Вольфганг Акунов

Гунны – страх и ужас всей Вселенной

Моим детям и внукам

«Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук… и вышел он как победоносный, и чтобы победить…. И вышел другой конь, рыжий, и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч… Я взглянул: и вот, конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей… и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя "смерть", и ад следовал за ним, и дана ему власть… умерщвлять мечом и голодом, и мором…»

«Откровение святого Иоанна Богослова»

(«Апокалипсис»)

«Так отступили гунны, перед которыми, казалось, отступала вселенная».

Иордан. «О происхождении и деяниях гетов»

«Тезис о прогрессивности гуннов порочен».

Обсуждение в Ученом Совете ИИМК книги

А.Н. Бернштама «Очерки по истории гуннов».

«Жестокий разгром гуннами многих европейских народов создал им на Западе репутацию головорезов и разбойников, в то время как китайские авторы характеризовали их как народ, наиболее культурный из всех «варваров»… Победив и присоединив к себе аланов, гунны стали во главе огромного племенного союза, в котором прямые потомки хуннов составляли незначительное меньшинство. В семидесятых годах IV в. они перешли Дон и победой над остготами открыли новый период истории, известный как «Великое переселение народов».

Лев Гумилев. «Хунну».

«Аттила в мадьярских легендах предстает святым, как Давид, мудрым, как Соломон, и великолепным, как Гарун аль-Рашид; сам Иисус Христос, спустившись с неба, ведет с ним переговоры и обещает его потомству корону Венгрии, как выкуп за Рим… Его блуждающая армия прошла по Европе, как племя кочевников, не принеся с собой ни новой религии, ни идеи, ни цивилизации, и исчезла, погребенная под развалинами сотрясенного ею мира».

Сергей Цветков. «Карл XII. Последний викинг».

Вместо предисловия

Кочевые народы очень осложняют жизнь не только своим современникам, но и авторам, изучающим их историю и быт в последующие века. Перед мысленным взором автора этой книги, («перелопатившего», в ходе ее написания, немалый по объему материал, найденный им во многих книгах авторов, как живших до нас – Сыма Цяня, Геродота, Страбона, Аммиана Марцеллина, Приска, Иордана, Созомена, Агафия, Зосима, Евнапия, Олимпиодора, Прокопия, Феофана, де Гроота, Менхен-Хельфена, Вернера, Томпсона, Шрайбера и других, несть им числа!, так и наших современников – например, первых популяризаторов «гуннской» темы на российской ниве А.Н. Бернштама, автора «Очерка истории гуннов», и Л.Н. Гумилева, автора «Хунну» и «Хунны в Китае», авторов капитального труда «"Свистящие стрелы" Маодуня и "Марсов меч" Аттилы. Военное дело азиатских хунну и европейских гуннов» В.П. Никонорова и Ю.С. Худякова и др., предстали бескрайние степи с разбросанными по ним немногочисленными оазисами, и, вместо внушающих и ныне благоговение руин ушедших в небытие городов, свидетельствующих о величии канувших в Лету, но некогда великих культур и цивилизаций, изучением которых занимаются исследователи истории древних оседлых народов, перед ним открылись лишь несколько захоронений, чаще всего давно разграбленных. Тем не менее, автор решил сделать, как и многие до него, попытку дать абрис истории внушавших некогда страх всему миру «потрясателей Вселенной». Народа, как и все кочевники, почти не оставившего нам материальных свидетельств своего существования и былого величия. Игра, как показалось автору, стоила свеч.

I. Часть Первая.

Репетиция конца света

1.«Этот гибельный народ»

Они приближались отовсюду, бесшумно и почти невидимо. В тумане, затянувшем Данубскую (ныне – Дунайскую) низменность, они казались поначалу лишь отдельными черными точками. Но, когда туман рассеялся, когда в лучах утреннего солнца сверкнули щиты, шлемы и оружие воинов пограничной стражи, бескрайнее пространство перед валом (лимесом, или лимитом), ограждавшим от «презренных варваров» пределы Римской «мировой» державы, внезапно оказалось переполнено накатывающимися волной пришельцами, отличавшимися невиданно зловещим, мрачным, диким видом. Они так низко пригибались к холкам своих низеньких косматых лошадей, что конь и всадник представлялись взору римлян (а точнее – преимущественно «варваров» на римской службе, ауксилиариев), в испуге наблюдавших за их приближением с высоты лимеса, одним целым. Ибо почти не отличались друг от друга. Ни своим зловещим, безобразным внешним видом, ни движениями. Настоящие кентавры! Эти кентавры надвигались на оцепеневших римских пограничников неотвратимо, как сама судьба. Как неумолимый фатум, страшный даже для богов. Верхом на низкорослых и мохнатых лошадях. Мгновенно разделяясь на отдельные отряды для преодоления препятствий. Обходя и обтекая их, словно живой поток. Соединяясь вновь и снова рассыпаясь, с такой непостижимой скоростью, что человеческий взгляд не успевал следить за их передвижениями. Римский гарнизон был давно поднят по тревоге. Сотни пар человеческих глаз с тревогою взирали на широкую гладь спокойно несшей свои воды в этой местности реки. Данубий-Истр, сегодняшний Дунай, чей южный, римский, берег охраняли пограничные войска-лимитанеи, на протяжении столетий защищал империю «потомков Ромула» от разорительных набегов всевозможных «варварских» племен. Чувство тревоги, охватившее римских ауксилиариев, никак не проходило. Хотя они снова и снова утешали себя мыслью о нерушимости границ Римской мировой державы, символизируемой шаром в левой руке римских императоров и в когтях орлов на боевых значках всегда победоносных (как считалось официально) римских легионов. Казалось, римляне видели какой-то страшный сон. Весь северный берег Истра заполнили бесчисленные чужеземные «кентавры». Черно-серая, как грозовая туча, и приземистая лава коренастых всадников, слившихся со своими долгогривыми, косматыми конями. Эта туча обрушилась широким фронтом в воды вышедшего от такой неисчислимой массы конников из берегов Данубия. Глухо заклокотала вспенившаяся, вспучившаяся на глазах римлян река. Они в недоуменьи наблюдали за неторопливо разворачивающимся перед ними невиданным действом. Нашествие сил преисподней! Римляне в тягостном оцепенении беспомощно взирали на него из-за казавшегося теперь столь хлипким частокола с высоты ставшего вдруг столь ненадежным вала, укрепленного редкими сторожевыми башнями. И понимали, что пришла беда. Что она все ближе. И что ее не отвратить…

«Этот гибельный народ жесток, жаден, дик выше всякого описания и может назваться варваром между варварами» – так писал, в своем панегирике римскому императору Анфимию (Анфемию, Антемию) – ретроспективно – о первом появлении гуннских завоевателей в нижнем течении Истра-Данубия римский патриций (патрикий), бывший префект «Вечного Города» – Первого (Ветхого, или, по-церковному – Старейшего) Рима на Тибре, епископ Арвернский, зять западно-римского императора Авита, ученый, поэт и мастер эпистолярного жанра Гай Солий Аполлинарий Модест Сидоний – в историю его имя вошло в сильно урезанном виде – Аполлинарий Сидоний. Сидонию было всего 23 года, когда в грандиозной «битве народов» на Каталаунских полях (высотах) в его родной Галлии в 451 г. п. Р.Х., был, вроде бы, положен конец гуннскому кошмару. Или, точнее, отсрочен неминуемый, как столь многим казалось, конец света. Страшный суд, который предвещало или, точнее, возвещало пришествие гуннских агрессоров. Вообще-то гунны были впервые упомянуты среди народов, мирно кочевавших на территории нынешней Южной России, еще в 160 г. п. Р.Х. ученым греком Дионисием Периегетом, а в 175–182 гг. п. Р.Х. – известным астрономом и географом из римского Египта Клавдием Птолемеем, автором геоцентрической картины мира. Но, до тех пор, пока гуннские варвары мирно кочевали где-то «в попе мира» (как выражается современная «продвинутая» молодежь), а, выражаясь более высоким стилем, на задворках Ойкумены (если говорить по-гречески)! – или же Экумены (на латыни), ими никто из «цивилизованных» граждан «Златого Рима», «Рома Ауреа», не интересовался. Кроме, разве что, узких специалистов, вроде вышеупомянутых географов. Все детство и юность Сидония прошли под знаком этого неотвязного кошмара. Под знаком исходившей от гуннов смертельной угрозы, весь масштаб которой обитатели прожившего несколько столетий под защитой римской власти античного мира просто не способны были осознать.

«Даже детские лица носят печать ужаса» – писал Аполлинарий о гуннах в своем панегирике. «Круглая масса, оканчивающаяся углом, круглый безобразный плоский нарост между щек, два отверстия, вырытые во лбу, в которых вовсе не видно глаз – вот наружность гунна. Расплющенные ноздри происходят от поясов, которыми стягивают лицо новорожденного, дабы нос не препятствовал шлему сидеть крепче на голове. Остальные части тела красивы: грудь и плечи широкие, рост выше среднего, если гунн пеший, и высокий, если он на коне. Как только ребенок перестает нуждаться в молоке матери, его сажают на коня, чтобы сделать его члены гибкими. С этих пор гунн всю жизнь свою проводит на коне. С огромным луком и стрелами он всегда попадает в цель, и горе тому, в кого он метит».

Приведем, для сравнения, описание внешности гуннов восточно-римским нотарием (писцом военачальника-гота Гунтигиса) и историком гото-аланского происхождения Иорданом (Иорнандом):

«Ростом они невелики, но быстры проворством своих движений и чрезвычайно склонны к верховой езде; они широки в плечах, ловки в стрельбе из лука и всегда горделиво выпрямлены благодаря крепости шеи. При человеческом обличье живут они в звериной дикости».

Надо полагать, что если бы десяток гуннов прибыл в «мировую» Римскую державу с мирными намерениями, скажем, в качестве послов, диковинная внешность степняков вряд ли вызвала бы у римлян столь явное отвращение и ужас. В самом наихудшем случае, она могла бы вызвать только изумление и иронические усмешки римских красавиц, привычных к иным профилям человеческих лиц. Но гунны вторглись в римские пределы бесчисленным войском. И потому в сознании римлян пугающая необычность их внешности усугублялась ужасом и страхом – Деймосом и Фобосом, сынами кровожадного бога войны Ареса (или Марса, его римского аналога), летевшими на черных крыльях, словно в «Илиаде» у Гомера, опережая продвижение вглубь Римской «мировой» державы конных гуннских полчищ. А вышеупомянутый нотарий Иордан, автор написанного на латыни труда «О происхождении и деяниях гетов» (сокращенно – «Гетика») – истории другого грозного для римлян варварского племени – германцев-готов (компиляции не дошедшей до нас более ранней «Истории готов» сенатора Кассиодора, знатного римлянина при дворе остготского, т.е. восточно-готского, царя Италии Теодориха Великого, и других античных историков) – полагал, что гунны намеренно придавали своей внешности столь безобразные черты, уродуя себя на страх врагам. Иордан не только утверждал, что гуннские женщины нарочно пеленают своим сыновьям носы, чтобы те не мешали шлемам плотно прилегать к их лицам. В своем стремлении рационально объяснить причину военных успехов гуннов, разгромивших готскую державу Германариха и заставивших часть готов (которых гото-аланский историк, с целью как можно большего возвеличения своих готских предков, отождествлял с гораздо более древним, не германским – в отличие от готов – а фракийским, или, по другой версии – ирано-фракийским народом гетов, причинившим грекам и римлянам немало хлопот) служить себе, Иордан указывал, в качестве объяснения (вне всякого сомнения, достаточно убедительного, или, во всяком случае, имевшего значение в глазах у современников), на их страшный, отталкивающий (для «цивилизованных людей», то есть, по тогдашним понятиям, людей греко-римской культуры) внешний вид, приводя в своем труде, с целью опорочить гуннов, различные старинные сказания и мифы. Согласно Иордану гуннам, может быть, не удалось бы победить грозный степной народ аланов, если бы гунны уже самим своим появлением не приводили аланов в ужас, и те обращались в поспешное бегство. Ибо лицо у гуннов было ужасающей черноты – конечно, от пыли и грязи. Оно походило, если так можно выразиться, на безобразный кусок мяса с двумя черными отверстиями вместо глаз. «Злобный взгляд их (гуннов – В.А.) показывает могущество души. Они свирепствуют даже над своими детьми, исцарапывая лицо их ножом, чтобы они прежде, чем коснуться груди, своей матери, испытали бы боль от ран». Они стареют, не имея бороды: лицо, изборожденное железом (в некоторых переводах – «мечом» – В.А.), лишается от рубцов «украшения взрослых». Гунны невысокие, но широкоплечие, с толстой шеей; вооружены огромным луком и длинными стрелами; они искусные наездники. Но, обладая человеческой фигурой, племена гуннов живут по образу зверей».

Предваряя рассмотрение темы этнического происхождения гуннов, которой мы намерены коснуться на дальнейших страницах нашей книги, заметим пока что, одно. Упоминание гуннского обычая наносить порезы на лица детей мужского пола, мешая, тем самым, росту волосяного покрова на щеках, говорит не в пользу версии о монгольском происхождении гуннов. Ведь не секрет, что у мужчин-монголоидов и без того отсутствует пышная растительность на лицах. Чингис-хан, к примеру, выделялся из среды своих соплеменников своей довольно густой, не в пример прочим монголам, бородой. Но это так, к слову…

Следует повторить, что Иордан в своем повествовании опирался на труды своих предшественников на ниве истории. Например, греко-римского военного историка Аммиана Марцеллина, также написавшего свой исторический труд «Деяния» на латыни, и, пожалуй, впервые в античной традиции упомянувшего гуннов. Ссылался Иордан на писавших о гуннах римлян Павла Орозия и Приска Панийского. Последний даже ездил послом восточно-римского императора (или, по-гречески, василевса, т.е. царя) по стопам другого посла – Олимпиодора – в ставку гуннского властителя Аттилы, о чем будет подробнее сказано далее. Впрочем, Иордан нередко использовал и легендарные сведения. Так, он, к примеру, заимствуя многое у Аммиана Марцеллина, писал о гуннских племенах:

«В домах гунны живут только в крайнем случае, а все время проводят в разъездах по горам и долинам (не степям! – В.А.) и с детства привыкают переносить голод и холод. Одеваются они в грубые холщовые рубахи (а не «одежду из шкурок полевых мышей», как у Марцеллина – гунны умеют ткать холст !– В.А.) и носят на голове шапку с висячими ушами. Жены следуют за ними в телегах, ткут грубую ткань и кормят детей. Никто из них не пашет земли, потому что они постоянных жилищ не имеют, а живут как бродяги без всякого закона. Если вы спросите гунна, откуда он, где его родина – не получите ответа. Он не знает, где родился, где вырос. С ними нельзя заключать договоров, потому что они, подобно бессмысленным животным, не знают, что – правда, а что – неправда. Но они неудержимо и яростно стремятся достичь того, чего хотят, хотя часто переменяют свои желания».

Племена гуннов, что и говорить, охарактеризованы здесь достаточно четко, но кратко. Более подробно Иордан повествует о гуннах в главах 24 и 34–41 своей «Гетики». Причем смешивая порой, как это свойственно ему, настроенного к гуннам – врагам готов – отрицательно, подлинную историю с басней. 24 глава «Гетики» начинается так: «Пятый готский царь Видимер осудил некоторых подозрительных женщин (лат. argestas feminas – В.А.) и выгнал их из земли скифов далее на восток в степи. Нечистые духи, встретив их, сочетались с ними, от чего и произошло это варварское племя гуннов. Сперва они жили в болотах. Это были низенькие, грязные гнусные люди; ни единый звук их голоса не напоминал человеческой речи. Эти-то гунны подступили к готским границам». Данный фрагмент «Гетики» представляется нам крайне важным. Поскольку явственно свидетельствует об непреодолимом ужасе, наводимом гуннами на современников. Никто из последних, казалось, не был способен приписать появление гуннов на своих землях ничему иному, кроме нечестивого союза «колдуний» (так в некоторых толкованиях и переводах) с «демонами» («нечистыми духами», или, по-нашему, по-русски, «бесами»). Следовательно, гунны воспринимались сознанием достаточно христианизированных к тому времени римлян и других народов не просто, как примитивные варвары-«недочеловеки», «зверолюди», но и как «видимые бесы». Повествуя об истории гуннских племен, их лютый ненавистник Иордан приводит в «Гетике» следующий фрагмент из труда упомянутого выше восточно-римского посла ко двору гуннского правителя Аттилы, ритора и историка начала V в. Приска Панийского: «Гунны жили по ту сторону Меотийских болот (т.е. Азовского моря, на территории нынешней Кубани – В.А.). Они имели опытность только в охоте и ни в чем больше: когда же разрослись в большой народ, то стали заниматься грабежом и беспокоить другие народы. Однажды гуннские охотники, преследуя добычу, встретили лань (по другой версии: не лань, а оленя – В.А.), которая вышла из болота. Следом за ней пошли и охотники. Лань то бежала, то останавливалась. Наконец, следуя за ланью, охотники переходят болота, которые прежде считались непроходимыми, и достигают Скифии (Северного Причерноморья – В.А.). Лань исчезла. Думаю, что это сделали те же демоны», заключает непримиримый враг гуннов Иордан. Не подозревая существования другого мира по ту сторону Меотиды, северные гунны, при виде новой земли, приписали все эти обстоятельства указанию свыше. Торопливо они возвращаются назад, восхваляют Скифию и убеждают свое племя переселиться туда. Гунны той же дорогой спешат в Скифию. Все встречающиеся скифы были принесены в жертву Победе, а остальных в короткое время они покорили своей власти. Пройдя с огнем и копьем, гунны покорили аланов, которые не уступали им в военном искусстве, но были выше по своей культуре; они (гунны – В.А.) измучили их (аланов – В.А.) в сражениях».

Безбородые «бесформенные» лица, изуродованные шрамами. Маленькие глазки (возможно, глазки-щелочки). Плоские носы. Острый взгляд, который не способен выдержать ни один «нормальный» человек. Да были ли эти невесть откуда взявшиеся гунны вообще людьми? Или они были и впрямь «демонскими порождениями»? «Исчадиями тьмы», «выходцами из преисподней», «видимыми бесами»? У первого римлянина, алана или гота, задавшегося, при виде гуннов, этим вопросом, вне всякого сомнения, не осталось времени ответить на него. Ибо гунны, как бы извергнутые внезапно низменностью, расположенной севернее Евксинского понта («Гостеприимного» моря, именуемого ныне Черным), прорвались через врата, созданные самой природой между Истром и Сарматскими (Карпатскими) горами, ведущие в Европу. Чтобы попасть в римскую Европу, гуннам необходимо было либо переправиться через Данубий, либо прорваться через две линии римских пограничных укреплений. Эта так называемая «стена Каракаллы» (названная так в честь приказавшего возвести ее римского императора, носившего это прозвище по названию германского плаща, который он любил носить) тянулась в северном направлении от Данубия примерно с места, на котором ныне расположен украинский город Свиточ, до района нынешнего молдавского села Питешть на южном склоне Сарматских гор, а также через расположенную за «стеной Каракаллы», дальше к западу, «Адрианов вал» под нынешним Никополем, близ устья украинской реки Альты. Именно на берегах Альты, уже в эпоху Средневековья, другие «кентавры-кочевники», обрушившиеся на цивилизованный мир из Великой Степи – половцы (кипчаки, куманы или куны – между прочим, «куны» – один из этнонимов гуннов) хана Шарукана – разгромили в 1068 г. дружины русских князей Изяслава, Святослава и Всеволода Ярославичей.

Историки до сих пор спорят о том, когда и где именно отдельным гуннским ордам удалось впервые вторгнуться в римские владения. Из очевидцев, вероятнее всего, никто не выжил. Жители селений и городов римского Приграничья бежали вглубь империи, охваченные паническим ужасом и распространяя панику на сопредельные территории. Поступавшие в Рим донесения были неясными, недостоверными и противоречивыми. В одном из них гунны описывались даже, как «красивые, статные люди». А ведь это полностью противоречило описанию гуннов упомянутым нами выше военным историком Аммианом Марцеллином. Трезвым в оценках, образованным и умным греком на римской военной службе, которую он начал в рядах протекторов-доместиков (личных императорских телохранителей). Талантливым отпрыском знатной эллинской семьи из сирийского города Антиохии (нынешней Антакьи на территории Турции). Спутником и соратником многих цезарей, полководцев и других могущественных римлян. Участником многочисленных походов и осад различных укрепленных городов. Опытным в жизни человеком, которого, казалось, вряд ли что-либо могло особо удивить или потрясти. До тех пор, пока он, не юноша уже, а зрелый, много повидавший в жизни муж 45 лет от роду, впервые не увидел гуннов.

От внимательного взора опытного, узнавшего, «почем фунт лиха», поседелого под римским шлемом эллинского храброго и мудрого военачальника, историка и литератора не укрылось, что отвратительные с виду лица гуннов были сознательно изуродованы порезами, нанесенными ножами. Впоследствии Иордан, дабы усилить и без того драматическое впечатление, производимое этим описанием «демонских отродий» на «цивилизованных» греко-римских читателей, писал, что порезы наносились не ножами, а мечами – боевым оружием. Однако шрамы на лицах гуннов, препятствующие росту бороды и даже вызывающие у Аммиана ассоциации с безбородыми лицами скопцов, не помешали эллинскому интеллектуалу-воину на римской службе воздать должное воинской силе, бойцовским навыкам, высокому боевому духу, стойкости, неприхотливости, звериной дикой ярости этих диковинных в своем нечеловеческом уродстве, но стойких в боях и сражениях, испытанных конных воинов. Отнюдь не женственных, бессильных и трусливых евнухов. А опытных, суровых ратоборцев, вызывающих у него не только отвращение, но и невольное уважение: «Племя гуннов, о которых древние писатели осведомлены очень мало, обитает за Меотийским болотом в сторону Ледовитого океана и превосходит в своей дикости всякую меру. Так как при самом рождении на свет младенца ему глубоко изрезывают щеки острым оружием (в другом переводе – «ножами» – В.А.), чтобы тем задержать своевременное появление волос на зарубцевавшихся нарезах, то они доживают свой век до старости без бороды, безобразные, похожие на скопцов. Члены тела у них мускулистые и крепкие, шеи толстые, чудовищный и страшный вид, так что их можно принять за двуногих зверей или уподобить тем грубо отесанным наподобие человека чурбанам, какие ставятся на концах мостов. При столь диком безобразии в них человеческого образа они так закалены, что не нуждаются ни в огне, ни в приспособленной ко вкусу человека пище; они питаются кореньями диких трав и полусырым мясом всякого скота, которое они кладут на спины коней под свои бедра и дают ему немного попреть.

Никогда они не укрываются в какие бы то ни было здания; но, напротив, избегают их, как гробниц, отрешенных от обычного обихода людей. У них нельзя встретить даже покрытого камышом шалаша. Они кочуют по горам и лесам, с колыбели приучаются переносить холод, голод и жажду И на чужбине входят они под кров только в случае крайней необходимости, так как не считают себя в безопасности под кровом… Тело они прикрывают льняной одеждой или же сшитой из шкурок лесных мышей (в другом переводе – «из шкурок кротов» – В.А.). Нет у них различия между домашним платьем и выходной одеждой: но раз одетая на шею туника (рубаха – В.А.) грязного цвета снимается и заменяется другой не раньше, чем она расползется в лохмотья от долговременного гниения. Голову покрывают они кривыми шапками, свои обросшие волосами ноги – козьими шкурами; обувь, которую они не выделывают ни на какой колодке, затрудняет их свободный шаг (…) Поэтому они не годятся для пешего сражения; зато они словно приросли к своим коням, выносливым, но безобразным на вид, и часто сидя на них на женский манер, исполняют свои обычные занятия. День и ночь проводят они на коне, занимаются куплей и продажей, едят и пьют и, склонившись на крутую шею коня, засыпают и спят так крепко, что даже видят сны. Когда приходится им совещаться о серьезных делах, то и совещание они ведут, сидя на конях. Не знают они над собой строгой царской власти (так ли это было в действительности, мы скоро узнаем – В.А.), но, довольствуясь случайным предводительством кого-нибудь из своих старейшин, сокрушают все, что ни попадется на пути. Иной раз, будучи чем-нибудь задеты, они вступают в битву, в бой они бросаются, построившись клином, и издают при этом грозный завывающий крик. Легкие и подвижные, они вдруг нарочито рассеиваются и, не выстраивая боевой линии, нападают то там, то здесь, производя страшные убийства. Вследствие их чрезвычайной быстроты никогда не случается видеть, чтобы они штурмовали укрепление или грабили вражеский лагерь. Они заслуживают того, чтобы признать их отменными воителями (выделено нами – В.А.), потому что издали ведут бой стрелами, снабженными искусно сработанными остриями из кости (в действительности многочисленные археологические находки подтверждают наличие у гуннов стрел и других метательных снарядов с металлическими наконечниками, в т.ч. «свистящими» – В.А.), а сблизившись врукопашную с неприятелем, бьются с беззаветной отвагой мечами и, уклоняясь сами от удара, набрасывают на врага аркан, чтобы лишить его возможности усидеть на коне или уйти пешком. Никто у них не пашет и никогда не коснулся сохи. Без определенного места жительства, без дома, без закона или устойчивого образа жизни кочуют они, словно вечные беглецы, с кибитками, в которых проводят жизнь; там жены ткут им их жалкие одежды, сближаются с мужьями, рожают, кормят детей до возмужалости. Никто у них не может ответить на вопрос, где он родился: зачат он в одном месте, рожден – далеко оттуда, вырос – еще дальше. Когда нет войны – они вероломны, легко поддаются всякому дуновению перепадающей новой надежды, во всем полагаются на дикую ярость. Подобно лишенным разума животным, они пребывают в совершенном неведении, что честно, что не честно, не надежные в слове и темные, не связаны уважением ни к какой религии или суеверию, пламенеют дикой страстью к золоту, до того изменчивы и скоры на гнев, что иной раз в тот же самый день отступаются от своих союзников без всякого подстрекательства и точно так же без чьего бы то ни было посредства опять мирятся».

Вот, собственно говоря, и все, что было известно просвещенным эллинам и римлянам о гуннах (по-гречески: «уннах») в 400 г. п. Р.Х. (вероятном году смерти Аммиана, завершившего последнюю часть своих «Деяний» в 396 г. и, как мы видим, оказавшего сильное влияние на Иордана и других). В году первого вторжения этих отменных, но превосходящих в дикости своей всякую меру воинов. Завывающих, как волки, словно вросших в спины лохматых и приземистых, с длинными гривами, коней. Столь же диких, как и обуявшая темных кочевников страсть к золоту. Население греко-римского мира не разучилось, разумеется, за несколько столетий «пакс романа», воевать. Но оно уже давно не сталкивалось, в большинстве своем, с внешней агрессией такого масштаба и такого чуждого грекам и римлянам во всех отношениях народа, как гуннское нашествие. И потому пережило такой ужасный шок, что осознать всю глубину пережитого им потрясения мы можем, разве что, вообразив себе вторжение на нашу Землю агрессивных, во всем чуждых роду человеческому, «не похожих на людей», «нечеловечески жестоких» (хотя, казалось бы, кто может превзойти человека в жестокости!?) инопланетян, пришельцев из (иного) космоса. Что ни возьми, все говорит в пользу этого сравнения. Привычное оружие оказывалось вдруг неэффективным против ворвавшейся в привычный мир людей свирепой агрессивной «нелюди». Носителей этого привычного оружия как будто парализовал ужасный, подлинно нечеловеческий, дьявольски-безобразный, внешний вид агрессоров, явившихся вдруг из другого мира, с которыми было совершенно невозможно установить взаимопонимание, как-то «по-человечески» договориться…

Слух о вторжении нежданных и неведомых пришельцев с быстротой степного пожара распространился от нарушенных ими границ считавшейся официально, как и встарь, единой Римской «мировой» империи. В действительности давно уже разделенной на две половины – Западную и Восточную (возглавляемые каждая – своим особым императором, именовавшимся также принцепсом – «первым», или августом – «божественным», «величественным»). Слух дошел как до обеих тогдашних реальных столиц римского мира, резиденций правящих императоров – Второго Рима, т.е. Константинополя (или, говоря по-современному, Стамбула) и Медиолана (современного Милана) -, так и до Первого, Ветхого, Рима на Тибре, горделиво именуемого «Вечным городом». «Царственный град»-миллионер на Тибре был издавна битком набит варварами – выходцами из всех племен и народов многонациональной империи и соседних стран – служившими в римских вспомогательных войсках – ауксилиях. Начиная с Октавиана Августа императорскими телохранителями были германцы, начиная с Бассиана Каракаллы – скифы и т.д. На улицах и площадях «столицы мира» можно было встретить рабов и вольноотпущенников-либертинов родом изо всех провинций Римской «мировой» державы. Изысканной приправой к пирам римской знати и богачей издавна служили красавицы-рабыни с самой экзотической внешностью. Но и в этом многонациональном мегаполисе постепенно росло понимание, что гуннское нашествие есть нечто новое. Нечто в корне иное, чем достаточно беспомощные набеги вечно голодных, жадных до добычи кочевых народов. Эти народы римлянам до сих пор удавалось, рано или поздно, побеждать (не только силой оружия, но и используя принцип «разделяй и властвуй»), порабощать, превращать в своих воинов-«федератов» или «социев» («союзников»), в крестьян-поселенцев, и, в конечном счете, романизировать (обращая их в «римлян» или, хотя бы, «полуримлян», «романцев»).

Но гунны, эти абсолютно чуждые людям, нравам и обычаям греко-римского мира, неведомые человекообразные существа, пришедшие как бы из ниоткуда, не знали ни пахоты, ни виноградарства, не имели крыши над головой, да и не стремились ее иметь, жить оседло. Каким же способом можно было приучить их к оседлой жизни, отучив от кочевой, посадить на землю? С греко-римской точки зрения, гунны не испытывали никаких «нормальных» человеческих потребностей, не имели никакой собственности (в греко-римском понимании этого слова). Каким же «калачом» их можно было заманить, привлечь, заставить жить, как все другие подданные Римской «мировой» империи? Ведь гунны – опять же, с греко-римской точки зрения, даже не имели собственного языка. Не владели человеческой речью, издавая лишь короткие, отрывистые, непонятные, грубые звуки, как звери, убегающие от врага. Увы, но в чем-то убедить, уговорить, перехитрить и обмануть такие существа, не владеющие нормальной человеческой речью, не способные внятно изъясняться, оказывался неспособным и бессильным изощренный, тщательно отшлифованный язык самых искусных римских дипломатов.

Никто не знал, откуда, собственно, свалились на голову «цивилизованному человечеству» (т.е., в понимании греков и римлян, Римской «мировой» империи) эти чудовищные гунны. Похоже, что и сами гунны толком не знали, откуда они. Тем не менее, внезапно они оказались буквально повсюду. И, казалось, не нашлось во всей Римской державе плотин, чтобы удержать этот хлынувший неизвестно откуда и начавший заливать всю империю неудержимый, кровавый поток. Поток, растекавшийся во все ее концы тысячами струек, несущих всему, встречающемуся им на пути, гибель и разорение, разрушение и смерть.

2. Ужасная судьба невест Христовых

В духовном плане греко-римский мир, в момент вторжения свирепых гуннов, находился в переходном состоянии. Так сказать, на переломе. Старые боги эпохи античности постепенно умирали. Они все больше отдалялись, покидали свой привычный мир. Все реже откликаясь на мольбы и просьбы своих почитателей, все больше разуверявшихся в прежних, старых, ветхих богах. Хотя еще повсюду высились древние храмы этих прежних, старых, ветхих богов. Император Константин I Великий, основатель Нового, или Второго, Рима, на Босфоре, названного в его честь, в довольно скором времени, Константинополем – «городом Константина», хотя и сделал христианство де-факто поначалу признанной официально, а впоследствии и государственной религией Римской империи, культ прежних языческих богов отнюдь не отменил и храмы их не тронул. За исключением храмов богини любви и красоты Афродиты-Венеры. Император-воин считал ее расслабляющий, чувственный культ крайне вредным с точки зрения необходимости поддерживать в «римских мужах» прежнюю воинскую доблесть, которую всеми силами стремился возродить. Но, хотя еще поднимался к небу благовонный дым курильниц и приносились кровавые жертвы на алтари древних языческих божеств, становилось все более очевидным, что дни их уже сочтены. Официальный Рим формально по-прежнему воздавал почести римским государственным богам – громовержцу Юпитеру, богам воинов Марсу и Геркулесу, богу-кузнецу Вулкану, богу торговцев Меркурию, лучезарному Аполлону, луноликой Диане и прочим. Однако сердца подданных римских императоров давно уже принадлежали иным богам. Как правило, египетским или азиатским «искупителям», «спасителям» и «избавителям» – Исиде, Аттису, Адонису, Кибеле, Дионису.

Легионарии (обладавшие римским гражданством воины состоявшей из легионов регулярной армии) и ауксилиарии (воины вспомогательных частей, не имевшие римского гражданства, но надеявшиеся заслужить его потом и кровью), несшие ратную службу на Востоке «мировой» империи, отражая нападения парфян, сарматов, персов и других восточных «варваров», переняли от парфян и персов солнечный культ древнего арийского бога-спасителя Митры (Мифры, Михра, или, по-армянски – Мгера). Этого ведического хранителя договоров и авестийского «ока» верховного Благого Божества Ормузда, или Оромазда (от персидского «Ахура Мазда» – «Мудрый Бог»). Культ Митры они переносили на новые места своей службы – на Запад и в другие части Римской «мировой» державы. Там бог света Митра (порой ассоциируемый римлянами с Марсом, Аполлоном, Гелиосом) усердно почитался, под именем «Непобедимого Солнца» (Соль Инвиктус), даже в самых отдаленных римских военных гарнизонах. Восточная по происхождению вера в искупителя Митру – митраизм – распространилась по всей Римской державе. Ее исповедовали даже императоры. А необычный культ, зародившийся в маленькой колониальной территории на берегах речушки под названьем Иордан, где римский наместник-прокуратор правил горсткой вечно склонных к мятежу, жестоковыйных иудеев, распространился до самого Рима и даже до римской провинции Галлии. И получил немало приверженцев среди «маленьких людей», лишенных корней «безродных космополитов» имперской метрополии и даже среди римских воинов.

Гунны, нарушившие «священные» и «нерушимые» (с традиционной официальной точки зрения) границы империи и вторгшиеся в римские пределы, «подобно некоему урагану племен» (Иордан), были орудием небесной кары грешному человечеству за грехи. Это стало сразу ясно всем, прослышавшим о вторжении этих «порождений демонов» в «мир людей». Столь ужасное во всех отношениях нашествие могло иметь только «потусторонний» характер. Характер прихода в этот мир пришельцев из иного мира. Однако небеса карали, судя по всему, всех скопом. Без разбора. Не отделяя правого от виноватого. Грешника – от праведника. Христианина – от язычника. Митраиста – от иудея. Взрослого – от ребенка. Все они, без разбора, гибли от гуннских стрел, растаптывались гуннскими конями.

Молодая благочестивая вдова из знатного римского рода, обратившись в христианство, возжелала совершить паломничество в Землю Воплощения, дабы поклониться святыням, описанным в Библии. В этом не было ничего необычного. По всей территории Римской империи, постоянно передвигались многочисленные путешественники, совершавшие как деловые, так и, выражаясь современным языком, «ознакомительные», «туристические» поездки. Да и могло ли быть иначе? Ведь на всей территории Римской империи единый для всей державы официальный – латинский – язык открывал все двери. Повсюду принималась к оплате единая для всей страны валюта – римские монеты. Римляне и римлянки были господствующей элитой и могли чувствовать себя в большей безопасности, чем кто бы то ни было, независимо от того, решили ли они съездить в Испанию или, скажем, на побережье Евксинского понта.

Молодую вдову звали Павла. Из своих пяти детей она взяла с собой в дальнее странствие к святым местам лишь одного ребенка – дочь Евстохию. Мать и дочь отправились в путешествие. Причем в сопровождении уважаемого учителя-христианина по имени Софроний Евсевий Иероним – будущего блаженного Иеронима Стридонского – отца церкви и автора «Вульгаты» – перевода христианского Священного писания на латинский язык. Иероним был не старше Павлы, но успел повидать в жизни гораздо больше, чем молодая вдова. Сын состоятельных родителей-христиан из не существующего ныне далматского города Стридона, Иероним (крестившийся уже взрослым) изучал в Риме философию, грамматику и другие светские науки. Полученное Иеронимом блестящее образование открывало перед ним дорогу к успешной служебной карьере, богатствам и почестям. Однако во время поездки в римский город Августа Треверов (современный Трир) на реке Мозелле (современном Мозеле) Иероним переменил свои жизненные планы. Решив стать монахом, он объездил всю Малую Азию. После нескольких лет отшельнической жизни, приехал в Антиохию на Оронте (родной город доблестного воина и анналиста Аммиана Марцеллина), где был рукоположен в священники. Оба «римлянина» – грек Аммиан и далмат Иероним Стридонский -, пребывали в Антиохии в одно и то же время, и оба испытали Великий Страх, когда римская земля впервые задрожала под копытами гуннских «кентавров».

