чудесного духа. Она появлялась перед возлюбленным как в часы опасности и испытания, так и в часы торжества и радости, так что наконец стала для него постоянным проводником и стражем, воодушевляя его храбростью, благородством и правдивостью. Блеском своих золотистых волос, сиявших ему в битвах, мечтах и опасностях, она указывала путь и вела своего рыцаря к великим подвигам на поле брани, самопожертвованию ради тех, кого он любил, и победам над его собственными слабостями. А после смерти он нашел ее – прелестный дух, который ожидал его в небесах, чтобы радостно встретить и наградить.

Трудно было предположить, что из всех историй в книге эта понравится Дэну больше всего, и даже миссис Джо удивилась тому, что он воспринял мораль сказки, завуалированную тонкими образами и романтическим языком, которым она была написана. Но когда она смотрела и слушала, ей пришло в голову, что склонность к чувствительности и утонченности лежала, скрытая в душе Дэна, как золотая жила в скале, позволяя ему наслаждаться прекрасными оттенками цветка, грацией животного, очарованием женщин, героизмом мужчин и всеми нежными узами, что связывают сердца, хотя это проявлялось у него не сразу, так как ему не хватало слов, чтобы выразить вкусы и влечения, унаследованные им от матери. Страдания души и тела укротили в нем более сильные страсти, а атмосфера любви и сочувствия, окружавшая его теперь, очистила и согрела его сердце, и оно теперь жадно стремилось к той пище, которой не имело и от которой так долго отказывалось. Все это было ясно написано на его чрезвычайно выразительном лице: полагая, что никто не смотрит на него, он не скрывал жажду красоты, покоя и счастья, воплощением которых стала для него сидевшая напротив него простодушная белокурая девушка.

Осознание этого печального, однако вполне естественного обстоятельства пришло к миссис Джо вместе с болью: она чувствовала, как безнадежна эта жажда: свет и тьма были не дальше друг от друга, чем снежно-белая Бесс и черный от греха Дэн. Никакая мечта о чувстве, большем, чем дружба, не тревожила юную девушку; это было очевидно, так как она ничего не замечала. Но долго ли ждать момента, когда выразительные черные глаза выдадут правду? И тогда… какое разочарование для Дэна, какой ужас для Бесс, такой же холодной, возвышенной и благородной, как любимый ею мрамор, и с девичьей сдержанностью сторонящейся всякой мысли о любви.

«Как ужасно все складывается для моего бедного мальчика! Как могу я испортить его мечту и увести от него дух добра, который он начинает любить и к которому стремится? Когда мои собственные дорогие мальчики будут благополучно устроены, я никогда не возьмусь устраивать дела других. Все это так терзает душу, что у меня уже не хватает сил», – думала миссис Джо, сажая подкладку в рукав пальто Тедди задом наперед, до того растеряна и огорчена она была этой новой катастрофой.

Сказка скоро была дочитана, и, когда Бесс откинула назад свои кудри, Дэн спросил горячо, как мальчик:

– Разве тебе не понравилось?

– Да, очень красивая сказка, и я понимаю ее смысл, но Ундина[302] всегда была моей любимицей.

– Конечно, она совсем как ты… лилии и жемчуга, и души, и чистая вода… Мне раньше нравился Синтрам… но я полюбил эту сказку об Аслауге, когда был… гм… когда мне одно время не везло, и она принесла мне пользу. Она внушает бодрость и такая… вроде как духовная… по смыслу, понимаешь.

Бесс широко раскрыла голубые глаза, удивленная этим стремлением Дэна к чему-то «духовному», но, кивнув, ответила лишь:

– Некоторые из этих стихотворений очень мелодичны, их можно было бы положить на музыку.

Дэн засмеялся:

– Я раньше пел последнюю из них на свой собственный мотив… иногда… на закате:

Слушая небесный хор,

Устремив свой ясный взор

На великий светлый путь,

Верный Рыцарь, счастлив будь!

– И я был счастлив, – добавил он чуть слышно, глядя на солнечные блики, танцующие на стене.

– Теперь тебе больше подойдет эта, – и радуясь, что может доставить ему удовольствие своим интересом к рассказу, Бесс прочитала своим нежным голосом:

Скорей исцеляйтесь, о раны героя!

Будь сильным рыцарь вновь!

Чтоб в час любой

Идти на бой

За честь и за любовь!

– Я никакой не герой и никогда им не стану, а «честь и любовь» мало чем могут быть мне полезны. Но не будем об этом… Почитай мне ту газету, пожалуйста. Я так ударился головой при падении, что стал настоящим дураком.

Голос Дэна звучал мягко, но лицо его снова омрачилось. Он двигался беспокойно, словно в шелковых подушках было полно шипов. Увидев, что его настроение изменилось, Бесс спокойно отложила книгу, взяла газету и начала проглядывать колонки в поисках чего-нибудь, что могло бы показаться ему интересным.

– Финансовые новости тебя не интересуют, я знаю… и музыкальные тоже. Вот тут есть об убийстве; тебе раньше нравились такие заметки, прочитать? Один мужчина убил другого…

– Нет!

Прозвучало одно лишь слово, но оно заставило миссис Джо содрогнуться, и с минуту она не осмеливалась бросить взгляд в раскрывающее все тайны зеркало. Когда она снова взглянула, Дэн лежал неподвижно, прикрыв глаза одной рукой, а Бесс с удовольствием читала новости о живописи и скульптуре для ушей, что не слышали ни слова. Чувствуя себя вором, похитившим что-то очень ценное, миссис Джо тихонько удалилась в свой кабинет, а вскоре туда за ней последовала Бесс, чтобы сообщить, что Дэн крепко спит.

Отослав ее домой с твердым намерением добиться, чтобы она оставалась там как можно чаще, мама Баэр провела час в полном одиночестве, сидя в красноватом сиянии заката и серьезно размышляя. Раздавшийся в соседней комнате звук заставил ее войти туда, и она обнаружила, что притворный сон стал настоящим: Дэн лежал, тяжело дыша, с выступившими на щеках красными пятнами, и одной рукой сжимал что-то на широкой груди. Сочувствуя и жалея его больше, чем когда-либо прежде, она сидела в маленьком кресле возле кушетки, пытаясь понять, как ей распутать этот клубок обстоятельств, как вдруг его рука соскользнула, разорвав при этом тесемку, которую он носил на шее, и на пол упал маленький футляр.

Миссис Джо подняла его и, так как Дэн не проснулся, сидела, разглядывая необычную вещицу и праздно гадая, что за амулет лежит в ней. Футляр был индейской работы и так же, как порванный шнурок, сплетен из бледно-желтой сухой травы с приятным запахом. «Я не собираюсь совать нос в секреты бедного малого. Просто починю тесемку, положу все назад и никогда не скажу, что видела его талисман». С этими словами она перевернула маленький бумажник, чтобы посмотреть, где от него оторвалась тесемка, и на колени ей из него выпал кусочек картона. Он оказался фотографией, вырезанной по размерам футляра. На ней рукой Дэна были выведены два слова: «Моя Аслауга». На мгновение миссис Джо вообразила, что это, скорее всего, одна из ее фотографий – они были у всех мальчиков, – но листок папиросной бумаги упал… и она увидела лицо Бесс, снятое Деми в давний счастливый летний день. Теперь не оставалось никаких сомнений, и со вздохом она вдвинула снимок обратно в футляр, собираясь положить на грудь Дэна так, чтобы даже никакой шов не выдал, что она узнала секрет. Но, склонившись над ним, она неожиданно увидела, что он смотрит прямо на нее с выражением, которое удивило ее больше, чем любое из странных выражений, какие она видела на этом переменчивом лице прежде.

– Твоя рука соскользнула; футляр упал, и я собиралась положить его обратно, – объяснила миссис Джо смущенно, как озорной ребенок, пойманный на шалости.

– Вы видели фотографию?

– Да.

– И знаете, какой я дурак?

– Да, Дэн, и мне так горько…

– Не беспокойтесь обо мне. Со мной все в порядке… Рад, что вы знаете, хотя не собирался вам рассказывать. Конечно, это всего лишь моя безумная фантазия, и ничего никогда из этого не выйдет. Я никогда и не думал, что выйдет. Боже мой! Да и чем мог бы быть этот милый ангел для меня, как не тем, чем был и остается… чем-то вроде мечты обо всем, что есть прелестного и доброго?

Эта спокойная безнадежность в его взгляде и тоне огорчила миссис Джо даже больше, чем могла бы огорчить самая горячая страсть, и она смогла лишь сказать, сочувственно глядя на него:

– Это очень тяжело, дорогой, но мы не можем смотреть на это иначе. Ты достаточно разумный и мужественный человек, чтобы это понять и сохранить все в тайне. О ней будем знать только мы с тобой.

– Клянусь, так и будет! Ни словом, ни взглядом я ничего не выдам, если только смогу. Никто ни о чем не догадывается, а если никому это не доставляет неприятностей, то что плохого в моем желании хранить этот снимок и утешаться милой фантазией, которая сохранила мне рассудок в том проклятом месте?

Лицо Дэна теперь было взволнованным; он спрятал маленький потертый футляр, словно бросая вызов любой дерзкой руке, которая захотела бы отобрать у него его сокровище. Желая узнать все, прежде чем попытаться дать совет или утешить, миссис Джо сказала тихо:

– Храни его и расскажи мне все об этой «фантазии». Раз уж я наткнулась на твой секрет, скажи мне, как все вышло и как я могу помочь тебе.

– Вы будете смеяться, но мне все равно. Вы и раньше всегда узнавали наши секреты и помогали. Вы знаете, я никогда особенно не любил книги, но в тюрьме, когда дьявол изводил меня, оставалось лишь что-то делать или сойти с ума, поэтому я стал читать обе книжки, которые вы дали мне. Одна была слишком мудреной для меня, пока тот добрый священник не объяснил, как ее надо читать, но другая, вот эти сказки, была, скажу я вам, настоящим утешением. Она развлекала меня и была красива, как настоящая поэзия. Мне нравились все рассказы, и больше всего я читал «Синтрама». Видите, как затерты страницы… Потом я дошел до этой… и она вроде как подходила к другой, счастливой части моей жизни – всему тому, что было прошлым летом… здесь.

Дэн остановился на минуту, слова замерли у него на губах. Затем с глубоким вздохом он продолжил, словно ему было тяжело рассказывать глупую маленькую романтическую историю о девушке, фотографии и детской сказке – историю, которую он выдумал сам, во мраке того места, которое было таким же ужасным для него, как для Данте ад, пока он не нашел свою Беатриче[303].

– Я не мог заснуть, приходилось о чем-нибудь думать, так что стал воображать, будто бы я Фолко[304], и видел сияние кудрей Аслауги в лучах заката на стене, в отблесках лампы охранника, в узкой полоске рассвета. В моей камере был высокий потолок, и в окошко под ним я мог видеть кусочек неба. Иногда там появлялась звезда, и это было почти так же хорошо, как увидеть в небе лицо. Я придавал большое значение этому клочку голубизны, а когда проплывало белое облачко, думал, что красивее нет ничего в мире. Я понимаю, что был тогда изрядным глупцом, но те мысли и впечатления помогли мне пережить ужасный год, так что все они – святая правда для меня, и я не могу от них отречься. Милая головка в сияющих кудрях, белое платье, глаза словно звезды, приятные, спокойные манеры – все, что ставило ее так высоко надо мной, как луну в небесах… Не отбирайте у меня все это! Это только фантазия, но человек должен что-то любить, и я предпочту любить прекрасный дух, такой, как она, чем любых обычных девушек, какие могли бы полюбить меня.