«И вот, когда я отправился на поиски места пребывания, достойного такой женщины (Павлы – В.А.), внезапно отовсюду стали прибывать вестники несчастья. Поистине, весь Восток содрогнулся при их приближении, ибо они принесли весть о том, что из отдаленной Меотийской земли, лежащей между восточной оконечностью Евксинского понта и рекой Тирасом (сегодняшним Днестром – В.А.), вторглись полчища гуннов. Дотоле крепости, возведенные Александром Великим там, у врат Азии, защищали земли Запада от ватаг этих грабителей, а остальное довершали высокие кавказские скалы. Теперь же гунны мчались во все стороны на своих несущих опасность конях, распространяя всюду в людях страх, быть убитыми ими, ибо римское войско в то время удерживали в Италии гражданские войны».

Иероним Стридонский – самый высокообразованный, наиученейший среди христианских святых IV в., – верил в несокрушимую мощь крепостей, построенных шестью столетиями ранее. Он ни на йоту не сомневался в превосходстве античной, греко-римской, средиземноморской культуры. В бессмертии всего того, чему его учили. Того, что наполняло его знаменитую библиотеку. Того, чему он сам учил других и что писал. Он вошел в историю свидетелем и, пожалуй, наиболее убедительным выразителем неспособности ошеломленных греко-римлян осознать происходящее. Свидетелем полной беспомощности, доводящей в человеческом воображении постигшее мир бедствие до непомерных, недоступных пониманию масштабов:

«Да удержит Иисус сих зверей подальше от Римской державы. Они появлялись там, где их ожидали меньше всего. Благодаря своей быстроте они опережали все слухи об их приближении. Они не признавали святость религий, ибо сами религии не имели. Они не щадили ни положения, ни возраста, и не проявляли сострадания к беспомощным детям. Грудных детей, едва начавших жить, они заставляли умирать. И малютки, не подозревая, что за ужасная участь их ожидает, еще улыбались, когда их убийцы уже хватали их и обнажали мечи.

Общее мнение гласило, что их истинной целью был Иерусалим; в этот город гуннов влекла их ненасытная жажда золота. Поэтому стали спешно укреплять стены города, запущенные и обветшавшие в беззаботное мирное время. Антиохия была осаждена гуннами, Тир (ныне – Сур в Южном Ливане – В.А.) недавно попытался отделиться от материка и найти убежище на острове, как в прошедшие столетия, когда враг его еще звался Александром (Иероним имел в виду македонского царя-завоевателя Александра Великого, захватившего и разорившего Тир в IV в. до Р.Х. в ходе своего Восточного похода против древнеперсидской державы Ахеменидов – В.А.). Живыми свидетелями всего это мы стали в Тире, вынужденные, как и жители этого города, пребывать в постоянной готовности бросить все и сесть на корабли, стоящие, готовые к отплытию, близ берега, чтобы выйти в море при приближении врагов. И, хотя свирепствовали штормовые ветры, мы опасались кораблекрушения меньше, чем варваров, страшась не столько за собственную безопасность, сколько за целомудрие девственниц».

Свидетели, очевидцы и летописцы нашествия гуннов, Вселенского Ужаса, жили как будто в расколотом мире. Одни из них явно стояли все еще «обеими ногами», так сказать, на почве традиционного античного язычества. Эти язычники изощрялись в описаниях отталкивающей внешности гуннов. Ужасались их физическому безобразию. Поражались физической силе гуннов. Их воинственности, необычному и непривычному вооружению, стремительности гуннских боевых коней. Другие же свидетели и летописцы – христиане, воспринимали гуннских «кентавров» как воплощение злых сил, исторгнутых самой преисподней. Однако же при этом считали главной целью гуннских нападений не закоренелых грешников, на которых разгневанные небеса наслали, в виде гуннской «нелюди», кару и воздаяние за грехи. А тех, на ком нет греха, чистых, незапятнанных, невинных дев. Хотя, к примеру, Иероним, живший в миру и знающий мир, и оговаривался, что больше всего гуннов влечет все-таки к золоту.

Ах, если бы гуннские разбойники, практически не встречавшие отпора, удовлетворяли только свою жажду золота! Это было бы полбеды. Аскета и священника Иеронима не слишком интересовали земные блага и сокровища. Возможно, он даже примирился бы с «грабительским» аспектом гуннского нашествия. Как с грозным предостережением, напоминанием всему погрязшему в беззакониях и нечестии, заблудшему миру загнивающего на глазах язычества о необходимости одуматься перед лицом внезапно нависшей над миром смертельной угрозы. И, выражаясь евангельским языком, сотворить достойный плод покаяния, пока еще не поздно, ибо «уже секира при корнях дерев лежит». Однако свидетели зверств, творимых гуннами в захваченных ими с налета многочисленных селениях и городах, гораздо чаще говорят о том, как гунны овладевали римскими женщинами и девицами, чем о том, как «видимые бесы» овладевали римским золотом. Ибо ведь золото было не всюду, не у всех. Слишком много римских граждан лишилось последнего, попав в загребущие лапы ненасытного императорского фиска, кормившего все возраставшую армию алчных государственных чиновников. А вот женщины и девушки были – увы! – повсюду. В том числе в построенных христианами в разных местах империи женских монастырях. Захватывавшие их гунны искренне изумлялись. Римляне как будто вознамерились воздать им, как дорогим и долго ожидаемым гостям, особую честь. Собрав для них то, что захватчикам было милее и нужней всего. За низкими стенами, безо всякой защиты – может быть, в качестве не подарка, а выкупа? – гунны обнаружили целые сестричества, т.е. общины женщин и невинных дев, не знавших никогда мужчин, невест Христовых. Именно о них, несчастных, оскверняемых «кентаврами» монахинях, думал Иероним, строгий ревнитель нравственности и целомудрия, когда писал об опустошавших римские владения нечестивых гуннах и гуннских союзниках из числа других варварских племен в своем послании одному епископу из числа своих друзей, чтобы хоть как-то утешить верного собрата во Христе в годину несказанных бедствий:

Душа моя, писал он, ужасается при мысли об упадке, переживаемом миром в наше время. Вот уже более двадцати лет от Константинополя до Юлийских Альп проливается римская кровь. Земля скифов, Фракия, Македония, Фессалия, Эпир и вся Паннония разгромлены, ограблены и опустошены нашествием готов, сарматов, квадов, аланов, гуннов, вандалов и маркоманов. Сколько добродетельных, почтенных женщин, сколько посвященных Богу девственниц, благородных, безупречной жизни, осквернено в ходе этих войн! Епископы пленены, священники и иные духовные лица убиты, церкви разрушены или превращены в конюшни, мощи святых мучеников развеяны в прах.

Тем не менее, этот отчаявшийся человек обретает помощь, опору в беде, там, где он, вероятно, никак не ожидал ее обрести. В полученном им богатом римском, греческом, иудейском образовании, в древнем язычестве и в иудейских писаниях. Которые он, в совершенстве изучивший несколько языков, способен прочесть, владея ими настолько свободно, что, в конце концов, напишет «Вульгату», латинскую Библию:

«Всюду ужас, и скорбь, и смерть многоликая всюду, говорит Вергилий в Энеиде. Римская мировая держава рушится, и все же мы остаемся непоколебимыми. Как ты думаешь, каково сейчас коринфянам, афинянам, лакедемонянам, аркадянам, каково сейчас всей Греции, над которой сегодня господствуют варвары? Сколько захвачено монастырей! Сколько рек окрашено человеческой кровью! Была взята даже Антиохия. Как это сказано у Вергилия? Если бы сто языков и столько же уст я имела / Если бы голос мой был из железа, – я и тогда бы / Все преступленья назвать не могла и кары исчислить…»

Трогательной и в то же время трагикомической представляется нам сегодня эта попытка бежать, укрыться, словно в «башне из слоновой кости», в прославленном в веках произведении древнего римского поэта, увенчанного лаврами стихотворца далекого прошлого, «римского Гомера». Попытка уйти в мнимую реальность чеканных строф Вергилия, четкий бронзовый ритм его гекзаметров. Как будто Иероним догадывался о том, что лишь это сохранится в веках от величайшей, претендующей на вселенскость, «мировой» империи античности… Не считая, разумеется, нескольких кубических тонн обтесанного камня. Да еще трех городов – Помпей, Стабий и Геркуланума – сохранившихся до наших дней под покровом засыпавшей их при извержении Везувия вулканической лавы. Ну, и конечно, сети римских мощеных дорог, столь разветвленной, протяженной и обширной, что ни гуннам, ни готам, ни аварам, ни другим варварам не удалось их уничтожить.

Великий «Вселенский Учитель», несомненно, прозревал своим мысленным оком, что гуннскому нашествию под силу сокрушить лишь сей, во зле лежащий, временный, посюсторонний, преходящий мир. Мир, который, вероятнее всего, постигла б неминуемая гибель и без нападения гуннов. Как сказал позднее отпавший от христианства философ Фридрих Ницше: «Что падает, то нужно ещё толкнуть!» (другой вариант перевода: «Падающего толкни!» – В.А.) Суть данной мысли: всё слабое и больное должно само очистить мир от своего присутствия. Ницше прилагал эту мысль к человеческому обществу, к эволюционному процессу в рамках социального развития, в ходе которого выживает сильнейший. Этика данной мысли заключалась, с точки зрения Ницше, в том, что обществу необходимо периодическое самоочищение. Иначе оно заболеет и вымрет, и его заменит другое общество, более жизнеспособное. Толчок был дан. И без того стремящийся к падению и уже падающий в пропасть, заблудший, погрязший в грехах античный мир толкнули в бездну «демонские порождения». «Дети мрака». Пришедшие, по непостижимой прихоти судьбы, с Востока, откуда до того пришли Спасение и Свет. Спасение для христиан и Свет для митраистов…

Все богатства и радости жизни не помогли Антиохии на Оронте, нынешней маленькой Антакье на территории Турции, а в описываемое время – многолюдной, сравнимой по размерам и по численности населения с Ветхим Римом на Тибре и Новым Римом на Босфоре «Невесте Сирии», этому преисполненному блеска центру эллинистической цивилизации. Цели и конечному пункту всех караванных путей. Богатому и жизнерадостному мегаполису, заложенному когда-то Селевком Победителем (или, по-гречески – Никатором). Сподвижник Александра Великого, он основал на реке Оронте (ныне – Эль-Аси) столицу созданного им на обломках простиравшейся от Македонии до Индии гигантской евразийской «мировой» державы Александра, несколько меньшего по размеру, но тоже громадного Сирийского царства (хотя сам горделиво именовался не просто царем Сирии, но «царем Азии», подобно самому «божественному» Александру). И вот теперь эта столица не смогла устоять перед натиском гуннов. Ключ от ворот к античному Средиземноморью оказался во власти никому не ведомых людей. Или «нелюдей», не знавших даже, что такое ключ и что такое ворота. Не ведавших ни каменных стен, ни домов, ни дорог.

За одну ночь цветущий, многолюдный город, центр тогдашней мировой торговли, в котором каждодневно встречались христианство и культ Митры, Восток и Запад, Рим и Азия, обрел новых хозяев. Хозяев, чуждых, казалось, всему человеческому. Самые богатые купцы успели своевременно спастись бегством в пустыню. Ибо к их услугам были быстроногие верблюды-дромадеры. Гунны не гнались за беглецами, успевшими покинуть город, обреченный на поток и разграбление. Ведь даже гуннские неприхотливые, привыкшие довольствоваться малым кони не смогли бы прокормить себя в пустыне. К тому же тот, кто тратил время на преследование беглецов, лишал себя возможности участвовать в разграблении захваченного города. А тот, кто не смог принять участия в грабеже Антиохии в первый день, поспел бы, на второй день, лишь к «шапочному разбору»…

В павшей резиденции наместника римской провинции Сирия воцарились страх и ужас. По широкой главной улице Антиохии, обрамленной колоннадами на протяжении 36 стадий (иными словами, примерно семи километров), гунны гнали своих степных скакунов, топтавших мраморные плиты, которыми был вымощен проспект, торопясь отрезать обезумевшим от страха беглецам путь к спасению.

Семь лет епископом Антиохийским был святой апостол Петр. Именно в Антиохии было, на момент нашествия гуннов, проведено уже 15 церковных соборов. Однако ни блеск Антиохии языческой, ни святость Антиохии христианской не смогли спасти от захвата и разграбления древний город, разделенный четырьмя мощными стенами и представлявший собой, т. о., четырехкратно укрепленную твердыню.

«Они (гунны – В.А.) оказались среди нас, не знающих, откуда они пришли» – выцарапал на сломанной табличке неизвестный житель Антиохии, вероятнее всего, переживший свою запись всего лишь на несколько часов. «В святых источниках они поили лошадей. На храмовых ступенях они овладевали нашими женами. О колонны нашего города они разбивали головы наших детей. Наши дочери покидали Антиохию нагими, переброшенными через конские холки. Мы никогда их больше не увидим…»

Казалось, что новый для язычества идеал целомудрия был привнесен в старый мир молодым христианством – страшно не только сказать, но и даже помыслить! – лишь для того, чтобы сделать бедствия, постигшие этот мир в IV в. после Рождества Христова еще более страшными и еще больше растравить душевные раны тех несчастных, на которых они обрушились столь внезапно. Правда, в античном Риме целомудрие требовалось от весталок – жриц Весты (аналога греческой Гестии), богини домашнего очага, несших свое благочестивое служение в самом сердце мировой державы, в круглом храме посреди «Вечного города» на Тибре с миллионным (или, по крайней мере, полумиллионным) населением. Христианство же было изначально, прежде всего, религией жителей провинций, покоренных римским оружием окраинных, далеких от «Вечного города», территорий. Новая вера пришла в Рим с Востока, «созрев» и «дозрев» до Рима в отдаленных военных гарнизонах, и христианки преклонялись перед волей своих духовных пастырей, будучи хорошо осведомлены о всеобщем падении нравов и разврате, царящем в «столице мира» – этом «вселенском блудилище». О безудержном, неистовом распутстве нечестивых императоров и подражающих своим растленным владыкам распутным придворных. Развращенных до мозга костей. Одержимых духом стяжательства. Думавших лишь о наслаждениях и плотских утехах. Будь то в Риме или в Антиохии. И вот этим-то целомудренным и благочестивым христианкам, едва избежавшим преследований Иовия Диоклетиана и подобных ему лютых гонителей Христовой церкви, суждено было пасть жертвой необузданной варварской похоти! И когда? Именно теперь, в момент, когда все больше римлянок и римлян по всей империи обращалось в новую веру или склонялось к этому! Когда над Римскою державой воссиял свет учения нового, милосердного Бога! Что за жестокая ирония судьбы!

Священникам и церковным учителям тех первых столетий истории христианства пришлось приложить немало усилий, чтобы объяснить и убедительно изложить своей пастве, почему Господь Всемогущий все это допустил.

В 409 г. епископ североафриканского города Гиппона (Иппона) Регия (нынешнего алжирского города Аннабы) в своем письме пресвитеру (священнику) по имени Викторин, возроптавшему по поводу гибели от варварского меча добрых и праведных монахов, подчеркивал: не важно, были ли их души отделены от тел горячкой или же мечом. И утверждал, что Бог смотрит не на то, посредством и вследствие чего, а на то, в каком душевном состоянии они уходят из жизни и идут к Нему.

Этим епископом Гиппонским (или Иппонийским) был не кто иной, как рожденный в Нумидии (располагавшейся на территории части сегодняшних Туниса и Алжира) в 354 г. за 20 лет до первых нападений гуннов на римские земли, и умерший в 430 г., за 21 год до битвы ополчения римско-галльско-алано-германской Европы с царем гуннов Аттилой и его союзниками на Каталаунских полях, Аврелий Августин. Человек, получивший блестящее образование в Карфагене. Обращенный в христианство епископом Амвросием Медиоланским. И ставший в 396 г. епископом города Иппона в римской провинции (Северная) Африка. Гибель античного мира в бурях «Великого переселения народов» побудила Августина к написанию главного сочинения его жизни – «О граде Божьем» («Де цивитате Деи»). История человечества, излагаемая Августином в этой книге – «первой всемирной истории» – представляется ему непрерывной борьбой двух враждебных «градов» (а сели быть точнее – «царств», или «государств»). Преходящего, временного, недолговечного, тленного «царства земного», «царства дьявола» приверженцев всего земного, врагов Божиих, т. е. светского мира («цивитас террена», «цивитас диаболи»), с одной стороны. И вечного, непреходящего «царства» (града, государства) Божьего («цивитас деи»), с другой. При этом Августин отождествлял Царство Божье, в соответствии с его земной формой существования, с непреходящей, вечной (до конца света и, соответственно, земного исторического времени) христианской римской церковью (которую, по евангельскому слову Спасителя, не одолеют «врата адовы»). А отнюдь не с земным Римским царством (государством) – не вечным (как предполагала прежняя светская имперская концепция «Вечного Рима», «Рома Этерна»), а преходящим и временным, как все земное.

Но пока что книга епископа Иппонийского «О граде Божьем» еще не была написана. А его письма, написанные в годину бедствий, казалось, возвещающих начало конца света, гибели мира (привычно отождествляемой в сознании римлян с гибелью Римской «мировой» державы), давали верующим хоть какое-то утешение. Как не просто было Августину найти обоснование и оправдание терпимости Бога к немилосердным мучителям Его благоверной паствы и объяснение неимоверным страданиям невинных, явствует из представляющихся нам сегодня несколько витиеватыми – если не сказать «притянутыми за уши»! – рассуждений Августина. Например, относительно судеб плененных варварами христианок:

Откуда нам знать, вопрошает епископ Августин, какие чудеса всемогущий и милосердный Бог желает, чрез этих плененных женщин, сотворить даже в варварской стране? И как бы в ответ на собственный риторический вопрос, рассказывает удивительную историю о христианской девушке, плененной варварами, увезенной и принужденной влачить у язычников рабскую жизнь. Семья варваров, которым служила молодая рабыня, заболела. Как и подобало доброй христианке, пленница стала горячо молиться о выздоровлении своих хозяев. Милосердный Бог преклонил слух к молитвам невольницы. Ее больные хозяева выздоровели. Воочию убедившись в силе молитв, возносимых христианскому Богу, и в Его могуществе, они уверовали в Него. Приняли Святое Крещение и в благодарность отпустили пленницу, в веру которой обратились и через которую Бог даровал здоровье их смертным телам и вечное спасение их бессмертным душам, на волю. После чего полонянке было позволено возвратиться домой, к своим родным и близким.

Поэтому епископ Иппонийский советовал молиться за плененных варварами женщин и девиц, осведомляться об их судьбах (не уточняя, каким образом – В.А.). Вообще же, по его твердому убеждению, если они сохранят стойкость и твердость в вере, Бог их не оставит. Он не позволит одержимым дурными страстями врагам Рима и Христовой веры посягнуть на целомудренное тело христианских полонянок. Если же Он это и допустит, то лишь на соблазнителе будет лежать вина за то, что его жертва совершила или позволила совершить над собой, не испытав при этом сладострастного наслаждения и не будучи сама повинной в грехе блудной страсти. Ибо, если ее душа не будет запятнана позорным согласием, она сохранит от вины и свою плоть. Формула «если не можете сопротивляться насильникам, расслабьтесь и постарайтесь получить удовольствие» в представления Августина явно не укладывалась.

3. Когда грядет кончина мира

Разумеется, гуннские «кентавры» были не первым из нападавших на Рим кочевых и полукочевых народов. Народов, которые римляне, не делавшие между ними особых различий, всем скопом, обобщенно, называли «варварами». Еще до Рождества Христова отдельным племенам кочевников или полукочевников случалось вторгаться с севера в римские пределы. И всякий раз превосходящим варваров выучкой, дисциплиной, наступательным и защитным вооружением, знанием местности римским войскам, под командованием испытанных, опытных полководцев, неизменно удавалось, нередко после жестокой, но всегда успешной для римлян «игры в кошки-мышки», разгромить и уничтожить вторгшихся врагов. Истребить медленно тащившиеся по римским пажитям дикарские – преимущественно германские – племена. Обремененные повозками, женщинами, детьми и стариками, следовавшими за воинами – варварским «народом-войском» в затруднявшем его продвижение обозе. Так, в конце II в. до Р.Х. германское племя тевтонов двинулось с полуострова Ютландия (на территории современной Дании) на юг и вторглось в Галлию, соединившись с кимврами (возможно, не германским, а кельтским племенем, отнюдь не тождественным древним индоиранским или ираноязычным киммерийцам, упоминаемым в ассирийских клинописных документах как «гимирру», а в Ветхом Завете – как «Гомер»). После чего, вместе с ними и с другими германцами, направилось в Северную Италию. Римский полководец и военный реформатор Гай Марий разгромил в 102 г. до Р.Х. при Аквах Секстиевых и поголовно истребил десятки тысяч тевтонов и членов их семей. Хотя последние вряд ли представляли собой реальную угрозу для далекого Рима и могли быть с большой выгодой проданы в рабство (впрочем, когда рабов оказывалось слишком много, цены на них падали, и потому римляне в подобных случаях практиковали массовый забой излишнего «двуногого скота»). Еще раньше, при римском диктаторе Марке Фурии Камилле, напавшие на римлян с севера галлы (кельты) даже захватили в 387 г. до Р.Х. «Вечный Город». Знаменитые священные гуси храма богини Юноны спасли своим гоготом от взбиравшихся безлунной ночью на стены галлов не собственно Рим, уже захваченный ими, а лишь римский кремль, или акрополь, высившийся на вершине Капитолийского холма.

Теперь же, через полтысячелетия после победы римского диктатора Гая Мария над тевтонами, все было иначе. Кочевые народы, наступавшие неудержимою волной на Рим, теснили, гнали и толкали перед собой друг друга. Пути назад у них не было. Напиравшие на них сзади другие орды заставляли их переправляться через реки, прорываться через римские линии укреплений. Потому что за римскими пограничными валами, на просторах обширной империи, было в достатке свободных земель. А в спину переселенцам дышали жестокие, неумолимые преследователи, накатывавшиеся неудержимыми волнами с территории нынешнего Юга России и Украины. Страх и ужас, испытываемые варварами, гонимыми и теснимыми другими варварами, передавались римлянам, уже давно переставшим быть «цивитас армата» – вооруженной общиной, доблестным народом-войском, порождавшим из своей среды камиллов, мариев и цезарей. Да и былое превосходство римских войск в вооружении (особенно защитном), несмотря на постоянно возраставшее число полевых боевых метательных машин – катапульт – все больше уходило в прошлое. Вместе с длинными копьями были заброшены тяжелые доспехи, обеспечивавшие телам римских солдат надежную защиту. Причем в этом были повинны сами изнежившиеся римские воины. В имперской армии в то время служили, главным образом, совсем отпетые «молодые негодяи» (именно таков буквальный смысл китайского иероглифа, означающего «солдат»), которым «на гражданке» было совершенно «нечего ловить». Они требовали от августейших императоров освободить их от ставших для них «слишком тяжелыми» металлических лат и обитых металлом щитов (отнюдь не бывших в тягость их предшественникам, служившим под орлами тех же римских легионов). И императоры шли им навстречу. Ибо сменялись, в хаосе охвативших Римскую державу с III в. п. Р.Х. гражданских войн, с поистине калейдоскопической скоростью. И потому зависели от прихотей своих солдат, как никогда дотоле. Сформированные в римской кавалерии во времена поздней империи, в целях более эффективного сопротивления панцирной коннице парфян, сарматов, персов и аланов, относительно немногочисленные части конных латников – катафрактариев (в кольчатых или чешуйчатых доспехах) и клибанариев (в пластинчатых доспехах) – общей картины, к сожалению (для римлян) не меняли. Росло увлечение метательным оружием. Римские воины все больше становились похожими на варваров (даже если не были варварами по происхождению). Не зря римский военный теоретик Флавий Вегеций Ренат подчеркивал в своем трактате о военном искусстве, что «оружие всадников (римской армии – В.А.) УЛУЧШИЛОСЬ (выделено нами – В.А.) по примеру готов и аланской и гуннской конницы». К тому же число варваров в составе римских армий постоянно возрастало. Ведь варвары надеялись, отслужив в римской армии (служба в которой изначально считалась честью и привилегией, была доступна лишь полноправным римским гражданам, впоследствии же – латинянам и другим италикам), стать римлянами. Получить римское гражданство, землю, выслужиться, сделать военную или гражданскую карьеру. В то время как изнежившиеся и развратившиеся, измельчавшие потомки Ромула, природные римляне, старались службы под орлами избежать и всеми способами «откосить от армии» (как выразились бы сейчас). Поэтому римская армия, противостоявшая вторгавшимся в империю извне варварским ордам, сама становилась все более варварской, сохранявшей лишь смутные остатки прежних римских военных традиций. Когда же процесс разложения завершился, варвары без особого труда переступили через разлагающийся труп бывшего «экзерцитус романус». Непобедимого и легендарного римского войска, умершего (если не сказать – сгнившего на корню), прежде чем упасть к ногам завоевателей. Завоевателей, в свою очередь, достаточно романизированных на момент окончательного крушения римской державы и римского «мирового» порядка. Однако это произошло лишь через семь десятилетий «с гаком» после первого вторжения в римские земли гуннов, их союзников и тех варваров, которых гнали перед собой гунны и их союзники. Виднейшие мыслители описываемого нами времени сумерек греко-римского мира, к мнению которых прислушивались, были, в большинстве своем, христианами. Христианская монотеистическая религия, вера в Единого (а если быть точнее – Триединого, Триипостасного) Бога, больше соответствовала их высокой образованности, чем казавшийся ученым людям того времени детски наивным, анекдотично-противоречивым, мир многочисленных богов античного Рима. Эти многоученые мужи не сомневались в том, что мировая Римская империя пережила себя. Причем по той простой причине, что больше не имела религии, способной оправдать и поддержать ее существование в качестве единого целого, и тем самым утратила мандат на власть, властные полномочия. Какую объединяющую, (обще) государственную или, выражаясь современным языком, «национальную» идею она могла предложить своим подданным? Конгломерату покоренных римлянами народов, некоторые из которых были порабощены «царственным городом» почти тысячелетие назад?

В силу вышеизложенных причин, все ожидания и надежды отцов и учителей церкви, христианских епископов Малой Азии, Африки и Галлии, бывших, несмотря на исповедание ими новой, христианской веры, в силу образования, происхождения и условий жизни, римлянами до мозга костей, и потому, мечтавших, очевидно, вопреки евангельскому слову, «влить новое вино в старые мехи», были связаны с преображением и обновлением Римской «мировой» державы. С ее преобразованием в христианскую Римскую империю. Мира без Рима и вне Рима они, в отличие от автора «Апокалипсиса», откровенно радовавшегося видению гибели «Великой блудницы, сидящей на семи холмах», явно не могли себе представить. Это превращение нехристианской и даже, временами, антихристианской Римской державы в христианскую должно было, вероятно, совершиться путем постепенного наполнения старого римского панциря, надежно защищающего тело римского народа (включая и римлян-христиан), новым мышлением. Идеей проповеди христианства и обращения к нему заблудших душ. Однако с сохранением римского порядка, римской культуры, римских законов, римского образования и римского общества. Хотя и под новым знаком Креста. Креста, на котором за грехи мира (т.е. Рима) был распят и пострадал Христос. Пострадал, чтобы умереть и воскреснуть вновь для этого мира (и Рима).

Однако эти благочестивые, хотя, возможно, несколько наивные ожидания и надежды оказались, в одночасье перечеркнуты вторжением варваров. Эти «чужеземцы из ниоткуда», гонимые другими «чужеземцами из ниоткуда», наступавшими им на пятки и дышавшими им в затылок, не испытывая ни малейшего благоговения ни перед кем и ни перед чем, никого и ничего не щадя. Те же, кто гнал и преследовал этих варваров – гунны, корень всего зла, причина бедствия, которым стало для римлян «Великое переселение народов», были, с христианской точки зрения сущими «дьяволами во плоти». Крепко сидящие на низкорослых и мохнатых конях варвары с пылающими факелами и окровавленными мечами в руках врывались с диким гиканьем в селения, неслись через деревни, поджигая кровли, лили кровь, как воду. Хищные птицы, воронье, бездомные собаки пожирали трупы. По задымленным дорогам тянулись нескончаемые вереницы пленников, покорно шедших навстречу ожидавшей их рабской участи. Повсюду царили страх и ужас. И Римская империя, унаследовать которую, наполнив ее новым содержанием, столь страстно желали христианские мыслители, грозила окончательно рассыпаться на части. Предпочтя падение в языческий Аид (т.е. ад – с точки зрения христиан) покаянию и подчинению воле милосердного христианского Бога.

В подтверждение своей точки зрения Августин указывал на идущие повсюду войны, голод, опустошения, смену одних царств другими, землетрясения, множащиеся несчастья, одолевающие людей бедствия, охлаждение любви и умножение зля на земле.

И тут в его мировоззрении произошел неожиданный поворот. Он начал проповедовать необходимость отвращения от мира сего, оказавшегося под внешней угрозой покорения гуннами. От мира, который ему, как и всем патриотически настроенным римским христианам, так хотелось покорить самим, для себя, изнутри. Теперь он утверждал, что, когда грядет кончина мира, христианам следует уйти из этого мира. Ибо им нельзя прилепляться к нему сердцем своим… Чем ближе конец света, тем больше возрастают заблуждения, несправедливость и неверие…

«Нетрадиционное» для завоевателей, исключающее всякую возможность какой-то договориться с ними, поведение гуннских «кентавров» в захваченных ими градах и весях христианского римского мира, лежащего в прахе под копытами гуннских коней, носило характер некой ультимативности, эсхатологичности. В отличие от прежних варваров-завоевателей, они врывались в селения и города не для того, чтоб разместиться в них самим как можно комфортабельнее и удобней. Они входили в римские дома не для того, чтобы самим в них жить. Гунны, казалось, вовсе не стремились навязать свое господство побежденным в традиционной, привычной для римлян форме. Нет, они являлись и вели себя, словно безжалостные палачи, приводящие в исполнение смертный приговор, произнесенный над заблудшим Римом в Предвечном Совете. Не делающие различий между добрыми и злыми, добродетельными и порочными, виновными и невинными, старыми и молодыми, они казались ниспосланными небом или адом исполнителями приговора Страшного суда. И не случайно римляне дали гуннскому царю Аттиле прозвище «Флагеллум Деи», т.е. «Бич Божий». Данное прозвище свидетельствует о том, что в тогдашнем общественном сознании повелитель гуннских «инопланетян» воспринимался как смертоносное орудие разгневанного Всемогущего Бога. Бога, разгневанного людскими пороками. Пороками людей, наполнивших, наконец, меру своих беззаконий и переполнивших чашу Божественного терпения. Ведь и дьяволы, бесы, терзают и мучат грешников в аду не по собственной прихоти (с какой стати злым духам наказывать творящих зло!), а по воле Всевышнего Бога. Именно Бог превратил когда-то созданных Им и отпавших от Него, падших ангелов, в бесов, поручив им, фактически, карать в аду грешников, осужденных и низвергнутых в преисподнюю, во искупление грехов не бесами, не злыми духами, а Всемогущим Богом… Так, по крайней мере, вероятно, думали епископ Иппонийский Августин Аврелий и большинство современных ему христиан…

Если в незапамятные времена разгневанный Отец Небесный – Бог Всевышний – покарал грешный род человеческий Всемирным Потопом, то теперь он обрушил на грешников новый потоп. «Великое переселение» свирепых, диких, варварских народов, конных, словно всадники Апокалипсиса. Движущей силой этого переселения-потопа были буйные гуннские «кентавры», наидичайшие, наигнуснейшие из всех. Ставшее их жертвой население Римской империи воспринимало проводимый гуннами, тотальный – в представлении римлян – геноцид, поголовное истребление всего рода человеческого, как суровую, беспощадную кару за преизбыток грехов. Смертных грехов римских язычников, которые христиане познали в полной мере за 400 лет императорской власти. Но и как кару за грехи тех римлян, что, хотя и обратились в христианство, сочетаясь Христу и отрекаясь от дьявола-сатаны, но «не совлекли с себя образа ветхого Адама». Оказались не готовыми дать новому Богу все. Ибо их остававшимся «языческими» телам, их остававшейся по сути своей грешной плоти, было, под влиянием «инерции греха», «инерции страстности», «инерции влечения к наслаждениям», слишком трудно решиться вести безгрешную жизнь, «яко ангелам во плоти». За это и пришли карать их «ангелы мести» на своих низкорослых конях-степняках, с луками, стрелами, арканами, выглядевшие существами из иного мира, мира ада, мира преисподней. «…так говорит Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия: знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих»…

Некий сочинитель поучительных стихотворений по имени Павлин (или, иначе, Паулин) писал в созданной им, вероятно, около 400 г. в Южной Галлии дидактической поэме, о совершенных гуннскими «кентаврами» глубоких рейдах по тылам смятенных галло-римлян. Он повествовал о них как о разорительных набегах неприятелей, свирепствующих всюду, рассыпаясь по опустошенным ими землям отдельными племенами, не считая удивительными их победы над римлянами, повергаемыми наземь страхом еще до начала сражения. Павлин явно имел в виду суеверный ужас, распространяемый гуннскими «кентаврами» повсеместно. Ужас, предшествующий их появлению и парализующий всякую волю к сопротивлению. Страх, заставляющий видеть в гуннах не людей из плоти и крови, а демонов, видимых бесов. Вот если бы грешные римляне покаялись в своих грехах, исправились, стали мыслить разумно, освободили свое сознание от затуманивших его пагубных заблуждений, открыв его для Христа; если бы они возжелали вырезать язвы все еще тяготеющих над ними застарелых пороков, тогда никакая сила не устояла бы перед служителями Христа, и их не повергал бы больше наземь лук чужеземных конников, примчавшихся от крайних пределов Востока…

Умри, Павлин – лучше, не скажешь! Нам, людям XXI в., из дидактической поэмы Павлина совершенно ясно, насколько гунны тех кровавых лет превосходили деградировавших римлян. Ибо никто не будет рассматривать нашествие противника, которого считает равным себе, как фатум, рок, как Страшный Суд, как исполнение Божественного приговора над собой. И никто, даже, будучи, в конце концов, побежден противником, которого считает равным себе – известно ведь, военная фортуна переменчива! – не будет – назидательно, но и крайне разочарованно – как вышеупомянутый разочарованный Павлин, подчеркивать, что, к сожалению, ни меч, ни лютый голод, ни даже эпидемии не смогли исправить, вразумить римлян. Римлян, все еще остающихся такими, какими они были, страдающими под временем своих пороков, бесконечно виновных перед Богом и собой…

Так сокрушенно каялся в своих грехах подавленный обрушившимися на его привычный мир несчастьями, глубоко верующий человек, христианин, искренне сознающий все свое несовершенство…

Однако же, так думали тогда отнюдь не все. Многие дерзнули возроптать на нового Бога, как ветхозаветный Иов. Подобный ропот явно слышится, к примеру, в сочиненной около 415 г. п. Р.Х. анонимным автором «Песни о Божественном Провидении». Само это название полно жестокой и горькой иронии, невольно заставляющей вспомнить едкие песенки-«зонги» Бертольта Брехта. Ибо как раз Провидение, на которое охотно ссылались не только в годину гуннского нашествия, но и в последующие столетия, было тогда крайне трудно доступно человеческому пониманию.

Чем провинились невинные дети? Какие преступления совершили юные девы, краткость жизни которых не дала им еще возможность совершать дурные поступки? Почему огню было позволено опустошать Храмы Божьи? Почему было попущено осквернять священные церковные сосуды? Не было защитой девственности незамужних соблюдение ими обета безбрачия. Как не была защитой вдовам их преисполненная любви устремленность к Богу. Даже святые угодники Божьи – отшельники, ведшие уединенную жизнь в удаленных от мира пещерах, умерли той же насильственной смертью, что и не удостоившиеся Святого Крещения. Та же буря одинаково унесла жизни и добрых, и злых. Пораженные жестокими ударами, опаленные огнем, со связанными руками, ропщем и жалуемся мы…(но вот вопрос: кому и на кого? – В.А.).

Мы привели всего лишь несколько скупых свидетельств всемирного характера вопля ужаса, вызванного гуннским нашествием. В восприятии римлян ужасом был охвачен действительно весь мир, ибо «всем миром»-то была для них Римская «мировая» держава. А то, что напало на нее извне, казалось «нежитью», каким-то «мороком», пришедшим в (римский) мир из некоей загадочной, зловещей, мрачной, вечной (?) тьмы. Из не доступной человеческому пониманию и восприятию, неведомой дали, которую зороастрийцы-маздеисты, манихеи, зерванисты, митраисты, гностики и многочисленные христианские сектанты именовали «царством Мрака»…

Поэтому ответом другой стороны на этот вопль потрясенной во всех своих основаниях, ужаснувшейся посюсторонней, римской, стороны было полное, гробовое молчание. Полностью отсутствовало характерное для сообщений о войнах нашей эпохи обилие противоречащих друг другу победных реляций одной из сторон, вовлеченных в вооруженный конфликт и их опровержений, исходящих от другой стороны. Занижение собственных потерь и завышение потерь противника. Преуменьшение совершаемых собственными войсками военных преступлений, преступлений против человечества, зверств, пыток, грабежей. И преувеличение таковых, если они совершались армией противника. Словом все то, что в наше время делает все ужасы, жестокости и бедствия войны чем-то обыденным. Все, о чем вещают и показывают нам, вместе с другими новостями, с телевизионных и киноэкранов, в «ютьюбе», «фейсбуке», «В Контакте» и т.д. Никто, похоже, не был способен хоть в какой-то мере осознать, понять происходящее. И даже мудрецы в своих речениях уподоблялись вещунам, оракулам, сивиллам. Как, например, епископ Иппонийский Августин, указывающий лишь на то, что мир уже клонится к концу и достигает старческого возраста. Для них, этих сильных духом светочей Христианства, твердых и непоколебимых в вере, потусторонний мир был так же близок, как и посюсторонний. А, возможно, даже более реален, чем этот, земной мир. Но маленькие люди, так называемый простой (да и не только простой) народ, дрожали от непреодолимого страха, охватывающего всякого человека, перед лицом смерти, против его воли. Кровь буквально стынет в жилах, волосы встают дыбом, и только губы непроизвольно повторяют утешительные слова епископа Августина о том, что страдания мира сего не сравнимы с будущим блаженством, которое откроется им в мире ином.

Крылатое изречение: «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца!» (вариант: «Лучше страшный конец, чем бесконечный страх!») принадлежит, как принято считать, лихому рубаке-гусару, прусскому майору Фердинанду фон Шиллю – «немецкому Денису Давыдову» -, основателю добровольческого корпуса для борьбы с наполеоновской тиранией. Говорят, что Шилль в 1809 г. в городке Арнебурге-на-Эльбе воодушевил приведенной выше фразой своих конных партизан, перед очередным налетом на французских оккупантов. Коль скоро это так, именно Шилль мог бы объяснить причину одного из самых загадочных самоубийств в мировой истории, о которой до сих пор спорят историки, не способные прийти к единому мнению. А именно – самоубийства старого (как говорят, 100-летнего или даже 110-летнего!) царя остготов Германариха, перед лицом полчищ гуннских «кентавров» или, выражаясь языком Толкина, «орков».

Об этом знаменательном событии, произведшем, видимо, сигнальный эффект и вызвавшем «цепную реакцию» страха, ужаса, смертельной паники, передававшейся от племени к племени, от народа к народу, от города к городу, на удивление скупо сообщают два древних источника. «Гетика» упоминавшегося выше Иордана и «Деяния» нашего старого знакомого греко-римлянина Аммиана Марцеллина. Самым надежным источником представляется в данном случае Аммиан. Вне всякого сомнения, сам сражавшийся с гуннскими «орками», вхожий в высшие штабные римские командные инстанции и наверняка имевший доступ к соответствующей информации. Да к тому же бывший современником Германариха (которого именует «Эрменрихом») – в отличие, например, от жившего много позднее Иордана:

«И вот гунны, пройдя через земли аланов, которые граничат с гревтунгами (грейтунгами, то есть остроготами – В.А.) и обычно называются танаитами (по реке Танаис, т.е. Дон – В.А.), произвели у них (аланов – В.А.) страшное истребление и опустошение, а с уцелевшими заключили союз и присоединили их к себе. При их содействии они (гунны – В.А.) смело прорвались внезапным нападением в обширные и плодородные земли Эрменриха, весьма воинственного царя, которого страшились соседние народы, из-за его многочисленных и разнообразных военных подвигов. Пораженный силой этой внезапной бури (гунно-аланского нашествия – В.А.), Эрменрих в течение долгого времени старался дать им решительный отпор (другой вариант: «устоять перед натиском объединенных гуннов и аланов» – В.А.) и отбиться от них, но так как молва все более усиливала ужас надвинувшихся бедствий (выделено нами – вот он, всеобщий панический страх перед гуннами, опережающий появление «степных кентавров-инопланетян» и парализующий волю к сопротивлению! – В.А.), то он положил конец страху перед великими опасностями добровольной смертью».

Приведенному нами выше фрагменту труда Аммиана некоторые позднейшие историки дают следующее истолкование. Угроза гуннского нашествия возникла неожиданно для Германариха. И потому была, вероятно, переоценена дряхлым готским царем. Не видя средств предотвратить угрозу, царственный старик пришел в отчаяние. Хотя, с другой стороны, согласно тому же Аммиану, «в течение долгого времени старался дать тем же гуннам «решительный отпор и отбиться от них»! Необходимо было принять решение, от которого зависела судьба его многоплеменной державы. Страх ответственности привел Германариха к душевному кризису. К некому нервному срыву. Не выдержав чудовищного стресса, готский патриарх совершил самоубийство. А фактически – «побег» от пугающей реальности. Побег туда, где никаким гунны было его не достать. Другие полагают, что царь восточных готов не просто наложил на себя руки, но добровольно принес себя в жертву. Ради победы своего войска над гуннами. Видя, что готы терпят поражение, и желая самоубийством умилостивить богов. Чтобы боги, удовольствовавшись его жизнью, все-таки даровали готам победу. Подобные добровольные само-жертвоприношения случались в разное время и у разных народов. Включая древних греков и римлян. Достаточно заглянуть хотя бы в «Историю Рима от основания города» Тита Ливия и другие источники.

Но, если перечитать выдержанное в довольно-таки странном стиле сообщение Аммиана Марцеллина, может показаться, что доблестному антиохийцу самому не очень-то понятен смысл описанного им события. Посудите сами. Воинственный царь воинственных германцев, проведший всю свою долгую, особенно по тем далеким временам (хотя и для наших современников 100 лет – возраст, согласитесь, весьма преклонный и почтенный!) жизнь, в боях и походах – неизменно славных и победоносных для него! -, вдруг не решается в последний раз, быть может, в своей долгой жизни, скрестить оружие с врагом! А ведь известно: кто-кто, а уж древние германцы не могли себе представить лучшей смерти для всякого уважающего себя не только царя, князя, герцога, но и простого воина (а воином у них считался всякий свободный мужчина, облеченный, в силу своего статуса, правом носить оружие и участвовать в военных походах!), чем славная, почетная смерть с оружием (желательно, обагренным кровью сраженного врага) в руках на поле брани. А не позорная для воина «соломенная смерть» от старости или болезни. Мало того! Даже почувствовав приближение смерти в мирное время, от той же старости или болезни, германский воин брал в руки меч, топор или копье и, воздев его к небу, умирал с именем Вотана (у северных германцев – Одина), бога воинов и мертвых, на устах.

И разве могло «трусливое», с готской и вообще с германской точки зрения, самоубийство (в отличие от представителей, других народов, с которыми воевали римляне – например, пунийцев или даков, да и самих римлян, а впоследствии – варяго-русских воинов князя Святослава и японских буси-самураев, в сходных ситуациях – нам не известны случаи, когда бы германцы кончали с собой, чтобы не попасть в плен) сравниться с гибелью в честном бою? С гибелью от вражеского оружия. Гибелью, открывавшей павшему со славой прямой путь в загробный мир. Путь к веселой и разгульной жизни в чертоге павших героев-эйнгериев – воинов, избранных богом мертвецов и колдунов Одином-В(у)отаном. Загробной жизни, полной пиров с богатырями прежних времен, рогов с пивом-олом и медом. Полной сладостных утех с постоянно обновляющими свою девственность дочерьми Одина – божественными амазонками-валькириями. И постоянно возобновляющихся сражений друг с другом!

Чтобы лучше понять недоумение, вызванное у нашего образованного греко-римлянина содержанием того, что он сам же и написал, попытаемся суммировать то, что нам вообще известно о Германарихе. Начнем с его имени. На готском языке оно звучало, скорее всего, как «Аирманареикс». Он происходил из готского царского рода Амалов, корни которого, согласно приписанной им легендарной генеалогии, терялись во временах седой древности. Древности, в глубине которой реальная история столь тесно переплеталась с мифологией, что трудно было разобрать, где – сказка, а где – быль. Тем не менее, известно, что к роду Амалов (соперничавшему с другим знатным готским родом – Балтами, или Балтиями), кроме Германариха, принадлежало несколько наиболее выдающихся готских царей эпохи «Великого переселения народов». Например – Витимир-Винитарий, Теодорих Великий и другие.

В лице Германариха знатный род Амалов (именуемых позднее Амелунгами) правил восточными готами (остроготами, остготами, австроготами, гревтунгами, грейтунгами), как минимум, уже в десятом поколении. Кстати говоря, согласно современным данным, этноним «остроготы» («остготы»), вопреки широко распространенным еще и в наши дни представлениям, вряд ли имеет какое-либо отношение к стороне света («Ост», т.е. «Восток»). Как, впрочем, и этноним «вестготы» («визиготы», «везеготы») вряд ли имеет отношение к «Западу» («Вест»). Но это так, к слову… Никому из предшественников Германариха – ни Гауту (Гапту), ни Хулмулу (Гулмулу), ни Хисарне (Гизарне), ни прочим, как бы их ни звали, не удалось объединить племена, которыми они правили, в подлинную державу. Честь этого невероятного достижения, потребовавшего приложения почти сверхчеловеческих сил (учитывая обстановку той, мягко говоря, беспокойной древней эпохи) досталась Германариху. Сначала он покорил те племена остготов и их соседей, что еще не признавали власти рода Амалов. Затем – целый ряд (прото)славянских (венетских, по Иордану, или венедских, но никак не вендельских и не вандальских), угро-финских и даже балтийских народностей, включая эстиев (айстиев). К середине IV в. род Амалов в его лице властвовал над крупнейшей из тогдашних германских держав. Власть Германариха простиралась на земли от нынешнего Финского залива до Евксинского понта, включая большую часть европейской территории современной России и Украины. Согласно «Гетике», готский царь за годы своего долгого правления покорил следующие племена: гольтескифов (Goltescytha), тиудов (Thiudos), инаунксов (Inaunxis), васинабронков (Vasinabroncas), меренсов (Merens), морденсов (Mordens), имнискаров (Imniscaris), рогов (Rogas), тадзанов (Tadzans), атаул (Athaul), навего (Navego), бубегенов (Bubegenas), колдов (Coldas).

Попробуем истолковать эти приведенные в «Гетике» Иордана этнонимы (?):

Гольтескифы – «золотые скифы» (Golth значит по-готски: «золото») – вероятно, народы, живущие в районах золотых месторождений Урала. «Скифами», в широком смысле, как известно, все античные авторы называли жителей всех территорий, лежащих севернее Понта Евксинского и простиравшихся до Ледовитого океана, Сибири и степей Центральной Азии («восточные скифы» – азиатские саки и массагеты, «северные скифы» – аримаспы, исседоны и т.д.). Название «тиуды» (в готском и других германских языках – «народы»), видимо, относится к «гольтескифам». То, что в списке данников Германариха «гольтескифы» и «тиуды» перечисляются раздельно, как разные народы-данники, очевидно, ошибка переписчика. Изначально у Иордана было написано: «народы гольтескифов» (Goltescytha Thiudos). Мы затрудняемся «расшифровать» этноним «инаунксы», однако считаем возможным локализовать их рядом с «народами золотых скифов». Ибо перечень зависимых от Германариха народов явно составлен Иорданом по принципу соседнего проживания. «Васинаб(э)ронки», согласно результатам лингвистического анализа слова – жители равнинной страны с пышными травами, богатой водоемами и местами заболоченной, чьим тотемным зверем является медведь (бэр). По истолкованию академика Б.А. Рыбакова, «васинабронки», как и в случае «гольтескифов» – сведенные, по ошибке переписчика, в один этноним «весь» (вепсы – финское прибалтийское племя, предки нынешних вепсов и части карел) и «пермяки» (пармаэки, финно-угорская народность коми). «Меренсы» и «морденсы» – поволжские финно-угорские народности меря и мордва. К финно-угорской этнической группе принадлежат и следующие за ними в списке Иордана «имнискары» – бортники (пчеловоды), именуемые в Древней Руси «мещерой», «мещеряками». Хотя некоторые авторы – к примеру, А.Н. Азаренков, сближают мещеру-мещеряков с мадьярами-маджарами-уграми-венграми. «Роги» (Rogas) и «тадзаны» (Tadzans) – явно очередная ошибка переписчика. Как и в случае с «гольтескифами» и «тиудами», эти ошибочно написанные раздельно (да еще и некорректно) слова следует свести воедино – тогда из совершенно непонятных Rogas и Tadzans получится ясное и понятное Roastadjans, т. е. «обитатели берегов Роа». Или Ра – нынешней реки Волги, не раз менявшей в истории свои названия, одним из которых было Итиль, Эдиль, Атель или Атиль – в честь повелителя гуннов Аттилы. «Атаул» (в некоторых тюркских языках – «передовой отряд», «передовое кочевье») – вероятно, передовое кочевье какого-либо тюркского народа, ставшее, возможно, полукочевым-полуоседлым (как впоследствии – тюрки-якуты). Или же «посаженное на землю» готским царем. Так впоследствии древнерусские князья «сажали на землю» подчиненных ими тюркских кочевников – берендеев, торков, черных клобуков и проч. Согласно толкованию академика Б.А. Рыбакова, «атаул» – водюл(ы), т.е. водь, финно-угорское племя. «Колды» же – голядь (галинды, балтоязычное племя). Под «бубегенами» скрываются хорошо известные античным авторам певкины – древнее германское (скорей всего) племя. Певкины входили в восточно-германский племенной союз бастарнов и приняли, по мнению многих, участие в этногенезе славян. Определить этническую принадлежность «навегов» мы, признаться, затрудняемся. Да и вообще, дошедшую до нас от Иордана информацию о размерах державы Германариха нельзя полностью подтвердить археологически. Северная граница черняховской культуры, с которой связывают готов, в то время не доходила ни до Балтийского моря, ни до Урала. Подобно тому, как «Гетика» различает «собственные народы» царя готов Германариха и покоренные им народы Скифии и Германии, существует также разница между областью расселения готов в собственном смысле слова (т.е. культурами черняховского круга), и сферой влияния державы Германариха. Как говорится, тема еще ждет своих исследователей… Более важным представляется нечто другое.

Через 1600 лет после самоубийства готского царя другой вождь германцев – Адольф Гитлер (кстати говоря, тоже покончивший с собой, причем при аналогичных обстоятельствах), мечтавший о «тысячелетнем рейхе», провозгласил германскую державу от Прибалтики до Крыма будущим ареалом, жизненным пространством («лебенсраумом») для немецкого народа. Но того, чего Гитлеру не удалось добиться с помощью танковых клиньев и пикирующих бомбардировщиков, как ни странно, удалось добиться не имевшему ни танков, ни «штук» легендарному Германариху (правда, всего на несколько десятилетий). При этом Германарих, как уже упоминалось, дожил до 100 лет (а согласно одному из источников – «Гетике» Иордана – даже до 110; впрочем, верить этому не обязательно).

Любопытно, что товарищ И.В. Сталин сравнивал «нового Германариха» Гитлера и гитлеровцев (названных, между прочим, митрополитом Сергием Страгородским в его известным обращении к советским верующим в июне 1941 г. «безбожными готами») отнюдь не с древними готами, а, по непостижимой иронии истории – с заклятыми врагами готов – гуннами:

«Классическое определение разрушительной роли гуннов дал И.В. Сталин, сравнивший 6 ноября 1943 г. орды Аттилы с гитлеровцами, которые "вытаптывают поля, сжигают деревни и города, разрушают промышленные предприятия и культурные учреждения"» (Обсуждение в Ученом Совете ИИМК книги А.Н. Бернштама «Очерки по истории гуннов» // «Советская археология», XVII, 1953, c. 320–326).

Игнорирование этого сталинского тезиса А.Н. Бернштамом было поставлено ему в вину критиками видного советского ученого, первым отважившегося представить нашествие гуннов на Римскую империю неким «освободительным походом». Походом, избавившим угнетенные народы Средиземноморья от гнета реакционного римского рабовладельческого строя и потому имевшим, по мнению маститого историка, ссылавшегося на классиков марксизма, прогрессивное значение. За это он был обвинен сталинистскими начетчиками в приверженности «реакционному белогвардейскому лжеучению евразийства». Странно, что современные сталинисты не ставят этого же самого игнорирования сталинского тезиса в вину современным евразийцам. Парадоксальным образом выражающим пиетет по отношению к товарищу Сталину. Который бы, встань он из могилы, их евразийство отнюдь не одобрил.

Как бы то ни было, воинственный седобородый готский старец Германарих обладал, как видно, исключительной жизненной силой. Данное обстоятельство играет немаловажную роль в объяснении самими германцами причин загадочного ухода – нет, бегства готского царя в загробный мир. В то, что он покончил с собой, устрашившись врага, естественно, не мог поверить никто, осведомленный о подвигах Германариха. Кто мог всерьез поверить, что правитель и военачальник, всю свою жизнь проведший в войнах и только лишь благодаря этим, выигранным им, войнам, смог создать свою громадную державу, скрепленную силой его победоносного оружия, бросился на собственный меч? Не вонзив его предварительно в гуннскую или аланскую грудь? Что Германарих, мужественно и отчаянно отбивавшийся от гуннов и аланов, вдруг ни с того ни с сего прекратил им сопротивляться, внезапно вняв молве о связанных с их нашествием «ужасных бедствиях»? Хотя он, уже вступивший в вооруженную борьбу с гуннами и гуннскими союзниками, никак не мог об этих приносимых ими бедствиях не слышать?! Известие о самоубийстве Германариха стало наиболее убедительным и широко известным свидетельством страха перед гуннами и ужасающего воздействия молвы о гуннском массовом терроре на всех современников. Но именно поэтому ему отказывались верить соплеменники самоубийцы, как и прочие германцы. Для готов смерть их величайшего царя должна была иметь иные причины.

Объяснения исторических событий народными массами, не подкрепленные надежными и убедительными доказательствами, историки называют легендами или сказаниями. Легенды и сказания так, сказать, «заполняют бреши». Ликвидируют «белые пятна истории». Удовлетворяют определенные потребности коллективной памяти нярода. Но, чтобы выполнять эту задачу, они не должны быть выдуманными от начала и до конца, полностью вымышленными. В отличие от сказок. То, что призвано выполнять указанную задачу, должно звучать достоверно. И соответствовать хотя бы некоторым известным фактам.

Поэтому-то создание легенды вокруг столь выдающейся фигуры эпохи «Великого переселения народов» как царь готов Германарих (не только слывший, но и бывший, несомненно, не только полководцем, но и свирепым тираном для своих подданных), имеет большое значение со всех точек зрения. В том числе и с точки зрения изучения отношения к гуннам народов, пострадавших от гуннского нашествия. О не описанной подробно пером историка фазе Великой гуннской войны (поскольку эта фаза пришлась на время до начала вторжения гуннов в земли римлян, где имелись историки, способные это вторжение гуннских «кентавров» подробно описать) – первом вооруженном столкновении гуннов с готами – у нас имеются лишь предельно лаконичные сообщения античных авторов. А вот в германском героическом эпосе память об этом важнейшем событии IV столетия, напротив, сохранились. Рассмотрим свод героических сказаний о Германарихе (у Иордана в «Гетике» он именуется буквально «Герменериг»; в древнейшем из германских эпосов – англосаксонском эпосе «Ведсид» – «Эорманрик»; в древнейшей эддической песни «Речи Хамдира» – Ёрмунрекк(р)»; в древнеанглийском эпосе «Беовульф» – «Эрменрек»), дошедший до нас лишь в позднейших переложениях, а также его нордическую (северогерманскую, скандинавскую, исландскую) редакцию. Согласно им, при дворе Германариха жила молодая красивая женщина по имени Сунильда (Свангильда, Свенильда, Свенельда, Сванхильда, Сванхильд, Шванхильда или Шванхильд, в разных сагах, песнях и других источниках – по-разному), происходившая из покоренного им рода (или народа) росомонов. Супруг Сунильды был чем-то вроде постоянного посланника этого (на)рода при дворе готского царя. И покорно исполнял все его приказания. Германарих часто посылал его с разными поручениями к росомонам. Ибо в отсутствие мужа красавица Сунильда оставалась без опеки при дворе готского царя. И могла невозбранно приходить в его опочивальню. Ведь Германарих обращался с женщинами не иначе, чем с покоренными им народами. Он был их повелителем, берущим все, что пожелает. Существуют даже такие редакции этого сказания и такие толкования истории о Сунильде-Сванхильде, согласно которым властный сластолюбец Германарих не пощадил даже чести собственной дочери. Поскольку она была рождена ему не законной женой, а наложницей. Сунильда (имя которой истолковывается как «дева-лебедь», «лебедка»), отличалась не только дивной красотой, но и острым умом. Или, если угодно, коварством и хитростью.

Она пользовалась своей близостью к готскому владыке, чтобы, уединяясь с ним для плотских утех, выведывать у него все, что ее интересовало. Она запоминала все, что ей удавалось подслушать из бесед царя со своими советниками. И использовала полученные столь хитроумным образом сведения на пользу своему (на)роду. На пользу росомонам, задумавшим поднять, с ее помощью, восстание против Германариха в подходящее время.

Однако восстание «вероломного племени росомонов» (по Иордану; ведь существует версия, поддерживаемая, в частности, современными российскими историками И.В. Зиньковской, Л.А. Гурченко и др., что «росомоны» – не племенное название, а термин, обозначающий придворных Германариха, в среде которых и созрел заговор против готского патриарха) было подавлено готами. Как и многие другие восстания, происходящие в обширном царстве Германариха.

Готский царь, глубоко оскорбленный не только как властитель, но и как мужчина, измыслил для коварной, вероломной, обольстительной Сунильды, жестокую, позорную, мучительную казнь. Ведь росомонка отдалась ему, как выяснилось, не по любви, а лишь с целью выспросить и обмануть его. Перед лицом всего двора красавицу раздели донага и привязали, голой, к лукам седел четырех горячих жеребцов.

Под ударами бичей кони разбежались на все четыре стороны, разорвав злосчастную Сунильду, на глазах разгневанного Германариха и всех его придворных на четыре части.

Вся эта история кажется, на первый взгляд, похожей на сказку.

Однако именно избранный готским царем для Сунильды истинно «варварский» и, прямо скажем, зверский способ казни принадлежит к числу несомненных свидетельств в пользу историчности, т.е. подлинности ядра данного сказания. Ибо автору «Гетики» Иордану, приведенную которым версию мы, дополнив ее другими редакциями саги, положили в основу нашего рассказа, никак не могло быть известно нечто, известное нам. То, что еще в эпоху франкских царей из дома Меровингов именно таким варварским, на наш взгляд, способом было принято казнить женщин. В особенности – преступниц знатного рода, вроде царицы Брунегаут (Брунгильды). От Меровингов этот вид казни переняли и их преемники из династии Каролингов. Если верить «Песни о Роланде», по приказанию императора Карла Великого был четырьмя конями растерзан на части изменник Ганелон, погубивший во время отхода из Испании арьергард франкского войска во главе с доблестным графом Роландом. И даже в правление династии Бурбонов, во второй половине XVIII в., таким же мучительным способом был четвертован злосчастный Дамьен, нанесший королю Людовику XV из династии Бурбонов пустяковую, чисто символическую, ножевую ранку, чтобы обратить внимание монарха на то, что «Франция гибнет».

Следовательно, Сунильде-Сванхильд был уготован, разумеется, страшный и привлекший всеобщее внимание, но все-таки достаточно обычный для готов способ казни. Она погибла смертью изменниц из ближайшего царского окружения. И даже из царской семьи. И орудием ее казни были кони, считавшиеся у древних германцев (как, впрочем, и у других народов индоевропейского корня) священными животными. Росомоны же решили отомстить за смерть своей соплеменницы. Казненной, согласно «Гетике», ничего не говорящей (в отличие от эпических сказаний) о любовной связи Сунильды с готским царем, за «изменнический уход ее мужа от Германариха». Пусть даже снова покоренные готами, росомоны все-таки не желали лишиться, вдобавок к свободе, еще и чести. Братья Сунильды, Сар (это же имя носил впоследствии знатный гот, враг царя вестготов Алариха) и Аммий, отправились к Германариху в сопровождении третьего росомона. Видимо, мужа четвертованной, с помощью лошадей, злополучной Сунильды. По пути вдовец, вероятно, проболтался своим шурьям, что не только знал о том, что Сунильда изменяла ему с Германарихом, но, возможно, и сам побудил жену к этому. Разъяренные братья убили вдовца. Во-первых, потому, что он обесчестил себя и их. А во-вторых, вероятно, еще и потому, что от этого изменника можно было ожидать новой измены.

Прибыв ко двору, мстители то ли затаились в засаде, то ли приблизились к Германариху под видом посланцев. В разных редакциях сказания эта история излагается по-разному. Получав возможность добраться до готского царя, они тяжело ранили его спрятанным под одеждой оружием. Если верить «Гетике» – «вонзив ему в бок меч». Изувеченный царственный старец (согласно версии Иордана, ему, как мы помним, на момент покушения исполнилось уже 110 лет), хотя и не был убит, тяжко страдал от раны. Осознав свою неспособность возглавить, вооруженным и верхом на боевом коне, выступление своего народа-войска на бой с надвигающимися гуннами, он покончил с собой. Не из страха. А чтобы освободить место для нового, полного сил, царя. Молодого и отважного военачальника из рода Амалов.

Разумеется, со времен «отца истории» Геродота Галикарнасского, было написано множество историй и легенд, сказаний и воинских повестей, саг и былин. Занимательных, фантастических, пестрых по содержанию, но все-таки недостоверных и, прямо скажем, вымышленных. Однако история о тяжелом ранении царя Германариха накануне битвы готов с гуннами представляется нам вполне достоверной.

Вне зависимости от того, связана ли она напрямую с его любовью к обольстительной Сунильде. Или же с иными обстоятельствами. Отчего бы не найтись убийцам, готовым покуситься на жизнь старого и могущественного царя? Да еще и тирана, угнетающего множество покоренных народов? Подобная версия разыгравшейся трагедии, с точки зрения ее авторов и сторонников, объяснило бы нечто необъяснимое, с точки зрения нормального германского воина эпохи «Великого переселения народов». Трусливое, на первый взгляд, бегство в мир иной воинственного Германариха стало бы, в свете этой версии, в глазах современников (и потомков) мудрым политическим решением. А масштабы страха перед гуннами были бы приуменьшены. Приуменьшены с мифических размеров до таких, которые могли бы впечатлить и даже напугать отдельные народы, простых граждан, священнослужителей, ученых, но уж никак не столь могущественного царя, испытанного в множестве сражений…

Герман Шрайбер, известный немецкий специалист в области изучения культуры и истории германцев, выдвинул тезис о глубокой древности эпоса об Эрманрихе-Германарихе. При этом он особо подчеркивал соответствие его содержания идеалам германских народов:

«Нашему взору предстают великая держава Эрманриха и неудачная попытка восстания порабощенного племени. Удары братьев-мстителей поразили в Эрманрихе не только личного, но одновременно и политического врага. Этот соответствующий народным представлениям, подспудный мотив покушения мы склонны считать весьма древним. Мрачный образ великого царя готов, превалирующий во всех эпических сказаниях германцев об Эрманрихе, свидетельствует о его восприятии другими германскими племенами той эпохи, в которую они были подчинены верховной власти готов, как политического врага. Этот образ создан явно не самими готами».

4. По молитвам Василиссы

В годы Второй мировой войны опьяненные своими первоначальными успехами подданные гитлеровского «Тысячелетнего рейха» стали свидетелями того, как рухнул германский Восточный фронт. Фронт, простиравшийся от Финляндии до Черного моря. Невзирая на все ухищрения изощренной и, надо признать, весьма эффективной (фактически, до самого конца войны) геббельсовской пропаганды, этот фронт не мог не рухнуть. В 1942–1943 гг. он начал рушиться, чтобы окончательно развалиться в 1944 г., под мощными ударами советской Красной Армии. Но, даже если представить себе – хоть история и не знает сослагательного наклонения! – что немцы смогли бы удержать тогда Восточный фронт, он все равно неминуемо рухнул бы пятью или шестью годами позже. Рухнул бы даже без активных наступательных действий советских войск. Просто в силу своей чрезмерной для немцев протяженности, неблагоприятных для них условий местности («в России нет дорог, есть только направления») и климатических условий («генерал Грязь» и «генерал Мороз»). Как говорится, «что русскому здорово, то немцу смерть!»…

А между тем – при всей условности, возможно, некорректности или даже недопустимости подобного сравнения с точки зрения реальной истории! – царь готов Германарих как-то ухитрился, со своими несравненно слабейшими (во всех отношениях) силами, чем силы германского вермахта и армий стран – союзниц гитлеровского «Тысячелетнего рейха», на протяжении почти столетия удерживать именно этот «Восточный фронт», простиравшийся «от Финляндии до Черного моря» (как пелось в известной немецкой солдатской песне тех времен)! Разумеется, удерживаемый властителем позднеантичных готов «фронт», рухнувший, в конце концов, под гуннским натиском, был не сплошным, как фронт, удерживаемый германскими войсками Гитлера (менее трех лет) через 1600 лет после падения державы готского царя. «Фронт», удерживаемый в IV в. Германарихом, опиравшимся на покоренные им народности, представлял собой скорее отдельные опорные пункты, островки готского владычества в море (или, если угодно, болоте) разноязыких иноплеменников (тоже, кстати говоря, не слишком многочисленных). Тем более, что покоренные им племена, похоже, то и дело восставали (как, к примеру, росомоны; с упомянутой выше гипотезой некоторых историков и филологов, что росомоны были не племенем, а свитой готского царя, мы здесь полемизировать не будем). Локализация покоренных Германарихом, согласно Иордану, северных народов приводит нас в области, расположенные в 2000 и более км от основной области расселения готов на территории нынешней Южной Украины.

Размеры подвластной готскому царю территории оказываются слишком обширными, чтобы не заставить многих историков (например, того же академика Рыбакова) усомниться в их достоверности. Тем не менее, ничто не мешает нам признать, что готы предприняли попытку покорить и удержать ее. В пользу нашей версии говорят следующие факты.

Подконтрольная готам Германариха область Нижней Оки простиралась вплоть до Волги (именуемой в древности, до прихода кочевых тюрков-болгар, по которым ее переименовали, «великой рекой Ра»). А затем – от излучины Волги вверх по течению Камы и далее за притоки Камы – реки Чусовую и Белую – до золотоносных Уральских (в древности – Рифейских, или Рипейских) гор. Благодаря своим месторождениям драгоценных металлов (прежде всего – залежам серебра) и высоко ценившихся в Древнем и Античном мире самоцветов (яшмы, малахита, изумрудов и др.) данные земли с незапамятных времен привлекали торговцев, совершавших ради наживы столь дальние путешествия. Не менее ценными предметами вывоза из этих отдаленных от античной Ойкумены-Экумены областей были продукты бортничества (пчеловодства) – мед и воск, а также пушнина. Весьма вероятно, что высылаемые готами военные экспедиции были направлены на захват в готские руки этой торговли и использования ее для собственного обогащения. Данная цель вполне могла быть готами достигнута. Судя по сохранившимся памятникам черняховской культуры, готы – сильнейший, по общему мнению римлян, эллинов и варваров, из германских племенных союзов – обладали всеми военными и интеллектуальными возможностями для распространения своей власти на столь обширные территории и удержания их в зависимости от себя. При этом, разумеется, не стоит – повторим это еще раз! – подходить в державе Германариха с современными мерками. Скорее следует говорить о готском протекторате – в частности, в Прикамье. После того, как повелитель готов поставил в зависимость от себя народы Севера, он покорил германское племя герулов (эру-лов, элуров) в низовьях Танаиса.

Когда же Германарих, наконец, состарился и одряхлел, достигнув, может быть, и не 110-летнего возраста, но, тем не менее, лишившись прежней силы и решимости, пробудился вдруг спящий степной исполин. И гунны, много лет (более-менее) мирно кочевавшие со своими стадами на другом берегу Танаиса, внезапно обрушились на державу 100-летнего (по меньшей мере) старца.

Никаких «систем раннего оповещения» о надвигающейся угрозе в те давние времена не было, конечно, и в помине. Были только распространявшиеся, в разных случаях, с разной скоростью, слухи. Или, выражаясь языком античных поэтов – молва, «быстрокрылая Осса». В интересующем нас случае вторжения гуннов конные носители страха и ужаса оказались быстрей «быстрокрылой молвы». Быстрей слухов об их появлении. Как бы быстро эти слухи не распространялись. Молниеносно передаваясь из уст одного торговца в уста другого. Причина же этой быстроты была весьма проста – гуннов гнал вперед испытываемый ими лютый голод.

Зима 374–375 гг. п. Р.Х. выдалась на редкость суровой. Степь промерзла и не оттаивала до середины весны, пораженная т.н. «джутом» – зимней гололедицей, не позволявшей стадам скота и конским табунам кочевников доставать из-под смерзшейся ледяной корки подножный корм. Приводя к массовому падежу скота от бескормицы, к гибели молодняка от голода. Кочевники поддерживали в себе жизнь, питаясь падалью, поедая трупы павших от «джута» животных.

Эта не просто важная, но и, несомненно, главная причина гуннского нашествия была впервые приведена восточно-римским историком Зосимом (Зосимой) в его написанной по-гречески «Новой Истории» («Неа История») в шести книгах. «История» Зосима начинается эпохой римского императора Октавиана Августа и заканчивается взятием «Вечного Города» Рима на Тибре вестготами Алариха в 410 г. п. Р.Х.. Зосим объясняет, вполне в «староримском», «языческом» духе, падение великой Римской «мировой» империи, главным образом, тем, что она отвратилась от почитания прежних богов.

Зосим, живший в Новом (Втором) Риме – Константинополе, занимая высокий пост комита (комеса) и адвоката фиска в налоговом управлении Восточной Римской империи, написал свой труд, выйдя в отставку. Его сочинение, хотя и компилятивное по характеру, выгодно отличается от большинства других исторических компиляций знанием дела, меткостью суждений, подчинением материала одной философской идее – стремлению вскрыть причины упадка Римской «мировой» державы. Кстати говоря, интересен сам факт того, что Зосим – отставной налоговик, т.е. государственный чиновник, всю свою сознательную жизнь служивший верой-правдой римскому государству, давно уже слывшему официально христианским, считал одной из причин упадка этого государства именно распространение христианства. Поэтому он резко критиковал императоров-христианизаторов Константина I и Феодосия I Великих. Особенно последнего – в частности, за поселение им готов, в качестве военных союзников-«федератов», на имперских землях. Как, впрочем, и за данное августом Феодосием готам дозволение служить в римской армии. То, что видный представитель правящей элиты христианской Римской империи мог свободно об этом писать, доказывает, сколь сильны были в этой империи еще в середине V в. п. Р.Х. позиции врагов новой веры. Причем даже в высших слоях позднеримского правящего класса. Что же касается нашествия гуннов как такового, то Зосим объясняет его не Божьей карой грешным римлянам, но вполне естественными, земными причинами. А именно – поразившим степи голодом, поставившим кочевников в безвыходное положение, на грань вымирания. Еще и ныне голодающие кочевые племена в странах «Третьего мира» снимаются с кочевий и идут в места, где могут найти хотя бы воду. А в период засухи даже оседлые крестьяне северо-восточной Бразилии под угрозой голодной смерти перекочевывают в другие, не столь засушливые, места. Еще в XIX в. им приходилось вести кровопролитную борьбу за землю и за воду с местными жителями, к которым природа и климат оказались щедрее, чем к ним. О современных же нашествиях голодных мигрантов с «Юга» в более благополучные в материальном плане страны «Севера» мы и говорить не будем – тут и так все ясно…

В общем, гуннам не оставалось иного выбора. Промедление было действительно смерти подобно. Как сказано в «Гетике» Иордана (правда, не о гуннах, а об обманутых, в очередной раз, римлянами и поставленных на грань голодной смерти алчными римскими провиантскими чиновниками готах, оказавшихся в аналогичной ситуации): «Эти храбрецы предпочли лучше погибнуть в сражении, чем от голода». Именно отсутствием времени на «раскачку» объясняются внезапность совершенного гуннами нападения. Как и решительный характер предпринятых ими наступательных действий. Ибо отступать им было действительно некуда. За спиной они оставляли покрытую ледяной коркой «джута», промерзлую степь, не дававшую корма их стадам и табунам. Тем охотнее гунны спешили покинуть ее ледяные просторы.

Согласно Зосиму, варвары напали на живших по другую сторону Истра «скифов». Совершенно внезапно как бы из ниоткуда появилось совершенно не известное дотоле племя, именуемое гуннами. Неизвестно, происходит ли это имя от какого-либо скифского царского рода, или же идентично этому «обезьяноподобному» и особенно воинственному народу, о котором еще Геродот говорит, что он обитает южнее Танаиса.