Тихое отчаяние, звучавшее в голосе Дэна, поразило миссис Джо в самое сердце, но надежды не было, и она не подала ее. Однако она чувствовала, что он прав и эта безнадежная любовь может воодушевить и очистить его гораздо лучше, чем любая другая, какая, возможно, еще встретится ему в жизни. Мало нашлось бы теперь женщин, согласных выйти замуж за Дэна, если не считать тех, что станут лишь мешать, а не помогать ему в жизни, которая всегда будет для него борьбой, и было лучше идти одному к могиле, чем стать таким, каким был, как она подозревала, его отец – красивым, беспринципным и опасным мужчиной, разбившим не одно женское сердце.

– Да, Дэн. Разумно хранить эту невинную выдумку, если она помогает тебе и несет утешение, пока не появится что-либо более реальное и осуществимое, чтобы сделать тебя счастливее. Жаль, что я не могу дать тебе надежды, но мы оба знаем, что отец души не чает в дорогой девочке и она гордость материнского сердца. Даже самый совершенный мужчина, какого они смогут найти, едва ли покажется им достойным их драгоценной дочери. Пусть она останется для тебя яркой звездой, зовущей к высотам и заставляющей верить в небеса. – Тут голос миссис Джо прервался. Казалось такой жестокостью разрушать слабую надежду, которая невольно появилась на миг в глазах Дэна, что она не могла заниматься нравоучениями, когда думала о его трудной жизни и одиноком будущем. Возможно, безмолвное сердечное сочувствие было самым лучшим, что она могла предложить ему. И оно принесло ему утешение, так что очень скоро он смог снова мужественно заговорить о примирении с судьбой, и это свидетельствовало о том, насколько честной была его попытка отказаться от всякой радости, кроме бледной тени того, что для другого могло стать счастливой и осуществимой возможностью.

Они говорили долго и серьезно в сгущающихся сумерках, и этот второй секрет сблизил их гораздо больше, чем первый, так как в нем не было ни греха, ни позора, лишь боль нежности и терпение, сделавшие праведниками и героями гораздо худших грешников, чем наш бедный Дэн. Когда наконец они встали, услышав колокольчик, призывавший к ужину, все великолепие заката исчезло. В зимнем небе висела над заснеженным миром одна звезда, большая, нежная и яркая. Миссис Джо приостановилась у окна, прежде чем задернуть шторы, и сказала весело:

– Иди и посмотри, как красива вечерняя звезда, раз ты так ее любишь. – И, когда он остановился за ее спиной, высокий и бледный, словно призрак прежнего Дэна, она добавила негромко: – Помни, дорогой, если прелестная девушка отвергнет тебя, старый друг всегда здесь… любит, верит и молится за тебя.

На этот раз он не разочаровал ее, и если бы она просила какой-то награды за множество выпавших на ее долю тревог и забот, то могла бы считать, что получила ее, когда сильная рука Дэна обняла ее, а его голос сказал, что она трудилась не напрасно, стараясь вытащить своего «смутьяна» из огня:

– Я никогда не забуду этого друга, который помог мне спасти мою душу и дал мне смелость поднять глаза и сказать: «Благослови ее Господь!»

Глава 22

Решительно последнее появление[305]

– Честное слово, я чувствую себя так, словно живу в пороховом погребе и не знаю, какая бочка взорвется следующей и поднимет меня на воздух, – сказала миссис Джо себе на следующий день, когда устало поднималась на Парнас, чтобы сказать сестре, что самой очаровательной из юных сиделок, вероятно, лучше вернуться к ее мраморным богам, прежде чем она, сама о том не ведая, добавит еще одну рану к тем, что уже получил смертный герой. Она не выдала никаких секретов. Одного намека было достаточно, чтобы миссис Эми, которая хранила дочь, как драгоценнейшую жемчужину, сразу нашла средство избежать опасности. Мистер Лори собирался в Вашингтон по делам, связанным с предстоящей миссией Дэна, и охотно согласился взять с собой жену и дочь, когда такая идея была осторожно подана ему. Так что заговор удался, и миссис Джо пошла домой, чувствуя себя, как никогда, предательницей. Она ожидала какого-нибудь взрыва, но Дэн принял новость так спокойно, что стало ясно: он не питал никаких надежд. Миссис Эми даже решила, что ее романтичная сестра поспешила с выводами. Но если бы она видела лицо Дэна, когда Бесс пришла, чтобы попрощаться с ним, ее материнский взор заметил бы гораздо больше, чем глаза ни о чем не подозревающей девушки. Миссис Джо дрожала от страха, как бы он не выдал себя, но он прошел суровую школу жизни и научился владеть собой даже в трудную минуту. Только под конец, когда он взял обе ее руки в свои и сказал сердечно:

– До свидания, Принцесса. Если мы больше не встретимся, вспоминай иногда своего старого друга Дэна, – она, помня о пережитой им опасности и тронутая его печальным видом, отвечала с необычной теплотой:

– Разве смогу я забыть тебя? Ведь мы все так гордимся тобой! Надеюсь, Бог благословит твое начинание, а со временем снова благополучно приведет тебя к нам!

И когда она смотрела на него с искренним, ласковым выражением, явно сожалея о том, что долго его не увидит, все, что он терял, вдруг предстало перед ним с необычной ясностью. Поддавшись внезапному порыву, он взял «милую золотистую головку» в свои ладони и поцеловал, пробормотав прерывающимся голосом: «До свидания», – а затем поспешил назад в свою комнату, чувствуя себя так, словно возвращается в тюремную камеру, где уже нет ни проблеска голубого неба, чтобы можно было утешиться.

Эта неожиданная ласка и странное прощание, пожалуй, немного испугали Бесс. Девичья интуиция подсказала ей, что было в этом поцелуе что-то, чего не было в их отношениях прежде. Она взглянула ему вслед, и румянец неожиданно окрасил ее щеки, а в глазах появилось беспокойство. Миссис Джо заметила это и, опасаясь вполне естественного вопроса, ответила на него еще прежде, чем он был задан:

– Прости его, Бесс. Он пережил большое несчастье и теперь, расставаясь со старыми друзьями, испытывает к ним глубокую нежность. Ты ведь знаешь, что он, возможно, никогда не вернется к нам из тех необжитых краев, в которые скоро отправится.

– Несчастье? Вы говорите о том, что он упал в шахту и чуть не погиб? – спросила Бесс простодушно.

– Нет, дорогая. Нечто худшее. Но я не могу сказать тебе ничего больше… кроме того, что он прошел через это испытание мужественно. Так что ты можешь доверять ему и уважать его, как доверяю и уважаю я.

– Наверное, он потерял кого-то, кого очень любил… Бедный Дэн! Мы все должны посочувствовать ему.

Бесс, казалось, удовлетворилась собственной догадкой… которая была так близка к истине, что миссис Джо кивком подтвердила ее справедливость. Девушка ушла в полной уверенности, что какая-то тяжелая потеря стала причиной столь очевидных для всех перемен в характере Дэна и его нежелания подробно говорить о событиях прошедшего года в его жизни.

Но удовлетворить Теда было труднее. Необычная молчаливость старшего друга доводила его до отчаяния. Мать предупреждала, что нельзя тревожить Дэна расспросами, пока тот не поправится, но приближающаяся разлука придала любопытному молодому человеку решимости добиться полного, ясного и удовлетворительного отчета о приключениях, которые, насколько он мог судить по случайным словам, вырвавшимся у Дэна в бреду, были очень интересными. Так что однажды, когда никого не было поблизости, мастер Тед вызвался развлечь больного и приступил к делу так:

– Слушай, старик, если ты не хочешь, чтобы я тебе читал вслух, придется тебе самому разговориться. Расскажи мне все о Канзасе, фермах и вообще о тех краях. О Монтане я уже слышал от тебя, но ты, похоже, совсем забыл, что с тобой было до этого. Соберись-ка с мыслями, и давай вспомним, – начал он так неожиданно, что весьма успешно сумел вывести Дэна из глубокого раздумья.

– Нет, я ничего не забыл, но это никому не интересно, кроме меня. Я ферм никаких не видел… бросил эту затею, – сказал он медленно.

– Почему?

– Другие дела были.

– Какие?

– Ну, щетки вот делал…

– Не смейся над человеком! Скажи правду!

– Вправду делал.

– Зачем?

– Чтобы держаться подальше от греха, прежде всего.

– Ну, чуднее этого ничего не слыхал… ты много чудного сделал на своем веку… но это самое чудное, – воскликнул Тед, ошеломленный и разочарованный таким открытием. Но он не собирался сдаваться и снова приступил к допросу.

– А от какого греха, Дэн?

– Не твое дело. Мальчики не должны задавать лишних вопросов.

– Но я хочу знать! Ужасно хочу, потому что я твой друг и страшно тебя люблю. Всегда любил. Ну, расскажи мне все подробно! Я люблю всякие проделки. Обещаю, что буду молчать как рыба, если ты не хочешь, чтобы другие об этом узнали.

– Обещаешь молчать? – Дэн смотрел на него, думая о том, как изменилось бы мальчишеское лицо, если бы неожиданно прозвучала вся правда.

– Поклянусь на сжатых кулаках, если хочешь! Я знаю, там были какие-то приключения, и ужасно хочу услышать подробности.

– Любопытный ты, как девчонка. Даже хуже, чем некоторые девчонки… Джози и… и Бесс ни разу ни одного вопроса не задали.

– Так их не интересуют драки и все такое. Они любят только про шахты, про героев и прочее в том же духе. И я тоже про это люблю и ужасно горжусь тобой, но вижу по твоим глазам, что было что-то еще до этого, так что я твердо решил выяснить, кто такие Блэр и Мейсон и кто кого ударил, а кто убежал, ну и все остальное.

– Что! – воскликнул Дэн таким тоном, что Тед подпрыгнул.

– Ну, ты, бывало, бормотал про них во сне, и дядя Лори все удивлялся. Да и я тоже. Ну да ладно… если не можешь или не хочешь вспомнить…

– Что еще я говорил? Странно, какую чушь несет человек, когда впадет в беспамятство.

– Это все, что я слышал, но мне твои слова показались интересными. Я упомянул о них просто так… Подумал, может, это немного освежит твою память, – сказал Тедди вежливо, взглянув на помрачневшее лицо Дэна.

Услышав такой ответ, Дэн перестал хмуриться и, посмотрев на мальчика, вертевшегося от нетерпения на стуле, решил развлечь его игрой в «недоразумения»[306], чтобы, частично открыв правду, умерить его любопытство и тем прекратить неприятные для себя расспросы.

– Дай подумать… Блэр – это паренек, с которым я познакомился в поезде, а Мейсон – бедный малый, который был в… ну, в чем-то вроде госпиталя, где я случайно оказался. Блэр сбежал к своим братьям, и я думаю, можно сказать, что Мейсон получил удар, так как он там и умер. Ты удовлетворен?

– Нет. Почему Блэр убежал? И кто ударил того, другого? Я уверен там где-то была драка, разве нет?

– Была!

– Мне кажется я знаю из-за чего.

– Неужели? Давай выслушаем твою догадку. Должно быть, будет забавно, – сказал Дэн, изображая непринужденность, которой не испытывал.

Обрадованный тем, что ему позволили высказаться, Тед тут же изложил давно лелеемую мальчишескую разгадку той тайны, которая, как он чувствовал, присутствовала в недосказанных словах Дэна.

– Тебе не обязательно говорить «да», если я угадал, а ты поклялся хранить молчание. Я все узнаю по твоему лицу и никогда никому не расскажу. Теперь слушай, разве я не прав? Там на Западе случаются всякие безумные истории, и я уверен, что ты попал в одну из них. Я не говорю про ограбление почтовых поездов или Ку-клукс-клан[307] и все такое, но иногда, если надо защитить поселенцев, повесить какого-нибудь негодяя, а то и подстрелить нескольких, человеку приходится сделать что-нибудь этакое… в порядке самозащиты. Ага! Вижу, что угадал! Можешь ничего не говорить. Я все понял! Как у тебя вспыхнули глаза! И кулачище ты сразу сжал. – Тед, довольный, запрыгал на стуле.

– Продолжай, шустрый мальчишка, и не теряй след, – сказал Дэн, испытывая странное чувство удовлетворения и горячо желая, но не смея подтвердить те из догадок Теда, что были справедливы. Он мог бы, пожалуй, признаться в преступлении, но не в последовавшем наказании, ощущение позорности которого было по-прежнему сильно в его душе.

– Я знал, что доберусь до истины! Меня нельзя долго держать в неведении, – начал Тед с таким гордым видом, что Дэн не мог удержаться от смешка. – Ведь и тебе, Дэн, теперь легче? Тяжесть с души упала, да? Только доверься мне; тебе ничего не грозит, если только ты не поклялся молчать.

– Я поклялся.

– О… ну, тогда не говори, – и лицо Теда омрачилось, но в следующее мгновения он снова воспрянул духом и сказал с видом человека, повидавшего мир: – Ладно… Я понимаю… честь обязывает… молчание до смерти… и все такое. Рад, что ты постоял за твоего приятеля в госпитале. Сколько ты убил?

– Только одного.

– Негодяй, разумеется?

– Страшный мерзавец.

– Ну, не смотри так мрачно; я никаких возражений не имею. Сам был бы не прочь пальнуть в какого-нибудь из этих кровожадных мерзавцев. Потом, я думаю, пришлось прятаться и сидеть тихо?

– Довольно тихо и довольно долго.

– Удрал в конце концов и поехал к своим шахтам, и там совершил ужасно смелый поступок. Вот это, спору нет, интересная и стоящая жизнь! Я рад, что все теперь знаю, но болтать не буду.

– Смотри, помалкивай… Послушай, Тед… А если бы ты убил человека, это тревожило бы тебя… плохого человека, я хочу сказать?

Паренек открыл рот, чтобы воскликнуть: «Ни капли!», – но не произнес этих слов, как будто что-то в выражении лица Дэна заставило его внезапно изменить мнение.

– Ну, если бы это был мой долг, скажем, на войне или в порядке самозащиты, то я думаю, что нет. Но если бы я пальнул в него просто в гневе, то думаю, очень сожалел бы потом об этом. Пожалуй, я не удивился бы, если бы он начал мерещиться мне повсюду… и угрызения совести, наверное, стали бы меня мучить, как Арама[308] и других убийц… Ты не сердишься, нет? В твоем случае это ведь была честная схватка, да?

– Да, я был прав, но все равно жалею, что не остался в стороне. Женщины этого не понимают, они с ужасом смотрят на такие вещи. Поэтому потом так трудно; впрочем, это не так уж важно.

– Просто ничего им не рассказывай, вот они и не будут беспокоиться, – сказал Тед, кивнув с видом человека, знающего, как обходиться с противоположным полом.

– Не собираюсь никому ничего рассказывать. Да и ты, смотри, держи свои догадки про себя. Некоторые из них очень далеки от истины… Теперь можешь почитать вслух, если хочешь. – На этом разговор закончился, но Теду он доставил большое удовлетворение. С того времени он уже не заговаривал о тайне Дэна и лишь глубокомысленно таращил глаза, словно старая сова.

Последовали несколько недель затишья, во время которых Дэн скучал и досадовал на задержку, а когда наконец пришло известие, что необходимые ему документы готовы, почувствовал, что очень хочет поскорее уехать, за работой забыть о безнадежной любви и жить для других, раз не может жить для себя.

Так что в одно ветреное мартовское утро наш Синтрам уехал с лошадью и собакой, чтобы снова встретиться лицом к лицу с врагами, которые одолели бы его, если бы не помощь Небес и человеческая жалость.

– Ах! Кажется, что жизнь состоит из одних расставаний, и чем мы старше, тем труднее их переживать, – вздохнула миссис Джо неделю спустя, когда сидела вечером в гостиной Парнаса, где вся семья приветствовала возвратившихся из Вашингтона путешественников.

– Не только из расставаний, но также из встреч, дорогая. Вот мы уже здесь, и Нат на пути домой. Ищи светлую изнанку у каждой тучки, как говаривала мама, – отвечала миссис Эми, радуясь, что снова дома и не застала никаких волков, рыщущих возле ее овечьего стада.

– Я так беспокоюсь в последнее время, что не могу не брюзжать. Я все спрашиваю себя, какие чувства испытал Дэн, когда услышал, что не сможет проститься с тобой и Лори? Ты поступила благоразумно, но какую радость доставила бы ему возможность взглянуть еще раз на дорогие лица, прежде чем отправиться в прерии, – сказала миссис Джо с сожалением.

– Так, как вышло, гораздо лучше. Мы оставили записки и все, что, на наш взгляд, могло ему понадобиться, и ускользнули, прежде чем он пришел попрощаться. Бесс, кажется, в самом деле, испытывает облегчение, а уж о себе я не говорю, – и морщинка тревоги исчезла с высокого белого лба миссис Эми, когда она улыбнулась дочери, которая стояла чуть поодаль и весело смеялась, беседуя со своими кузинами.

Миссис Джо покачала головой, словно ей казалось, что найти светлую изнанку у этой темной тучи довольно трудно, но у нее не было времени, чтобы снова начать «брюзжать»: именно в этот момент в гостиную вошел мистер Лори, чем-то очень довольный.

– Новая живая картина для вас. Обернитесь к двери, мои дорогие, и скажите мне, нравится ли вам она. Я назвал ее «Всего лишь скрипач», по названию романа Андерсена[309]. А как бы назвали ее вы?

С этими словами он распахнул широкие двери, и за ними они увидели молодого человека с широкой улыбкой на лице и скрипкой в руке. Не было сомнений в том, как назвать эту картину, и с криком «Нат! Нат!» все в волнении вскочили. Но Дейзи подбежала к нему первой и, казалось, совершенно потеряла по пути свое обычное спокойствие: она прильнула к нему, рыдая от неожиданного удивления и радости, слишком сильных для нее, чтобы можно было выразить их спокойно. Все было решено в ту самую минуту этими слезами и нежными объятиями, так как, хотя миссис Мег поспешно одернула дочь, сделано это было лишь для того, чтобы занять ее место. Деми тем временем с братской теплотой тряс руку Ната, а Джози приплясывала вокруг них, как макбетовские три ведьмы в одном лице, напевая самым трагическим тоном:

– Чирикалкой ты был; вторая скрипка ты теперь; первой скрипкой ты будешь![310] Будь здрав, будь здрав!

Это вызвало общий смех и сразу сделало обстановку веселой и по-домашнему непринужденной. За этим последовал град вопросов и ответы на них. И пока мальчики восхищались белокурой бородкой Ната и костюмом иностранного покроя, а девочки прекрасным цветом его лица (он был свеж и румян благодаря хорошей английской говядине, пиву и попутным морским ветрам, что так быстро пригнали его корабль домой), старшие радовались его надеждам на будущее. Конечно же, все хотели послушать его игру на скрипке, и он охотно показал им свое искусство, удивив самых критично настроенных своими достижениями в музыке даже больше, чем энергией и самообладанием, которые сделали застенчивого Ната новым человеком. А когда наконец скрипка – этот самый человечный из всех музыкальных инструментов – пропела им прелестнейшие песни без слов, он сказал, глядя на всех своих старых друзей с довольным и счастливым выражением, которое мистер Баэр называл «прочувствованным»:

– Теперь позвольте мне сыграть еще одну песню. Вы все помните ее, хотя никогда не полюбите так, как люблю я, – и, стоя в позе, которую обессмертил Оле Булль, он заиграл простую уличную мелодию. Это была та самая песня, которую он исполнил для них в тот вечер, когда впервые в жизни появился в Пламфильде. Они помнили ее и подхватили жалобный припев, точно выражавший его собственные чувства:

Какими дорогами я ни бреду,

На сердце печаль у меня.

О старой плантации думы мои,

Где милый мой дом и родня.

– Теперь я чувствую себя лучше, – сказала миссис Джо, когда они вскоре после этого толпой спускались с холма, возвращаясь в Пламфильд. – С некоторыми из наших мальчиков мы потерпели провал, но Ната, я думаю, можно считать нашим успехом, и наконец-то терпеливая Дейзи будет счастлива. Все достоинства Ната – результат твоей упорной работы, Фриц, и я от всей души поздравляю тебя.

– Ах, мы можем только сажать семя и верить, что оно попало в добрую почву. Я, конечно, сажал, но это ты следила, чтобы дикие птицы не склевали его, а брат Лори щедро поливал, так что, душа моя, поделим между собой урожай и будем рады даже самой малости.

– Я думала, что в случае с моим бедным Дэном семя упало на очень каменистую почву, но не удивлюсь, если он превзойдет всех остальных и добьется настоящего успеха в жизни. Один раскаявшийся грешник приносит нам больше радости, чем множество праведников, – отвечала миссис Джо, по-прежнему упорно цепляясь за свою «черную овечку», хотя все стадо белых топотало счастливо перед ней.

Утомленному историку семейства Марч представляется весьма соблазнительным завершить эту историю землетрясением, которое поглотит Пламфильд и его окрестности, и они окажутся так глубоко в чреве земли, что ни один юный Шлиман[311] никогда не сможет найти никаких развалин. Но так как это мелодраматическое окончание могло бы шокировать моих впечатлительных читателей, я воздержусь от него и, предвосхищая традиционный вопрос «Как они кончили?», кратко сообщу, что все браки оказались удачными. Мальчики преуспевали на тех должностях, которые заняли. Процветали и девочки: творческие успехи принесли Бесс и Джози немало почестей, а со временем они нашли достойных спутников жизни. Нэн осталась деловой, веселой и независимой старой девой и, посвятив жизнь своим страдающим сестрам и их детям, нашла в этой истинно женской работе прочное счастье. Дэн так никогда и не женился, но честно и с пользой жил среди избранного им народа, пока не был застрелен, когда защищал его, и тихо заснул навеки в любимой им зеленой пустоши, с локоном золотых волос на груди и спокойной улыбкой, которая, казалось, говорила, что рыцарь Аслауги сразился в своей последней битве и обрел покой. Стаффи стал членом совета графства и неожиданно умер от апоплексического удара после званого обеда. Долли оставался светским человеком высшей пробы, пока не потерял все свое состояние, после чего нашел для себя подходящее занятие в модном портновском заведении. Деми стал партнером издателя и увидел наконец свое имя на вывеске фирмы, а Роб занял должность профессора в колледже Лоренса. Но всех превзошел Тедди, став знаменитым и красноречивым священником, к великой радости его изумленной матери. А теперь, постаравшись угодить всем множеством свадеб, немногочисленными смертями и таким количеством земных благ, какое только уместно при извечно существующем порядке вещей, позволим музыке умолкнуть, огням погаснуть, а занавесу опуститься навсегда, скрыв от нас семейство Марч.