Возможно, эти гунны уже тогда пришли из Азии в Европу и с тех пор спокойно пребывали по ту сторону Меотийских болот. Теперь же, говорят, вследствие наносов реки Танаиса, образовался перешеек, ведущий, через те болотистые местности (нынешний Керченский полуостров – В.А.), сделав тем самым для гуннов возможным переход в Европу.

Как бы то ни было, но гунны совершили переход из Азии в Европу с лошадьми, женщинами и детьми, со всем своим движимым имуществом, и напали на живших по Истру «скифов» (так Зосим именует остготов – В.А.). Однако гунны не дали врагам привычного для тех полевого сражения. Кочевники, по утверждению Зосима, не были привычны и способны к пешему бою, ибо никогда их нога не ступала на твердую землю. Оставаясь на спинах своих лошадей, на которых они даже спали, гунны совершали на врагов искусные конные нападения. Они с неизменной ловкостью избегали наносимых «скифами» ответных ударов. При этом гунны издали, со своих фланговых позиций осыпали врагов воистину тучами стрел, учинив неслыханно кровавую бойню. Если верить Зосиму, гунны повторили это несколько раз и настолько измотали «скифов», что уцелевшие бросили населенные ими прежде земли, уступив их гуннам… Тут нельзя не вспомнить приведенный выше пассаж из «Гетики» Иордана о том, как «гунны покорили аланов, которые не уступали им в военном искусстве, но были выше по своей культуре; они измучили их в сражениях»!…

Как писал в книге «Хунну» Л.Н. Гумилев: «Соседи гуннов – аланы – имели, как юэчжи и парфяне, сарматскую тактику боя. Это были всадники в чешуйчатой или кольчужной броне, с длинными копьями на цепочках, прикрепленных к конской шее, так что в удар вкладывалась вся сила движения коня. По данному вождем сигналу отряд таких всадников бросался в атаку и легко сокрушал пехоту, вооруженную слабыми античными луками. Преимущества нового конного строя обеспечили сарматам победу над скифами, но… гунны вождя Баламира (так Гумилев именует Баламбера, о котором у нас еще пойдет речь далее – В.А.) в свою очередь одержали дважды полную победу над ними. Сарматской тактике удара гунны противопоставили тактику совершенного изнурения противника. Они не принимали рукопашной схватки, но и не покидали поле боя, осыпая противника стрелами или ловя его издали арканами. При этом они не прекращали войны ни на минуту, разнося смерть на широкое пространство. Тяжеловооруженный всадник, естественно, уставал быстрее легковооруженного и, не имея возможности достать его копьем (а уж тем более – мечом – В.А.), попадал в петлю аркана».

То, что Зосим (да и не он один) именовал германцев-остроготов, так сказать, по старой памяти, не готами, а «скифами», уважаемых читателей уже, наверное, не удивляет. В этом сказывался консервативный характер мышления античных историков. Они учились проводить различия между варварами, как бы сливавшимися перед их «просвещенным» взором в некую безликую серую массу, лишь тогда, когда от умения отличать одних варваров от других, начинала зависеть их собственная жизнь. Достаточно вспомнить, что еще в XI в., да и впоследствии, восточно-римские («греческие», «византийские») историки, по традиции, именовали «скифами» тюркских кочевников-печенегов, «тавроскифами» – русских, «кельтами» – западноевропейских крестоносцев и т.д. (а себя, по старой памяти, «ромеями» – т.е., по-гречески, «римлянами»). Впрочем, в этом уподоблении германцев «ромейскими» авторами скифам не было ничего унизительного для последних. Ведь обитавшие на юге нынешних России и Украины скифы, несмотря на традиционно приписываемую им «цивилизованными» греками склонность к пьянству (главным образом, из-за привычки пить вино неразбавленным – хотя этот грешок водился и за самими «просвещенными» эллинами), считались еще у греков эпохи классической древности очень неглупыми людьми. А один из скифов – Анахарсис (по А.М. Иванову – Анахварти) – даже философом, мудрецом, критиковавшим всевозможные недостатки жизни, поведения и государственного устройства греков. Не зря в Афинах и других полисах (городах-государствах) Древней Греции полиция, следившая за соблюдением закона и порядка, набиралась именно из скифов.

Да и вообще расхожее (но от того не менее ложное) представление о скифах и скифском, как о чем-то грубом, варварском и некультурном – результат поверхностных оценок. А точнее – предрассудков. Скифское искусство, скифская утварь, скифские оружие и украшения в знаменитом «зверином» стиле, товары для оживленной греко-скифской торговли, богатые находки в скифских погребениях, курганах, убедительно свидетельствуют об одном. Оригинальное скифское искусство принадлежало к числу самых утонченных и высоких в древней Европе. А если брать в расчет также искусство саков и других «восточных» скифов – то и Азии. Ничем не уступая, скажем, древнегреческому микенскому искусству (да и не только ему). Самым наглядным подтверждением тому служат «скифское золото» и другие богатейшие находки российских и советских археологов, производивших раскопки преимущественно на территории древней европейской Скифии. В Северном Причерноморье, той самой «Руси изначальной», чьи плодородные черноземные земли были житницей древних греков. Получавших оттуда большую часть потребляемого ими хлеба (и рыбы).

Именно через эти благодатные земли, через эту область древней греко-скифской культуры, так долго ведшие (относительно) мирную жизнь гуннские скотоводы, превращенные голодом в лютых кентавров, двинулись на Запад, увлекая за собой по пути все новые орды. Под гуннским натиском остготы частью подчинились гуннам, частью отступили в горную местность южнее реки Гипаниса (современной Кубани) и в горы Тавриды (нынешнего Крыма). Там археологи, этнографы и филологи находили следы пребывания готских мигрантов (вошедших в историю под названием готов-тетракситов или крымских готов) еще много столетий спустя. Именно на основании столь долгого пребывания готов в Крыму считавший себя их преемником «безбожный гот», по выражению митрополита Сергия Страгородского, Адольф Гитлер намеревался присоединить Крым, заселенный германцами, к своему «Третьему рейху». Назвав его не как-нибудь, а «рейхсгау (имперская область) Готенланд (буквально: Готская земля)». Но не все готы покорились гуннам или бежали от них. Часть остготов, отказавшись искать спасения от степных «кентавров» в бегстве, даже после смерти Германариха, продолжала оказывать гуннам упорное вооруженное сопротивление. Эти готы дрались с гуннами под предводительством воеводы по имени Винитарий (или Витимир), избранного царем, согласно Аммиану Марцеллину, в 375 г. Витимир, сражался, по Аммиану, и с аланами, и получил прозвище «Винитарий», буквально – «Победитель венедов (венетов, т.е. славян)». Это прозвище, упоминаемое уже Кассиодором, преемник Германариха получил, по мнению австрийского историка Гервига Вольфрама, за свою победу над венедами. Витимир, хотя и принадлежал к роду Амалов, но не был сыном Германариха. Если, конечно, верить родословной Амалов, приведенный Иорданом. Но ведь иной родословной у нас не имеется. В «Гетике» Иордана, прославляющего доблесть Винитария, имя «Витимир» отсутствует,

Как бы то ни было, вооруженные столкновения готов с гуннами носили непривычный по своей ожесточенности и крайней беспощадности характер. Непривычный даже для «повитых под шлемами и вскормленных с конца копья» готов, считавшихся самым воинственным из всех народов германского корня. Ведь у готов даже женщины сражались наравне с мужчинами, как амазонки. Согласно римскому историку Флавию Вописку, в триумфальном шествии римского императора Аврелиана: «Вели и десять женщин, которые сражались в мужской одежде среди готов и были взяты в плен, тогда как много других женщин (готских воительниц – В.А.) было убито…» (Жизнеописание августов, XXVI). Но гунны вели себя совершенно иначе, чем прежние противники готов, к манере поведения которых лихие германцы успели привыкнуть. Так, гунны, например, на первых порах вообще не брали пленных. А ведь за военнопленных, особенно знатных, можно было получить выкуп. Пленных можно было обратить в своих рабов. Или продать их в рабство «на сторону». Хотя бы тем же римлянам и грекам. Гунны не щадили даже женщин и детей, ведя борьбу на уничтожение. Борьбу, беспощадный характер которой пугал готов тем более, что откровенно геноцидальные методы гуннов не поддавались, с готской точки зрения, разумному объяснению.

Откуда было готам знать, что гунны бились с ними на вечно голодный желудок? Ведя не просто борьбу за добычу, новые угодья, пастбища, но смертный и бескомпромиссный бой «по Дарвину». Борьбу за выживание. Ведь гуннам было совершенно безразлично, пасть ли в бою от вражеских мечей, копий и стрел, или без боя издохнуть от голода. При том, что голодная смерть гораздо мучительней быстрой смерти на поле боя, почетной для всякого честного воина! Вооруженная борьба – не на жизнь, а на смерть! – давала гуннам, по крайней мере, шанс на выживание и на завоевание земель, которые опытный глаз кочевника сразу же оценил как не только пригодные для жизни, но и поистине благодатные.

В дни военной страды той далекой эпохи цари и вожди пребывали всегда в гуще схватки. «Впереди, на лихом коне». В самом опасном месте кровавой сечи. Да и могло ли быть иначе? Современное немецкое слово «фюрст» («князь», «государь». «монарх»), происходит от древнегерманского «фуристо», т.е. «первый (в воинском строю»). И означает, соответственно, «передовой боец»! Как, кстати, и латинское слово «принцепс» (от которого происходит слово «принц») – один из титулов римских императоров. Ведь «принцепсами», или «принципами», изначально назывались воины первой шеренги древнеримского легиона, передовые бойцы. А слово «герцог», аналогичное латинскому «дукс» -«вождь», предводитель (войска)» – происходит от древнегерманского «герицого», что означает: «выступающий впереди (во главе) войска». Опять-таки – передовой боец!..

Отдавать приказы и доводить их до исполнителей можно было лишь в пределах видимости. Если царь был впереди, в первых рядах, все шло хорошо. Если он пропадал из виду – значит, его необходимо было спешно выручать из окружения. Если же царь обращался в бегство, лучше всего было тоже «вдарить плеща» – бежать с поля боя. Желательно, несколько быстрее, чем царь.

Спасаться бегством было не в духе Амала Винитария. Он предпочел вступить с гуннами в бой. И гунны, также, видимо, поставив все на карту, выставили против него своего лучшего бойца и предводителя. Именно в данной связи мы впервые узнаем имя одного из царей загадочного азиатского народа – Баламбер (у Гумилева: Баламир). Имя воинственное, громкое, звучное, как барабанный бой.

Наступательное вооружение Баламбера явно превосходило таковое отважившегося сразиться с ним готского царя. Хотя последний, возможно превосходил гуннского повелителя вооружением защитным. Мощный дальнобойный лук давал гунну большое преимущество. Выпущенные из него стрелы летели гораздо дальше, чем копья и дротики готов. Стрела царя Баламбера поразила Винитария в голову. Возможно – даже в глаз, (как норманнская стрела, сразившая англосаксонского короля Гарольда Годвинсона в битве при Гастингсе в 1066 г.). Готский царь, упав с коня, скончался на месте.

Бегство в степь от гуннской конницы означало бы верную смерть. Поэтому остготы, а вместе с ними, некоторые племена вестготов, которым явно грозила участь стать очередной жертвой гуннских кентавров, обратили свои стопы в направлении Гема, в римскую провинцию Фракию. Чтобы добраться до Фракии, готам пришлось бы перейти Данубий-Истр. Нарушив тем самым договор о мире и общей границе с римлянами. Договор, заключенный несколькими десятилетиями ранее и соблюдавшийся до тех пор обеими сторонами. Римляне, после некоторых колебаний, согласились впустить готов в пределы империи. Вероятнее всего, они догадывались, что главную угрозу для них представляют не готские беженцы, а их преследователи – гунны, уже маячившие, так сказать, за готскими спинами. Понимая, что им, римлянам, самим придется очень скоро отражать гуннское нашествие. И что тогда будет на счету каждый гот, способный носить оружие и поднять его в защиту Рима.

Гунны и впрямь не заставили себя долго ждать. Они завладели готскими землями. Эта обширная территория между Тавридой, сегодняшним Крымом, и бывшей римской провинцией Дакией, нынешней Трансильванией (частью Румынии), славящаяся своим плодородием, была способна прокормить сотни тысяч гонимых голодом кочевников. Но эти кочевники уже вкусили человеческой, вражеской крови. Захваченная у готов, не виданная дотоле гуннами в родных кочевьях, богатая добыча, пробудила в них жажду наживы. Гунны познали радости наездов на беззащитные, неукрепленные селения. Радости грабежей и поджогов. Гунны вошли во вкус, неустанно насилуя схваченных женщин и девушек, увозя их с собой, бросая или убивая их по пути, пресытившись их прелестями. Они ощутили себя повелителями мира. Они догадывались, что дальше их ждут все большая добыча, все новые города, все новые женщины. И золото, еще больше золота, жажда которого (так ужасавшая Иеронима), в них теперь пробудилась в полную силу. Вожак «кентавров» Баламбер, недолго думая, взял в жены внучку Германариха. Она была далеко не первой его женой (и, скажем в скобках, далеко не последней). Но Вадамерка была не просто гуннкой или полонянкой. Она была готской царевной из царского рода Амалов. А грубый с виду степняк Баламбер был, как говорит русская пословица, «сер-сер, да ум у него не черт съел». Он живо сообразил, что все эти бьющиеся насмерть с гуннами или бегущие от гуннов чужеземные народы схожи в одном. В приверженности своему царю и царскому роду. И что поэтому ему, повелителю гуннов, очень важно и полезно будет породниться с этими царями. Чтобы быть причисленным к их роду. Поэтому он взял знатную готскую девушку в жены. И, со скоростью степного наездника, сразу же сделал ей ребенка. Породил с ней сына, получившего готское имя Гунимунд. Имя «говорящее», «гласное», свидетельствующее о том, что отец его носителя – гунн.

В изложении Иордана, вся эта история выглядит несколько иначе. Хотя, пожалуй, даже любопытнее и интереснее. Вестготы, еще до нападения гуннов на остготов, «следуя какому-то своему намерению», отделились от них и проживали в «западных областях», в «Гесперийских странах». В то время как остготы, после смерти Германариха подчиненные власти гуннов, «остались в той же (прежней – В.А.) стране (Скифии-Причерноморье – В.А.)». Однако Амал Винитарий «удержал все знаки своего господствования» и, освобождаясь из-под власти гуннов, двинул войско в пределы антов (отождествляемых многими авторами со славянами или, по крайней мере, с праславянами – В.А.). Но в первом сражении был антами побежден. В дальнейшем Винитарий (происхождение которого «Гетика» возводит, через его отца Валараванса, к родному брату Германариха – Вульт(в)ульфу, приходившемуся таким образом дедом Винитарию), «действуя решительнее, для устрашения», распял царя антов Божа (или Буса, упоминаемого в древнерусском «Слове о полку Игореве» – В.А.) с сыновьями и с 70 старейшинами. Царь гуннов Баламбер, не стерпев этого (видимо, анты к описываемому времени были полностью подчинены гуннскому владыке или, во всяком случае, зависели от племенного союза, возглавляемого гуннами), призвав на помощь Гезимунда (внука Германариха), сына великого Гунимунда (сына Германариха), повел войска на Винитария. Иными словами, гуннский царь выступил при поддержке одних готов против других готов. Баламбер дал войску Винитария три сражения, в которых Винитарий бился не только с гуннами и, надо думать, аланами, но и со своими ближайшими готскими родственниками. В первых двух сражениях победил Винитарий. Но в третьей битве Баламбер, «подкравшись к реке Эрак» (?), собственноручно пущенной стрелой смертельно ранил Винитария в голову. И, взяв себе в жены племянницу убитого им Винитария – Вадамерку, стал властвовать над полностью покоренным теперь «видимыми бесами» племенем готов.

Правда, из версии событий, изложенной в «Гетике», не ясно, почему сына Германариха тоже звали Гунимундом. Ведь Германарих-то был не гунном, а готом, и гуннских жен у него, насколько нам известно, не было. Да и не успел бы он, даже при самых благоприятных обстоятельствах, зачать с гуннкой сына и вырастить его. К тому же известен другой Гунимунд – царь германцев-гепидов, разгромленный германцами-лангобардами царя Альбоина, также не имевший, вроде бы, гуннских корней. Впрочем, довольно об этом «белом пятне истории»…

Гунны продолжали свои грабительские рейды, предаваясь, в свое удовольствие, конным скачкам (иногда с препятствиями), стрельбе из лука (иногда по неподвижным, а чаще – по движущимся мишеням) и прочим «радостям Марса, Вакха и Венеры», как выражались в таких случаях римские язычники. На очереди оказались Сирия и Палестина, с их древними городами – очагами античной культуры – и богатыми купцами. Но, ограбив до нитки эти богатейшие римские провинции, гунны в них не осели. Теперь вместе с ними участвовало в «конных рейдах по вражеским тылам» – «стремя в стремя» так сказать!(о том, имелись ли у гуннов стремена, до сих пор ведутся оживленные дискуссии в среде историков и археологов) – немало воинов из готских родов. Предпочитавших совершать набеги под началом Гунимунда (как-никак, наполовину гота, а, значит, не столько гунна, сколько «своего»!), а не влачить тяжкое бремя рабства или лежать и гнить в сырой земле.

Теперь, вырвавшись на оперативный простор, гунны, сжавшиеся на спинах своих длинногривых малорослых «бурушек-косматушек», словно готовые к прыжку хищные звери, носились по римской Европе, словно по родным степям. Кровавый путь «демонского отродья» отмечали при свете дня – клубы черного дыма, а во тьме ночи – багровые отсветы пламени от градов и весей, сожженных «степными кентаврами», гнавшими за перегруженными награбленным добром обозами, словно скотину, толпы беспомощных пленников. Избитых и израненных, отчаявшихся ждать подмоги или выручки от – якобы! – «всегда победоносных» римских войск. Больше всего гуннам, беспощадно добивавшим упавших от усталости, измученных невольников, приглянулась провинция Паннония – равнина севернее Истра. Приглянувшаяся впоследствии, в аналогичных обстоятельствах, и другим воинственным кочевникам – венграм-мадьярам, (возводившим, кстати говоря, свое происхождение к гуннам). Тамошний ландшафт несколько походил на ландшафт между Евксинским понтом и рекою Танаисом.

Очень скоро «видимые бесы» обратили бег своих степных коней на казавшуюся им более слабой, доступной и богатой из тогдашних двух Римских империй – Восточную. Названную итальянскими гуманистами в эпоху Возрождения «Византийской» (по исконному названию Константинополя – Византий), но никогда на протяжении всего своего существования, прерванного лишь в 1453 г. турками-османами, официально так не называвшуюся. «Конные дьяволы» вторглись в восточно-римскую Фракию (нынешнюю южную Болгарию), с направлением главного удара на Геллеспонт (ныне – пролив Дарданеллы). Их главной целью был захват «царственного града» Константинополя, Царьграда, Второго Рима, Нового Рима, на Босфоре, в паре с Дарданеллами, соединяющем Черное море с Эгейским.

Первого гуннского царя, начавшего войну с Восточным Римом, но не стяжавшего победных лавров в условиях гористых театра военных действий, звали Улдин (Ульдин, Ульдис). А второго – Ругила (Руа, Руас, Роас, Руга, Рух, Роиль). На тот момент ворвавшиеся из степей в цивилизованную Ойкумену «видимые бесы» представлялись хронистам Восточного Рима уже не такими неведомыми и непонятными, как в 400 г. Христианской эры. С гуннами теперь вели переговоры о размере дани, которую они требовали от Константинополя-Царьграда. Производили с ними обмен пленными и заложниками. Договаривались о возможностях военного и политического сотрудничества. Ругила был сильней, умней и дальновиднее Ульдина. Последний согласился служить за золото Второму Риму, разбил мятежного восточно-римского военачальника (готского происхождения) Гайну, соратника последнего воссоединителя Римской мировой державы (перед смертью снова поделившего ее надвое между сыновьями) императора Феодосия I Великого, и отослал отрубленную и засоленную голову неудачливого гота Гайны императору римского Востока Аркадию в Константинополь. Затем Ульдин перешел со своими «кентаврами» на службу Первому, Ветхому, Риму на Тибре и разгромил в 406 г., на пару с западно-римским полководцем вандальского, т.е. германского, происхождения Флавием Стилихоном, языческие гото-вандало-ал(л) еман(н)ские полчища Радагайса, вторгшиеся в Италию и шедшие на Первый Рим. В-общем, сослужил римлянам неплохую службу, как многие «полезные варвары» до и после него. Таков был достаточно бесхитростный Ульдин. Руа же оказался не столь прост.

В 430 г. Ругила заключил с Флавием Аэцием, как полномочным представителем Западной Римской империи, договор о дружбе и военной помощи (направленный, в том числе, и против Восточной Римской империи). По условиям этого договора западные римляне уступили гуннам пришедшуюся тем по вкусу провинцию Паннонию Приму (Первую). Следует заметить, что Аэций еще в 425 г., по приказу западно-римского императора-узурпатора Иоанна, нанял у Ругилы отряд гуннских «кентавров» для борьбы с высадившимися в Италии с враждебными намерениями войсками восточно-римского императора Феодосия II Флавия (о котором еще пойдет речь далее). А еще в 409 г. гуннские конники на службе западно-римского императора Гонория, сына Феодосия I Великого, так серьезно потрепали вестготское войско Атаульфа в битве под Пизой, что Гонорий нанял целых 10 000 (!) гуннских конников для противодействия другому романизированному готскому завоевателю, опустошавшему Италию – свояку Атаульфа, Алариху из того же знатного вестготского рода Балтов, или Балтиев. Побуждаемому к агрессии против Западного Рима, как это ни печально констатировать, восточно-римским, константинопольским двором. Это не помешало удостоенному высокого римского военного чина Алариху (в чьем войске, кроме готов, служили также аланы и гунны, сражавшиеся, т. о., против своих-же соплеменников – аланов и гуннов, служивших верой-правдою в западно-римской армии Гонория) овладеть через год «царственным городом» на Тибре. Но не потому, что готы, аланы и гунны, служившие под римскими орлами и драконами – драконоголовыми боевыми значками, перенятыми римлянами от сарматов – императора Запада, плохо дрались с готами, аланами и гуннами Алариха, пришедшими в Италию с римского Востока. А потому, что, по наиболее распространенной версии, римские рабы (или агенты константинопольского двора) впустили воинов Алариха в «Вечный Город», тайно открыв им ночью ворота.

Как бы то ни было, гуннский царь Ругила по достоинству оценил значение Паннонии, уступленной ему западными римлянами, как идеального плацдарма для наступательных действий в юго-восточном, юго-западном и западном направлениях. Но там, где он начал боевые действия – на богатом римском Юго-Востоке с притягивавшей гуннского царя, как магнит, роскошной императорской столицей Константинополем, военная фортуна не улыбнулась и ему.

Начав войну против нескольких племен и народностей, обитавших на Истре и пребывавших под римской защитой, Ругила направил послом к восточным римлянам своего представителя по имени Эсла (вариант: Исла). Этот Эсла обычно успешно улаживал споры между римлянами и гуннами. Теперь же ему было поручено передать римлянам угрозу Ругилы, что тот не будет придерживаться условий заключенного мирного договора, если «ромеи» не выдадут ему перебежавших к ним беглецов. Тогда обеспокоенные римляне решили направить к Ругиле посольство.

Дело было в 425 или 426 г. п. Р.Х. Римляне уже тогда вовсю использовали вполне современную «дипломатию умиротворения». Жаль, что мы так мало знаем сегодня об Эсле. Вероятно, этот незаурядный человек имел особый подход к грозному гуннскому владыке. Видимо, он сумел настолько войти к нему в доверие, что даже имел от Ругилы полномочия передавать римлянам его предостережения, указания и угрозы. Иитересный был, наверно, человек, недюжинного ума и завидной ловкости…

Но даже самые изощренные дипломаты порой попадают в ситуации, в которых не имеют ни малейших шансов на успех. Миссия Эслы оказалась, очевидно, не такой успешной, как ожидалось. Римляне выдали гуннам не всех перебежчиков. Причем процесс выдачи даже этих немногих затянулся. Да и кто будет охотно выдавать врагу тех, кому предоставил убежище? Особенно, хорошо зная участь возвращенных перебежчиков в любой стране мира. Аналогичная ситуация с перебежчиками, кстати, сложилась в свое время у предков гуннов Ругилы в отношениях с Китаем. Короче говоря, Ругила выступил в поход на Новый Рим, не слушая советов рассудительного Эслы. Поскольку Эсла не сумел помочь на этот раз Второму Риму, пришлось вмешаться самому Богу-Отцу.

Упомянутый выше восточно-римский император-автократор (т.е. самодержец) Феодосий II Младший был прозван за красивый почерк «Каллиграфом» и причислен впоследствии к лику святых. Сын первого восточно-римского императора Аркадия и внук последнего правителя объединенной Римской империи Феодосия I Великого, «Каллиграф» был образованным, культурным, просвещенным человеком, на дух не выносившим язычников. Он даже повелел сжечь в 426 г. языческое святилище Зевса в Олимпии, торчавшее там надгробным памятником Олимпийским играм (запрещенным еще дедом Феодосия в 391 г. вследствие сугубо языческого характера этих игр, напоминавших вдобавок эллинам о временах греческой свободы и независимости – в т.ч. от римской власти). Но «Каллиграф» явно не относился к числу сильных личностей на константинопольском престоле. Сначала за слабого василевса правил его префект претория, т.е. премьер-министр, Анфимий (распорядившийся, ввиду обострившейся внешней угрозы, обнести Второй Рим новыми, мощными стенами, частично сохранившимися, под названием «стен Феодосия», до сих пор), затем – сестра автократора, Пульхерия, и, наконец, его супруга – красавица Элия Евдок(с)ия, дочь римского полководца германского (а именно – франкского) происхождения Флавия Бавтона. Эта Евдокия, женщина острого ума, полностью отдавала себе отчет в том, что у ее благоверного Феодосия крайне мало шансов на победу над Ругилой. Поэтому императрица (по-латыни), или василисса (говоря по-гречески) поверглась в сокрушении к стопам Всевышнего, истово воссылая к Нему слезные мольбы о спасении вверенной ей (и ее венценосному супругу) христианской империи. И молитва василиссы не осталась неуслышанной.

Когда Ругила, повелитель «скифских» полчищ, перейдя, во главе многочисленного войска жаждущих крови и добычи яростных кочевников, Данубий-Истр, стал грабить и опустошать римскую Фракию, возникла непосредственная угроза метрополии восточной половины Римской «мировой» империи – Константинополю. Судя по всему, царь «видимых бесов» намеревался с налета захватить и разграбить «царственный город» на Босфоре. Но, прежде чем свирепый варвар смог осуществить свое намерение, христианский Бог обрушил на не верующих в Него гуннов с неба гром и молнию, сразившие Ругилу и уничтожившие гуннское войско. Гуннская угроза была отведена от Рима на Босфоре не силой земного оружия, но Божией грозой.

Так, во всяком случае, утверждают восточно-римские авторы «Церковной истории» Сократ Схоластик, Созомен и Феодорит Кирский. Разумеется, не обязательно воспринимать их слова буквально. Но, с учетом немалой склонности гуннов к суевериям и вере во всяческие небесные знамения (характерной, кстати говоря, и для многих других кочевых народов – вплоть до монголо-татар Чингисхана), вполне можно допустить, скажем, следующее. Сильная гроза и абсолютно не исключенный удар молнии в шатер Ругилы, либо какое-то иное дурное предзнаменование, напугавшее гуннов, побудило их отступить или даже рассеяться в паническом бегстве. Иные историки утверждают, что гуннское войско было уничтожено внезапно поразившей степняков чумой (как выражались тогда – «моровым поветрием» или «моровой язвой»). Как бы то ни было, погиб ли царь гуннов Ругила-Роас «от поражения молнией» или от других причин, но он переселился в мир иной в 434 г., так и не взяв Второго Рима на Босфоре. Вскоре после смерти Роаса исчезли со страниц летописей и какие-либо упоминания о братьях гуннского царя. Как об Октаре (погибшем, согласно некоторым источникам, в 436 г. во время похода на германцев-бургундов), так и о Мундзуке (Мундиухе). Однако же племянник очень вовремя пришибленного громом (?) Роаса-Ругилы, сын гуннского князя Мундзука, не только остался в живых, но в скором времени заставил говорить о себе и в очередной раз содрогнуться всю тогдашнюю Ойкумену. Племянника звали Аттила.

II. Часть Вторая.

Откуда же они пришли, никто не знал

1. «Омерзительное потомство»

Только занявшись вплотную изучением вопросов, связанных с происхождением этнонима «гунны» и самих гуннов, автор этой книги начал понимать, почему десятки высокоодаренных ученых посвятили целую жизнь, полную напряженной работы, разрешению данной проблемы, и почему она, тем не менее, до сих пор не решена.

Гунны – народ, возможно, самый известный в мире, благодаря сыгранной ими всемирно-исторической роли (вряд ли найдется на Земле человек, не слышавший о гуннах когда-либо в какой-либо связи!) -, при ближайшем рассмотрении оказываются самым неизвестным из народов. Поскольку, судя по всему, сами «видимые бесы» вряд ли знали, кем они были, на чьем языке говорили, по каким обычаям погребали своих мертвецов. И уж тем более – откуда они пришли и куда вершили свой путь. Даже отдельно взятый гунн, вследствие склонности своей матери к перемещению с места на место, не знал, где он впервые узрел свет этого мира. А у произведенных им на свет детей не было шансов разыскать могилу своего отца. Даже появись у них подобное желание…

Начав наше литературное расследование с рассмотрения письменных свидетельств, мы будем, как, наверное, и все до нас, заинтригованы историей происхождения и появления в Европе гуннов (уже вкратце упоминавшейся нами выше). Историей, рассказанной современникам и потомству уже знакомым нам, получившим римское образование, готским (а если быть точней – гото-аланским, ибо отцом его, возможно, был алан, а матерью – готка) историком Иорданом в «Гетике». Обратимся же к этой истории еще раз, рассмотрев ее в более развернутом варианте. С учетом разных вариантов перевода. И несколько подробнее. История эта сводится к следующему.

Царь готов Филимер, «сын великого Гадариха, после выхода с острова Скандзы, пятым по порядку держа власть над гетами» (т.е. пятый по счету правитель готов после их переправы со Скандинавского полуострова на европейский материк), вступил со своим народом в скифские (в данном случае – аланские) земли. «Там он обнаружил среди своего племени (вариант: среди «этого», т. е. «скифского», племени; вообще-то готский царь должен был знать, так сказать, «по должности», что творится в его собственном племени, и до переселения в скифские земли – В.А.) несколько женщин-колдуний, которых он сам на своем родном языке (лат. patrio sermone) называл алиарунами (haljarunae). Сочтя их подозрительными и опасаясь, что они могут причинить вред ему и его людям, он прогнал их далеко от своего войска и, обратив их таким образом в бегство, принудил блуждать в пустыне. Когда их, бродящих по бесплодным пространствам, узрели нечистые духи, то в их объятиях соитием смешались с ними и произвели то омерзительное потомство (вариант: свирепейшее племя – В.А.), которое жило сначала среди болот, – малорослое, отвратительное и сухопарое, понятное как некий род людей только в том смысле, что обнаруживало подобие человеческой речи» («Гетика»). Вот эти-то гунны, созданные от такого корня, и подступили к границам готов. Возникший таким образом свирепый гуннский род, как сообщает историк Приск, расселившись на дальнем берегу Меотийского озера, не зная никакого другого дела, кроме охоты, если не считать того, что он, увеличившись до размеров племени, стал тревожить покой соседних племен и народов коварством и грабежами. Охотники гуннского племени, выискивая однажды, как обычно, дичь на берегу внутренней Меотиды, заметили, что вдруг перед ними появился олень (в другом, упомянутом в начале нашей книги, варианте: лань), вошел в озеро и, то ступая вперед, то приостанавливаясь, представлялся указующим путь. Последовав за ним, охотники пешим ходом перешли Меотийское озеро (Азовское море – В.А.), которое до сих пор считали непереходимым, как море. Лишь только перед ними, ничего не ведающими, показалась скифская земля, олень (лань) исчез(ла).

Самым любопытным в приведенной в нашем пересказе части написанной на латыни «Гетики» представляется, несомненно, употребленное Иорданом в латинском тексте своего сочинения готское слово «алиаруна» (вариант: «галиурунна») – «колдунья», «ведунья», «кудесница», «ведьма», «волшебница». Со временем превратившееся в немецком языке в «альрауну» и игравшее столь важную роль в мире сказок и фантазий германоязычного мира. Начиная с императора-оккультиста Рудольфа II Габсбурга и кончая Гансом Гейнцем Эверсом – автором нашумевшего романа «Альрауна», послужившего основой для не менее нашумевшей одноименной экранизации.

Разумеется, можно по-разному относиться к Иордану. По-разному оценивать ценность и достоверность сведений, приводимых в его «Гетике». Вот, для сравнения, две оценки готского историка.

«Особое значение, придававшее высокую цену его «Истории готов» («Гетике» – В.А.), заключалось в том, что он пользовался памятниками народной поэзии и, применяя их для своих целей, не только сохранил для нас целый родник народного творчества германского племени, но показал, как важен такого рода источник для истории народа… Славу Иордану создал его первый труд («История готов»). В нем мы имеем дело с горячим патриотом-варваром, который, хотя весьма сносно владеет латинским языком, кое-как знает классиков, но презирает все римское. Он имел целью возвеличить готов…» (Н.А. Осокин).

«Иордан (как, очевидно, и Кассиодор) смешивает историю гетов, скифов и готов, свободно варьируя эти этнонимы и осуществляя их взаимную подмену: тем самым формируя искусственный псевдоисторический конструкт, основанный исключительно на мозаичном сочетании сведений Греко-римской историографии. Собственно готы появляются на страницах «Гетики» не ранее правления Валериана и Галлиена (вторая половина III в.)» (Д.С. Коньков, со ссылкой на А.С. Кристенсена).

Вероятно, самым разумным было бы найти некую «золотую середину» между этими крайними точками зрения на ценность приводимых Иорданом сведений. Тем более что сам готский историк писал: «Мы больше верим прочитанному, чем старушечьим россказням» (т. е. не «выдумывал» и не «пересказывал выдумки невежд», а опирался на труды предшественников-историков).

Как бы то ни было, Иордан счел необходимым объяснить, почему гунны обрушились, прежде всего, на готов, подчинив их своему игу. Гунны сделали это из мести за то, что именно царь готов оскорбил и изгнал колдуний-алиорун. Как уже упоминалось выше, по мнению Иордана «сделали это, из ненависти к скифам (в данном случае – аланам – В.А.), те самые духи, от которых гунны ведут свое происхождение». Иными словами, лань (олень) был(а) послан(а) злыми демонами, бесами – предками гуннов, на погибель скифам (аланам, первым жертвам, а в недалеком будущем – первым союзникам гуннов).

Так гуннские охотники невольно стали разведчиками новых, вражеских земель. Узнав от них неожиданную новость, весь гуннский народ отправился через болота, чтобы завладеть обширными скифскими землями, древней житницей греков на северном берегу Евксинского понта. Т. о., по Приску и Иордану выходит, что причиной Великого переселения народов было отвращение готского царя к женщинам-ведуньям, и что гунны – собственно, говоря, не люди, а демонические выродки, порочные плоды гнусного, противоестественного сопряжения кудесниц с бесами.

Если кто-нибудь спросит нас, чего ради мы, сегодня, в XXI в., цитируем столь «ненаучные» источники, то мы ответим: просто потому, что Приск, Иордан и целый ряд других античных авторов – единственные источники наших знаний о приходе гуннов в Римский мир.

Самые уважаемые ученые современности не только цитируют Приска, Иордана и прочих, но и тщательно взвешивают каждое написанное ими слово, со всех сторон «обсасывают» каждую их фразу. Переводят ее то так, то этак (насколько велика разница между переводами и толкованиями, уважаемый читатель нашей книги уже мог убедиться!). Сравнивают разные варианты, приведенные в разных списках. Тщательно обсуждают смысловой оттенок и значение отдельных слов в той или иной связи. Естественно, античные авторы охотно пересказывают исторические анекдоты. Если бы они этого не делали, мировая литература была на много эффектных сюжетов беднее. Но не достойно серьезного историка принимать античных авторов всерьез лишь тогда, когда приводимые ими сведения поддерживают его собственную гипотезу или теорию. Игнорируя эти сведения, как «фантазии сказочников», только потому, что эти «сказочники» утверждают нечто, не укладывающиеся в его собственную гипотезу или теорию. Все эти древние источники представляют собой, с исторической точки зрения, пеструю смесь реальных событий и выдумок. Они не могут – в принципе! – не содержать ошибочных сведений и неточностей. Ибо иное было бы просто невозможно, самой силою вещей. А те же устные сообщения купцов, чиновников, военных, переписчиков официальных документов и отчетов той поры и путешественников лежат в основе и являются главным источником гипотез и теорий даже самых серьезных, с современной точки зрения, и никем не обвиняемых в недостоверности, историков древности. Мы просто не можем не использовать и не учитывать их. Хотя бы потому, что не имеем иных источников. Если бы нам удалось найти хотя бы одно новое, неизвестное доселе, историческое сочинение по интересующей нас эпохе – скажем, не дошедший, к сожалению, до нас труд афинянина Дексиппа «Скифика», наши представления и знания о времени непосредственно перед гуннским вторжением, возможно, значительно изменились и обогатились бы. Но…пока что мы их, к сожалению, не нашли. Как не нашли пока и сочинение «Об океане», в котором массилиец Пифей описал свое плавание вокруг Британии (нынешней Англии). Как не нашли и много других бесценных произведений античных ученых – историков, географов, врачей, о которых сохранились только краткие упоминания…

Мы стоим, т. о., на весьма зыбкой, шаткой, сомнительной почве не слишком надежных источников. Что вообще-то не слишком опасно, если не забывать об этом. Но что может стать опасным, если принимать все сообщаемое этими источниками за чистую монету, если оно соответствует нашим предпочтениям. И если вычитывать в сведениях, приводимых древними авторами, то, что нам хотелось бы в них вычитать. Хотя этого в них, возможно, в действительности вовсе нет.