Приложение

Луиза Мэй Олкотт

1832–1888

Луиза Мэй Олкотт – американская писательница – родилась 29 ноября 1832 года в Филадельфии, штат Пенсильвания. Семья Олкоттов была небогата. Отец семейства Эймос Бронсон – сын бедного фермера, был философом и новатором в сфере образования, он получил признание своей деятельности довольно поздно, а потому зарабатывал деньги от случая к случаю. Благодаря собственному стремлению к познанию он стал очень образованным человеком и пытался зарабатывать на жизнь преподаванием. Эймос Олкотт написал несколько книг, в которых он делился своим педагогическим опытом. С 1840 года им были написаны философские труды, а в более поздние годы были выпущены поэтические сборники. Взгляды Эймоса Олкотта совпали с идеями таких американских мыслителей, как Ралф Уолдо Эмерсон, Джордж Рипли, Маргарет Фуллер, и легли в основу трансцендентализма – философско-литературного течения XIX века в США, сильно повлиявшего на развитие американской духовной культуры. Представители этого движения основывались на романтических идеях социального равенства, свободы личности, гармонии человека и природы, ограничения собственных потребностей путем возвращения к фермерству и земледельческому труду. Трансценденталисты считали для личности человека главным свободу мысли и чувства, а также стремление к самоусовершенствованию и развитию интуиции. Основываясь на своих идеях и личном опыте самостоятельного образования, Эймос Бронсон пытался открыть несколько экспериментальных школ в различных городах и штатах, но все время терпел неудачу, в связи с чем семья Олкоттов была вынуждена постоянно переезжать. В преподавательской деятельности он считал важным донести до учеников мысль о самостоятельном развитии и анализе, а помимо общеобразовательных дисциплин также преподавал рисование, музыку, физическую культуру и изучение природы. Подобные прогрессивные идеи были слишком радикальны для родителей учеников с установившимися классическими взглядами на образование того времени. Признание своих идей Эймос Олкотт получил много лет спустя, когда их семья перебралась в Конкорд. Последние 9 лет своей жизни Эймос Олкотт преподавал в созданной им летней школе философии для взрослых.

Эймос Бронсон Олкотт, отец писателя

Эбигейл Мэй Олкотт, мать писателя

Абигейл Олкотт – мать Луизы и еще трех ее сестер – была из родовитой ново-английской семьи. Как и муж, она имела прогрессивные взгляды на жизнь и общественность. И хотя домашние заботы, отягощенные плохим достатком, и воспитание четырех дочерей отнимали много времени и сил, она все же успевала заниматься социальной деятельностью. Она прославилась как американская активистка и суфражистка, т. е. представительница движения по борьбе за избирательные права женщин, а также за право женщин на высшее образование, на собственность, труд наравне с мужчинами и на развод. Помимо этого Абигейл Олкотт занималась благотворительной деятельностью, была сторонницей отмены рабства и поддерживала движение кампании борьбы за трезвость. Какое-то время Абигейл сотрудничала со своим мужем в некоторых социальных проектах и работала в его школе в Бостоне. В своей активистской деятельности она имела определенный успех. Так, к примеру, она стала одним из первых оплачиваемых социальных работников в штате Массачусетс.

Дом Олкотт (дом орхидей) на улице Лексингтон-роуд, в городе Конкорд в округе Мидлсекс в штате Массачусетс

В семье Олкоттов родились четыре девочки: Анна, Луиза Мэй, Элизабет и Абигейл Мэй. Будущая знаменитая писательница была второй из четырех сестер. Все четверо получали образование на дому под руководством отца. Они, конечно, были знакомы с его друзьями-трансценденталистами, которые оказали влияние на взгляды будущей писательницы. В это время Луиза Мэй уже проявляла творческие способности, создавая небольшие пьески, которые сестры ставили в амбаре вместе с детьми друга отца Эмерсона. Повзрослев, юная Луиза разделила с матерью социальные взгляды и примкнула к последователям феминизма – борцам за права женщин – и аболиционизма – борцам за отмену рабства. Из-за бедственного положения семьи Луизе пришлось рано подыскивать способы хотя бы небольшого заработка. Она была швеей, гувернанткой, служанкой, компаньонкой. Но весь сложный опыт оказался не только вынужденными тяготами, но стал источником писательского материала для будущих произведений. В свободное время она сочиняла рассказы и сказки для детей Эмерсон, некоторые из которых вошли в 1854 году в сборник «Басни о цветах», но реальные истории оказались впоследствии популярнее вымышленных.

В 1858 году в семье Олкоттов случается страшное несчастье – младшая из сестер, Элизабет, умирает после тяжелой болезни на двадцать четвертом году жизни. Не успев оправиться от страшной потери, в 1861–1865 годы Луиза Мэй Олкотт отправляется на Гражданскую войну в США в качестве медсестры в военном госпитале. С этих пор жизнь Луизы была в буквальном смысле отравлена. На войне писательница серьезно заболела, а в те времена практически единственным средством лечения считался каломель – хлорид ртути, который, как полагала медицина XIX века, очищает организм от токсичных веществ. Но оказалось наоборот – это ртуть отравила еще довольно молодой организм, испортив не только его внутреннее состояние, но также и внешность женщины. Последствия этого лечения преследовали писательницу всю жизнь. Однако для авторской деятельности это время оказалось полезным. Письма с впечатлениями, которые она писала с войны домой своим близким, легли в основу «Больничных очерков», были изданы в 1863 году и имели пусть небольшой, но все же успех.

Так выглядел дом Олкотт при жизни писателя

Все эти годы Луиза много писала, так как эта деятельность оказалась самой прибыльной среди всех, которыми она пыталась заработать. Но издавалась она под псевдонимами. Основным было имя А. М. Бернард. Во времена ограничений прав женщин Луиза вынуждена была прибегнуть к использованию мужского псевдонима. Кроме того, все, что она издавала под этим именем, было низкопробной литературой для завлечения читателей броскими и тревожащими сюжетами, ну и конечно, для продаж. Олкотт писала сенсационные готические триллеры, прогремевшие в то время. Ее бульварные рассказы отражали темную сторону женской жизни XIX века, а сюжет был непременно отягощен бытовыми жестокостями.

Иллюстрации к роману «Маленькие женщины» художника Джесси Уилкокс Смит (1863–1935)

Но от подобных сюжетов Луизе Мэй Олкотт пришлось отойти, когда в 1868 году ей поступил заказ от бостонского издателя Томаса Найлса на написание «книги для девочек». Хотя писательница не слишком любила детей, но сестринский опыт позволил ей справиться с задачей за три месяца. Так появился самый знаменитый ее роман «Маленькие женщины». Сама Луиза назвала произведение «нравственным чтивом для молодых», но продолжила писать в этом жанре, поскольку книга возымела огромный успех и автор получила большие гонорары. Далее почти каждый год Олкотт издавала роман по полюбившейся читателям теме. Появилось продолжение первой книги под названием «Хорошие жены» (1869). Затем были «Маленькие мужчины» (1871) и «Мальчики Джо» (1886). С 1875 года и до 1888-го в этом же русле были написаны такие романы, как «Семь братьев и сестра», «Роза в цвету», «Под сиренью», «Библиотечка Лулу» и многие другие. Издание «Маленьких женщин» и последующих романов из этой серии позволило Олкотт хорошо обеспечить семью и посвятить себя литературе. Старшей сестре Анне Луиза купила дом, когда та после смерти мужа осталась одна с двумя маленькими детьми. Младшая сестра Абигейл Мэй благодаря обеспечению Луизы поехала обучаться в Европу, после чего смогла прославиться как художница. Что касается литературы, то писательница продолжила успешную серию о маленьких женщинах серией книг о маленьких мужчинах, так же писала автобиографические поэмы, эссе и рассказы. Но иногда она возвращалась к излюбленным интригующим триллерам. В частности, оказался интересным ее рассказ 1869 года «Затерянные в пирамиде, или Проклятие мумии», в котором Олкотт одной из первых среди литераторов затронула захватывающий сюжет о потревоженной мумии.

Луиза Мэй Олкотт в 1884 году

Собственный дом Луизы Мэй Олкотт в городе Конкорд

Луиза Мэй Олкотт никогда не была замужем. Потеряв мать в 1877 году, она в 1879 потеряла младшую сестру Мэй, которая умерла через несколько недель после родов, но успела оставить пожелание, чтобы воспитанием дочери занималась ее сестра Луиза, так как отец ребенка был занят работой. Писательница приняла свою племянницу, названную в честь нее и получившую даже ее прозвище – Луиза Мэй «Лулу», и воспитывала ее вплоть до своей смерти. В это время американская писательница вновь вступила в активистские ряды борцов за права женщин, добившись того, что стала первой женщиной-участницей выборов в Кокорде штата Массачусетс. 4 марта 1888 года у Луизы умер отец, а через два дня, в результате тяжелой болезни из-за длительного применения ртути, умерла и сама писательница.

Виньетка на обложке первого издания «Маленьких женщин»

«Маленькие женщины» и «Маленькие мужчины»

Роман «Маленькие женщины» (1868), написанный на заказ и принесший настоящую славу своему автору, стал первым в довольно большой серии книг о взрослении детей. Роман является отчасти автобиографическим. Из-за небывалого успеха первого романа Олкотт поступили заказы на продолжение серии. Вторым романом стала книга «Хорошие жены», изданная на следующий год. Продолжением этих двух стали «Маленькие мужчины», написанные в 1871 году, а через 15 лет еще одна – «Мальчики Джо».

Кто такие маленькие женщины? Это девочки, взрослеющие и познающие главные жизненные ценности для того, чтобы в будущем стать достойными женщинами, женами и матерями. В нем главные героини – четыре сестры Марч, воплотившие в себе характерные черты всех сестер Олкотт. Каждая героиня соответствует своему прототипу. Чертами Абигейл Олкотт писательница наделила мать маленьких женщин, выразив в ней все, что было так дорого в родной матери: посвящение себя дочерям, умение поощрять их таланты и желание дать им необходимые практические советы. Этому персонажу у Олкотт уделено много внимания, так как именно мать следит за нравственным и духовным воспитанием дочерей и играет непосредственную роль в становлении их личностей. В своем романе американская писательница также описала и финансовые проблемы своей семьи и то, как ее представители научились с этим справляться, во многом благодаря поддержке матери. Но при этом Олкотт воплотила главную мечту детства – у семьи Марч, в отличие от постоянно переезжающих Олкоттов, есть дом, воплощающий в себе надежность и опору для сестер в трудные периоды. Несмотря на феминистские взгляды Луизы Мэй Олкотт, на своем опыте испытавшей способность женщины обходиться без мужа, ее героини, и в том числе вторая сестра Джо (списанная с самой писательницы), вышли замуж. Этот этап жизни своих героинь она описала во втором романе «Хорошие жены». До замужества каждой пришлось преодолеть ряд трудностей как бытовых, так и психологических. В этой части они встречаются с уже по-настоящему взрослыми проблемами: умением делать самостоятельный выбор, жертвовать чувствами, справляться со сложностями в человеческих отношениях. Но замужество не отразилось отрицательно на их самостоятельности и эмансипированности, каждая из сестер осталась полноценной личностью.

Иллюстрация на фронтисписе первого издания «Маленьких женщин» художницы Мэй Олкотт, сестры писателя, прототипа Эми

В идеализированном доме «Маленьких женщин» легко узнать родной дом Луизы Олкотт

Иллюстрация к роману «Хорошие жены»

Фронтиспис первого издания романа «Маленькие мужчины»

Кто такие маленькие мужчины? Олкотт продолжила идею нравственного воспитания и взросления уже среди мальчиков, на этот раз не связанных родственными узами. И опять американская писательница оказалась верна залогу успеха предыдущих романов – она не создавала полностью вымышленных персонажей и выдуманных историй. У ее мальчиков были прототипы – это ее племянники, сыновья сестер. С предыдущими книгами эта часть связана в основном через Джо – вторую из сестер Марч, которая вместе со своим мужем открывает частную школу для мальчиков, что отражает опыт родителей Луизы Мэй Олкотт. В этой школе применяются принципы обучения, которых придерживался отец писательницы – довольно свободные правила поведения, но очень разноплановое обучение, индивидуальный подход к каждому ученику, а также формирование понимания необходимости самопознания. Все эти методы незаметно воспитывают в трудных мальчиках настоящих мужчин. На этот раз Джо Марч, перенимая опыт своей матери, становится вместе со своим мужем для мальчиков воплощением настоящей поддержки и любви. Остальные персонажи из «Маленьких женщин» и «Хороших жен» периодически возникают в продолжении книги, символизируя прочные и надежные семейные узы.

Иллюстрации к роману «Маленькие мужчины»

Серия книг для девочек (и не только) Луизы Мэй Олкотт оказалась популярным материалом для сценического искусства. По «Маленьким женщинам» было поставлено множество спектаклей, а также опера и мюзикл. Особенно роман привлекателен и актуален в сфере киноиндустрии. Первые картины были сняты еще на заре кинематографа в 1917–1918 годах в Соединенных Штатах Америки и в Великобритании. С появлением звукового кино в Голливуде в 1933 году поставили «Маленьких женщин» с известными в то время американскими актрисами в главных ролях. Картина получила много престижных наград, среди которых был «Оскар» за лучший сценарий-адаптацию. Вскоре после этого в 1949 году появилась еще одна успешная экранизация уже в цвете, где младшую сестру играла Элизабет Тейлор. Популярным также оказался и американский фильм 1994 года в очередной раз со звездным составом, создавшим атмосферу настоящей семьи. Книги Луизы Мэй Олкотт привлекали внимание не только в Голливуде. Японская студия Toei Animation в 1981 году выпустила аниме-сериал «Четыре сестры – маленькие женщины», адаптировав знаменитый роман. В 1987 году был создан еще один аниме-сериал по книге Олкотт, ставший 18-м в цикле аниме по классическим произведениям «Театр мировых шедевров». В этом же цикле в 1993 году был снят еще одни сериал под названием «Маленькие женщины: Нан и мисс Джо», в основу которого на этот раз лег роман «Маленькие мужчины». В 2019 году «Маленькие женщины» были вновь успешно пересняты. Картина получила множество положительных отзывов критиков, стала оскароносной в номинации «Лучший дизайн костюмов» и была включена в список десяти лучших фильмов 2019 года.

Примечания

1

Действие происходит в одном из городов на севере США в период Гражданской войны между Севером и Югом (1861–1865).

2

«Ундина и Синтрам» (1811) – произведение немецкого писателя-романтика Фридриха де ла Мотт Фуке (1774–1843).

3

«Макбет» (1606) – трагедия Уильяма Шекспира (1564–1616).

4

Vivandière – маркитантка (фр.).

5

В основу этой игры лег сюжет религиозно-дидактической поэмы английского писателя и проповедника Джона Беньяна (1628–1688) «Путешествие пилигрима» (1678), излагающей историю тяжкого пути Христиана, героя поэмы, к Небесному Городу, куда он отправляется, убедившись, что город, в котором он жил до сих пор, – Город Разрушения – обречен на погибель. Упоминаемые далее Болото Уныния, Прекрасный Дворец, Ярмарка Тщеславия, Долина Унижения – места, куда попадает на своем пути Христиан.

6

Аполлион – чудовище, ангел бездны, преграждающий путь Христиану.

7

То есть в «Путешествии пилигрима».

8

Мой Бог! (нем.)

9

Хорошо! Дети-ангелы! (нем.)

10

Санчо Панса – верный оруженосец Дон-Кихота, персонаж знаменитого романа Сервантеса (1547–1616).

11

Рождественский Дед Мороз, приносящий подарки детям.

12

Крикет – игра на травяном поле, в которой участники двух команд ударами биты по мячу стараются большее число раз загнать его в ворота противника.

13

«Наследник Рэдклиффа» (1853) – повесть английской писательницы Шарлотты Янг (1823–1901).

14

От английского слова scrabble – скрестись, царапаться.

15

Христофор Колумб (1451–1506) – мореплаватель, считается первооткрывателем Америки.

16

Веве́ – городок в Швейцарии, расположенный на берегу Женевского озера.

17

Как зовут эту молодую девушку в красивых туфлях? (фр.)

18

Да, мадемуазель (фр.).

19

Гейдельберг – город в Германии, где расположен знаменитый университет; в XIX в. среди студентов этого университета было немало американцев.

20

Распространенные в XIX в. конфеты, заворачиваемые в фантик, на внутренней стороне которого был написан стишок, девиз или пословица.

21

Игра, участники которой быстро считают вслух по очереди; игрок, чья очередь пришлась на счет 7, 14, 21, 28 и т. д., должен издать звук, похожий на звонок или жужжание.

22

Рейдовак – чешский танец.

23

Лекарственное растение, примочки из которого применяются как болеутоляющее средство при ушибах и растяжении связок.

24

Намек на эпизод из сказок «Тысяча и одна ночь», в котором рассказывается, как Синдбад-мореход долго не мог избавиться от старика, усевшегося ему на плечи.

25

Томас Белшем (1750–1829) – английский богослов и проповедник.

26

Рафаэль (1483–1520) – великий итальянский живописец и архитектор.

27

«Векфильдский священник» (1766) – роман английского писателя Оливера Голдсмита (1728–1774).

28

Примрозы – семейство героя романа «Векфильдский священник».

29

«Хижина дяди Тома» (1852) – роман американской писательницы Гарриет Бичер-Стоу (1811–1896).

30

«Айвенго» (1820) – роман английского писателя и поэта Вальтера Скотта (1771–1832).

31

Lapsus linguae – обмолвка, оговорка (лат.).

32

Доктор Блимбер – владелец и директор школы для мальчиков, персонаж романа «Домби и сын» (1847) английского писателя Чарлза Диккенса (1812–1870).

33

Фредерика Бремер (1801–1865) – шведская писательница, ряд ее произведений был издан в США; Мария Эджуорт (1767–1849) – ирландская писательница, автор рассказов для детей.

34

Маргаритка (англ.).

35

Дорогая (фр.).

36

Капельку румян (фр.).

37

Прелестна, очень красива (фр.).

38

Молчание до смерти! (фр.)

39

В основу игры положен сюжет романа Ч. Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба» (1837). Сэмюэл Пиквик, Огастес Снодграсс, Треси Тапмен, Натэниел Уинкль – герои романа, члены Пиквикского клуба. Сэм Уэллер – остроумный и находчивый слуга мистера Пиквика.

40

Хорошие манеры (фр.).

41

Вавилонское столпотворение – согласно библейскому преданию древние люди после потопа пытались построить башню «вышиной до небес», но Бог, разгневавшись, смешал их языки так, что они перестали понимать друг друга и рассеялись по земле.

42

Правильно: comme il faut – приличный, порядочный (фр.).

43

Настоящий, подлинный (лат.).

44

Фрэнсис Бэкон (1561–1625); Джон Мильтон (1608–1674); Уильям Шекспир (1564–1616) – выдающиеся английские писатели.

45

Сара Гэмп – словоохотливая и любящая выпить сиделка, нянька и повивальная бабка, персонаж романа Ч. Диккенса «Жизнь и приключения Мартина Чезлвита» (1843).

46

«Широкий, широкий мир» (1850) – повесть американской писательницы Элизабет Уэтрел (1819–1885).

47

«Флора Макфлимзи с Мэдисон-сквер» – героиня стихотворения «Нечего надеть» (1857) американского поэта и известного нью-йоркского адвоката Уильяма Батлера (1825–1902).

48

Подобно (фр.).

49

Миссис Малапроп – персонаж комедии «Соперники» (1775) английского драматурга Ричарда Б. Шеридана (1751–1816), известная тем, что употребляла слова в неправильном значении.

50

Платон – древнегреческий философ.

51

Кроке́т – игра, каждый участник которой ударами деревянного молотка старается провести свой деревянный шар через ряд проволочных ворот к колышку противника и обратно к своему колышку. Та команда, члены которой первыми завершат игру, считается победительницей. Правила игры разрешают отбивать своим шаром шар противника в сторону.

52

Имеется в виду революционно-освободительная война 13 английских колоний в Северной Америке, в ходе которой было создано независимое государство США.

53

Хорнпайп – английский матросский танец.

54

Джон Буль – насмешливое прозвище англичан.

55

«Мария Стюарт» (1801) – трагедия великого немецкого поэта Иоганна Фридриха Шиллера (1759–1805).

56

Роттен-Роу – аллея для верховых прогулок в лондонском Гайд-парке.

57

«Гамлет» (1600) – трагедия У. Шекспира.

58

Атала́нта – героиня греческого мифа; охотница. Она отказывалась выйти замуж за тех своих поклонников, которые не могли победить ее в беге. Меланион принял вызов и по совету богини любви Афродиты взял с собой три золотых яблока, которые богиня дала ему. Он бросал их на дороге, и Аталанта, не в силах противиться искушению, останавливалась, чтобы поднять их, благодаря чему Меланион выиграл гонки и стал мужем Аталанты.

59

«Эвелина» (1778) – роман из светской жизни, принесший шумный успех его автору – английской писательнице Фанни Берни (1752–1840).

60

Ступальное колесо, или ступальная мельница, – дощатый круг, по которому ходит человек или лошадь, вращая ось колеса для передачи механической энергии; применялось на каторжных работах.

61

Правильно: ma chère maman – моя дорогая мама (фр.).

62

Спасибо (фр.).

63

Правильно: bonjour – здравствуйте (фр.).

64

Прощайте (фр.).

65

Папа (фр.).

66

Раппаханок – река в штате Вирджиния, с названием которой ассоциируются многие события Гражданской войны в США.

67

Неорганические препараты мышьяка употребляются в качестве общеукрепляющего и тонизирующего средства.

68

Камфара используется как средство, стимулирующее дыхание и кровообращение.

69

Белладонна – лекарственное растение, оказывающее болеутоляющее действие и снимающее спазмы, в том числе дыхательных путей.

70

Viz – сокращенно от videlicet – а именно, то есть (лат.).

71

Правильно: Notre Dame – Богородица, Дева Мария.

72

Правильно: anno Domini – нашей эры (лат.).

73

Дополнительное распоряжение к завещанию (юридический термин).

74

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский критик, лексикограф, эссеист; в 1792 г. биографическую книгу о нем «Жизнь Сэмюэла Джонсона» издал его друг Джеймс Босуэлл.

75

«Расселас, принц Абиссинский» (1759) – философская повесть С. Джонсона.

76

«Рамблер» («Бродяга») – журнал, издававшийся С. Джонсоном в 1750–1752 гг.

77

Юнгфрау – название горы в Альпах, по-немецки Jungfrau – дева.

78

Рождественский пудинг с изюмом или коринкой.

79

Верный – друг, обретенный Христианом на его пути к Небесному Городу.

80

Крикет – игра на травяном поле, в которой участники двух команд ударами биты по мячу стараются большее число раз загнать его в ворота противника.

81

«Деми-» – приставка, означающая «полу», «частично».

82

От английского слова stuff – жадно есть, объедаться; одновременно stuffy может означать «скучный, неинтересный» или «сердитый, надутый».

83

Протеже – человек, находящийся под чьим-либо покровительством.

84

Кид, Уильям (1645–1701) – шотландский мореплаватель, морской разбойник.