Следовательно, не столько ненадежность имеющихся в нашем распоряжении источников, сколько стремление рассматривать их как неопровержимые, неоспоримые свидетельства, является причиной раздирающих сегодня «гуннологию» глубоких разночтений и противоречий. Противоречий, превращающих вопрос о происхождении гуннов в поле боя между исследователями разных школ и направлений.

«В любом случае, монгольское происхождение гуннов установлено» (Гомейер).

«…гунны, чьи тюркский язык и тюркская этническая принадлежность не подлежит никакому сомнению» (Альтгейм).

«Гунны, союз кочевых племен тюрко-монгольского происхождения с Востока, известный в Китае еще в последние столетия дохристианской эры» (Филип)

«До тех пор, пока специалисты не придут к единому мнению, студенту, занимающемуся эпохой поздней Римской империи, лучше всего о сюнну (одно из древнекитайских названий гуннов – В.А.) ничего не говорить» (Томпсон).

«Аттила со своим огромным войском, состоявшим из монголов и из подчиненных им германцев, вторгся в центральную Галлию…» (Гордон).

«Самым опасным внешним врагом империи Хань всегда были восточноазиатские гунны (сюнну). Все еще представляется неясным и весьма спорным вопрос, были ли они вообще, а если и были, то в какой степени, идентичны появившимся в Европе четвертого века христианской эры гуннам Аттилы. Все еще не ясно также, к какой языковой семье следует относить сюнну. Новейшие исследования, проведенные на основе сохранившихся в китайских письменных источниках гуннских слов, вопреки прежним представлениям, указывают на родство языка сюнну не с тюркскими языками, а скорее с языками сибирских народов (кетским, самоедским). Тот факт, что сюнну были кочевыми коневодами и скотоводами, не может нам помочь в вопросе их языковой идентификации. Кочевой степной способ ведения хозяйства не был привязан к какой-то определенной этнической группе… И, наконец, всем засвидетельствованным в истории Евразии степным державам был свойственен этнически-смешанный характер. Возникавшие в степи федерации включали много разных народов, подобно тому, как в свите Аттилы и в составе его гуннского войска, находились готы, бывшие, вне всякого сомнения, германцами». (Франке/Трауцеттель).

«…можно думать, что сомнение в тюркоязычии хуннов несостоятельно…» (Гумилев).

«Гуннский язык, по оценкам многих исследователей, относился к тюркской семье» (Википедия).

«Г. Рамстедт предполагал, что язык хунну (другое древнекитайское название гуннов – В.А.) отражает состояние, в котором тюркские языки еще не отделились от монгольских…» (Википедия).

«Слово «сюнну» («хунну») часто использовалось как обобщающее название северных кочевых народов после (эпохи китайских династий – В.А.) Цзинь (265–420), Вэй (220–266), Южных и Северных династий (420–589)» (Википедия).

«Монголоязычность хуннов – самая старая точка зрения на происхождение хуннов. В XVIII веке П.С. Паллас выдвинул эту теорию и в XIX веке Рушпунцаг, В. Бергман, И. Шмидт, Г.Н. Потанин, К.Ф. Нейман, Х. Хоуорс, А. Терри, Н.Я. Бичурин и др. развивали монгольскую теорию. Монгольское происхождение (гуннов-хуннов – В.А.) отстаивали А. Лувсандэндэв, Б. Ренчин, Б. Мункачи. Монгольской версии происхождения хуннов придерживается ряд современных российских историков – А.П. Окладников, Н.Н. Диков, Г.Н. Румянцев, М.В. Воробьев, Б.Б. Дашибалов и др. Сторонники этой теории поддерживают мнение, что слово «хунну» означает «хун» («человек») на монгольском языке. В 2011 году Монголия отпраздновала 2220-летний юбилей Монгольской государственности. Культуру плиточных могил относят к предкам хуннов и протомонголам. В «Книге Сун» есть сведения, что «другое имя жужанов (жужаней, жуанжуанов, отождествляемых некоторыми авторами с аварами – В.А.) есть «татар»… также называют «татар» один из аймаков (областей – В.А.) хунну». После упадка хуннского государства 100 000 семейств (более 500 000 чел.) хунну стали сяньбийцами, приняв «народное» название «сяньби», и это, возможно, указывает (на – В.А.) близкое родство этих народов. Это было большинство населения северных хуннов. Бичурин пишет: «Дом Сяньби, владевший в то время восточною Монголией, был хотя единоплеменной, но не одного происхождения с Домом Хунну». В письме Чингис-хана, которое он направил даосскому монаху Чань-чунь, содержатся слова…«во времена нашего (т. е. признаваемого тогдашними монголо-татарами своим – В.А.) шаньюя (гуннского верховного правителя – В.А.) Модэ». (Википедия).

Многочисленные культурные элементы хуннов, средневековых и современных монголов совпадают, между ними существует крепкая культурная преемственность. Например, тамга, юрта на колесах, композитный (составной – В.А.) лук, настольная игра с игровым полем, протяжная песня и т.д. У монгольских народов сохранился хуннский герб с изображением солнца и луны (см. Флаг Монголии, Герб Монголии, Соёмбо, Флаг Бурятии, Герб Бурятии и Флаг Южной Монгольской Народной Партии)…(Википедия).

Сходство многих обычаев тюркютов и хунну отмечено историками, однако вопрос о языковой принадлежности последних пока остается открытым. Хотя распространено мнение о тюркоязычности хуннов, но его сторонники не отрицают некоторых иранских заимствований. Подробное обоснование тюркской принадлежности (хуннов – В.А.) дается в книге А.В. Дыбо «Лингвистические контакты ранних тюрков (ч. I,. 2007). Некоторые ученые (Б.А. Серебреников) считают наследником хуннского языка чувашский (булгарский) язык. Прототюркский-чувашский язык является особо архаичным и содержит много слов с корнем «хун»: хунаша – тесть, хунама – теща, хунать – множиться. Вместе с тем известно, что хунны, как и булгары, были солнцепоклонниками, и во многих тюркских языках, в том числе чувашском, солице смотрит, а не светит». (Википедия).

Также выдвигались предположения об отнесения хуннского языка к иранским (близким сака) или енисейским (Пуллиблэнк). Г. Бейли, Я. Харматта и Г. Янковски исходят из сакских (восточно-скифских – В.А.) этимологий хуннских слов. Согласно Харматте, большинство хуннов говорило на одном из восточноиранских диалектов, близком к сакскому. Примеры хуннских слов:

• Совр. кит. «шаньюй», др.-кит. *tаn-wa – пратюрк. *darxan (позже орхон.-тюрк. tarqan) из иранского (в согдийском trу’n, «титул»).

• Др.-кит. *уаt-tэ:j («жена шаньюя») – пратюрк. *xatun из согдийского *xuten.

• Др.-кит. *tonh («молоко, кумыс») – праиран. *dauy-na («молоко одного удоя»)

• Др.-кит. *bjas sa («гребень») – от праиран. корня *pas- («расчёсывать»).

Кроме того, название «хунну» схоже с наименованием индоевропейских кочевников Центральной Азии «жунов» (Википедия)

Теорию о принадлежности языка хунну к енисейской семье защищали Э. Пуллиблэнк и А. Вовин (Википедия).

Г. Дёрфер считает недоказанными любые предположения о родстве языка (хуннов с каким-либо иным языком – В.А.) (Википедия).

Традиционная китайская историография пишет, что все соседние с Китаем народы произошли от китайцев и, согласно китайской традиции, хунны возникли из смешения китайских эмигрантов в степь и степных кочевых племен… Согласно китайским мифам, когда… в Китае была свергнута династия Ся, Шун Вэй, сын Цзе, последнего правителя Ся, бежал на север, и с ним бежали многие подданные. На южной окраине (пустыни – В.А.) Гоби они встретили племена сяньюнь и хуньюй и со в временем смешались с ними » (Википедия).

От себя добавим к процитированной выше удивительной разноголосице (тут тебе и предки-монголы, и предки-тюрки, и предкиенисейцы, и предки-иранцы, и еще Бог знает кто!), что на родство с гуннами-хуннами (во всяком случае, с их частью – оногурами) притязают – причем, не в последнюю очередь! – венгры-мадьяры (угры-унгары-маджары). Представители финно-угорской языковой семьи, потомки древних угров, которым в латинском названии их родины – «Хунгария» и в ее современном немецком названии «Унгарн»– явственно слышится память о хуннах (по-гречески – уннах). И среди которых до сих пор огромной популярностью пользуется мужское имя Аттила. А ведь это имя носил навсегда вписавший его кровавыми буквами в анналы мировой истории и прозванный «Бичом Божьим» повелитель отчаянных гуннских «кентавров». Столь же яростных и сеющих повсюду страх, как и стремящиеся слыть гуннскими отпрысками венгры, в пору своей кочевой жизни! Кстати говоря, еще Ник-коло Макиавелли писал в своей «Истории Флоренции»: «Гунны (…) кочевая народность, захватили Паннонию, провинцию по ту сторону Дуная, которая, приняв имя этих гуннов, получила теперь название Хунгарии»…

Вся эта противоречивость оценок, от пестроты которых у неспециалистов прямо-таки пестрит, или рябит, в глазах, усложняется еще и следующим обстоятельством. Некоторые авторитетные ученые в ходе своих исследований изменили свою точку зрения, скажем, на вопрос происхождения гуннов от монгольских (или немонгольских) сюнну. Способность отказаться от своей прежней точки зрения, признать ее, под давлением новых установленных фактов, неверной, устаревшей, свидетельствует о научной честности и мужестве ученого, для которого не должно быть ничего выше истины. К числу таких честных и мужественных ученых принадлежал, скажем, Д.Б. Бьюри, автор фундаментальной «Истории поздней Римской империи». В ней он оценивал версию происхождения гуннов от сюнну так: «Прыжок от царства Северное Чеши (княжества предков нынешних чувашей, расположенного в Турфанском оазисе, на дне Люкчунской котловины, связанного с державой хунну-сюнну тесными экономическими, родственными и политическими узами, поставлявшего хуннам необходимые предметы ремесла и продукты земледелия и разгромленного в 103 г. до Р. Х. 20-тысячным войском китайского полководца По-ну, шедшего через Турфанский оазис походом на хуннского правителя Ушилу – В.А.) до степей России – сальто-мортале в неизвестность, и совершающий его скорее летит на крыльях фантазии, чем опирается на факты».

Чтобы достичь поставленной нами перед собой цели, мы вынуждены, по ходу нашей истории, излагать ее продолжительные периоды, как раз «летя на крыльях фантазии». Ибо, используя иные средства, продвинуться к цели не сможем. Но при этом мы не усматриваем необходимости непременно отдавать приоритет какой-либо одной из приведенных выше точек зрения, гипотез и теорий. Правда, сам Бьюри к концу жизни стал склоняться к признанию родства между гуннами и сюнну. Однако почти одновременно с этим, благодаря исследованиям другого ученого, немца Альтгейма, включившего в круг интересов гуннологии область так называемых «белых гуннов» (эфталитов, хионитов), открылось немало новых аспектов вопроса происхождения гуннов от сюнну. Они, естественно, не удовлетворят нас, в качестве окончательного решения проблемы. Но, вне всякого сомнения, помогут нам лучше понять целый ряд черт гуннского «национального характера».

Знаменитый немецкий синолог Я.Я. М. де Гроот, составивший обширный свод источников о гуннах-хуннах-хунну-сюнну дохристианского периода, вообще не касается спорного вопроса о родстве гуннов с сюнну. Свою позицию он обосновывает достаточно иронично: автор-де старался, по возможности, дистанцироваться от упоминания и обсуждения того немногого, что было то тут, то там написано о народе гуннов в упоминавших его китайских источниках. Тем самым автор позволяет заподозрить себя в слабом владении литературой по данному предмету. Однако, автору легче вынести подобное подозрение, чем угрызения совести из-за того, что он, ради так называемой немецкой основательности, способствовал продлению существования высказанных когда-то кем-то мнений, кажущихся ему вздорными, нелепыми и необоснованными. Поскольку он уверен, что многое из написанного – особенно на научные темы – должно быть не сохранено, а как можно скорее предано забвению.

Правда, это могущее показаться нам, по меньшей мере, признаком некой странности, если не сказать, чудаковатости характера, самоограничение Гроота ничуть не помешало ему разъяснить, на основе анализа принципов китайского произношения, всем читателям его свода, следующее. Народ, именуемый в китайских источниках «хунну» (в другой транскрипции: «сюнну»), в действительности назывался «хунгнур», или «хунур». Не знаю как уважаемым читателям, а автору настоящей книги сразу вспоминаются монгольская «золотая водка» его далекой юности «Алтан Гогнур», монгольские топонимы Хехнур-Кукунор и Лобнор! Китайцы, не произносящие согласный звук «р» и не имеющие в своей письменности графем (иероглифов) для его обозначения, вынуждены были писать это слово в форме «хунну». Аналогичным образом, по Гумилеву, и этноним воинственных кочевников «сирбир», «сирвир», «савир», «сивир» или «сибир» превратился, в китайской транскрипции, в «сяньби»; «савиров», кстати, именуют иногда «желтыми гуннами». Порой же китайцы пренебрежительно называли хунну просто «ху», собирательным именем всех «варваров Севера». Ориентируя при этом все стороны света, естественно, на центр мира – Китайскую державу, «Срединное государство», «Поднебесную», традиционно отождествляя ее с обитаемым миром, «миром людей». Как греки и римляне – «свою» Ойкумену.

Первое сообщение, содержащееся в этом очень простом и доступном для чтения и понимания трехсотстраничном кладезе знаний и уносящее читателя в глубь веков, во второе тысячелетие до Р.Х., звучит следующим образом: «Хунну. Их первым родоначальником был потомок царского дома Ся по имени Шун Вэй (вариант: Чуньвэй – В.А.)».

Несмотря на свою несомненную древность, данная версия кажется гораздо менее фантастической, чем история о появлении народа гуннов вследствие массового изнасилованием колдуний злыми духами в болотах нынешнего Приазовья. Династия Ся, одна из древних китайских династий, рассматривается кое-кем как полулегендарная, но никем – как абсолютно легендарная (насколько нам известно). Если верить старинным сказаниям, правители из династии Ся пришли к власти около 2250 и оставались у власти до 1764 (вариант: 1850) г. до Р.Х. Один из принцев династии Ся, «черная овца в домашнем стаде» императорской семьи, покинул двор и бежал к степным «северным варварам» («ханьюнь», «хуньюй», «шаньжун»). У варваров Севера он, переняв их кочевой образ жизни, во всеоружии своих обширных знаний, стал основателем, может быть, и не империи, но, во всяком случае, относительно централизованного государственного образования. В китайских комментариях даже содержатся упоминания о совершенном принцем-отщепенцем Шун Вэем преступлении. Его отец, Цзе, был последним императором из династии Ся. После смерти отца принц овладел женщинами императорского гарема, после чего был отлучен от семьи. Поскольку подобный поступок считался у китайцев недопустимым и достойным всяческого осуждения (и даже проклятия). А вот у хунну овладение женами покойного отца, наоборот, стало обычным делом.

Последний отпрыск Ся и (по китайской версии) первый правитель хунну, Шун Вэй (именуемый в китайской традиции также «Хунну Шицзу», т. е. «предок хунну»), жил где-то около 1800 г. до Р.Х. В ту давнюю пору китайские иероглифы, обозначавшие «хунну», были еще очень похожи на графемы, обозначавшие три или четыре другие варварские народы Севера. Общим для всех этих графем был знак «хун».

Итак, пришедшая в упадок императорская династия Ся, в лице изгнанника Шун Вэя (нашедшего, согласно ряду источников, убежище у гуннов не в одиночку, а «со своим родом»), которого традиция считает прародителем позднейшей хуннской династии Люаньти, породнилась с предками позднейших гуннов – хунну. Поэтому китайцы начали интересоваться последними. Мало того! Китайцев прямо-таки вынудили к этому. Грубые варвары ху (или хун) стали систематически нападать на пограничные области китайского «Срединного государства», захватывая всякий раз богатую добычу (в первую очередь их, кстати говоря, интересовала «челядь», т. е. люди, ибо пленников и пленниц гунны обращали в рабов и рабынь) и на торговые пути. Согласно первым китайским сообщениям о хунну, те были богаты лошадьми, скотом – главным образом, овцами и быками -, владея также, но в меньшем количестве, другими домашними животными – токто (двугорбыми верблюдами? – В.А.), ослами и мулами (далее в китайском списке перечисляются три вида не поддающихся точной идентификации домашних животных). Они кочуют с места на место в поисках воды и растительности. Они не имеют городов, окруженных стенами, и постоянных мест поселений, земледелием не занимаются; тем не менее, каждый владеет участком земли. Письменности они не имеют (очень жаль! – В.А.), соглашения заключаются устно. Дети умеют ездить на баранах или овцах, натягивать лук и убивать стрелами птиц, а также крыс и ласок (вероятно, степных тарбаганов или сусликов? – В.А.). Те, кто постарше, охотятся на лис и зайцев, которые служат им пищей.

Сила воинов заключается в их умении натягивать лук. Все они – конные воины, одетые в панцири. Что касается нравов и обычаев, то в спокойные времена они кочуют со своим скотом, стреляя при этом птиц и четвероногих, и тем самым обеспечивая свое существование. Если угрожает опасность, мужчины готовятся к войне. Их природе свойственно совершать сокрушительные набеги и нападать. Их длинное (метательное – В.А.) оружие – лук и стрелы, их короткое оружие (оружие ближнего боя – В.А.) – мечи (палаши, в переводе Бичурина: сабли) и копья. Если перевес на их стороне, они рвутся вперед, если же перевес не на их стороне, отходят назад и даже не стыдятся совершать отступление, подобное бегству. Причем отступают туда, где могут занять выгодную позицию (для продолжения боя).

О жизненных правилах и обязанностях, диктуемых приличием, им ничего не известно. Как государи и принцы, так и их подданные едят мясо домашних животных и одеваются в шкуры, надевая поверх них еще и меховые куртки. Молодые мужчины едят жирную и хорошую пищу, старикам же достаются лишь объедки. Вследствие этого, высоко ценятся молодые и сильные, а старые и слабые считаются неполноценными. Если умирает отец, сыновья женятся на своих матерях (т. е. на вдовах своего умершего отца); если умирает брат, его братья овладевают женами умершего и женятся на них. Простонародье носит личные имен, но о них не умалчивают из вежливости и уважения (как в Китае – В.А.). Родовых имен (фамилий – В.А.) и вторых имен у них нет».

Второе имя китаец получал с того момента, когда брал себе жену, что гуннские кочевники считали слишком обычным, если не повседневным, делом, чтобы из-за него мужчина изменял свое имя.

Как бы то ни было, эти первые, очень ранние, сообщения, в скором времени дополненные и расширенные новыми и более обстоятельными (которые, однако, невозможно привести в настоящей книге из соображений экономии места), чрезвычайно подробны и, что еще более удивительно, в высшей степени точны и достоверны. Если сравнить сообщения о северных варварах, получаемые китайскими императорами, со сведениями о народах областей, граничивших с античным миром, изложенными на 1000 лет позже знаменитым Геродотом, «отцом истории», в его капитальном труде, нам придется признать следующее. Китайцы, вне всякого сомнения, обладали гораздо большим умением отличать реальные факты от вымысла и ставить пределы полету своей фантазии. Выражаясь современным языком, из сказанного следует, что великое азиатское «Срединное государство» сумело организовать, чтобы защитить себя от варваров и быть в состоянии своевременно отражать их грабительские нападения, первоклассную службу внешней разведки. Эта служба зорко и неусыпно следила за соседями «Небесной империи», хоть те и казались, на первый взгляд, безобидными и мирными скотоводами, кочевавшими со своими стадами и табунами по просторам Великой Степи. И регулярно, по-деловому, доносила в результатах своей эффективной работы.

То, что эти донесения сохранились и дошли до нас, и что сегодня в нашем распоряжении находятся эти бесценные источники интереснейшей информации – вообще-то говоря – счастливая случайность. Великий мудрец Кун Фуцзы (Кун-цзы, Конфуций, Кун-цю, Кун Чжунни), достойный отпрыск знатного китайского семейства, способный проследить свою родословную до 1121 г. до Р.Х., был не только философом и основателем религии, названной в честь него конфуцианством. Его очень интересовало изучение исторического образа своего народа, чьим первым реально существовавшим и наиболее выдающимся учителем ему суждено было стать. Примерно в 500 г. до Р.Х. «учитель Кун» начал собирать официальные документы, служебные бумаги, рапорта, отчеты, разведданные, сохранившиеся с прошедших времен. Составленный Конфуцием «изборник» этих древних документов, донесений и отчетов, стал ценнейшим источником знаний о раннем периоде китайской истории.

Наряду с первыми сообщениями об образе жизни гуннов-хуннов, «изборник» Кун Фуцзы содержит важные сведения о локализации мест проживания гуннов. Хотя и не может точно установить границ степной державы хунну. Впрочем, у кочевых народов точных границ быть не может «по определению». По данным древнейших источников, территория, на которой кочевали, проживали и пасли свои стада варварские племена, объединяемые китайцами под собирательным понятием «хунну», простиралась от реки Или в так называемом Семиречье до реки Орхон в Центральной Монголии. Именно эта река чаще всего упоминается в отчетах о военных операциях китайцев против хунну. Не реже упоминается и Урга (расположенная на месте нынешней столицы Монголии – города Улан-Батор), за которую постоянно шли бои между китайцами и хунну.

2. Не стрелявшему – голову с плеч

Территория, описанная в китайских источниках как страна гуннов, чрезвычайно велика даже для кочевников. Она простирается от Сучжоу – некогда окраинной северо-западной крепости у Великой Китайской стены (со сторонниками гипотезы о недавнем происхождении этой стены мы здесь полемизировать не будем) – до современного Семипалатинска примерно на 1800, а от озера Балхаш в Семиречье до реки Орхон – почти на 3000 км. Тем не менее, вряд ли стоит сомневаться в точности данных древней китайской разведки. Потому что, хотя китайцы (как и греко-римляне – в другой части света) часто давали тем или иным варварским народам неточные, порой произвольные имена, не учитывая этнического самоназвания того или иного народа, установить, перепроверить, опознать названия населенных пунктов и рек можно без особого труда, подтвердив их с помощью дополнительных данных и сведений.

Воинственные (а точнее говоря – разбойничьи) племена кочевников Севера – варваров ху – огромной дугой охватывали территории Китайской империи, имевшие, в той или иной мере, выход на Запад. Т.е. на неприкрытый фланг «Поднебесной», лишенный естественной защиты – гор, которые бы прикрывали его от внешней агрессии, подобно другим частям «Срединного государства», имевшим каждая свой «горный щит». Долина Орхона служила как бы восточными вратами для вторжения в Китай. Еще одним удобным для вторжения через горы местом был участок между сегодняшними городами Абаканом и Кызылом. А Джунгария, благодаря особенностям своего горного рельефа, давала потенциальным завоевателям или просто алчным грабителям возможность прорваться на запад, в Китай, сразу по двум направлениям – через две широкие долины. А именно: вдоль по течению реки Иртыш, на берегах которой ныне лежит промышленный гигант Семипалатинск (Казахстан), и через Джунгарские ворота – горный проход между Джунгарским Алатау (с запада) и хребтом Барлык (с востока), соединяющий Балхаш-Алакольскую котловину с Джунгарской равниной. По этому плоскому и широкому (более 10 км шириной) коридору длиной около 50 км, межу озерами Алакуль и Эби-Нур, сегодня проходит государственная граница между Республикой Казахстан и Китайской Народной Республикой. Но и через Илийскую долину, где ныне расположен крупный промышленный центр (и недавняя столица) Казахстана – Алматы, можно было без особого труда, пройдя через не слишком высокий перевал, проникнуть на сегодняшнюю территорию внутренней Джунгарии.

Т. о., у китайской «Поднебесной» был свой, крайне беспокойный, «Дикий Запад». Запад, который китайцы, однако, именовали «(Диким) Севером». Поскольку, с точки зрения охранявших, на дальних подступах, рубежи «Небесной империи», китайских пограничных гарнизонов, враг в Китай действительно, вторгался, преимущественно, с Севера. И лишь самые высокопоставленные и наилучшим образом осведомленные китайские чиновники давно уже понимали следующее. Варвары так называемого «Севера» в действительности преграждали путь китайцам не на Север, а на Запад. Препятствуя тем самым установлению и поддержанию прямых контактов между двумя великими империями того времени – Китайской и Римской (каждая из которых самоуверенно считала себя «мировой»). То, что установить эти контакты, вопреки всему, все-таки удалось, было, воистину, чудом. А то, что китайско-римские связи поддерживались на протяжении всего нескольких десятилетий, было «заслугой» хунну, впоследствии – гуннов. Игравших, независимо от того, были ли гунны и в самом деле потомками, как утверждали китайцы, или же только преемниками хунну, в отношении к богатой «Небесной империи» ту же роль непримиримых врагов. Врагов, всегда готовых к бою и вооруженному вторжению в китайские пределы. Недругов, державших Китай в постоянном напряжении. Вынуждавших «Срединное государство» к невероятным, если не чудовищным, усилиям, направленным на оборону от нападений неутомимых и неумолимых северных кочевников. Самым известным фортификационным сооружением, возведенным против набегов агрессивных варваров, стала упомянутая выше Великая Китайская стена. Если бы Римская империя была, накануне и перед лицом гуннского нашествия, столь же единой, как Китайская империя при Цинь Ши Хуан-ди (о котором пойдет речь далее), подчинялась лишь одному повелителю, не только называвшемуся самодержцем, но и являвшемуся автократором на деле, то, возможно, римский пограничный лимес выглядел бы совсем иначе, чем в действительности. И тогда на Востоке Европы тоже была бы обеспечена возможность отразить гуннское вторжение. И сделать невозможным (или хотя бы затруднить) вызванное гуннами «Великое переселение народов», при помощи столь же мощной и протяженной, защищенной сильными гарнизонами, оборонительной линии – Великой Римской стены…

Не без причины пример Великой Китайской стены часто приводят в качестве доказательства того, что крепостные сооружения, дескать, не обеспечивают безопасность тех, кто их построил, а лишь создают соответствующую иллюзию. В особенности, если их протяженность составляет 2500 км, требуя, тем самым, для своей обороны постоянного гарнизона размером с огромную армию, лишь наличие которого делает стены и башни эффективными. Однако пример Германии прошлого, ХХ в., чью столицу на протяжении десятилетий разделяла известная всему миру Берлинская стена, наглядно показывает нечто иное. Стена может быть чем-то несравненно большим, чем просто иллюзия, а именно – символом. В глазах суеверных кочевников бескрайних степей гигантское крепостное сооружение, построенное китайцами в III в. до Р.Х., была подлинной сенсацией. Хотя бы потому, что степняки вообще не знали прочных зданий, стен, домов. Стена как бы говорила кочевникам, что за нею начинается иной, враждебный им и превосходящий их во всех отношениях мир. Китай – «огороженный мир», «мир за стеной» (сравни с нашим русским «Китай-городом» – укрепленным, огражденным, окруженным стеной поселением). И наличие Великой Стены (способствовавшей, с другой стороны, развитию среди китайцев менталитета «жителей осажденной крепости») придавало в корне новый, совершенно иной, непривычный, зловещий характер войне. Т.е., в тогдашнем понимании хуннских кочевников, совершению грабительских набегов, преимущественно – на оседлых китайских землеробов, не представлявших для лихих сынов степей большой опасности. В отличие от «своего брата-кочевника», привычного с детства к оружию и постоянно готового дать отпор. Войне, ведению которой конные степные удальцы предавались на родных просторах с радостной и беззаботной легкостью, относясь к ней как к «забаве молодецкой», как к одному из совершенно естественных проявлений своей простой, незатейливой жизни.

Дабы уразуметь суть этого толчка – решающего фактора, побудившего «северных варваров» к переориентации и приведший, в конце концов, к походу гуннов на Запад, следует ознакомиться с характером ландшафта. С характером той природной среды, в которой протекала жизнь тюркских или монгольских кочевых народов, Этот ландшафт не слишком изменился до сегодняшнего дня. Хотя территория, некогда занимаемая гуннскими кочевьями, ныне принадлежит частично Казахстану, частично – Монголии, частично – Китаю, правительства которых не усматривают никаких проблем в масштабных преобразованиях природной среды. Однако водохранилища, автострады, железнодорожные магистрали мало что меняют в общей картине, если речь идет о территории площадью в миллионы квадратных километров.

Вот что писал, к примеру, британский предприниматель шотландcкого происхождения А. Мичи о своем путешествии через Монголию в своей изданной в 1864 г. в Лондоне книге «Сибирский путь из Пекина в Петербург через пустыни и степи Монголии, Татарии и т.д.» : «Сразу за Калганом дорога ведет через узкий горный проход между холмами. Местность поднимается на протяжении шести часов пути примерно на две тысячи футов; затем попадаешь на высокогорное плато, лежащее на уровне примерно пяти тысяч футов над уровнем моря. Китайцы продвинулись до самого края пустыни и с неутомимым прилежанием занимаются земледелием даже в самой неблагодарной для этого местности. Здесь больше не приходится рассчитывать на постоянные погодные условия; часто наступает засуха, песчаные бури, ураганы и проливные дожди наносят огромный ущерб агрикультуре. Это вызывает плохой рост сельскохозяйственных культур, неурожай, и, в результате, чаще всего, голод. Монголы следят за продвижением китайцев с большим неудовольствием».

Следовательно, противоречия между земледельческой культурой оседлых китайцев и скотоводческой культурой кочевых монголов никуда не делись. Лишь направление удара за прошедшие тысячелетия переменилось, вследствие чудовищно нарастающего давления со стороны Китая, с его постоянно – несмотря на регулярные обильные «кровопускания» в ходе гражданских войн и варварских вторжений! – растущим населением.

«Хотя солнце нещадно палило весь день, руки Мичи, когда он ставил вечером палатку, настолько застыли от холода, что он едва мог удержать в них молоток, которым забивал колышки для палатки… Это происходило 26 августа на 21 градусе северной широты… На зеленом, усеянном цветами, травяном ковре паслись огромные конские табуны и стада крупного рогатого скота, которым не давали разбрестись скачущие вокруг монгольские пастухи. Их крики разносились далеко, ясно слышимые в чистом воздухе. Мичи оказался посреди страны шатров (кибиток, юрт, палаток – В.А.), отрезанный от культурного мира. Монгольский храм надолго стал последним увиденным им зданием из камня и извести. Он находился в травяной стране».

Первым строением в этом травяном море стала Великая Китайская стена. Спутник А. Мичи, Д. Флетчер, продолжает: «Та часть Монголии, по которой теперь странствовал Мичи, образует череду низменностей, перемежающихся участками волнистой местности; то тут, то там земля становится неровной и холмистой, и, в общем, степь здесь создает впечатление моря. Нигде не увидишь ни дерева, ни какого-либо иного предмета; глазу не на чем отдохнуть, кроме как на стадах или шатрах. Восход и закат солнца способствуют усилению иллюзии нахождения в море, так что выражение "корабль пустыни", примененное к верблюду, представляется чрезвычайно удачным…Легкость, с которой монголы ориентировались в пустыне, часто вызывала у Мичи восхищение. После ночного перехода они на следующее утро всегда точно знали, где находятся. Им не требовалось никаких видимых ориентиров для того, чтобы находить немногочисленные, разбросанные на обширных пространствах колодцы. Их ведет безошибочный инстинкт кочевника».

Именно этому инстинкту великий китайский император Цинь Ши Хуан-ди, первый объединитель Китая (из «полуварварской», с «истинно-китайской» точки зрения, династии Цинь), согласно традиционным представлениям, положил в конце III в. п.Р.Х. предел. Повелев возвести Великую стену на границе Китая с Великой степью. Ранее границу «Поднебесной» (вмещавшей в себя, в китайском понимании, весь обитаемый мир – «мир людей») с иным, «потусторонним», миром «нелюди» охраняли лишь немногочисленные крепости, построенные для контроля над особенно угрожаемыми участками местности. Эти крепости (построенные к тому же, преимущественно, не из камня, а из желтой или лиловой глины – лёсса), «северным варварам», охочим до китайского добра, было нетрудно обойти. Возможно, именно возникшая по воле «Сына Неба» на пути кочевников, казалось бы, неодолимая преграда побудила теперь и гуннов сделать над собой невероятное усилие, не только увеличившее их ударную силу, но и сплотившее разрозненные прежде племена кочевников и скотоводов воедино.

В пользу данного предположения говорит следующее обстоятельство. Первый вождь, вне всякого сомнения, правивший гуннами, а не их предшественниками из народности хунну, сумевший централизовать и организовать управление своим народом по принципу «народа-войска» (пришедшего на смену прежним разрозненным ватагам «степных удальцов»), правил почти одновременно со строительством китайцами Великой Стены. Скорее всего, успеху проводимой им политики централизации способствовало осознание в корне изменившейся обстановки на границе с Китаем. Причем не только им одним, но и всеми его соплеменниками, несмотря на свойственную им любовь к свободе. Звали этого централизатора Тоумань, Томен или Тумен (в книге Л.Н. Гумилева «Хунну» он именуется: Тумань; в книге В.П. Никонорова и Ю.С. Худякова «"Свистящие стрелы" Маодуня и "Марсов меч Аттилы"» Тоумань и Тумань упомянуты как два разных правителя гуннов). Китайские хронисты присвоили ему почетный титул «шанью», или «шаньюй» (кит. пиньинь: chаnyu, палл.: чаньюй), по-древнекитайски: «таньва» (от пратюркского «дархан» или «таркан»). Они оценивали данный титул (означающий, согласно Л.Н. Гумилеву, «величайший», а согласно книге Е.И. Кычанова «Кочевые государства от гуннов до маньчжуров» – «обладающий обликом обширного и великого» или «обладающий образом Неба», т. е. «небоподобный» или «божественный» правитель) как примерно равный титулу царя (ван). Впрочем, в отдельные периоды китайцы признавали гуннского шаньюя равным императору (Хуан-ди). Академик Л.Н. Гумилев считал шаньюев не «царями», а «пожизненными президентами» хунну. Ибо они избирались гуннской племенной аристократией и управляли не самодержавно, а совместно с советом 24 родов пяти хуннских племен – по крайней мере, со времен шаньюя Маодуня (о котором ниже будет рассказано подробнее).

Согласно списку гуннских царей, приведенному индийским историком Рахулом Санкритьяяном в его «Истории Центральной Азии», Тоумань-Тумань (если это не разные люди) родился примерно в 250 г. до Р.Х. Уже в преклонном возрасте первый шаньюй взял себе молодую жену, которую очень любил. Стремясь обеспечить престол за сыном от этого позднего брака, он разработал хитроумный и коварный план. Старший сын Тоуманя, принц (царевич) Маодунь (Модэ, Моду, Мотун), был отправлен заложником к кочевому племени юэчжей – предков будущих кушан (тохаров), ираноязычных саков или «восточных сарматов» (впрочем, некоторые считают «восточных сарматов» не юэчжами, а отдельным иранским кочевым народом, юэчжей же – азиатскими гетами, или, возможно, массагетами, упоминаемыми многими античными историками и географами). Обмен царевичами в качестве заложников с соседними народами, кстати, соответствовал гуннским обычаям вплоть до времен Аттилы. Когда Маодунь прибыл в ставку правителя юэчжей, его отец Тоумань напал на «восточных сарматов», надеясь, что в ответ те будут вынуждены убить его первенца и наследника, взятого ими в заложники. Однако заложники нередко изменяли ход истории. В сфере взаимоотношений гуннов с Римской империей это продемонстрировал на собственном примере «последний римлянин» Флавий Аэций (Эций, Этий или Аэтий; о нем еще будет подробнее сказано далее). Да и Аттила в юности (когда гуннский царь Ульдин победоносно сражался под знаменами западно-римского императора Гонория с опустошавшими Италию германцами остгота Радагайса), согласно некоторым источникам, тоже побывал в заложниках у римлян в «Вечном городе» на Тибре.