85

Хорнпайп – английский матросский танец.

86

Коммодор – в Англии и США – командир соединения кораблей, не имеющий адмиральского звания.

87

Пифагор (VI в. до н. э.) – древнегреческий философ и математик.

88

Христофор Колумб (1451–1506) – итальянский мореплаватель, состоявший на службе испанской монархии; считается первооткрывателем Америки.

89

Кастор и Поллукс – в древнегреческой мифологии близнецы, известные как Диоскуры (букв. «сыновья Зевса») и знаменитые своей братской любовью. Из двух братьев только Поллукс обладал бессмертием, но проводил дни поочередно с богами на Олимпе и со своим смертным братом Кастором в подземном царстве умерших душ.

90

Известная порода крупного рогатого скота, первоначально выведенная на Нормандских островах, расположенных в проливе Ла-Манш.

91

Аллегория – иносказание; словесная аллегория характерна для басен и сказок; в изобразительном искусстве аллегория представляет собой выражение отвлеченного понятия при помощи конкретного образа.

92

«Гарри и Люси» – повесть для детей ирландской писательницы Марии Эджуорт (1767–1849).

93

«Роланд и Майберд» – сказка из сборника братьев Якоба (1785–1863) и Вильгельма (1786–1859) Гримм, известных собирателей немецких сказок.

94

«Синдбад-мореход» – одна из восточных сказок сборника «Тысяча и одна ночь».

95

«Жизнь и приключения Робинзона Крузо» – роман английского писателя Даниэля Дефо (1659–1731).

96

Мальчуган, малыш (нем.).

97

Эркер – полукруглый или многогранный выступ в стене, освещенный окнами.

98

Мэри Хауитт (1799–1888) – английская поэтесса.

99

Колизей – амфитеатр в Древнем Риме, на арене которого проходили кровавые бои гладиаторов. Гладиаторами были рабы, военнопленные, осужденные по суду и т. д., специально обученные сражаться между собой или с дикими зверями на потеху зрителям.

100

Мадж Уайлдфаер – красивая, но взбалмошная девушка, героиня романа английского писателя Вальтера Скотта (1771–1832) «Эдинбургская темница».

101

Дю Шайю, Поль Беллони (1835–1903) – американский путешественник и писатель, исследователь Африки; родился во Франции.

102

Сфинкс – в Древнем Египте колоссальных размеров каменная фигура лежащего льва с головой человека; в древнегреческой мифологии – сказочное животное с лапами льва, туловищем собаки, головой человека и крыльями.

103

Птица Рух – в арабской мифологии сказочная птица, огромных размеров и невероятной силы.

104

«Жизнь и приключения Питера Уилкинса» (1750) – фантастическая повесть английского писателя Роберта Палтока (1697–1767). Герой в результате кораблекрушения оказывается на острове, где живут люди, умеющие летать.

105

Бедлам – сумасшедший дом, или, в более широком смысле, хаос, неразбериха, суматоха (по названию дома умалишенных в Лондоне).

106

«Том Браун в Регби» – популярная повесть для юношества английского писателя Томаса Хьюза (1823–1896). Регби – название города и находившейся в нем знаменитой школы для мальчиков, основанной в 1567 г.

107

P. S. – postscriptum (лат.); букв. «после написанного»; приписка к письму.

108

Па – в танцах – ритмическое движение с определенной постановкой ног; от французского pas – шаг.

109

Сократ (469–399 до н. э.) – древнегреческий философ.

110

«Мальчики Крофтон» (1865) – повесть для детей английской романистки Гарриет Мартино (1802–1876). Гарриет Мартино была автором нескольких серий книг для детей, ряда романов для взрослых, но больше известна как автор книг по истории, экономике, социологии. Несмотря на проявившиеся еще в детстве глухоту и тяжелое заболевание сердца, она оказалась в рядах самых выдающихся английских интеллектуалов своего времени и активно проповедовала взгляды Унитарианской церкви, к которой принадлежала.

111

Юпитер – в древнеримской мифологии – верховный бог неба, громовержец, разъезжавший по небу на колеснице.

112

Речь идет о жуках скарабеях. Эти жуки из семейства пластинчатоусых считались священными в Древнем Египте; фигурки таких жуков служили у египтян амулетами и печатями.

113

Вигвам – хижина североамериканских индейцев.

114

Вампум – бусы из ракушек у североамериканских индейцев, употреблялись как заменитель денег; вышивки такими бусами иногда употреблялись для записей.

115

По созвучию с bear-garden – медвежий садок, место травли медведей или, в переносном смысле, шумное сборище.

116

Фемистокл (525–460 гг. до н. э.), Аристид (530–468 гг. до н. э.) и Перикл (495–429 гг. до н. э.) – афинские политические деятели периода войн с персами. В частности, Перикл был инициатором многих строительных проектов восстановления Афин после войн.

117

Северо-западный морской путь – проход для кораблей вдоль арктического побережья Канады и Аляски, соединяющий Атлантический и Тихий океаны.

118

Сассафрас – американский лавр, размножается корневыми отпрысками; кора корней содержит много эфирных масел.

119

Ритцио, Давид (1533–1566) – итальянский музыкант, в 1564–1566 гг. личный секретать Марии Стюарт (1542–1587), королевы Шотландии (1542–1567).

120

Миссис Корнелия Блимбер – чопорная директриса школы в романе английского писателя Ч. Диккенса (1812–1870) «Домби и сын».

121

Каустик, каустическая сода – едкий натр, химический продукт, широко применяемый в хозяйстве и промышленности.

122

Дамон и Питиас (Финтий) – герои древнеримского сказания, дружба которых стала легендарной. Питиас, участвовавший в восстании против Дионисия, тирана Сиракуз, был приговорен к казни. Дамон предложил свою жизнь в залог за то, что Питиаса отпустят на один день, чтобы он мог сделать необходимые дела. Питиас вернулся ко времени, назначенному для казни. Дионисий, пораженный их верной дружбой, смягчился и отпустил обоих.

123

Колосс – исполинская медная статуя древнегреческого бога солнца Гелиоса, поставленная в гавани острова Родос в 280 г. до н. э. В переносном смысле – предмет или существо громадной величины или роста.

124

Семирамида – легендарная ассирийская царица, основательница города Вавилона, славившаяся мудростью и красотой.

125

NB – nota bene (лат.); букв. «хорошо заметь»; отметка, служащая для того, чтобы обратить внимание на какую-либо часть текста книги или документа.

126

Бушель – мера объема сыпучих тел в США; составляет чуть более 35 литров.

127

Лукулл, Луций Лициний (110–57 г. до н. э.) – древнеримский полководец, славившийся роскошью и устраивавший необыкновенно богатые пиры.

128

Панегирик – хвалебная речь.

129

Нельсон, Горацио (1758–1805) – британский адмирал; знаменит своим участием в войнах с наполеоновской Францией, особенно в битве при Трафальгаре, в которой погиб.

130

В оригинале игра слов: имя Нат (сокращенная форма имени Натаниэль) и слово gnat (комар, мошка) произносятся одинаково.

131

Речь идет о Гражданской войне между Севером и Югом США (1861–1865), когда конфедерация южных штатов объявила о выходе из США (поэтому сторонников конфедерации называли «мятежниками»). Вооруженные формирования южан носили форму серого цвета, а северян – синего.

132

«Оливер Твист» – роман английского писателя Ч. Диккенса (1812–1870).

133

«Не знаю, отчего я так печален» (нем.).

134

Мистер Тутс – один из героев романа английского писателя Ч. Диккенса (1812–1870) «Домби и сын».

135

Пилигримы – группа английских религиозных сепаратистов, неудовлетворенных результатами реформации англиканской церкви и переехавших в начале XVII века в Северную Америку, чтобы свободно исповедовать свою религию.

136

Плимут – место высадки колонистов, прибывших в Америку на корабле «Мэйфлауэр». Здесь находилось первое поселение, основанное английскими пилигримами в 1620 г. В настоящее время в расположенном поблизости от мыса Плимут одноименном городке находится музей пилигримов, в котором можно увидеть точную копию корабля «Мэйфлауэр».

137

Геркулес – латинское название древнегреческого мифического героя Геракла, отличавшегося необыкновенной силой; в переносном смысле – силач, атлет.

138

Оживленный английский танец трехдольного размера, не имеющий строго установленных ритмических движений.

139

Ватто, Жан Антуан (1684–1721) – французский живописец и гравер; на своих живописных полотнах и изделиях декоративно-прикладного искусства изображал картины жизни французской аристократии периода рококо (стиль в архитектуре и декоративном искусстве, возникший в начале XVIII века).

140

Дик Суивеллер – один из героев романа английского писателя Ч. Диккенса (1812–1870) «Лавка древностей».

141

Аскем, Роджер (1515–1568) – английский ученый и писатель, наставник английской королевы Елизаветы I (1533–1603) и принцессы леди Джейн Грей (1537–1554).

142

© М. Ю. Батищева, перевод, 2008.

143

Леди Щедрость – действующее лицо пьесы «Военная хитрость щеголя» ирландского драматурга Джорджа Фаркуара (1678–1707).

144

Парнас – в древнегреческой мифологии – гора, на которой обитают Аполлон, бог солнца, и музы, богини-покровительницы наук и искусств.

145

Дженкинс – имя нарицательное, обозначающее интервьюера, умело льстящего важным и знаменитым людям.

146

Томми Трэдлс – действующее лицо романа Ч. Диккенса (1812–1870) «Дэвид Копперфилд», молодой человек, долго и терпеливо ожидавший возможности жениться на своей возлюбленной.

147

Клод Мелнот – действующее лицо романа «Леди из Лиона» английского романиста и драматурга Эдварда Булвера-Литтона (1803–1873). Пьеса «Любовь и гордость», в основу которой положен сюжет этого романа, была необыкновенно популярна в США в XIX веке.

148

Блефарит – воспаление краев век.

149

Оле Булль (1810–1880) – знаменитый норвежский скрипач, несколько раз с большим успехом гастролировавший в США.

150

Маттерхорн – альпийская вершина на границе Швейцарии и Италии.

151

Шутливый намек на миссис Малапроп (персонаж одной из комедий Шеридана, английского драматурга восемнадцатого века), постоянно путавшую сходные по звучанию слова (такие, как, например, «эпитафия» и «эпитет»). С именем миссис Малапроп связаны несколько эпизодов в «Маленьких женщинах» и «Хороших женах».

152

«Безумная невеста» – постановка по повести Маргарет Блант (1870).

153

Клио, Каллиопа, Урания, Мельпомена, Талия и Эрато – музы, покровительницы наук и искусств (Клио – истории, Каллиопа – героической поэзии, Урания – астрономии, Мельпомена – трагедии, Талия – комедии, Эрато – любовной поэзии). Феб – другое имя Аполлона.

154

Диана – в древнеримской мифологии богиня охоты, сестра Аполлона.

155

В оригинале игра слов: имя Нат произносится так же, как английское слово gnat (комар), а имя Дейзи означает «Маргаритка» (уменьшительное от Маргарет).

156

Галатея – девушка, которая, согласно древнегреческому мифу, первоначально была прекрасной статуей, созданной скульптором Пигмалионом; откликнувшись на мольбы скульптора, влюбившегося в свое творение, богиня любви Афродита оживила статую.

157

Поющие херувимы изображены на переднем плане картины Рафаэля «Мадонна под балдахином», хранящейся в одном из музеев Флоренции.

158

Даниил – пророк Ветхого Завета, славившийся мудрыми советами, которые он давал царям вавилонским, а также толкованием снов и знамений.