Возможно, любознательный Аттила знал из гуннских племенных сказаний, как себя повел в аналогичной ситуации Мотун, отданный в заложники юэчжам? Осознав нависшую над ним смертельную угрозу, Маодунь, убив приставленного к нему стража, своевременно бежал от юэчжей на их лучшем скакуне, на котором и домчался до шатра своего вероломного отца. Последний разыграл трогательную встречу, обняв своего обреченного им на гибель нелюбимого сына, оказавшегося таким «резвецом и удальцом, красотой и узорочьем гуннскими».

Удаль Маодуня, доказавшего, на что он способен, так впечатлила гуннов, что Тоумань был вынужден поставить его во главе одного из уделов, дав сыну в управление десять тысяч семей. Моду приступил к обучению воинов – достаточно суровому и даже жестокому, если верить китайским источникам (а почему бы им не верить?).

Мотун ввел в обращение свистящие стрелы («свистунки») и, обучая своих конных лучников, отдал им приказ стрелять всем вместе в тот предмет, в который выпустит такую стрелу он сам. А кто не выполнит приказа, тому он «положит к ногам его голову». И если кто-либо на охоте стрелял не туда, куда летела свистящая стрела, ему немедленно срубали голову. Однажды Маодунь вогнал свою свистящую стрелу в тело своего любимого коня и приказал мгновенно обезглавить тех своих спутников, которые не осмелились выстрелить в коня владыки вместе с ним. Вскоре после этого он насмерть поразил такой стрелой свою любимую жену. Но и на этот раз несколько его спутников впали в оцепенение, не осмелившись выстрелить в супругу господина. И снова Маодунь снес головы всем, не стрелявшим. В скором времени, Модэ, на очередной охоте, сразил свистящей стрелой любимого коня своего отца. Когда никто из спутников не рискнул отказаться последовать примеру Маодуня, он наконец-то убедился в том, что может всецело положиться на этих людей. Убежденный в полной верности и преданности собственной дружины, он поехал с Тоуманем на охоту. И выпустил свистящую стрелу в родного батюшку. А вся дружина Маодуня беспрекословно выстрелила в ту же цель, изрешетив шаньюя стрелами. После отца Мотун убил свою «вторую мать» (т. е. младшую жену убитого им отца и царя). Затем он убил своего единокровного брата и всех министров, отказавших ему в повиновении. И сам сделался шаньюем.

Считается, что Маодунь-Модэ-Моду-Модун-Мотун стал правителем гуннов в 209 г. до Р.Х. На первый взгляд невольно создается впечатление, что все это – образчик китайской «литературы ужасов». Хотя все описанное произошло на самом деле. Не вполне ясны лишь некоторые подробности этой кровавой истории. Так, скажем, существуют разные точки зрения на то, что представляла собой свистящая стрела, как она была устроена и т.д. Например: «"Свистунками" назывались стрелы с железными или бронзовыми наконечниками, на древко которых надевались полые костяные шарики с тремя отверстиями. В полете такие стрелы вращались и издавали пронзительный воющий свист. Этот свист пугал лошадей вражеских воинов и угнетающе воздействовал на моральное состояние самих противников. Костяные свистунки служили и муфтами, предотвращающими раскалывание древка стрелы, в которое забивался железный черешок наконечника. В распоряжении хуннских воинов-стрелков был большой набор стрел с наконечниками разных форм. Наибольшей эффективностью, дальнобойностью, точностью попадания и проникающей способностью обладали стрелы с железными трехлопастными наконечниками. В отличие от металлических, бронзовых и железных наконечников стрел, имевшихся на воружении у древних номадов (кочевников – В.А.), у хунну появились крупные ярусные стрелы с выступающим вытянутым остроугольным бойком и широкими лопастями с округлыми отверстиями. Именно такие наконечники в первую очередь снабжались костяными свистунками. До хуннского времени они не были известны, поэтому могут считаться изобретением хуннских мастеров-оружейников» (Никоноров/Худяков).

Вероятно, пара перышек и свистульки на конце стрелы было вполне достаточно для привлечения внимания воинов к направлению ее полета, чтобы и они сразу поняли, куда им целиться и пускать свои стрелы вслед за застрельщиком.

Обучение гуннских воинов набирало обороты. Их учили быстро и метко стрелять с коня, что впоследствии дало гуннам превосходство не только над китайскими войсками, но и над конными латниками юэчжей и аланов. Да и над готскими войсками, не говоря уже о почти полностью деградировавших в военном (да и не только военном!)

отношении римлянах. Но одновременно гуннов учили, не колеблясь и не ведая пощады, убивать. Что и в последующие столетия прочно прилепило к ним ярлык безжалостных головорезов. О творимых гуннами массовых зверствах и убийствах писало так много античных авторов, что нет никаких оснований сомневаться в достоверности их сообщений.

Как уже понял уважаемый читатель, имя шаньюя Модэ в разных источниках транскрибировали и писали по-разному. В зависимости от национальности переводчика с китайского. Так, индийский историк Санкритьяян называет его «Маудун». Китайцы-современники, вероятно (хотя и воспринимали на слух его произносимое гуннами имя, звучавшее по-гуннски, скорее всего, как «Бордур» или даже «Багадур»!), транскрибировали его по-своему, не имея графем для воспроизведения звуков гуннского языка. Уильям Монтгомери Мак Говерн, приводящий в своей толстой книге под названием «Ранние империи Центральной Азии» самые оригинальные варианты написания, даже превращает Модэ в своеобразного «Мао Древнего Мира», именуя его «Маодун» (почти «Мао Цзэ-Дун!).

Дело происходило во II в. до Р.Х. Рим уже стал великой державой, но все еще не достиг «мирового» господства. Птолемеевский эллинистический Египет, наследник греко-азиатской «мировой» (хоть и недолговечной) державы ставшего на краткий срок «царем Азии» Александра Македонского, служил мостом, или воротами, между Востоком и Западом. В египетских портах на Эритрейском (Красном) море и в Александрии жили торговцы и корабельщики, которым были ведомы обе части света (а заодно и третья – Ливия, т. е. Северная Африка), как «Наше» (Внутреннее, нынешнее Средиземное), так и Индийское море (нынешний Индийский океан). А в самом сердце Азии, в «Срединном государстве», так долго верившем, что его границы совпадают с границами мира вообще, что оно – и есть мир (совсем как Рим в последующие столетия!), начало пробуждаться сознание, понимание того, что, может быть, не все народы Севера и Запада – сплошь «варвары, не знающие церемоний»…

Образ действий Маодуня-Моду-Модэ-Маудуна-Модуна-Мотуна-Маодуна-Бордура-Багадура, окружившего себя поначалу верными конными лучниками, обучив их насмерть разить своими стрелами, не раздумывая, всех, на кого он им укажет, ликвидировавшего затем с их помощью не только своего царственного отца, но и все его (и свое собственное) семейство, дабы властвовать единолично, без соперников и конкурентов, кажется нам, вне всякого сомнения, страшно варварским, дикарским. Однако, эта дикость была вовсе не бесцельной, но вполне целенаправленной. И в этой целенаправленности заключался залог грядущего величия.

«Гуннские набеги, как правило, не были хаотичными, а четко планировались на основе получения разведывательной информации» (В.П. Никоноров, Ю.С. Худяков).

Маодунь заключил мирный договор с согдами (оседлыми восточными иранцами – В.А.). Восточные кочевники дунху (по Гумилеву – древние монголы, являвшиеся, если верить Никонорову/Худякову, традиционными и главными противниками гуннов) потребовали от него, в качестве дани, лучших гуннских коней. Некоторые гунны сочли это поводом к войне. Но Модэ отдал дунху коней, казнив не согласных с его решением подданных. Затем дунху потребовали отдать им красивейших гуннских женщин, включая жену самого шаньюя. Моду отдал им и женщин, сочтя, что существование гуннской державы, еще не готовой к большой войне с внешним противником, важнее женщин. Он даже обезглавил всех, кто отказался отдать своих жен. Когда же дунху потребовали приграничные гуннские земли, Модэ заявил, что земля – основание державы, и уступать ее нельзя никому. Он собрал войско и, казнив всех несогласных, совершил победоносный поход на дунху. Разбив и подчинив дунху, Бордур начал войну с юэчжами. Вышколенные грозным шаньюем гуннские конные лучники разгромили панцирную конницу юэчжей. Действуя, вероятно, тем же, описанным выше, способом, каким гунны впоследствии разбили конных латников аланов – «измотав их до предела».

Нанеся поражение юэчжам, Маодун решил, что настала пора возвратить гуннам земли, завоеванные ранее китайской империей Цинь. Покорив племена «лоуфань» и «байян» в Ордосе, энергичный шаньюй совершил набег на китайские земли в областях Янь и Дай, отправившись оттуда к городам Чаона и Луши, а затем – снова в Янь и Дай. 300-тысячное войско Маодуня фактически не встретило сопротивления. Ибо в Китае в то время шла междоусобная война, в результате которой, в конце концов, пришла к власти династия Хань. Гуннская держава Модэ долго воевала с китайцами – с переменным успехом – но, в конце концов, добились от Китайской империи признания себя государством, равным во всем «Срединному». Отныне государи обеих держав именовали друг друга «братьями». Как писал академик Л.Н. Гумилев в своей книге «Хунну»: «Это был беспримерный успех для хуннов: до сих пор ни один кочевой князь не мечтал равняться с китайским императором».

В своем изданном в 1964 г. в Калькутте труде упомянутый выше индийский историк Рахул Санкритьяян с полным на то основанием писал, что «Маудун, как завоеватель, может быть фактически поставлен вровень с Киром, Дарием и Александром (Македонским – В.А.)». В послании китайскому императору Вэнь-ди (у Никонорова/Худякова: Хяо Вынь-ди) из династии Хань (датируемом периодом между 169 и 156 г. до Р.Х.), Маодунь сам пишет о себе, что объединил все племена татар (тата, дада, да-дань) и создал великую державу скотоводов, что «двадцать шесть обширных стран, окружающих нас (гуннов – В.А.), подчинены моей верховной власти и обязаны платить нам дань. Если не хочешь, чтобы мои люди прорвались через твою Великую стену, запрети своим китайцам со своей стороны подходить слишком близко к стене».

Вот так так! Получается, что гунны суть татары? «Темна вода во облацех», как говорили наши предки…

3. О сватовстве Модэ к императрице

Всю имеющуюся на сей день информацию о великом гуннском воителе Маодуне, этом удивительном правителе царства кибиток, стад и табунов, современникам и потомкам сообщили исключительно его противники-китайцы. Тем не менее, представляется очевидным, что Рахул Санкритьяян имел все основания ставить Модэ в один ряд с создателями «мировых» империй Киром, Дарием и Александром Македонским. Кир (Куруш) II (названный Санкритьяяном первым в этом ряду) основал «мировую» персидскую державу Ахеменидов. Дарий (Дараявауш) I, сын Виштаспы (Гистаспа), восстановивший ее после периода смут, стал олицетворением, если не сказать, архетипом «царя царей» (т.е. императора) фактически всего Древнего Востока. Александр, царь Македонии, Египта и «всей Азии», конечно же, пленяет всякого, кто интересуется его личностью, гениальной решимостью, буйной фантазией и неудержимым полетом идей, опережающих его время (и потому недоступных пониманию даже его ближайшего окружения). Однако следует заметить: «варвар» Маодун превосходил великого эллинского завоевателя твердостью, осторожностью и обстоятельностью. Возможно, потому, что был, в отличие от македонского «царя Азии», не пришельцем из Европы, а подлинным порождением этой чудовищно-громадной части света, которую так многие стремились покорить и до, и после Александра.

Создатель величайшей в мировой истории азиатской державы происходил из того же региона, и начал свою работу над созданием империи там же, где родился и начал создавать – задолго до него! – гуннскую империю Модэ. Речь идет не о «Потрясателей Вселенной» Чингис-хане (как, возможно, подумал уважаемый читатель), а о внуке Чингис-хана – хане всех монголов Хубилае. В XIII в. п. Р.Х., через 1500 лет после Маодуня, этот внук монгольского «священного воителя» повелевал народами и племенами, жившими на территории от Волги до Китайского моря, от Сибири до индонезийского острова Суматра. Венецианский путешественник, купец (и, вероятнее всего, разведчик папы римского и Ордена бедных соратников Христа и Храма Соломонова, сиречь храмовников, или же тамплиеров), известный ныне всему миру Марко Поло, много лет верой-правдой служивший Великому хану (хакану, кагану, каану) при его дворе во многолюдном Ханбалыке (нынешнем Пекине), получил наглядное доказательство того, как далеко простиралась власть каана Хубилая (едва не завоевавшего даже далекую Японию). Ибо смог, под защитой врученной ему охранной золотой пайцзы «Владыки всей Вселенной», беспрепятственно проследовать через всю Азию домой в Европу.

Разумеется, шаньюй Маудун не выдерживает никакого сравнения с мудрым, просвещенным, глубоко религиозным и интересующимся философией кааном Хубилаем. Последний, вероятно, был, фактически, уже и не монголом, как, скажем, ранние хунну (если только они вообще были монголами), а метисом, с примесью крови какого-либо тюркского племени в жилах. Последнее не представляется особо удивительным, с учетом многоженства, практикуемым владыками кочевников. Зная из заслуживающих доверия источников, что во всех покоренных областях для гаремов князей и владык искали красивых девушек, что, под угрозой суровейших кар, все полонянки представлялись, в первую очередь, на рассмотрение владыки, понимаешь: забота о «чистоте крови» не играла сколько-нибудь существенной роли в мировоззрении правящих родов Центральной Азии. Не раз китайские принцессы, взятые в жены дикими тюркскими кочевниками, способствовали смягчению нравов своих «не знающих церемоний» варваров-мужей и рожали им сыновей, склонных к отвлеченным размышлениям. Попавшая в степной гарем красавица иранских или кавказских кровей вполне могла родить владельцу неисчислимых стад и табунов сына, ощущавшего в своих жилах наследие древней культуры и потому предъявлявшего к себе, к своей жизни, новые, неожиданные для кочевника требования.

Поэтому Модэ-Бордур может быть оценен потомством лишь на основании совершенных им деяний, целого каталога зверств, насилий и побед, как и некоторые его преемники, сменившие Мотуна повелители гуннских «степных кентавров». Той же бесцеремонности (ведь «варвары не знают церемоний!»), беспощадности, грубости и бестактности. Тех же хитрости и лукавства. Той же непомерной кочевнической гордыни, для которой каменная стена – будь она даже Великой Китайской! – была таким же вечным вызовом, как красная тряпка – для разъяренного быка. Наиболее наглядной параллелью между Маодунем и Аттилой, подчеркивающей прямо-таки поразительное сходство судеб Маудуна и его великого потомка, представляется следующее. Настойчивые попытки обоих установить прочную и долговременную связь между основанной на зыбкой почве кочевой державы гуннской деспотией и устоявшейся императорской властью древних оседлых держав, опирающихся на традиции монархии, прошедшие проверку временем. Аттила гневался, грозил и, наконец, привел в движение десятки, сотни тысяч воинов, обрушив их на «мировую» Римскую империю, чтобы заполучить в жены Грату Юсту Гонорию, сестру западно-римского императора Валентиниана III. Аналогичным образом и Маодунь, задолго до Аттилы, развязал кровопролитную, связанную с огромными потерями не только для противников гуннов, но и для самих гуннов, и, в конечном итоге, бессмысленную и безрезультатную войну с «мировой» Китайской империей из-за того, что императрица-регентша Хоу из рода Лю отказалась стать супругой гуннского шаньюя.

Правящие династии обеих держав переживали, в этой ранней фазе своего правления (дело происходило в 192 г.), подъем, или, по Гумилеву, «взлет пассионарности». Пассионариями, «людьми длинной воли» были как тогдашние гуннские владыки царства хунну, так и китайские императоры из прославленной, основанной отважным начальником конницы, династии Хань, по которой китайцы были названы «ханьцами», и которой предстояло 400 лет править Китаем. Императрица-регентша Люй-Хоу (Люй Чжи, Люй Тай-хоу, Гао-хэу), вдова императора Гао-ди, или Гао-цзу (известная также как «вдовствующая императрица Гао»), была, очевидно, слеплена из того же теста, что и Маодунь. Хотя она, как просвещенная, культурная, цивилизованная китаянка, разумеется, действовала не открыто, грубо и по-варварски, а изощренно-утонченно, с помощью хитроумных уловок. Люй-Хоу овдовела, когда ее сыну-престолонаследнику Лю Ину (впоследствии – императору Хуэй-ди) едва исполнилось 17 лет. И потому мать стала править за него и от его имени (а впоследствии – и от имени его сыновей, своих внуков). Как писал де Гроот: «Право на это ей давал классический, и, следовательно, священный принцип, согласно которому владение ребенка является имуществом его отца или его овдовевшей матери и что империя, и даже вся земля, является личным имуществом Сына Неба». Императрица Люй-хоу вписала свое имя в историю «Поднебесной» кровавыми иероглифами. Ибо проявила крайнюю жестокость к другим женам покойного императора Гао-цзу и их детям. При этом регентша-кровопийца старалась максимально усилить влияние в правительстве «Срединного государства» своего рода Люй в ущерб императорскому роду Лю. Регентша исподволь устраняла неугодных, используя яд и кинжал, и подсылала убийц к сводным братьям своего сына-императора Хуэй-ди. Люй-Хоу жестоко надругалась над Ци, другой бывшей женой (а точнее – наложницей, или побочной женой) покойного императора Гао-цзу. Наложнице отсекли ноги, руки, вырвали глаза, прижгли уши, дали вызывающее немоту снадобье и бросили ее гнить заживо в яму, полную нечистот. Изрубив предварительно в лапшу сыновей несчастной, Люй-Хоу заставила собственного сына-императора Хуэйди наблюдать за кровавой расправой. Император заболел от потрясения и, обвинив родную мать в неслыханной бесчеловечности, отказался впредь освящать своим именем творимые регентшей зверства. Он предался пьянству… и скоропостижно скончался, пережив отца всего-то на семь лет. Смерть сына поставила власть регентши-матери под угрозу. Но у энергичной императрицы нашлись опытные советники, да и сама она отличалась умом и сообразительностью, совсем как птица-говорун у Кира Булычева. Ведь оставались в живых другие жены умершего императора. Разыскав самого юного из принцев, рожденных одной из них от Гао-цзу, Люй-Хоу посадила десятилетнего сына побочной жены своего переселившегося в мир иной царственного супруга на престол. Тем самым, она обеспечила себе господство над Китаем. На что имела право, по де Грооту, «ибо классический принцип гласит, что ребенок побочной жены со всем, чем он владеет, является собственностью главной жены».

Обеспечив, таким способом, сохранение своей власти над «Срединным государством», кровожадная Люй-Хоу могла спокойно дожидаться, пока подрастет ее собственный внук, сын слабонервного и слишком впечатлительного Хуэй-ди. Чтобы, в назначенный срок, возвести на престол и его. Разумеется, для этого необходимо было удалить с престола «Сына Неба» (а точнее – сына наложницы), который был временно на этот трон посажен. Люй Хоу убила его собственными руками (повторив затем тот же «фокус» и с другим посаженным на престол «Сыном Неба» столь же сомнительного происхождения). Как видно, нравы, процветавшие при императорском дворе Китая, не слишком-то, по сути, отличались от нравов в «кибиточной ставке» шаньюев «диких» хунну. Впрочем, и полтысячелетия спустя нравы при дворах правителей Ветхого и Нового Рима мало чем отличались от нравов, царивших в ставке Аттилы. Читатель еще сможет в этом убедиться. И вот с этим-то высокородным чудищем, с этим демоном в женском обличье, шаньюй Модэ возмечтал разделить свое ложе! «По его понятиям, это означало, что Китайская империя должна пойти в приданое за супругой, и он надеялся таким образом приобрести весь Китай» (Гумилев).

Исключительно мирным путем, не пролив ни капли гуннской или китайской крови! Возможно, простодушный (несмотря на все свое природное лукавство) степной варвар просто не подозревал о том, что его матримониальный план мог оказаться для него куда опаснее, чем самый рискованный из совершенных им походов. Письмо шаньюя императрице Люй Хоу исполнено иронии и мужской самоуверенности – как сказали бы сегодня, маскулинности:

«Я, одинокий государь, не созданный для одинокой жизни, рожденный посреди рек и болот, выросший на обширных равнинах среди волов и лошадей, нередко пребывал в приграничных землях, желая как-нибудь совершить путешествие в Срединное государство. Твоему Величеству, вдовице, там так одиноко на престоле. Но и я, осиротелый, не могу стоять на собственных ногах и тоже живу в полном одиночестве. Ты в твоем старом дворце, и я здесь, мы, оба государя, влачим, следовательно, безрадостное существование, не имея ни в чем утешения для себя. Желаю то, что ты имеешь, променять на то, чего тебе не хватает». Существуют и другие варианты перевода этого письма. Например: «Сирый и дряхлый государь, рожденный посреди болот, выросший в степи между лошадьми и волами, несколько раз приходил к вашим пределам, желая прогуляться по Срединному государству. Государыня одинока на престоле. Сирый и дряхлый тоже живет в одиночестве. Оба государя живут в скуке, не имея ни в чем утешения для себя. Желаю то, что имею, променять на то, чего не имею». Согласитесь, смысл в этом варианте перевода не совсем такой, как в приведенном выше. Кстати говоря, «дряхлому» (в этом варианте) Маодуню, на момент написания письма жестокосердной Люй-Хоу, не было еще и 40.

Понять, насколько дерзким, наглым, неприличным были, с китайской точки зрения, тон и содержание послания Мотуна, можно, разумеется, лишь сравнив их с цветистыми подобострастными формулами, к которым китайские императоры и императрицы были приучены с детства. Да и принятый в азиатских державах витиеватый дипломатический стиль, достигший особой утонченности в древних Китае и Индии, естественно, резко отличался от откровенных высказываний, вроде содержащихся в письме шаньюя Маодуня. Поэтому китайские анналы сообщают, что императрица-мать Люй-Хоу так разгневалась, что вознамерилась сначала объявить всеобщую мобилизацию и двинуть свои армии против Модэ и его гуннских варваров. Она призвала своего любовника и главного советника Шань Ицзи, носившего титул Пиян-Хоу, и других преданных приближенных, чтобы решить, не следует ли им, не мешкая, четвертовать (вариант: обезглавить) гуннского посланника, доставившего ей столь дерзкое письмо. А затем – призвать все мужское население к оружию и напасть на гуннов-хунну.

Военачальник Фань Куай высказался первым, заявив, что надеется со 100-тысячной армией пройти центральную область хунну, уничтожив их. Тогда императрица поинтересовалась мнением Цзи (Ги) Бу. Тот заявил, что Фань Куаю надо отрубить голову за то, что он не спас императора: «Фань Куай заслужил отсечения головы! Когда он недавно с 320-тысячным войском подавлял восстание в уделе Дай, хунны воспользовались создавшимся положением и окружили нашего императора Гао в его столице городе Пьхин-чен (вариант: Пинчэн, Пьхинчин). Хотя Фань Куай обладал превосходством в силах, он оказался не в состоянии прорвать кольцо окружения и освободить императора. По всему миру об этом пели следующую песню:

«Под городом Пьхин-чен подлинно было горько;

Семь дней не имели пищи, не могли натягивать лука»

(О сложности перевода и толкования древних китайских текстов говорит, между прочим, и наличие другого варианта перевода той же самой песни:

«Под Пьхин-ченом царит большая нужда,

Семь дней уже без хлеба,

А Фан Куай уходит оттуда,

Даже не натянув лука»

Согласитесь, смысл несколько иной! – В.А.)

Звуки этой песни еще не отзвучали, раненые еще не излечились, и не встали с одра болезни, а Фан Куай, тем не менее, снова хочет привести державу в беспокойство и движение своим бессмысленным утверждением, что пройдет всего лишь с сотней тысяч воинов через всю хуннскую державу. Это, Государыня, чистый воды обман и ложь, произнесенная перед лицом твоим. На этих варваров ху следует смотреть как на диких животных, то есть, так же мало радоваться сказанным ими вежливым словам, как и обижаться на их злобные и грубые речи».

Эти слова пришлись по душе императрице. Она воскликнула: «Прекрасно!» и, склонив свой слух к речам Ги Бу, повелела Верховному Гостеприимцу (начальнику «посольского приказа») Чжан Цзэ написать (в тонких дипломатических выражениях) ответ, подчеркнув в нем, что она уже стара для брака с Маодунем. Вот содержание ее ответа на письмо Бордура:

«Шаньюй не забыл мое обветшалое обиталище (так нарочито уничижительно она писала не о своей резиденции, а о себе – В.А.), но удостоил его письма. И теперь мое обветшалое обиталище охвачено страхом и ужасом! В эти дни моей жизни, когда меня оставляют последние силы, меня занимают разные мысли; я достигла уже преклонного возраста и страдаю одышкой. Мои зубы и волосы выпадают, в ходу теряю размер в шагах (т. е., походка стала неровной, заплетающейся – В.А.). Если шаньюй вследствие этого поймет меня как-то неправильно, ему не стоит из-за этого огорчаться, и не мое пришедшее в упадок обиталище тому виной; пусть же оно удостоится его прощения. Я, дряхлая вдовица, недостойна тебя, но владею двумя императорскими колесницами, запряженными двумя четверками лошадей, и, если ты и вправду не можешь стоять на собственных ногах, то я осмелюсь предложить тебе эти две колесницы, чтобы ты всегда мог ездить на них».

Автор книги признается, что привел текст переписки Маодуня и Люй-Хоу, переведя его на русский с немецкого перевода де Гроота, этого выдающегося синолога, приведшего, в отличие от многих других синологов, как письмо Модэ, так и ответ императрицы полностью, не пропустив при переводе ни одного иероглифа китайских источников. Этот исторический анекдот описан не менее чем в трех сборниках китайских документов, в том числе в «Ши Цзи» («Исторических записках») Сыма Цяня. Фигурирует он и в жизнеописании вельможи Ци Пу. Так что сомневаться в реальном, а не легендарном характере самого факта данной короткой «личной» переписки не приходится. Лишь текст писем, возможно, был впоследствии «дополнен» и немного «приукрашен».

Маодунь, лукавый и коварный по натуре, поначалу проглотил внешне столь вежливый, но недвусмысленный и издевательский отказ императрицы «вечного» Китая разделить с ним ложе. Он даже извинился в очередном коротком письме за то, что до сих пор не сумел научиться правилам китайской учтивости. Модэ попросил у Люй-Хоу, фактически объявившей во всеуслышание весь гуннский народ стадом неразумных диких животных (вспомним столь же нелестную оценку гуннов гото-аланом Иорданом), на которых и обижаться-то не стоит, прощения и прислал ей в дар хуннских лошадей. Видимо, тонко намекнув тем самым, что и дряхлой вдовице, с ее заплетающейся походкой, лучше ездить на них, чем ходить. Мир был, казалось, восстановлен.

Заметим в скобках, что во всей этой истории обращает на себя следующее обстоятельство. В отличие от «просвещенных», «культурных», «цивилизованных» китайцев (и римлян), смотревших на гуннов как на «диких зверей», «неразумных животных», на которых человеку разумному даже обижаться не стоит, сами гуннские кочевники, при всем своем презрении к китайцам (равно как и римлянам, да и представителям других оседлых, земледельческих, цивилизаций), явно не сомневались в том, что те – не «звери», не «животные», а такие же люди, как и сами гунны. Что, впрочем, не мешало им, вольным кочевникам, глубоко презирать оседлых земледельцев, как рабов. Причем рабов вдвойне. Во-первых, потому что те, в условиях жестко централизованной имперской государственности, фактически прикрепленные к земле, не могли свободно сняться с места и переселиться куда-либо еще, по собственному желанию (да и прочные дома – не юрты, не кибитки, попробуй поставить их на колеса и перевезти в другое место, не говоря уже о каменных стенах, башнях и многоэтажных зданиях огромных городов, вроде Чанъяна, Лояна, Рима, Антиохии, Александрии или Константинополя!). И, во-вторых, потому что китайцы (как и римляне) платили своим властителям налоги и подати. Гуннские же вольные кочевники, хотя им и грозила казнь за неповиновение шаньюю на войне, нарушение военной дисциплины и уклонение от воинской службы (в случае объявления войны), никаких налогов и податей не платили. Наоборот, они имели право на свою законную часть военной добычи, а в мирное время управлялись не шаньюем, а своими родовыми старейшинами, по старым племенным законам. Они воспринимали себя, как свободных и самостоятельных людей, не ограниченных в передвижении и сражавшихся, как то и пристало свободным людям. В то время как оседлые китайцы сражались, на их взгляд, «словно толпа рабов». Аналогично относились варвары и к воинам, государственному строю и всему явно претившему им, «упорядоченному» жизненному укладу другой «просвещенной мировой» империи – Римской (как в ее западном, так и восточном «варианте»).

На сегодняшний день оседлая, городская цивилизация действительно стала мировой – не случайно нынешний глобализирующийся все стремительней единый мир (One World) именуют Мировой Деревней (а не Мировым Кочевьем!) -, в самом деле, а не в воображении глобально-имперских идеологов (как во времена древних Китая и Рима)! – оттеснила остатки кочевников-«варваров» на задворки обитаемого мира. И всем нам стала очевидной уязвимость этой формы цивилизации. Представьте себе на мгновение, что произойдет, если в современном многомиллионном мегаполисе на сутки вдруг отключат газ, воду, электричество или хотя бы Интернет!… Возможно, «дикие кочевники» былых времен были в чем-то правы? Но, как говорится, история не знает сослагательного наклонения… Вернемся к нашим «диким» хунну и «цивилизованным» китайцам.

Уверенная, что мир с варварами восстановлен, Люй-Хоу, тем не менее, с целью закрепления достигнутого, как казалось ей, успеха, даже отправила в жены Модэ, для наполнения реальным содержанием ханьско-хуннского договора «о мире и родстве», одну из своих внучек. Однако же, не «настоящую» законную принцессу, а дитя любви своего сына с наложницей. Срочно возведенную, перед самым ее отъездом на «задворки мира», к человекообразным нелюдям-хуннам, в сан принцессы. Исключительно с целью придяния «подарку» большей ценности.

Приняв «подарок» с подобающими изъявлениями благодарности, гунны всей своей мощью обрушились на «Великую Хань». В ходе двух грабительских набегов (с севера и с запада) на пограничные китайские провинции, степные удальцы Модэ «ополонились челядью» (как выражались в таких случаях древнерусские летописцы) и возвратились в родные стойбища с бесчисленным полоном. Начатые затем неукротимым шаньюем крупномасштабные завоевательные войны в Средней и Центральной Азии полностью подтвердили приведенную нами выше характеристику Маудуна как завоевателя всемирно-исторического масштаба, данную ему индийским историком. Вызвав азиатское «Великое переселение народов», отнюдь не уступавшее по своему размаху, вызванному теми же гуннами значительно позднее другому, европейскому, «Великому переселению народов».

Точно идентификацировать кочевые племена и народности не так-то просто даже в мирное время. Особенно если они обитают в столь отдаленных от нас областях и в столь далекие от нас времена. Когда же эти племена приходят в движение, начинают передвигаться, сталкиваться и перемешиваться в ходе военных конфликтов и завоеваний, точно установить уход одних из них и приход на их место других становится еще труднее.

Эпоха Маодуня приходится на чрезвычайно интересную с культурно-исторической точки зрения фазу истории Азии. На всем азиатском пространстве, между Двуречьем и Гангом еще жива память о македонском вторжении. По всей Азии еще сидят на престолах говорящие и пишущие по-гречески цари, процветают самоуправляющиеся греко-македонские полисы – очаги эллинской цивилизации. На местных монетах греческие надписи красуются рядом с надписями на местных языках. А культура завоеванного в свое время Александром Македонским региона, объединенная собирательным понятием «гандхарская культура», «культура Гандхары», находится под явным греческим влиянием. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на тогдашние статуи Будды Гаутамы (Шакьямуни-Сакьямуни, т.е. «мудреца из рода сакьев», или, иначе – саков, уже знакомых нам азиатских скифов) в т. н. «греко-индийском», или «греко-бактрийском» художественном стиле.

Все это нам известно не только из результатов археологических раскопок, но и на основании письменных, нумизматических, культурных, архитектурных и др. свидетельств. Например, колоссальных греко-бактрийских статуй Будды в Афганистане, чье публичное и широко транслировавшееся варварское уничтожение воинствующими талибами справедливо возмутило весь культурный мир, как западный, так и восточный.

А вот о народах-создателях и носителях этой синкретической культуры, чьи судьбы и передвижения оказывали самое непосредственное воздействие и на греко-римскую Ойкумену, нам известно очень мало. А то немногое, что известно, мы черпаем, главным образом, из древних китайских хроник. Нам известно, что Модун напал на уже упоминавшийся нами кочевой народ юэчжей, или юечжей (опять-таки, китайское название), у которого в юности, как мы помним, он был заложником. Хотя, в-общем, юэчжей считают, как уже говорилось выше, иранской народностью, так называемыми «восточными сарматами», или «саками», по вопросу их точной этнической и языковой идентификации тоже не существует абсолютного единства мнений. Так, например, по мнению Рене Груссе, юэчжи были ветвью индоевропейцев (ариев), продвинувшихся в последнее тысячелетие дохристианской эры на Восток дальше всех других народностей арийского корня. Из Таримского бассейна, в оазисах которого надолго осели юэчжи, они, по мнению Груссе (а также Гумилева), были вытеснены в ходе вооруженных столкновений между китайцами и хунну в степях севернее гор Тянь-Шаня. После чего юэчжам, ослабленным тяжелыми ударами, нанесенными им шаньюем Маодунем, была уготована еще худшая судьба шаньюем Гиюем – сыном и преемником великого хуннского завоевателя. Хуннские конные лучники Гиюя, вероятнее всего, разбили панцирных конных копейщиков «восточных сарматов»-юэчжей тем же способом, каким впоследствии гуннские конные лучники Баламбера победили панцирных конных копейщиков «западных сарматов»-аланов в степях Понтиды, современного Северного Причерноморья. Гиюй (или Лаошань, как звали китайцы отпрыска великого Мотуна), рожденный им, вероятно от упомянутой выше китайской псведопринцессы, сразил (возможно, даже собственноручно) в бою Кидолу (Кидара), царя разбитых гуннами в пух и прах юэчжей. Гуннский шаньюй повелел изготовить из черепа побежденного чашу, из которой потом пил на пирах. Аналогичным образом впоследствии хан других степных кочевников, печенег-баджанак-пацинак Куря, велел сделать пиршественную чашу из черепа разбитого и убитого им русского князя Святослава Игоревича (считающегося традиционно потомком норманна-варяга Рюрика, но происходившего, скорее всего, из готского царского рода Амалов). Хан кочевых протоболгар Крум Грозный – из черепа разбитого им восточно-римского императора Никифора I Геника. Каан монголов Темуджин, будущий Чингис-хан – из черепа побежденного им хана меркитов и т.д.

Обтешите череп батыря,

Что ль, на чашу на сивушную

(Сергей Есенин. «Песнь о Евпатии Коловрате»).

После битвы большая часть уцелевших от разгрома юэчжей во главе с сыном Кидолу, «утилизированного» или, точнее, «инструментализированного» хуннами описанным выше старым кочевничьим способом, была вынуждена навсегда отказаться от возвращения в родные оазисы и бежать на восток. На территорию нынешнего Афганистана, до которого, правда, посчастливилось дойти не всем юэчжам.

Но тем, кому повезло, удалось, перейдя реку Яксарт (нынешнюю Сырдарью), добраться до северной окраины сегодняшнего Афганистана, где, на берегах Окса (нынешней Амударьи), располагалось эллинистическое Греко-Бактрийское царство – один из последних осколков «мировой» державы Александра Македонского. И находился древнейший центр торговли – Фергана (по-китайски: Давань), густонаселенная область, колыбель высокой эллинистической культуры, отнюдь не безлюдная степь, не ничейная земля… Перемещение одних народов в этой густо населенной области неизбежно вызывало перемещение других. Варвары хунну, гунны или ху, как их ни называй, привели своими боевыми действиями против юэчжей в движение буквально все и вся. Последние восточные греко-македонские царства и иранское (хотя и сильно эллинизированное) Парфянское царство заколебались под ударами степных кочевников, напиравших на них с востока, под напором других кочевников. И, прежде чем смертельный удар поразил античный греко-римский мир в Европе, от удара той же кочевой неудержимой силы содрогнулась вся его эллинизированная периферия – от Инда до Хайберского прохода. Хорошо известного автору и, надо думать, многим из его читателей – тем, что постарше, с юности, по сводкам с фронта необъявленной войны в Афганистане, а кое-кому – и по собственному горькому опыту.

«Так все и будет происходить на протяжении всего хода истории, занимающей нас: малейшее потрясение на одной из самых крайних границ степи всегда будет влечь за собой самые неожиданные последствия на четырех концах этой громадной зоны вечных переселений» (Рене Груссе).

За сто пятьдесят лет мирной (в основном) жизни греко-бактрийские потомки приводивших некогда в страх и трепет всю Азию «среброщитных» фалангистов и неукротимых пельтастов македонского покорителя мира утратили былую боевую доблесть. Так, в военном отношении, их крайне низко оценивали китайцы: «народ (Греко-бактрийского царства – В.А.) слаб и боится войны»…В 160 г. от Бактрии (нынешнего Афганистана) отпала Согдиана (нынешний Таджикистан), надо думать, не без помощи юэчжей. В 129 г. юэчжи без особого труда овладели самой Бактрией. «…и больше не помышляли о войне с гуннами, от которой им пришлось горько» (Л.Н. Гумилев).

Упомянутое выше выражение Рене Груссе «самые неожиданные последствия» никогда не пришло бы в голову китайскому писцу эпохи династии Хань и не было бы написано им черным лаком или тушью. Отстаиваемая им – упорно, непоколебимо и немилосердно – евроцентристская доктрина представляет именно Европу, этот полуостров (или, если быть точнее, мыс) на краю неизмеримо большего Азиатского материка, этот маленький отросток на гигантском теле континента Евразия, самой отдаленной, крайней и последней целью упомянутых Груссе переселений кочевых народов. Со всеми вытекающими тяжелейшими (для римской и неримской Европы) последствиями. Ибо народ, переселяющийся из бескрайних просторов Гоби и Великой Степи в Европу, обречен победить или умереть в тесноте европейских гор, полуостровов и морских заливов. Третьего не дано – «Терциум нон датур», как говорили древние римляне.

4. Долгий путь через столетия

После смерти Маодуня (получившего-таки от императора Вэнь-ди «прощение» и подтверждение китайско-гуннского мирного договора, равно как и ценные дары) в 174 г. до Р.Х., хуннским шаньюем стал уже упоминавшийся выше сын знаменитого воителя. Тоже знаменитый воитель, именуемый ханьцами Лаошань, своими же гуннскими соплеменниками – Гиюй, или Куюк (а может быть – Гуюк, что звучит, согласитесь, уже совсем по-монгольски). На данном этапе нашего повествования мы вновь принуждены бросить взгляд на события в Европе, переживавшей, в период правления (на другом конце света) Гиюя, великие времена. Пока Гиюй где-то далеко от благодатного Средиземноморья, за степями, лесами, горами, другими степями, другими горами поражал «мощью гуннского лука» один народ за другим, относясь к ним, как к охотничьим трофеям, Римская держава переживала период кризиса и реформ при братьях Гракхах. Пока неудержимый Лаошань атаковал и бил как кочевых, так и оседлых недругов, Иуда Маккавей руководил освободительной борьбой восставших иудеев против господства в Палестине эллинистических сирийских василевсов из династии великих Селевкидов, выродившихся потомков вышеупомянутого основателя богатой Антиохии – Селевка Никатора (Победителя), соратника и одного из преемников-диадохов Александра Македонского. Пока Публий Теренций Афр развлекал безудержно хохочущую римскую публику шуточками из комедии «Евнух», Гиюй, не чуждый плотских радостей, повелел прислать себе из Китая не только нежную принцессу, но и жирного евнуха (чтобы было кому ее развлекать, без особой порухи для чести гуннского шаньюя).

Этот евнух, с которым Лаошань, привыкший отдавать приказы настоящим мужчинам, поначалу и говорить-то не желал, постепенно, исподволь, добился при гуннском дворе немалого влияния. Именно он открыл Куюку глаза на слабости, присущие его могучему народу-воину. На слабости, которым бедные, простодушные воины будут подвержены во всех частях света и всегда, на протяжении тысячелетий.

Так, например, евнух сказал однажды Лаошаню, что тот, вне всякого сомнения – великий государь, но что Китай просто слишком богат для него. Ибо пятой части китайских богатств будет достаточно, чтобы перекупить у него, Гуюка, все его войско, без которого он, Гиюй, лишится всякой власти и могущества.

Сей умудренный жизнью (в том числе, придворной) муж (хотя и переставший быть мужем после оскопления) явно был не слишком-то высокого мнения о воинах. Но последующие столетия наглядно доказали правоту его слов, обращенных к шаньюю Куюку. Перегруженные богатой добычей, гунны стали проигрывать одну битву за другой, хотя раньше в аналогичных ситуациях неизменно одерживали победы. Другие недавние кочевники – арабы-мусульмане – проиграли франкам под предводительством Карла Мартелла в 732 г. битву при Пиктавии, современном Пуатье (а заодно – и утратили шанс завоевать «с налета» всю христианскую Европу), из-за того, что сражались хуже, чем прежде. Ибо думали больше о защите своих шатров с военной добычей. Алчные испанские конкистадоры Эрнандо Кортеса лишь с неимоверными усилиями и громадными потерями смогли вырваться в 1520 г. из осажденного индейцами-ацтеками Теночтитлана (нынешнего Мехико), утонув почти поголовно в каналах и озерах столицы Анауака. Ибо были обременены сверх меры награбленным индейским золотом. Вот она – «месть Монтесумы», поразившая жадных до золота испанских воинов в роковую «Ночь печали»! Германское Весеннее наступление в марте 1918 г., на которое кайзер Вильгельм II и его генералитет возлагали столько надежд, захлебнулось из-за того, что голодные и оборванные германские солдаты, вместо расширения прорыва фронта западных союзников, предпочли задержаться «всерьез и надолго» на захваченных ими армейских складах англичан, американцев и французов, ломившихся от пищевого довольствия и от прочего добра…

На протяжении целого тысячелетия («с гаком») богатые и бедные народы худо-сосуществовали в Центральной Азии, в гораздо большей степени объединяемые, чем разъединяемые, оазисами и долинами рек. Однако, согласно китайским сообщениям, в достоверности которых нет оснований сомневаться, гунны, несмотря на эту взаимную близость, оставались чрезвычайно бедными. Именно вечная бедность гуннов делала их такими хорошими воинами. Ведь, как известно, хороших охотничьих (да и не только охотничьих) собак ни в коем случае не стоит перекармливать.

«Народ хунну ест мясо своего скота, пьет приготовленный из него отвар и одевается в шкуры. Поскольку скот живет водой и травами, народ кочует туда-сюда, как того требует смена времен года, и, следовательно, в случае возникновения опасности, весь состоит из опытных всадников и лучников; благополучно пережив опасности, народ вновь предается беззаботному существованию. А возложенные на него обязанности не обременительны, их даже легко исполнять, да и общение государя со своими министрами проходит просто и непринужденно, и эти советники редко сменяются.

Вся держава устроена как единое тело. Если умирает отец, сын или брат, оставшиеся в живых мужчины присваивают себе их вдов и женятся на них, поскольку для них невыносим всякий ущерб, который терпит племя (уменьшение численности гуннов вследствие убыли мужчин – производителей потомства – В.А.). Данным обстоятельством объясняется то, что, несмотря на все смуты, от которых страдают хунну, снова и снова образуются племена (т. е. снова и снова образуются своего рода «силовые центры» – В.А.).

В Поднебесной не женятся на вдовах отца или старших братьев, а разобщенность, споры и раздоры среди родственников очень велики, давая даже повод для убийств и для перехода в другие роды. Упадок правил жизни (т. е. нравов – В.А.) у китайцев таков, что власть и подданные взирают друг на друга с обоюдной ненавистью и враждебностью. Силы живущих в Китае в высшей степени используются для постройки жилых зданий; сверх того, люди там должны расходовать свои силы на обработку земли и шелководство (естественно, имеется в виду разведение шелковичного червя – В.А.), чтобы было чем питаться и во что одеваться; кроме того, приходится строить каменные стены и города в целях обороны. Следовательно, в Китае в случае угрожающей опасности народ никогда не найдешь обученным и подготовленным к войне и борьбе, а в мирное время он всегда столь истощен, что способен заниматься своим ремеслом лишь вполсилы».

Это прямо-таки тацитовское зеркало, в которое предлагали поглядеться деградировавшим и изнеженным китайцам, было творением ни кого иного, как того самого евнуха. Скопца, присланного императором Вэнь-ди, вместе с очередной принцессой, в дар грозному шаньюю гуннов Лаошаню вскоре после восхождения Куюка на престол.

Китайская принцесса смирилась со своей судьбой с той же покорностью, но и с тем же достоинством, с каким смирялись со своей судьбой бесчисленные европейские принцессы, принужденные, из соображений государственной пользы и мудрости, пресловутого римского «рацио статус», делить ложе с безумными, страдающими сифилисом или половым бессилием монархами. А вот насильно сосланный к гуннам в ее свите евнух Цунь Хань Юе, ставший, с течением времени, советником могущественного хуннского щаньюя, не мог и не желал смириться со своей судьбой ссыльного. Гневаясь на сославшего его на край света императора Китая, скопец старался вредить ему, как, сколько и чем только мог. Юе начал осуществлять свой коварный план мести ханьскому «Сыну Неба» руками варваров-ху с того, что «научил шаньюевых приближенных завести книги, чтобы по числу обложить податью народ, скот и имущество», писал в «Хунну» Л.Н. Гумилев, со ссылкой на труд Н.Я. (Иакинфа) Бичурина «Собрание сочинений о народах, обитавших с Средней Азии в древние времена».

Вообще следует заметить, что, хотя критика обиженного на судьбу китайского скопца (или, как выражались в древности у нас на Руси – «каженника») в адрес своих соотечественников может показаться преувеличенной и слишком строгой, она, в целом, представляется вполне обоснованной. Аналогичным образом римский историк Публий Корнелий Тацит в своей «Германии» стремился показать своим изнеженным и чересчур приверженным «похотям плоти и гордыне житейской» римским согражданам, в чем и почему германцы-варвары превосходят римлян. И почему они когда-нибудь одержат над римлянами верх. Если, конечно, римляне не образумятся. И не вспомнят о своей исконной, древней доблести. Благодаря которой и смогли, собственно говоря, создать свою «всемирную» державу. Мы упоминаем критику китайцев евнухом Юе еще и по другой причине. Почти все, сказанное им о своих соплеменниках-китайцах, можно было бы отнести и к римлянам, которым пришлось впоследствии столкнуться в собственных пределах с потомками хуннов времен Лаошаня. Параллели между Китайской и Римской империями слишком очевидны, чтобы можно было их не замечать или замалчивать. Кочевой образ жизни, постоянная высокая боеготовность и неприхотливость во всех жизненных потребностях давали гуннам, каждый из которых был воином, кровно заинтересованным в военной победе, обещавшей ему гарантированную часть захваченной у врага добычи, преимущество даже в борьбе с высокоразвитыми государствами. «Мировыми» державами, обладавшими профессиональными армиями, обученными и возглавляемыми умными и опытными полководцами. Централизованными империями, оседлое население которых, однако, развратилось и выродилось, охваченное, в своих высших слоях, безумной похотью, неутолимой жаждой наслаждений и утех, а в низших, задавленных нуждой и даже нищетой – столь же безумной каждодневной борьбой за выживание. В целом же – стало глубоко равнодушным к общему благу, фактически не чувствуя себя причастным к государственным делам и государству, не считая это государство более «своим».

Одновременно с критикой недостатков и слабостей китайцев, проницательный евнух Юе указывал шаньюю Гиюю на исходящую от них опасность: «Численность хуннов… не может сравниться с населеннстью одной китайской области,… но они сильны потому, что имеют одеяние и пищу отличные и не зависят в этом от Китая. Ныне, шаньюй, ты изменяешь обычаи, любишь китайские вещи. Если Китай употребит только одну десятую часть вещей … то (все – В.А.) до единого хунны будут на стороне Дома Хань. Получив от Китая шелковые и бумажные ткани, дерите одежды из них, бегая по колючим растениям, и тем показывайте, что такое одеяние прочностью не дойдет до шерстяного и кожаного одеяния. Получив от Китая съестное, не употребляйте его и тем показывайте, что вы сыр и молоко предпочитаете ему» (Гумилев со ссылкой на Халоуна, Менхен-Хельфена и Бичурина).

Ханьский Китай пережил крайне тяжелые времена постоянных гуннских вторжений в самую глубь «Небесной империи». Времена столь же свободных передвижений «конной нелюди» между китайскими мегаполисами, как если бы хунну, обращавшие на проклятия, посылаемые им вдогонку китайцами со стен и башен своих городов и крепостей, не больше внимания, чем на стрекотание кузнечиков или цикад, и захватившие «великое множество народа, скота и имущества» (Гумилев), кочевали где-нибудь в родной степи. Но вот у ханьского императора появился наконец мудрый советник, сумевший отвратить беду, насланную на Поднебесную сосланным из нее на край света евнухом Юе, в пылу гнева на «неблагодарное отечество», свойственного столь многим ренегатам. Звали этого мудрого советника Чао Цо. В китайских анналах он именовался «высоким предстоятелем семейства наследного принца». Если верить «Историческим запискам» («Ши Цзи») Сыма Цяня, благодаря своим способностям вести полемику, он стал любимцем наследника императорского престола. В семье наследника его прозвали «мешком знаний». Однако сей «высоколобый» интеллектуал вовсе не был «яйцеголовым», оторванным от практической жизни теоретиком.

Напротив, Чао Цо, совершенно не склонный витать в облаках, поставил себе целью исцелить все открытые язвы империи Хань. Он указывал на то, что гуннские войска превосходят китайские, прежде всего, качеством конского состава. Император У-ди сформировал многочисленное конное войско, но, как подчеркивал, в частности, Л.Н. Гумилев, китайская лошадь, малорослая, слабосильная, быстро устающая, тихоходная и маловыносливая, непривычная к горной езде, не способная обходиться скудным подножным кормом, «не могла равняться с крепкой неприхотливой гуннской лошадью».

Ханьские воины были, как правило, отбросами и подонками общества, которых сами китайцы называли «молодыми негодяями». Все мало-мальски «приличные» и «умные» старались, как и римляне поздней имперской эпохи, под любыми предлогами «откосить» от службы «в доблестных рядах». По мнению, изложенному «мешком знаний», в своей памятной записке, «молодые негодяи» не могли равняться с гуннами в способности переносить голод, жажду, холод и жару, песчаные бури или снежные бураны. Несмотря на добротное защитное вооружение (ватные стеганые латы), длинные пики (гуннские копья были короче), дальнобойные луки и многозарядные самострелы-«чо-ко-ну», китайцам удавалось добиваться военных успехов только в полевых сражениях на открытой и равнинной местности. Да и то, обладая не менее чем десятикратным превосходством над хуннской «нелюдью». И при наличии, наряду с конницей, также боевых колесниц и пехоты, вооруженной пиками и мечами. И вдобавок обученной драться в сомкнутых боевых порядках, наподобие греческой и македонской фаланги (к которой, в эпоху Поздней империи, возвратились и римляне).

И потому сам собой напрашивался вывод: гораздо эффективнее побивать варваров руками самих же варваров. К аналогичному выводу со временем пришли, хотя и слишком поздно – на другом краю Евразийского материка – и римляне. В заключение своей памятной записки, поданной им на Высочайшее имя, «мешок знаний», указывал на необходимость незамедлительно призвать на военную службу тысячи варваров, бежавших из родных степей от гуннов-хунну в «Срединное государство». Благодаря своему воспитанию, они с детства обладали теми же выдающими воинскими качествами, что и гунны. Необходимо было лишь снабдить их превосходным китайским оружием и ватными стегаными куртками для защиты от стрел. Вооружить их дальнобойными луками, облачить в доспехи. Назначить им в начальники самых даровитых и усердных китайских офицеров, родом из пограничных областей. Дать этим офицерам в помощь адьютантов из числа варваров, знакомых с их обычаями и воинскими навыками.

Кроме того, Чао Цо, рекомендовал поселить вдоль ханьско-гуннской границы военных колонистов, которых римляне назвали бы «социями» или «федератами» (союзниками), польско-литовские монархи и русские цари – «козаками» («казаками»), австрийские императоры – «гренцерами» или «граничарами» – и тогда военное превосходство над варварами будет обеспечено…

Мудрый советник подчеркивал необходимость прекратить отряжать для несения пограничной службы осужденных преступников, купленных рабов и прочий сброд, как это вошло в обычай во времена династии Цинь (около 300 г. до Р.Х. – В.А.). По его убеждению, от этих ненадежных во всех отношениях людей можно было ожидать только мятежных настроений. Вместо деятельного участия в отражении вражеских нападений, они лишь увеличивали беспокойство на границе. Но и содержание периодически нуждающихся в смене и потому дорогостоящих военных гарнизонов тоже не представлялось ему приемлемым решением. Единственным правильным решением он считал поселение вдоль границы добровольцев, освобожденных, в обмен на несение пограничной службы, от податей и принудительных работ. Чао Цо утверждал: узнав о даровании им этих привилегий, к военным поселенцам будут присоединяться их друзья и сородичи. И постепенно сильные в обороне, воинственные, верные, надежные, преданные правительству крестьяне образуют целые кланы, способные и готовые оборонять, одновременно, со своими пашнями, границу «Поднебесной». Последствия принятия мер, рекомендованных «мешком знаний» (павшим, в конце концов, жертвой придворных интриг), имели всемирно-исторический характер. Началось все с того, что сформированные по совету Чао Цо кланы военных поселенцев, набранных, как было указано выше, из степных варваров, бежавших в «Поднебесную» от гуннов, получив от китайцев новое защитное и наступательное вооружение, решили «испытать их в деле». Отрабатывая свои «стипендии» (как называли оплату военных услуг своих варваров-«федератов» римляне), военные колонисты начали вторгаться в земли хунну. Пытаясь отнять у тех кое-что из своего добра, которое им пришлось бросить при своем поспешном бегстве от гуннов. В этом, с точки зрения поощрявшей их беспокоить хунну китайской стороны, была своя логика. Если бы военные колонисты оказались не способными предпринимать подобные попытки «вернуть свое» силой оружия, полученного от китайцев, стала бы очевидной их непригодность к выполнению предназначенной им «мешком знаний» роли. Но в результате участившихся пограничных стычек и набегов напряженность в ханьско-хуннских отношениях стала нарастать. Хунны возмущались и грозили ответными мерами. И тогда китайский император написал гуннскому царю очередное послание, являвшее собой еще один блестящий образец древней китайской дипломатической переписки – вежливой, лукавой и не просто умной, но прямо-таки мудрой и умиротворяющей – а как еще подобало опытному властителю писать к выскочке-новичку?

«Итак» – писал владыка всех «черноголовых» (древнее самоназвание китайцев – В.А.) – «мы оба устраняем повод для наших прежних трений. Я выдаю тебе бежавший от тебя и задержанный мною народ, ты же больше не упоминаешь о Цин-ни и его сообщниках (принятых китайцами, в качестве военных поселенцев-«федератов», степняках, мстивших гуннам, от которых им пришлось бежать за Великую стену, набегами на гуннское приграничье с ханьской территории – В.А.). Мне ведомо, что договоры императоров древних времен составлялись четко и ясно, и что они не проглатывали снова (т. е. не брали назад – В.А.) данное ими слово. Итак, раз гуннский государь волит, чтобы под небесами царил всеобщий мир, то, после установления между нами мирных отношений, ханьский император не станет первым нарушать его».

Гунны продолжали одерживать победы (хотя и на других фронтах), удовлетворяясь, в отношении Китая, получением от ханьцев, «из сочувствия» к холодному климату в стране «великого северного соседа» (вот вам еще один образчик языка китайской дипломатии!) «проса и белого риса, парчи, шелка, хлопчатки и разных других вещей» (Иакинф Бичурин). Заметим мимоходом, что эта завуалированная под «подарки», «доброхотные даяния», или, выражаясь современным языком, «гуманитарную помощь», дань китайцев хуннам (просо для каши, похлебки и изготовления хмельного пива – вместо гуннских кумыса, тарасуна, арьки и арзы; белый рис – вместо творога и сыра; парча – вместо шерсти; шелк – вместо кожи; хлопчатая ткань – вместо овчины и др.) содержала в себе «бомбу замедленного действия» (данное сравнение нисколько не является анахронизмом – порох в Китае был уже изобретен, им начиняли глиняные бомбы – В.А.). Ибо приучала гуннов к «разным вещам» китайского происхождения. От чего их и предостерегал евнух Юе (как видно, тщетно)…

В том, что хунну придавали большое значение выдаче им перебежчиков, читатель еще убедится, когда узнает о переписке Аттилы с Римом и Константинополем. В данном вопросе позиция гуннов за 500 лет ничуть не изменилась. Что, на наш взгляд, лишний раз подтверждает точку зрения сторонников версии о происхождении гуннов Аттилы от древних хунну или сюнну. Но даже если последние и не были пращурами гуннов, то, во всяком случае, они, похоже, были их учителями.

И, как в случае невыдачи или выдачи с большой задержкой гуннских перебежчиков римлянами, так и в случае вопроса выдачи перебежчиков хуннам китайцами, полной ясности по этому вопросу у нас нет. Нам неизвестно, были ли перебежчики, в конце концов, выданы, несмотря на предусматривавший это договор. И выдачу каких именно перебежчиков гуннам китайцами этот договор предусматривал. Во всяком случае, такой авторитет, как Гумилев пишет: «Согласно договору, старые перебежчики не возвращались, но новые переходы возбранялись (выделено нами – В.А.) под страхом смертной казни».

Ханьские императоры воспользовавшись спокойствием, воцарившимся, наконец, на караванных путях, ведших через бассейн Тарима, добились блестящего результата. Они первыми наладили международные сношения всемирного (по тогдашним понятиям) масштаба. Конечно, международные сношения существовали и ранее, но практически они поддерживались только по воде, по морям, и лишь теперь стали осуществляться и по суше. Верблюды, «корабли пустыни», без особого труда перевозили людей и товары на «дистанции огромного размера» – от сохранившейся доныне Заставы Нефритовых ворот Великой Китайской стены до Евфрата и до сирийских портов Средиземноморья (в первую очередь – Антиохии на Оронте). Китай узнал о Риме, Рим – о Китае. Ханьские императоры получили весьма обстоятельные и точные сведения о западных народах. Сирийские же и другие средиземноморские купцы столько узнали о «стране шелка» (Серике) и о путях, ведущих туда, в державу желтокожих «синов», что смогли сообщить одному из тогдашних географов – Марину Тирскому – множество любопытных подробностей и описаний караванных путей. И даже ученый греко-римлянин из Египта Клавдий Птолемей, знаменитый описатель «земного круга» и автор геоцентрической картины мироздания, счел их достойными включения в свою «Географию» – пожалуй, величайший (кроме, разве что «Географии» Страбона) труд по географии всех времен и народов.

Около 115 г. до Р.Х. ханьский «Сын Неба» У-ди – один из величайших императоров за всю историю Китая – послал на Запад высокообразованного «разведчика земли» по имени Чжан Цянь. Последний стал автором объемного (хотя и дошедшего до нас, к сожалению, лишь в виде цитат – правда, достаточно обширных), составленного на основании путевых заметок, описания западных стран. Приводимые Чжан Цянем (которому было также поручено приобрести в Даване жеребцов для разведения в Китае лошадей «небесной» породы, превосходящих хуннских лошадей по всем статьям) сведения касаются главным образом областей, прилегающих к Китаю и расположенных на территориях современных Афганистана и Ирана. Но он не обошел своим вниманием и степи между нынешним озером Балхаш, Аральским и Каспийским морем. Ханьский «земли разведчик» тщательно перечислял названия народностей, оценивал их численность, их способы ведения хозяйства и экономические возможности на уровне, вполне достойном уровня и кругозора современного экономиста. С богатым запасом ценнейшей для китайцев информации и с целым рядом заключенных с «западными варварами» выгодных торговых договоров возвратился, наконец, Чжан Цянь в Китай, к большому удовлетворению У-ди.

Согласно римскому историку Аннею Флору, в Рим ко двору императора Октавиана Августа (внучатого племянника Гая Юлия Цезаря, усыновленного великим полководцем) прибыло посольство из Китая, проведшее в пути четыре года. Причем цвет кожи послов служил убедительным доказательством тому, что живут они под иным небом, нежели римляне.

Согласно римскому энциклопедисту Плинию Старшему, 1/4 из 40 000 легионеров римского полководца Марка Лициния Красса, разбитых парфянскими конными латниками в битве при Каррах в 53 г. до Р.Х., была угнана парфянами в Маргиану (юго-восток Туркмении-север Афганистана). Там эти римские воины, согласно Л.Н. Гумилеву, участвовали в первой Таласской битве с хуннами в 36 г. до Р.Х,, а впоследствии были поселены на территории Китая. Версия Гумилева подтверждается находками на территории современного Узбекистана римских табличек, оставленных воинами XV Аполлонова легиона и барельефов с изображениями римских воинов.

Как бы то ни было, на протяжении десятилетий шли, без особых помех со стороны гуннов, торговые караваны из Китая в «страну слонов» (Индию) и в страны Запада («Дацинь»), через Персию и Евфрат. В отношениях между Востоком и Западом была установлена столь важная новая веха, что, к примеру, известный немецкий синолог Фридрих Хирт даже предлагал разделить историю «Срединного государства» на две основные эпохи – до и после 115 г. до Р.Х. – поскольку до того Китай был полностью отрезан от всего остального мира, а, начиная с этого года, стал его частью.

Однако сменились всего три поколения, и около 25 г. ситуация в Таримской впадине начала ухудшаться. Регулярное караванное сообщение стало все чаще нарушаться из-за нападений степняков.

Империя Хань сделала последнее усилие. В 97 г. 70-тысячное войско ханьского полководца Бань Чао (вероятно, в союзе с парфянским царем), перевалило, с целью наказать кочевников, тревожащих торговлю по Великому Шелковому пути, через горы Тянь-Шаня, разорив Среднюю Азию вплоть до Маргианы (нынешнего Мерва) и дойдя, согласно некоторым источникам, до Гирканского (Каспийского) моря. В Рим было направлено китайское посольство, добравшееся, однако, лишь до Месопотамии (Двуречья, современного Ирака). В дальнейшем положение продолжало ухудшаться. Слабые ханьские императоры становились все менее способными отгонять гуннов и других кочевников от ведшего через оазисы на запад Великого Шелкового пути (китайский шелк, способ изготовления которого держался в строжайшем секрете, пользовался огромным спросом у всех народов, ибо шелковая одежда предохраняла от паразитов). А лежащий южнее, более безопасный путь через пустыню оказался слишком трудным и тяжелым для торговых караванов. И все-таки, на протяжении жизни нескольких поколений землян «окно между Востоком и Западом» было открыто. Мост между ними оставался переброшенным. И по этому мосту шел постоянный обмен товарами, людьми и, надо думать, идеями.

Ситуация была восстановлена лишь по прошествии более чем 1000 лет, при монгольских каанах из семейства Чингисидов, организовавших образцовую, по тем временам, систему охраняемых почтовых трактов и караванных дорог. Аналогичная система имелась и в древнеперсидской «мировой» державе Ахеменидов, но проложенные при них «царские дороги» достигали на Востоке только Средней Азии, не доходя до «Поднебесной».

Как бы то ни было, в лице ханьского императора У-ди, хунну получили во всех отношениях достойного противника, постигшего науку «вышибать клин клином» и, как сказано в Евангелии, «изгонять бесов силой князя бесовского». А вот попытки римлян отыскать в Европе «клин» для вышибания гуннского «клина», найти «князя бесовского», дабы изгнать гуннских «видимых бесов», оказались обреченными на неудачу.

III. Часть Третья.

Народ и род Аттилы

1. Последствия грозового разряда

Если уважаемый читатель не забыл, мы с ним покинули дерущихся в Европе с римлянами гуннов около 434 г. п. Р.Х. Сразу же после того, как, по молитвам василиссы Евдок(с)ии, разразилась страшная гроза и гуннский царь Ругила (у Приска Панийского – Руа, он же – Роас) был отправлен грозовым разрядом, т.е. ударом молнии, в адское пекло, прежде чем смог причинить задуманный им вред Второму Риму – царственному граду Константина. В результате своевременно прогремевшего грозового разряда существование столицы Восточной Римской империи – мегаполиса, в котором вероятно, лгали, воровали, изменяли, доносили и блудили больше, чем в каком-либо другом городе «мировой державы» вырождавшихся потомков Ромула (кроме, разве что, Первого, Ветхого, Рима на Тибре) – было продлено более чем на 1000 лет. До тех пор, пока турки-османы, далекие потомки или, во всяком случае, отдаленные родственники гуннов (если принять гипотезу, согласно которой гунны были тюрками) не положили в 1453 г. конец римской государственной традиции на берегах Босфора, и царствующий град Константинополь не получил новых хозяев, переименовавших его в Истанбул (по-нашему – Стамбул). В последние годы жизни Ругила-Руа правил гуннами единолично. Ибо его брат-соправитель Октар (Охтар, Оптар, Уптар) умер за несколько лет до него. Поскольку после гибели Ругилы от грозового разряда к власти над гуннами снова пришли два брата-соправителя – Аттила и Бледа – можно предположить, что к описываемому времени правление сразу двух царей было у гуннов в обычае. Эта любопытная форма правления (вероятно, задуманная в качестве системы сдержек и противовесов стремлению верховных правителей к неограниченной власти) была принята и у других народов. Например, у древних спартанцев, а также в Египте (в том числе – эллинистическом). Там временами правили брат и сестра (бывшие одновременно мужем и женой). Как, скажем, Птолемей XIV и Клеопатра VII (снискавшая себе, после устранения брата-мужа-соправителя, известность бурными романами с римскими полководцами Юлием Цезарем и Марком Антонием). Древним Римом правили два претора, а впоследствии – два консула. Древним Карфагеном – два суффета (шофета). А карликовой горной республикой Сан-Марино чуть ли не со времен нашествия гуннов Аттилы на Италию до сих пор правят два капитана-регента (или, по-итальянски, капитани редженти).

Следует заметить, что в древних китайских списках правителей гуннских держав не сохранилось сведений о подобном двоецарствии. Хотя известно, что примерно в 127 г. до Р.Х. гуннский царь по имени Ичиго унаследовал власть не от отца, а от брата. С учетом многоженства наверняка имелись и прямые потомки мужского пола, которых, следовательно, обошли, передав власть царскому брату, в ущерб сыну. Картина становится еще более запутанной, если учесть, что у Октара и Ругилы, обоих ушедших в мир иной гуннских царей, было еще два брата – Мундзук (варианты: Мундиух, Мунчуг, Манджак, Омнудий, в венгерской традиции – Бендегуз) и Оэбарсий, (варианты: Оебарсий, Оиварсий, Оэварсий, Онварсий, Эрбазий, Айбарс). Причем Оиварсий был еще жив, когда умер Ругила (если верить упоминавшемуся нами выше Приску Панийскому, Оэварсий умер в 448 г.). Следовательно, гунны предпочли передать власть брату своего умершего царя, в обход сына-царевича (а может быть – и двух сыновей-царевичей, если Мундзук был еще жив).

Единственное разумное объяснение столь беспорядочной формы наследования верховной власти над гуннами заключается, вероятнее всего, в той целесообразности, которая всегда была для хладнокровных гуннов высшим критерием принятия столь важных решений. Бледа (Блед, Блада, у Приска Панийского – Влида, в венгерской традиции – Буда) и Аттила (Атил, Атиль, Идиль, в германской традиции – Этцель) на момент смерти своего царственного дяди уже вышли из юношеского возраста. А удар (молнии?) хватил Ругилу, когда ему было лет под 60. Оба царевича наверняка успели принять участие не в одном десятке походов и битв, были известны всему гуннскому «народу-войску». И потому не было причин предпочесть братьям их дядю, тоже, вероятно, разменявшего к описываемому времени шестой десяток.

Как бы то ни было, 40-летний (вероятнее всего) Аттила, и Бледа (который, вероятно, быд немного старше, ибо латинская «Галльская хроника 452 года» под 434 г. именует наследником Ругилы только Бледу) приняли вдвоем верховную власть над гуннами, и разделили ее. О том, как именно братья поделили власть, надежных, достоверных сведений не сохранилось. Согласно Приску, братья в период совместного владычества над гуннами принимали решения и вели переговоры с Римской империей совместно. В 441–442 гг., по мнению уже упоминавшегося нами ирландского историка-византиниста Д.Б. Бьюри, Бледа правил на востоке гуннских владений, в то время как Аттила воевал на Западе. Факт захвата гуннами в 441–442 гг. большей части римской провинции Иллирик под совместным командованием Аттилы и Бледы общей картины, на наш взгляд, особо не меняет. Мы также склоняемся к мнению, что Бледа и Аттила разделили власть (как сделали еще Октар и Ругила) не по кругу задач, не по принципу, так сказать, «специализации», а по более целесообразному «географическому» принципу. Лишь в рамках подлинного, традиционного двоецарствия было возможно разделение функций между соправителями, в рамках которого один из них – скажем, Аттила, стал бы верховным военачальником, а другой – скажем, Бледа, верховным жрецом. Или же по принципу, в соответствии с которым один из них предводительствовал бы своим народом в дни мира, а другой – в дни войны. Как это было принято у некоторых германских племен, подчинявшихся в мирное время родовому старейшине-кунингу (выполнявшиму жреческие функции, тесно связанные с судебными), в военное же время – воеводе-герцогу, именовавшемуся по-латыни «дуксом» (вождем, полководцем). Но, вероятно, такая модель представлялась тогдашним гуннам слишком сложной. Тем более что к описываемому времени они завоевали слишком много чужих земель. И потому не было, с их точки зрения, ничего проще, чем разделить эту громадную и, вероятно, трудно контролируемую из одного центра территорию надвое. Последовав, кстати говоря, в этом отношении примеру своих врагов-римлян, также не раз деливших свою «мировую» державу то на две, то на три, то на четыре части.

Все античные источники сходятся в том, что Аттила и Бледа были членами высшего аристократического рода, к которому уже на протяжении многих поколений принадлежали все гуннские цари. Происходя из знатного семейства, все мужские отпрыски которого, по видимому, имели равные права на верховную власть.

Разумеется, только в теории. На практике же власти добивались только лучшие и сильнейшие, или, если угодно, самые беспощадные личности. А менее удачливых, оказавшихся «лишними» братьев и племянников, детей «побочных жен», наложниц и других нежелательных претендентов устраняли, как «балласт»… Но так ведь поступали не только у гуннов, но и в Древнем Египте, а если почитать, скажем, трагедии Уильяма Шекспира, то и в британском королевском доме…

Об этом было хорошо известно как Аттиле, так и Бледе. Но Бледа, если верить историкам, был веселым, обходительным, мягкосердечным человеком и потому не представлял опасности для брата-соправителя. Возможно, Бледе не могло и в голову прийти, что брат уберет именно его, такого безобидного и мирного. Но, каким бы безобидным ни был Бледа по натуре, в любой момент какая-либо придворная гуннская партия, стремясь избавиться от сильной личности – Аттилы – могла воспользоваться Бледой, как знаменем. Следовательно, Бледа должен был умереть. Не потому, что представлял опасность сам по себе, а, чтобы не стать номинальным главой партии недругов Аттилы.

Иллириец Марцеллин Комит, придворный благоверного константинопольского императора Флавия Петра Савватия Юстиниана I Великого (причисленного христианской церковью к лику святых), составил хронику, охватывавшую период от вступления на престол Феодосия I (379) до первых лет царствования Юстиниана I (с 534 г.). В ней он с удивительной, по тем временам, точностью фиксировал все важные события, происходившие на территории Восточной Римской империи. Он относит убийство Бледы к весне 445 г., что соответствует мнению на этот счет большинства историков, опиравшихся на другие доказательства верности данной датировки – военные походы, посольские отчеты и т.д. Хотя современник событий Проспер Аквитанский (Тирон) указывал в своей хронике, что «Аттила, царь гуннов, Бледу, брата своего и соратника по царству, убил и его народы вынудил себе повиноваться» в 444 г. А «Галльская хроника 452 года» датирует убийство Бледы Аттилой 446 г. Если царе- и братоубийство все же произошло в 445 г., как полагает большинство, то Аттила действительно, в соответствии с наиболее широко распространенным мнением, появился на свет где-то на востоке Европы в 395 г., когда Римская империя была окончательно поделена надвое ее последним объединителем – императором Феодосием I Великим. Значит, к моменту принятия Аттилой единоличной власти над всеми гуннами ему должно было исполниться 50 лет. До того он, как и ранее Октар, властвовал над западной половиной завоеванных гуннами земель, а Бледа, как и ранее Ругила – над восточной. Пример Ругилы, ставшего, в конце концов, единоличным правителем, наверняка пробудил в Аттиле стремление, подобно своему дяде, одним из ближайших соратников которого он был на протяжении стольких лет, подчинить своей власти всех гуннов. А со временем – и всю Европу. Ибо, после гибели Ругилы, несмотря на последствия его внезапной смерти (в первую очередь – отказ гуннов от похода на Константинополь), в Европе не было силы, способной самостоятельно успешно противостоять гуннам. Следовательно, от Аттилы требовалось добиться двух целей. Суметь помешать противникам объединиться против гуннов. И обеспечить гуннам наличие постоянных союзников, способных оказать «кентаврам» эффективную поддержку.