159

См. Библия, Книга Песни песней Соломона, гл. 2, стих 5.

160

Ave Maria – «Радуйся, Мария» (лат.); музыкальные произведения на слова этой молитвы писали многие композиторы, в числе которых Шуберт и Гуно.

161

Девочка, девушка (нем.).

162

Родина, отчизна (нем.).

163

Тоска по родине, тоска по дому (нем.).

164

Пеликан в средневековых европейских аллегориях являлся символом самопожертвования (согласно легендам, он кормил своих птенцов собственной кровью, если для них не было другой пищи).

165

Цитата из поэмы «В похвалу Правилам Здоровья Леонарда Лессиуса», написанной английским поэтом-метафизиком Ричардом Крэшо (1612–1649). Леонард Лессиус (1554–1623) – известный бельгийский богослов.

166

Аталанта – героиня греческого мифа; охотница. Она отказывалась выйти замуж за тех своих поклонников, которые не могли победить ее в беге. Меланион принял вызов и по совету богини любви Афродиты взял с собой три золотых яблока, которые богиня дала ему. Он бросал их на дороге, и Аталанта, не в силах противиться искушению, останавливалась, чтобы поднять их, благодаря чему Меланион выиграл гонки и стал мужем Аталанты.

167

Грант, Улисс (1822–1883) – восемнадцатый президент США, генерал армии северян во время гражданской войны между Севером и Югом США.

168

Джонсон, Сэмюэл (1709–1784) – анлийский критик, лексикограф, журналист.

169

Юпитер – в древнеримской мифологии – верховный бог неба, громовержец.

170

Парфянская стрела – колкость или меткое замечание, приберегаемые к моменту ухода. Происхождение выражения связано с обычаем древней парфянской кавалерии выпускать в направлении противника множество стрел при настоящем или мнимом отступлении. Парфяне – жители древней страны, располагавшейся на территории современного Ирана.

171

Ундина – сказочное существо женского пола, живущее в воде; образ, созданный в литературных произведениях, отразивших народные поверья о русалках.

172

Эмерсон, Ральф Уолдо (1803–1882) – американский эссеист, поэт и глава движения трансценденталистов в первой половине XIX века. Уиттьер, Джон Гринлиф (1807–1892) – американский поэт, борец за отмену рабства в Америке.

173

Дорогая мама (нем.).

174

Оливер Твист – главный герой романа Ч. Диккенса «Приключения Оливера Твиста». Его назвали «ненасытным», так как он, находясь в работном доме, где детей почти не кормили, осмелился попросить вторую порцию каши.

175

Намек на гл. 6 (стихи 28–29) Евангелия от Матфея.

176

Соломонова печать – мистический символ в виде пятиугольной или шестиугольной звезды, а также название растения из семейства лилий.

177

Королева Виктория (1819–1901) правила Великобританией с 1837 по 1901 г.

178

Мальчики, юноши (нем.).

179

Холмс, Оливер Уэнделл (1809–1894) – американский поэт, эссеист, романист; Лонгфелло, Генри (1807–1882) – американский поэт (посетительница искажает его фамилию).

180

Нортон, Каролина (1808–1877) – знаменитая английская светская красавица и писательница.

181

«Сестрица Анна» – персонаж сказки «Синяя Борода», которая поджидала на башне братьев, чтобы спасти свою сестру, жену Синей Бороды.

182

Бичер-Стоу, Харриет (1812–1896) – американская писательница, автор романа «Хижина дяди Тома».

183

Горчичное Зернышко – действующее лицо комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь».

184

«Последние дни Помпеи» – роман Эдварда Булвера-Литтона. Арбас – один из героев романа, египтянин.

185

Фриско – разговорное название города Сан-Франциско.

186

«Метамора» – пьеса, написанная Джоном Огастесом Стоуном и получившая первый приз на конкурсе американских пьес об индейцах в 1829 г.

187

«Сад богов» – природный парк возле города Колорадо-Спрингс.

188

Речь идет о знаменитых конях над главным порталом собора Св. Марка в Венеции и конной статуе Марка Аврелия на Капитолийском холме в Риме.

189

Борьба женщин Америки за избирательные права была долгой. Первоначально им удалось в отдельных штатах, первым из которых стал Вайоминг, добиться права участвовать в выборах школьных инспекторов.

190

Цитата из трагедии Шекспира «Макбет» (акт 5, сцена 3).

191

Мистер и миссис Микобер – действующие лица романа Ч. Диккенса «Дэвид Копперфилд».

192

Трензель – железные удила, которые при натягивании поводьев упираются в небо лошади и заставляют ее поднять голову.

193

Пегас – в древнегреческой мифологии – крылатый конь Зевса.

194

Вампум – бусы из раковин у североамериканских индейцев.

195

Пери – в персидской мифологии – добрые феи, которых представляли падшими ангелами, изгнанными из рая и обреченными оставаться на земле, до тех пор пока они не искупят свои грехи.

196

Мистер Пегготи – действующее лицо романа Ч. Диккенса «Дэвид Копперфилд».

197

В оригинале игра слов: buoyant означает по-английски как «плавучий, способный держаться на поверхности», так и «бодрый, жизнерадостный».

198

Главный герой трагедии Шекспира «Отелло» покорил юную Дездемону рассказами о своих путешествиях и пережитых страданиях.

199

«Сплеснить грота-брас» (т. е. срастить концы каната, служащего для поворота реи, на которой подвешен парус) – на англ. морском жаргоне означает «напиться», «хватить лишнего» и т. п.

200

В XIX веке мужчины часто носили съемные воротнички, для прикрепления которых к горловине рубашки или соединения концов горловины, использовались запонки.

201

Меренга – сладкое блюдо из взбитых яичных белков, сахара и сливок.

202

Фемида – в древнегреческой мифологии – богиня правосудия, атрибутами которой были меч и весы.

203

В 1879 году при Гарвардском университете было открыто отделение для девушек.

204

Гиртон – один из колледжей Кембриджского университета, первый женский колледж в Англии, был открыт в 1869 г.

205

Квакеры – христианская протестантская секта, распространенная в Северной Америке; ее члены, среди прочего, отличались особой скромностью в одежде.

206

Мистер Пилликодди – главное действующее лицо комедии «Бедный Пилликодди», написанной английским драматургом Дж. М. Мортоном (1811–1891) и часто ставившейся на профессиональной и любительской сцене в США в 80-х годах XIX века.

207

Шпигаты – отверстия в обшивке борта судна для удаления воды с палубы.

208

«Стягивать кливер» (букв. выбрать шкоты кливера втугую) – на англ. морском жаргоне означает «напиться», «нагрузиться», «хватить лишнего».

209

Нагель – металлическая или деревянная стойка для завертывания снастей на судне.

210

Речь идет о стихотворении немецкого поэта Шиллера (1759–1805), в котором рассказывается о том, как однажды нуждающийся поэт продал своего Пегаса фермеру.

211

«Синтрам и его спутники» – сказка немецкого писателя Фридриха де-Ла-Мотт-Фуке (1777–1843).

212

Гидрофобия – водобоязнь, бешенство, заразная и, как правило, смертельная, болезнь, передаваемая человеку укусом бешеного животного.

213

Круп – воспаление слизистой оболочки гортани, сопровождающееся отеком, сужением ее просвета и сильным затруднением дыхания.

214

Мой отец (нем.).

215

Уменьшительное от «Роб», образуемое в немецком языке.

216

Отец (нем.).

217

Дорогая мама (нем.).

218

О небо! (нем.)

219

Мой сын (нем.).

220

См. Евангелие от Матфея, гл. 18, стих 21–22.

221

Порода небольших крепких лошадей, первоначально выведенная на Шетландских островах.

222

Сиддонс, Сара (1755–1831) – английская трагедийная актриса, особенно знаменита исполнением роли леди Макбет в одноименной трагедии Шекспира.

223

Бьянка, Паулина – действующие лица в пьесах Шекспира «Укрощение строптивой» и «Зимняя сказка».

224

Порция – действующее лицо пьесы Шекспира «Венецианский купец».

225

Дора – действующее лицо романа Ч. Диккенса «Дэвид Копперфилд», хорошенькая, трогательная, но не имеющая никаких практических навыков ведения хозяйства, ребячливая девушка.

226

Соломон – в Библии – царь Израиля, сын Давида; в переносном смысле «мудрый человек».

227

Цитата из комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь».

228

Одна из популярных историй английского фольклора, сюжет которой часто использовали для постановки пантомим.

229

Стихи Матушки Гусыни – коллекция детских стишков, впервые изданная в Англии в 1760 г.

230

Дик Свивеллер и Софи Уэклс – действующие лица романа Ч. Диккенса «Лавка древностей».

231

Новая Англия – территория на северо-востоке США, включающая штаты Коннектикут, Мэн, Массачусетс, Нью-Гемпшир, Род-Айленд и Вермонт.

232

Мальчика (нем.).

233

Барышням (нем.).

234

Девушка (нем.).

235

Сад при пивной, в котором посетители летом могут пить пиво на открытом воздухе.

236

Вертер и Лотта – главные действующие лица романа великого немецкого писателя Иоганна Вольфганга Гете (1749–1832) «Страдания молодого Вертера».

237

«Дорогому господину профессору Баэру» (нем.).

238

Мефистофель – в средневековом богословии – один из семи главных демонов; действующее лицо поэмы Гете «Фауст».

239

Войдите (нем.).

240

Сладкий пирог (нем.).

241

Йонг, Шарлотта (1823–1901) – английская детская писательница.

242

Бомонт и Флетчер – английские драматурги XVII в., создавшие в соавторстве большинство своих пьес.

243

Мадж Уайлдфайр – безумная нищая, персонаж романа В. Скотта «Эдинбургская темница».

244

См. Библия, Книга Судей Израилевых, гл. 16.

245

Хэм Пегготи – действующее лицо романа Ч. Диккенса «Дэвид Копперфилд».

246

Пантеон – общее наименование всех богов того или иного древнего культа.

247

Согласно мифу, Афина появилась на свет, выйдя в шлеме и панцире из головы Зевса.

248

Павлин – священная птица богини Геры; яркие кружки на перьях его хвоста, «глаза», символизировали бдительность верховной богини.

249

Пол Ривир (1735–1818) – герой борьбы американских колоний за независимость от Великобритании; знаменит тем, что в ночь на 18 апреля 1775 года стремительно проделал верхом на лошади дальний путь, чтобы предупредить колонистов Массачусетса о приближении британских войск.

250

Перефразированные начальные строки трагедии У. Шекспира «Ричард III».

251

Майские мухи – мотыльки, личинки которых живут в воде, в оболочке из песчинок или твердых частичек растений.

252

Слово «court» в английском языке может означать как «теннисный корт», так и «двор» (короля, королевы и т. п.).

253

Адонис – в греческой мифологии – прекрасный юноша, возлюбленный богини любви Афродиты.

254

Альма-матер – от латинского alma mater (букв. кормящая мать), старинное студенческое название университета (обеспечивающего духовной пищей). Употребляется в шутливом смысле.

255

Ментор – персонаж древнегреческой эпической поэмы «Одиссея», воспитатель Телемака, сына Одиссея; в переносном смысле «наставник».

256

См. Библия, Книга Эсфирь, гл. 1, стих 19.

257

Раскин, Джон (1819–1900) – английский писатель, поэт, художник и влиятельный художественный критик; автор многочисленных эссе, посвященных вопросам живописи и архитектуры.

258

Хамертон, Филип Гилберт (1834–1894) – английский художник и художественный критик.

259

Джеймсон, Анна Браунелл (1794–1860) – английская писательница, автор множества книг о живописи. Ряд ее эссе вышел в виде сборника «История нашего Господа в искусстве».

260

Кобб, Фрэнсис Пауэр (1822–1904) – ирландская писательница и общественная деятельница, теоретик феминизма и защитница прав животных.

261

Бракетт, Анна Каллендер (1836–1911) – первая в США женщина, получившая должность директрисы средней школы; автор ряда книг об образовании.

262

В книге «Нет пола в образовании» Элиза Бисби Даффи опровергла утверждения некоторых докторов о том, что активная умственная деятельность вредит здоровью девочек.

263

Вулсон, Абба Гулд (1838–1921) – американская писательница и поэтесса. В 1873 г. организовала ряд лекций в Бостоне, в которых резко критиковала женскую одежду того времени (корсет, обилие нижних юбок и т. д.), отрицательно влиявшую на здоровье.

264

Найтингейл, Флоренс (1820–1910) – инициатор крупнейших в истории реформ в области ухода за больными и ранеными и подготовки медсестер.

265

Фелпс, Элизабет (1844–1911) – американская писательница, сторонница эмансипации женщин.

266

Св. Матильда (895–968) – католическая святая, жена короля Германии, ухаживала за больными и заключенными. Король полностью доверил ей осуществление всех расходов из казны на благотворительные цели.

267

Излишек (лат.).

268

Парки – в древнеримской мифологии – три богини судьбы (первая прядет нить человеческой жизни, вторая наматывает кудель на веретено, распределяя судьбу, а третья перерезает нить, заканчивая жизнь человека).

269

Рассказ о победе юноши Давида над могучим филистимлянином Голиафом см. в Библии (Первая Книга Царств, гл. 17).

270

Джордж Элиот – псевдоним английской писательницы Мэри Энн Эванс (1819–1880).

271

Бронте, Шарлотта (1816–1855) – английская писательница.

272

Приверженность Дж. Элиот либеральной теологии привела ее к разрыву с англиканской церковью. Этот разрыв, наряду с другими обстоятельствами ее жизни (она фактически жила в браке с мужчиной, формально остававшимся мужем другой женщины), вызывал резкое неприятие со стороны общества, несмотря на невероятную популярность ее романов.

273

Пенитенциарный – относящийся к уголовному наказанию.

274

Название корабля, на котором в 1620 г. прибыли в Новую Англию первые колонисты. Все они стали родоначальниками известных и влиятельных американских семей.

275

Речь идет о законе Великобритании, принятом в 1878 г. и касающемся рассмотрения в суде случаев домашнего насилия.

276

Батлер, Джозефина Элизабет (1828–1906) – английская общественная деятельница; убежденная христианка, она активно боролась против проституции, доказывая, что это одна из самых ужасных форм эксплуатации и ее жертвы нуждаются в активной помощи общества и благотворительных организаций.

277

Элен Тейлор (1831–1907) и ее мать Харриет Тейлор (1807–1858) были активными поборницами прав женщин в Англии; выступали за одинаковую финансовую поддержку школ для мальчиков и для девочек, за равную оплату женского и мужского труда, в частности для домашней прислуги.

278

Энтони Ашли Купер, 7-й граф Шафтсбури (1801–1885) – знаменитый английский филантроп, член парламента; добился проведения ряда законов, улучшавших положение рабочего класса Англии (например, закон о запрете женского и детского труда в шахтах), помогал Ф. Найтингейл в ее работе по реорганизации госпиталей, оказывал помощь школам для беднейших слоев населения, содействовал переселению жителей лондонских трущоб в доступные по цене меблированные комнаты и т. д.

279

Пенелопа – жена Одиссея, остававшаяся верной ему все то время, которое он провел в странствиях; ожидая его возвращения, она ткала вместе со своими служанками покрывало с изображением Афины.

280

Мартино, Харриет (1802–1876) – английская писательница и журналистка, автор ряда работ по политэкономии, активно выступала за права женщин, отмену рабства в США, образование и реформу одежды для женщин.

281

Браунинг, Элизабет (1806–1861) – английская поэтесса, активно участвовала в общественных дискуссиях по вопросам, связанным с положением женщин в обществе.

282

«Красавчик Браммел» – Дж. Браммел (1778–1840), знаменитый щеголь.

283

Измененная цитата из стихотворения английского поэта-романтика Джона Китса (1795–1821).

284

Байлер (Тудль-младший) – персонаж романа Диккенса «Домби и сын».

285

Бога в небесах (нем.).

286

Василек (нем.). В немецком языке название цветка относится к женскому роду.

287

Мендельсон, Феликс (1809–1847) – немецкий композитор.

288

Речь идет об одном из эпизодов романа Ч. Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никлби».

289

Эджуорт, Мария (1767–1849) – ирландская писательница.

290

Ариэль и Фердинанд – действующие лица драмы Шекспира «Буря».

291

Библия, Притчи, гл. 19, стих 17.

292

Речь идет об английской пословице: «Кто подслушивает, ничего хорошего о себе не услышит».

293

Песталоцци, Иоганн Генрих (1746–1827) – швейцарский педагог-реформатор. Фребель, Фридрих (1782–1852) – немецкий педагог, теоретик дошкольного воспитания.

294

Цитата из трагедии Шекспира «Отелло».

295

Пикироваться – говорить друг другу колкости.

296

Кант, Иммануил (1724–1804), Гегель, Георг Вильгельм Фридрих (1770–1831) – немецкие философы.

297

Цитата из Библии (Исход, гл. 21, стих 23; 4-я Книга Царств, гл. 10, стих 24 и др.). В русском переводе Библии в этих местах употреблено слово «душа» в значении «жизнь».

298

«Страдания молодого Вертера», «Фауст», «Годы учений Вильгельма Мейстера» – произведения немецкого классика И. В. Гете (1749–1832). Маргарита – возлюбленная Фауста, Мефистофель – сатана в том же романе. На горе Блокберг и в винном погребе Ауэрбаха проходит действие отдельных сцен романа. На Блокберге, согласно старинному немецкому поверью, ведьмы собираются в Вальпургиеву ночь. Винный погреб Ауэрбаха в Лейпциге – место студенческих пирушек.

299

Евангелие от Луки, гл. 17, стих 33.

300

«Рыцарь Аслауги» – сказка Фридриха де-Ла-Мотт-Фуке. Упоминаемые далее рыцари Эдвальд и Фрода, а также дева Аслауга, дочь Сигурда, – персонажи этой сказки.

301

Уна – действующее лицо поэмы «Королева Фей» (1590) английского поэта Эдмунда Спенсера (1552–1599).

302

«Ундина» – еще одна сказка Фридриха де-Ла-Мотт-Фуке. Героиня сказки Ундина – сказочная девушка, живущая в воде.

303

Беатриче – возлюбленная великого итальянского поэта эпохи Возрождения Данте Алигьери (1265–1321). Она рано умерла, и во многих произведениях Данте оплакивал ее смерть.

304

Фолко – рыцарь, действующее лицо сказки Фридриха де-Ла-Мотт-Фуке «Синтрам и его спутники».

305

Выражение, которое использовали на театральных афишах, объявляя о том, что тот или иной актер выступает в последний раз перед завершением своей театральной карьеры.

306

Игра в вопросы и ответы, в которой ответы не соответствуют вопросам.

307

Тайная организация на юге США, возникшая после гражданской войны 1861–1865 гг. и ставившая своей целью помешать освободившимся чернокожим рабам пользоваться теми правами, которые они обрели в соответствии с новыми американскими законами. В своей деятельности использовала незаконные насильственные действия.

308

Арам, Юджин – казненный в 1758 г. за убийство англичанин, история которого привлекала большое внимание криминалистов, историков и литераторов. В 1828 г. английским поэтом Томасом Худом было написано стихотворение «Сон Юджина Арама», а в 1831-м вышел в свет роман Эдварда Булвера-Литтона «Юджин Арам». В обоих произведениях речь шла об угрызениях совести, мучивших Арама в течение четырнадцати лет, прошедших со времени убийства до момента, когда преступление было раскрыто.

309

«Всего лишь скрипач» (1837) – роман известного датского сказочника Ганса Христиана Андерсена (1805–1875).

310

Джози пародирует сцену из трагедии Шекспира «Макбет», в которой три ведьмы предсказывают Макбету, что он станет королем.

311

Шлиман, Генрих (1822–1890) – немецкий археолог, специалист по раскопкам, связанным с историей Древней Греции.

Content

Луиза Мэй Олкотт
Все истории о маленьких женщинах и маленьких мужчинах

Маленькие женщины

Глава 1 Игра в пилигримов

Глава 2 Счастливое Рождество

Глава 3 Внук мистера Лоренса

Глава 4 Ноши пилигримов

Глава 5 По-соседски

Глава 6 Бесс находит прекрасный дворец

Глава 7 Эми в долине унижения

Глава 8 Джо встречает Аполлиона

Глава 9 Мег на ярмарке тщеславия

Глава 10 Пиквикский клуб

«ПИКВИКСКИЙ ЛИСТОК» 20 мая 1861 г Уголок поэта ЮБИЛЕЙНАЯ ОДА

ЭЛЕГИЯ

Глава 11 Новый опыт

Глава 12 Лагерь генерала Лоренса

Глава 13 Воздушные замки

Глава 14 Секреты

Глава 15 Телеграмма

Глава 16 Письма

ПЕСНЬ ИЗ МЫЛЬНОЙ ПЕНЫ

Глава 17 «Маленькая добросовестность»

Глава 18 Мрачные дни

Глава 19 Завещание Эми

Глава 20 Признания

Глава 21 Лори – нарушитель спокойствия и Джо – умиротворительница

Глава 22 Счастливые луга

ЮНГФРАУ К БЕСС

Глава 23 Тетя Марч решает вопрос

Маленькие мужчины

Глава 1 Нат

Глава 2 Мальчики

Глава 3 Воскресенье

Глава 4 Ступеньки

Глава 5 Пирожки-куличики

Глава 6 Смутьян

Глава 7 Сумасбродка Нэн

Глава 8 Шалости и игры

Глава 9 Бал у Дейзи

Глава 10 Снова дома

Глава 11 Дядя Тедди

Глава 12 Черника

Глава 13 Златовласка

Глава 14 Дамон и Питиас

Глава 15 На иве

Глава 16 Укрощение жеребенка

Глава 17 День сочинений

Глава 18 Урожаи

Глава 19 Джон Брук

Глава 20 У камелька

Глава 21 День Благодарения

Маленькие мужчины становятся взрослыми Мальчики мамы Джо

Глава 1 Десять лет спустя

Глава 2 Парнас

Глава 3 Последняя проказа Джо

ПОСВЯЩАЕТСЯ ДЖ. Б

Глава 4 Дэн

Глава 5 Каникулы

СОН МЭРИ

Глава 6 Напутствия

Глава 7 Лев и ягненок

Глава 8 Джози в роли русалочки

Глава 9 Всякому терпению когда-нибудь приходит конец

Глава 10 Деми принимает решение

Глава 11 Эмиль празднует День Благодарения

Глава 12 Рождественские праздники Дэна

Глава 13 Нат встречает Новый Год

Глава 14 Спектакль в Пламфильде

Глава 15 Ожидание

Глава 16 На теннисном корте

Глава 17 В кругу девушек

Глава 18 День выпускника

Глава 19 Белые розы

НЕМНОГО ПОДОЖДЕМ

Глава 20 Жизнь за жизнь

Глава 21 Рыцарь Аслауги

Глава 22 Решительно последнее появление

Приложение

Примечания