Ни Мундзук (если он к тому времени еще не умер), ни дядюшка Оэбарсий, судя по всему, и пальцем не пошевелили, чтобы помешать карьере честолюбивого гуннского князя, неудержимо и беспощадно рвавшегося к единовластию и полновластию. Именно благодаря занятой им в отношении племянника позиции благожелательного нейтралитета Оэбарсий, видимо, не только остался в живых, но и достиг почти 70-летнего возраста, весьма почтенного для гуннского воина. А вот о Мундзуке после 434 г. никаких сведений нет…

Хотя, с учетом способа захвата Аттилой единоличной и верховной власти над гуннами, не ведавший пощады и не останавливающийся ни перед чем, гуннский князь, на первый взгляд, напоминает своего далекого великого предшественника Маодуня, нельзя не заметить одного. Во времена Аттилы общественные формы гуннской жизни уже не были такими примитивными, как в эпоху проживания кочевников хунну в степях между рекой Орхон и Семиречьем.

Ограниченный кругом дядьев и племянников, достаточно бесконфликтный переход власти от первого ставшего читателю известным из нашей книги гуннского царя Баламбера-Баламира, через Басиха и Курсиха, под чьим руководством гуннские полчища вторглись на Ближний Восток (согласно труду В.П. Никонорова «Военное дело европейских гуннов в свете данных греко-латинской письменной традиции»), к Улдину. От Улдина – к мало известным царям Донату (довольно странное для гуннского кочевника типично римское и, вероятно, христианское – вдобавок! – имя) и Харатону. Последующий возврат власти представителям прямой линии, сыновьям Улдина – Октару и Ругиле… Все это наглядно демонстрирует нам, что традиции гуннской аристократии уже прочно устоялись. И что ее главный, центральный, правящий клан – «царский род» – снова передавал власть от поколения к поколению. Посторонние, «аутсайдеры» не имели никаких шансов дорваться до власти. Всякий узурпатор, будь он хоть семи пядей во лбу, разбил бы этот лоб о сплоченную фалангу правящего рода. Ибо всяким претензиям «со стороны» братья и сыновья Улдина противостояли безоговорочно, единым фронтом. Хотя в своих «семейных» отношениях не боялись запятнать себя братоубийством (а порой – даже отцеубийством). Гуннская аристократия включала не только мужей-воителей, хотя так может показаться, читая о состоящей, судя по источникам, лишь из военных походов и грабежей разгульной жизни, которую вели гунны (по крайней мере, в европейский период своей истории). Фрагмент из не сохранившегося в полном объеме труда Приска Панийского сообщает нам о захвате гуннами во Фракии шута римского военачальника готского (или аланского) происхождения Флавия Ардавура Аспара. Этот шут, карлик-маврусий (маврусиец, мавр) по имени Зеркон, обрел нового хозяина в лице Бледы. Влида (в отличие от своего брата Аттилы) настолько полюбил Зеркона, что дал ему в жены знатную (!) девушку из гуннского благородного (!) семейства. И не просто знатную девушку, а бывшую придворную (!) царицы гуннов (т.е. главной жены Бледы), удаленную от двора из-за незначительной провинности. Для знатной девушки это было, вероятно, наказанием, а для придворного шута Зеркона – несомненно, знаком царского к нему благоволения. Но в данном случае интересно кое-что другое. У гуннской царицы был собственный двор, с придворными дамами!

Описание гуннских порядков, сохранившиеся в отчетах римских послов к варварским царям, уже не соответствует представлениям о безмятежно пасущих свои стада и табуны, скромных и неприхотливых азиатских гуннах. Но как нам следует оценивать уровень развития гуннского общества времен Аттилы? В какой мере о гуннах Аттилы можно говорить как о «варварах»? И если да, то на какой «ступени варварства» они стояли? Достигли ли они уже уровня других народов, которых греко-римляне тогда с традиционным пренебрежением именовали «варварами», или даже превзошли их?

Со времен поздней Римской империи и, пожалуй, до 60-х гг. прошлого, ХХ века, все, кого ни возьми (ведь у гуннов своих историков, вроде бы, не было, как, вроде бы, не было и письменности – хотя Л.Н. Гумилев и утверждает обратное, ссылаясь на Иакинфа Бичурина, а тот – на некие китайские источники) в голос давали на этот вопрос ответ сугубо отрицательный. Европейцы (особенно западные) вообще, как известно, с греко-римских времен привыкли смотреть на кочевников свысока, с презрением. Хотя это презрение всегда было смешано со страхом, вызванным тяжелыми воспоминаниями о периодически захлестывавших гордую, самодовольную Европу волнах нашествий кочевников с Востока – сарматов, аланов, тех же гуннов, оногуров, кутригуров, акатиров-акациров, аваров, арабов, мадьяр, куманов, печенегов, турок-сельджуков, татаро-монголов, турок-османов. «Азиатские орды» традиционно считались у европейских историков чисто деструктивной, исключительно разрушительной силой, не имеющей и не признающей никаких ценностей и не способной создать собственной упорядоченной жизни, Порядка, а несущей миру только Хаос. Кстати говоря, от аналогичного высокомерия западноевропейских историков страдали и славяне. Им отказывали в способности создавать собственные государства и даже основывать собственные города. А там, где невозможно было не признать существование славянской государственности, ее создание приписывалось исключительно правящему слою германского происхождения. Восстали, скажем, в конце первой четверти VII в. п. Р.Х. приальпийские и моравские виниды (славяне) против аварского ига, тяготевшего над ними больше полувека, создав с целью объединения сил в борьбе против общего врага в Центральной Европе первую в истории славянскую державу. А западные историки тут же указывают, что создателем этой державы был доблестный Само – франк, т.е. германец (как гласит «Хроника Фредегара»).

Или возьмем «норманнскую теорию», в чьей правильности, кстати говоря, не сомневались – ни на йоту! – ни товарищ Карл Маркс, ни его верный ученик товарищ В. И. Ленин, ни правоверные историки-марксисты вроде М.Н. Покровского. Процветающие города западных (скажем, балтийских или полабских) славян, имевшие обширные международные торговые связи, объявлялись простыми «торжищами», становившимися городами лишь с того момента, когда отходили под высокую руку какого-либо германского князя или иного властителя. Для примера приведем лишь короткий фрагмент из работы Карла Маркса «Разоблачение дипломатической истории XIII века»: «… политика первых Рюриковичей коренным образом отличается от политики современной России. То была не более и не менее как политика германских варваров, наводнивших Европу… Готический (у Маркса gotisch, т. е. буквально «готский» – В.А.) период истории России составляет, в частности, лишь одну из глав норманнских завоеваний (…) В отношении методов ведения войн и организации завоеваний первые Рюриковичи ничем не отличаются от норманнов в остальных странах Европы» (Карл Маркс).

С другой стороны, противники этой историографической модели тоже «перегибали палку», утверждая, что, якобы, товарищ Фридрих Энгельс писал, будто гунны достигли последней и высшей ступени варварства, став тем самым вровень с греками героического периода, осаждавшими Трою. В обоих случаях, как в случае греков, так и в случае гуннов, уверяли они – например, автор вышедшей в 1951 г. в Ленинграде книги «Очерк истории гуннов» советский историк и археолог А.Н. Бернштам -, имела место описанная Энгельсом в его «Происхождении семьи, частной собственности и государства» военная демократия, характеризовавшаяся наличием военного предводителя (василевса, т.е. царя), совета и народного собрания. Военной же эта демократия была потому, что именно война и подготовка к ней были обычным, повседневным и почти что единственным занятием народа, или, по выражению Энгельса – «регулярным промыслом», самой простой формой жизни. Но, призывая в свидетели Энгельса и ссылаясь на него, критики традиционных европейских (и китайских) представлений о гуннах как о слепой разрушительной силе странным образом забывали о кочевом строе жизни гуннов, в корне отличавшем их от аграрного, земледельческого строя греков героической эпохи. А богатство соседей, по Энгельсу, вызывало жадность, удовлетворяемую в форме грабительских войн, так что грабеж со временем стал представляться всему народу совершенно естественным, и, самое главное, самым простым занятием. Хотя, говоря о народах, достигших высшей степени варварства, Энгельс вовсе не ставил знака равенства между греками эпохи Одиссея, Ахиллеса, Агамемнона и гуннами, советские комментаторы труда Энгельса, увлеченные своим безудержным энтузиазмом, проводили параллели между Агамемноном и Аттилой. Тем самым всемерно поднимая гуннов на щит. Возможно, потому, что склонны были относить гуннов, входивших в многоплеменной и многоязычный союз, к предкам, или, по крайней мере, предшественникам «новой исторической общности – многонационального советского народа». Если не в этническом, то хотя бы в территориальном плане. Между тем, достаточно внимательно вчитаться в те пассажи из «Происхождения семьи, частной собственности и государства», на которые ссылались как А.Н. Бернштам, так и его критики, чтобы обнаружить следующее.

Товарищ Фридрих Энгельс, описывая народы, достигшие высшей ступени варварства (порога цивилизации), гуннов не упоминает ни единым словом:

«Высшая ступень (варварства, достигшими которой, по мнению Бернштама, Энгельс считал, наряду с греками и германцами, также гуннов – В.А.). Начинается с плавки железной руды и переходит в цивилизацию в результате изобретения буквенного письма и применения его для записывания словесного творчества. Эта ступень, самостоятельно пройденная… лишь в восточном полушарии, более богата успехами в области производства, чем все предыдущие ступени, вместе взятые. К ней принадлежат греки героической эпохи, италийские племена незадолго до основания Рима, германцы Тацита, норманны времен викингов. Прежде всего мы впервые встречаем здесь плуг с железным лемехом, с домашним скотом в качестве тягловой силы; благодаря ему стало возможно земледелие в крупном размере, полеводство, а вместе с тем и практически неограниченное для тогдашних условий увеличение жизненных припасов; затем – корчевка леса и превращение его в пашню и луг, что опять-таки в широких масштабах невозможно было производить без железного топора и железной лопаты. А вместе с тем начался также быстрый рост населения, которое стало более густым на небольших пространствах. До возникновения полеводства должны были сложиться совершенно исключительные условия, чтобы полмиллиона людей позволило объединить себя под единым центральным руководством; этого, вероятно, никогда и не случалось.

Полный расцвет высшей ступени варварства выступает перед нами в поэмах Гомера, особенно в «Илиаде». Усовершенствованные железные орудия, кузнечный мех, ручная мельница, гончарный круг, изготовление растительного масла и виноделие, развитая обработка металлов, переходящая в художественное ремесло, повозка и боевая колесница, постройка судов из бревен и досок, зачатки архитектуры как искусства, города, окруженные зубчатыми стенами с башнями, гомеровский эпос и вся мифология – вот главное наследство, которое греки перенесли из варварства в цивилизацию. Сравнивая с этим данное Цезарем и даже Тацитом описание германцев, находившихся в начальной стадии той самой ступени культуры, из которой готовились перейти в более высокую гомеровские греки, мы видим, какое богатство достижений в развитии производства имеет высшая ступень варварства.

В поэмах Гомера мы находим греческие племена в большинстве случаев уже объединенными в небольшие народности, внутри которых роды, фратрии и племена все же еще вполне сохраняли свою самостоятельность. Они жили уже в городах, укрепленных стенами, численность населения увеличивалась вместе с ростом стад, распространением земледелия и зачатков ремесла, вместе с тем росли имущественные различия, а с ними и аристократический элемент внутри древней, первобытной демократии. Отдельные мелкие народности вели непрерывные войны за обладание лучшими землями, а также, разумеется, и ради военной добычи, рабство военнопленных было уже признанным институтом. Организация управления у этих племен и мелких народностей была следующей:

1.Постоянным органом власти был совет, буле, первоначально, по-видимому, состоявший из старейшин родов, позднее же, когда число последних слишком возросло – из избранной части этих старейшин, что давало возможность для развития и усиления аристократического элемента, так именно и изображает нам Дионисий совет героической эпохи, состоящим из знатных (…). В важных вопросах совет принимал окончательные решения. Так, например, у Эсхила (в трагедии «Семеро против Фив» – В.А.) совет города Фивы принимает решающее при создавшемся положении постановление устроить Этеоклу почетные похороны, а труп Полиника выбросить на съедение собакам. Впоследствии, когда было создано государство, этот совет превратился в сенат.

2. Народное собрание (агора). (…) У гомеровских греков это «окружение», употребляя старонемецкое судебное выражение (Umstand, что можно перевести и как «обстоятельство» – В.А.), развилось уже в настоящее народное собрание, как это имело место также у древних германцев. Оно созывалось советом для решения важных вопросов; каждый мужчина мог брать слово. Решение принималось поднятием рук (у Эсхила в «Просительницах») или восклицаниями. Собранию принадлежала верховная власть в последней инстанции, ибо, как говорит Шеман («Греческие древности»), «когда идет речь о деле для выполнения которого требуется содействие народа, Гомер не указывает нам никакого способа, которым можно было бы принудить к этому народ против его воли». Ведь в то время, когда каждый взрослый мужчина в племени был воином, не существовало еще отделенной от народа публичной власти, которая могла бы быть ему противопоставлена.

Первобытная демократия находилась еще в полном расцвете, и из этого мы должны исходить при суждении о власти и положении как совета, так и басилея.

3. Военачальник (basileus). Маркс замечает по этому поводу «Европейские ученые, в большинстве своем прирожденные придворные лакеи, превращают басилея (так в русском переводе труда Энгельса именуется василевс – В.А.) в монарха в современном смысле слова» (что, по Марксу и Энгельсу, со ссылкой на Моргана, не соответствует действительности – В.А.).

Все должности были выборными в большинстве случаев внутри рода и постольку были наследственными в пределах последнего. При замещении освобождавшихся должностей постепенно стали отдавать предпочтение ближайшему сородичу – брату или сыну сестры, если не было причин обойти его. Поэтому, если у греков при господстве отцовского права должность басилея обычно переходила к сыну или к одному из сыновей, то это лишь доказывает, что сыновья здесь могли рассчитывать на наследование в силу народного избрания, но отнюдь не говорит о признании законным наследования помимо такого избрания. В данном случае мы находим у (…) греков лишь первый зародыш особых знатных семей внутри рода, (…). К тому же еще и первый зародыш будущего наследственного предводительства, или монархии. Поэтому следует предположить, что у греков басилей должен был либо избираться народом, либо же утверждаться его признанными органами – советом или агорой, как это практиковалось по отношению к римскому «царю» (rех).

В «Илиаде» «владыка мужей» Агамемнон выступает не как верховный царь греков, а как верховный командующий союзным войском перед осажденным городом. И на это его положение указывает в известном месте Одиссей, когда среди греков возникли раздоры: нехорошо многоначалие, один должен быть командующим и т. д. (дальше идет популярный стих с упоминанием о скипетре, но он был добавлен позднее). Одиссей не читает здесь лекции о форме правления, а требует повиновения главнокомандующему на войне. Для греков, которые под Троей представляли собой только войско, агора ведет себя достаточно демократично: Ахиллес, говоря о подарках, то есть о дележе добычи, всегда называет это делом не Агамемнона или какого-нибудь другого басилея, но «сынов ахеян», то есть народа (…)

Короче, «слово басилейя (василия – В.А.), которое греческие писатели употребляют для обозначения гомеровской так называемой царской власти (потому что главный отличительный признак ее – военное предводительство), при наличии наряду с ней совета вождей и народного собрания означает только военную демократию» (Маркс). У басилея, помимо военных, были еще жреческие (священнические – В.А.) и судейские полномочия; последние не были точно определены, первыми он обладал как верховный представитель племени или союза племен.

О гражданских, административных полномочиях никогда нет и речи, но, по-видимому, басилей по должности состоял членом совета. Таким образом, этимологически совершенно правильно переводить слово «басилей» немецким словом «Kоеnig», так как слово «Koеnig» (Kuning) происходит от Kuni, Kunne и означает «старейшина рода». Но современному значению слова «Koеnig» (король) древнегреческое «басилей» совершенно не соответствует. Древнюю basileia Фукидид определенно называет patrike, то есть происходящей от родов, и говорит, что она обладала точно установленными, следовательно, ограниченными полномочиями. Аристотель также указывает, что basileia героической эпохи была предводительством над свободными, а басилей был военачальником, судьей и верховным жрецом; правительственной властью в позднейшем смысле он, следовательно, не обладал.

Мы видим, таким образом, в греческом строе героической эпохи древнюю родовую организацию еще в полной силе, но, вместе с тем, уже и начало разрушения ее: отцовское право с наследованием имущества детьми, что благоприятствовало накоплению богатств в семье и делало семью силой, противостоящей роду; обратное влияние имущественных различий на организацию управления посредством образования первых зародышей наследственной знати и царской власти; рабство сначала одних только военнопленных, но уже открывающее перспективу порабощения собственных соплеменников и даже членов своего рода; начавшееся уже вырождение древней войны племени против племени в систематический разбой на суше и на море в целях захвата скота, рабов и сокровищ, превращение этой войны в регулярный промысел, одним словом, восхваление и почитание богатства как высшего блага и злоупотребление древними родовыми порядками с целью оправдания насильственного грабежа богатств.

Недоставало еще только одного: учреждения, которое не только ограждало бы вновь приобретенные богатства отдельных лиц от коммунистических традиций родового строя, которое не только сделало бы прежде столь мало ценившуюся частную собственность священной и это освящение объявило бы высшей целью всякого человеческого общества, но и приложило бы печать всеобщего общественного признания к развивающимся одна за другой новым формам приобретения собственности, а значит и к непрерывно ускоряющемуся накоплению богатств; недоставало учреждения, которое увековечило бы не только начинающееся разделение общества на классы, но и право имущегокласса на эксплуатацию неимущего и господство первого над последним» (Фридрих Энгельс).

Нетрудно убедиться в том, что классик марксизма, говоря о народах, достигших «высшей ступени варварства», ни единым словом не обмолвился не только о гуннах, но и о тюркских и монгольских племенах, родах, народностях вообще. Мало того! Кочевников вообще он удоставивает только пары достаточно уничижительных упоминаний.

Например:

«На востоке средняя ступень варварства началась с приручения животных, дающих молоко и мясо, между тем как культура растений, по-видимому, еще очень долго в течение этого периода оставалась здесь неизвестной. Приручение и разведение скота и образование крупных стад, по-видимому, послужили причиной выделения арийцев и семитов из прочей массы варваров. У европейских и азиатских арийцев домашние животные имеют еще общие названия, культурные же растения – почти никогда. Образование стад вело к пастушеской жизни в пригодных для этого местах: у семитов – на травянистых равнинах вдоль Евфрата и Тигра, у арийцев – на подобных же равнинах Индии, а также вдоль Оксуса (Джейхуна, современной Амударьи – В.А.) и Яксарта (Сейхуна, современной Сырдарьи – В.А.), Дона и Днепра. Впервые приручение животных было достигнуто, по-видимому, на границах таких пастбищных областей. Позднейшим поколениям кажется поэтому, что пастушеские народы произошли из местностей, которые в действительности не только не могли быть колыбелью человечества, но, напротив, были почти непригодны к жизни для их диких предков и даже для людей, стоявших на низшей ступени варварства. Наоборот, после того как эти варвары, находящиеся на средней ступени, привыкли к пастушеской жизни, им никак не могло прийти в голову добровольно вернуться из травянистых речных долин в лесные области, в которых обитали их предки. И даже когда семиты и арийцы были оттеснены дальше, на север и запад, они не могли перебраться в западноазиатские и европейские лесистые местности раньше, чем возделывание злаков не дало им возможности прокармливать свой скот, особенно зимой, на этой менее благоприятной почве. Более чем вероятно, что возделывание злаков было вызвано здесь прежде всего потребностью в корме для скота и только впоследствии стало важным источником питания людей».

Или:

«На средней ступени варварства у пастушеских народов мы находим уже имущество в виде скота, которое при известной величине стада регулярно доставляет некоторый излишек над собственной потребностью; одновременно мы находим также разделение труда между пастушескими народами и отставшими племенами, не имеющими стад, следовательно, две рядом стоящие различные ступени производства и, значит, условия для регулярного обмена» (Фридрих Энгельс).

Выходит, по Энгельсу, «пастушеские» (кочевые) племена вообще не достигли даже «высшей ступени варварства», а «застряли» на его «средней ступени». К тому же из кочевников классик марксизма считает достойными упоминания лишь арийцев и семитов, но не тюрок или монголов (предполагаемых предков гуннов).

Но неужели же гунны действительнв вообще ни разу не упоминаются в «Происхождении семьи, частной собственности и государства»? Да нет, одно-единственное упоминание их мы все-таки нашли, хотя с трудом. Но не в связи с «высшей ступенью варварства», а в связи с практикой половых связей между родителями и детьми:

«Не только брат и сестра были первоначально мужем и женой, но и половая связь между родителями и детьми еще в настоящее время допускается у многих народов. Банкрофт ("Туземные племена тихоокеанских штатов Северной Америки", 1875, т. I) свидетельствует о существовании таких отношении у кавиаков на побережье Берингова пролива и у жителей острова Кадьяк близ Аляски, у тинне во внутренней части британской Северной Америки; Летурно дает сводку таких же фактов, встречающихся у индейцев-чиппевеев, у кукусов в Чили, у караибов, у каренов на Индокитайском полуострове; о рассказах древних греков и римлян о парфянах, персах, скифах, ГУННАХ (выделено нами – В.А.) и др. нечего и говорить». (Фридрих Энгельс).

Спрашивается: почто было огород городить? И ломать столько словесных копий?

Впрочем, советские историки-марксисты, вне всякого сомнения, добившиеся немалых достижений в деле археологических исследований гуннских древностей, сумели найти поистине диалектический выход из сложившейся ситуации. Решив вопрос следующим образом. Хотя гунны и не достигли той же самой «высшей ступени варварства», что и общество древнегреческих «благородных разбойников»-василевсов, но все же создали общество, более прогрессивное, чем античное греческое. Поскольку именно гунны дали решающий исторический толчок к уничтожению рабовладельческой Римской империи, ставшей к тому времени империей общесредиземноморской (хотя сам Энгельс – повторяем –, как и Маркс, приписывал эту заслугу другим варварам – германским).

Конечно же, в распоряжении старушки Клио имеется немало инструментов, способствующих осуществлению хода истории. И тот факт, что гунны уничтожением одной общественной формации (рабовладельческой) способствовали возникновению и утверждению на ее месте другой, новой формации (феодальной), вполне соответствует закономерностям развития человеческого общества. Так что не будем слишком строги к А.Н. Бернштаму, пусть и не ставшему кавалером Золотой Звезды Героя Социалистического Труда, но мужественно (насколько позволяли обстоятельства) защищавшему свою точку зрения, опираясь на авторитет классика марксизма. Что не помешало оппонентам марксиста Бернштама обвинить его в «евразийстве», считавшемся в сталинском СССР «реакционным антисоветским белогвардейским лжеучением». О чем недурно бы вспомнить нынешним неоевразийцам, пытающимся одновременно быть и сталинистами (хотя товарищ Сталин, встань он из могилы, поступил бы с ними круто). Несмотря на то, что был смертельно болен, Бернштам до последних дней своей жизни, самоотверженно занимался археологическими раскопками. С 1936 по 1956 гг. преподаватель Ленинградского государственного Университета был одновременно руководителем постоянно действующей археологической экспедиции Семиречье-Тянь-Шань-Памир-Фергана – воистину, «до последнего вздоха». Поэтому имя его достойно уважения…

Вне зависимости от того, прав ли был Фридрих Энгельс или ошибался, но, трудно опровергнуть его верного соратника и друга Карла Маркса. Последний объяснял снедающую гуннов (хотя сам этот этноним у классика не встречается) неутолимую жажду добычи и их стремление выжать из побежденных как можно больше золота в виде дани (вспомним жалобы блаженных Иеронима и Августина на гуннскую «ненасытную жажду золота») их кочевническим наследием. И утверждал в первом томе «Капитала»: «Кочевые народы первые развивают у себя форму денег, так как все их имущество находится в подвижной, следовательно, непосредственно отчуждаемой, форме и так как образ их жизни постоянно приводит их в соприкосновение с чужими общинами и тем побуждает к обмену продуктов. Люди нередко превращали самого человека в лице раба в первоначальный денежный материал, но никогда не превращали в этот материал землю».

Что же, в таком случае, оставалось делать кочевникам-гуннам, обреченным, по К. Марксу и Ф. Энгельсу, вечно гнаться за деньгами? Или, согласно античным источникам, вечно страдать от «ненасытной жажды золота» (как будто эта жажда золота была чужда огромному большинству населения греко-римского мира, не считая, разве что, парочки философов или христианских аскетов, не только на словах, но и на деле, искренне «не любящих ни мира, ни того, что в мире»!)? Только искать возможно большего числа контактов? Аттила был приговорен к товарообмену в силу того, что был кочевником. А вот оседлые Агамемнон, Менелай и Одиссей могли бы преспокойно оставаться дома, где для прекрасной Елены несомненно бы нашлась вполне равноценная замена.

2. Орлы, мечи и колдуны

В том, что хитроумный Одиссей со своими людьми на протяжении долгих лет блуждал по Внутреннему морю и никак не мог добраться до родного дома, было повинно не отсутствие у него компаса, а несогласие богов по поводу судьбы царя Итаки. Вот и пришлось страдальцу Лаэртиду испытать последствия раздоров бессмертных небожителей на собственной смертной, земной, так сказать, шкуре.

Если гунны действительно достигли той самой «высшей степени варварства», на которой стояли, по Энгельсу, гомеровские греки – завоеватели Трои (в первую очередь – Одиссей), они, тем не менее, не создали еще в своем коллективном воображении столь впечатляющего пантеона, столь величественного и строго специализированного «форума богов», как описанный Гомером в «Илиаде» и «Одиссее». Гунны обходились относительно скромным рядом больших и малых демонов (от которых, если верить Иордану, и произошли). Однако гунны, вне всякого сомнения, были суеверными. И потому не столь уж важно, почитали ли гунны те существа, которым они приписывали решающее влияние на все стороны своей кочевой жизни, богами или демонами.

Песчаную бурю, заставлявшую петь миллионы песчинок, вьюгу, завывавшую в тесном горном проходе – все это они принимали за глас демонов, духов земли или воздуха. Если гунны не стирали свою одежду (в чем их упрекали античные авторы; аналогичные упреки авторы средневековые адресовали впоследствии вероятным потомкам гуннов – татаро-монголам), то не из неопрятности, а из нежелания оскорбить демонов воды своей телесной нечистотой.

Смерть Ругилы от удара молнии была воспринята гуннами как дурное предзнаменование. Причем настолько зловещее, что гуннское войско обратилось вспять, отменив (или, во всяком случае, отложив) заблаговременно и тщательно подготовленный поход на Новый Рим. Когда, почти тысячелетие спустя, в 1241 г., внезапно скончался Великий Хан Угедей (Октай), сын «Священного Воителя» каана Чингис-хана, главнокомандующий бесчисленного, состоящего главным образом из монгольских и тюркских племен конного войска, факта его смерти хватило для того, чтобы вся эта армия, только что разгромившая при Лигнице (Вальштатте) в Силезии объединенное польско-германское рыцарское войско, тотчас же обратилась вспять. А Чингис-хан во всем следовал прорицаниям гадателей, вынуждая своих штатных колдунов-шаманов прибегать к подлинным чудесам эквилибристики, манипулируя якобы волшебными посохами, на виду у всего войска. Дабы все воины, наблюдая до начала сражения за шаманскими фокусами, могли воочию убедиться в твердом намерении божественных сил даровать победу войску «Потрясателя Вселенной» из рода Борджигин.

Поэтому – не только ради поддержания престижа Бледы и Аттилы, преемников павшего от «громовой стрелы» Ругилы –, но и для сохранения уверенности в себе всего гуннского народа, вскоре после рокового удара молнии непременно должно было произойти еще нечто. Нечто, что бы показало степным наездникам: боги (демоны) вернули им свою благосклонность. И это нечто не заставило себя долго ждать. Был обретен «меч бога войны». Иордан излагает эту историю так:

«По внешнему виду низкорослый, с широкой грудью, с крупной головой и маленькими глазами, с редкой бородой, тронутый сединою, с приплюснутым носом, с отвратительным цветом [кожи], он (Аттила – В.А.) являл все признаки своего происхождения. Хотя он по самой природе своей всегда отличался самонадеянностью, но она возросла в нем еще от находки Марсова меча, признававшегося священным у скифских (под «скифами» Иордан, подражая Приску Панийскому, имеет в виду гуннов – В.А.) царей. Историк Приск рассказывает, что меч этот был открыт при таком случае. Некий пастух, говорит он, заметил, что одна телка из его стада хромает, но не находил причины ее ранения; озабоченный, он проследил кровавые следы, пока не приблизился к мечу, на который она, пока щипала траву, неосторожно наступила; пастух выкопал меч и тотчас же принес его Аттиле. Тот обрадовался приношению и, будучи без того высокомерным, возомнил, что поставлен владыкою всего мира и что через Марсов меч ему даровано могущество в войнах» («Гетика»).

У Приска Панийского, неоднократно упоминавшегося выше посланника восточно-римского императора, много недель пребывавшего в непосредственной близости Аттилы, имеется дополнение к приведенному выше тексту, написанное им в связи с дарованием высокого почетного римского титула повелителю гуннов. Или «уннов», согласно Приску, писавшему свою «Готскую историю», в отличие от Иордана, не на латинском, а на греческом языке (иногда Приск, подражая языку «Истории» Геродота, именует уннов «скифами» или «царскими скифами»). Император Второго, Нового, Рима на Босфоре пожаловал Аттиле чин «военного магистра» – «магист(е)р милитум». Таким же званием были пожалованы упомянутые выше Гайна, Стилихон, готский вождь Аларих, захвативший и разграбивший, с третьего захода, в 410 г. Первый, Ветхий, Рим на Тибре (и многие другие восточно- и западноримские военачальники варварского происхождения). Пожалование титула римского полководца (формально – «главнокомандующего») варварским военным предводителям было, по сути, скрытой формой выплаты им римлянами дани. Поскольку «военному магистру» полагалось немалое жалованье, «столовые деньги» и прочее. Таким изощренным способом хитроумные римляне могли, не теряя лица, регулярно выплачивать Аттиле «отступное». Дань,считавшуюся формально не данью, а выплатой римским правительством римскому военному чиновнику установленного жалованья за верную службу Римской империи. Аналогично поступали, на другом конце Вселенной, хитроумные китайцы со «своими» хунну и другими варварами. Однако, по сообщению Приска, Аттиле (собиравшемуся идти войной на враждебную Римской империи Персидскую державу Сасанидов, сумевшую уже один раз отразить гуннское нашествие с помощью своих конных лучников, «заполнивших стрелами все пространство», успешно противопоставив гуннам гуннскую же тактику) римского титула «военного магистра» (вполне достаточного для удовлетворения честолюбия разных там аспаров, гайн, аларихов и стилихонов) показалось мало. «… теперь от римлян привозится ему (Аттиле – В.А.) золото ради его (римского – В.А.) почетного звания («магистр милитум» – В.А.), а если он подчинит парфян, мидян и персов, то он уже не потерпит, чтобы римляне присваивали себе его власть (т. е. хвастались победами Аттилы, как своими, ссылаясь на присвоение ему римского военного чина, формально делавшее его римским полководцем, а одержанные им победы – как бы победами римского оружия – В.А.), но открыто признает их своими рабами и предъявит к ним более тяжкие и невыносимые требования. Почет (…) состоял в звании римского полководца, ради которого Аттила принял от императора имя (?) прикрывающей (скрытой, завуалированной – В.А.) дани, так что сборы (деньги, выколоченные римским императором из своих подданных для уплаты Аттиле – В.А.) высылались ему под именем столовых денег, выдаваемых (римским – В.А.) полководцам. Итак (…) после покорения мидян, парфян и персов Аттила сбросит с себя это имя («военного магистра» – В.А.), которым римляне желают его называть, и звание, которым, как они полагают, они оказали ему почет, и принудит называть себя вместо (римского – В.А.) полководца (римским – В.А.) царем (императором – В.А.). Ведь он уже раз сказал в сердцах, что для того (римского императора – В.А.) его (императора – В.А.) слуги – полководцы, а его (самого Аттилы – В.А.) полководцы равны по чести с римскими императорами. Недолго спустя последует и увеличение настоящего его могущества. Знамение этого дал сам бог (войны? – В.А.), открывший аресов меч, который считался священным и чтился скифскими царями, как посвященный владыке войн, но еще в древние времена исчез, а затем был вновь найден при помощи коровы».

Приведем, для сравнения и вящей убедительности, другой вариант перевода того же самого фрагмента «Готской истории» Приска:

«… Аттила, по легком покорении Персии, не воротится оттуда приятелем Римлян, а владыкою их. Ныне он получает от них золото по званию (которое от них имеет), но если он покорит и Мидов, и Парфов, и Персов, то он не будет более терпеть, чтоб Римляне уклонялись от его власти. Считая их своими рабами, он будет им давать самые тяжкие и нестерпимые повеления. Упомянутое Константиолом звание есть достоинство Римского полководца, за которое Аттила согласился получать от царя положенное (римским – В.А.) полководцам жалованье (…) покорив Мидов (мидийцев – В.А.), Парфов (парфян – В.А.) и Персов, Аттила свергнет с себя имя и достоинство, которым Римляне думали почтить его, и принудит их, вместо полководца, называть себя царем; ибо он сказал уже, во гневе своем, что полководцы царя (римского императора – В.А.) его рабы, а его полководцы равны царствующим над Римлянами, что настоящее его могущество распространится в скором времени еще более, и что это знаменует ему Бог, явивший меч Марсов, который у Скифских царей почитается священным. Сей меч уважается ими, как посвященный Богу войны, и в древние времена он исчез, а теперь был случайно открыт быком» (Приск).

У Приска Панийского достало ума не усомниться в подлинности этой истории с чудесным обретением меча. Во всяком случае, не сделать этого публично, перед лицом грозного Аттилы. Донельзя разгневанного дошедшими до него слухами, что один из римских послов в беседе с гуннами позволил себе усомниться в сопоставимости римского императора и повелителя гуннов, назвав первого – богом (и это – через полторы сотни лет после признания христианства государственной религией Римской империи!), а Аттилу – всего лишь человеком.

Возможно, новоримский посол, побывавший в ставке Аттилы, слишком буквально воспринял рассказ об обретении «меча бога войны». В котором в несколько прикрытом от непосвященных виде описывался определенный ритуал, проведенный гуннским правителем для подтверждения законности своей власти, а бык (телка, корова) при этом играл(а) примерно ту же роль, что и отобранный для жертвоприношения конь, за которым следовали воины царя в ходе проводившейся с той же целью индийской ашвамедхи (древнего арийского обряда жертвоприношения коня). В Ирландии при избрании короля (царя – «ри», аналога «рига», или «рикса» кельтов-галлов европейского материка) приносили в жертву кобылу или быка. Наибольшее же сходство описанное Приском событие обнаруживает с преданиями ираноязычных осетин, считающихся наследниками тех аланов (асов), что ушли на Северный Кавказ.

Кстати говоря, аналогичные сказания о чудесном обретении божественного меча и связанные с ним культово-магические практики бытовали и у других ираноязычных племен – скифов, аланов, равно как и иных «варварских» народов древности.

Так, например, о подобном культе меча, символизирующего бога войны, у скифов (у которых рукоятки втыкаемых в землю для поклонения мечей имели форму фаллоса) сообщал Геродот: «Аресу (богу войны – В.А.) же (скифы – В.А.) совершают жертвоприношения следующим образом. В каждой скифской области по округам воздвигнуты такие святилища Аресу: горы хвороста нагромождены одна на другую на пространстве длиной и шириной почти в 3 стадии, в высоту же меньше. Наверху устроена четырехугольная площадка; три стороны ее отвесны, а с четвертой есть доступ. От непогоды сооружение постоянно оседает, и потому приходится ежегодно наваливать сюда по полтораста возов хвороста. На каждом таком холме водружен древний железный меч. Это и есть кумир Ареса. Этому-то мечу ежегодно приносят в жертву коней и рогатый скот, и даже еще больше, чем прочим богам. Из каждой сотни пленников обрекают в жертву одного человека, но не тем способом, как скот, а по иному обряду. Головы пленников сначала окропляют вином, и жертвы закалываются над сосудом. Затем несут кровь на верх кучи хвороста и окропляют ею меч» (История. IV, 62).

Сходный культ меча, согласно Аммиану Марцеллину, сохранялся у аланов: «Нет у них ни храмов, ни святилищ, нельзя увидеть покрытого соломой шалаша, но они втыкают в землю по варварскому обычаю обнаженный меч и благоговейно поклоняются ему, как Марсу, покровителю стран, в которых они кочуют» (Римская история. XXXI, 2, 23). Возможно, как раз на связь с этим древним культом обнаженного меча указывал и Иордан, описывая со слов Приска, находку «Марсова меча, признававшегося священным у скифских царей» («Гетика». 183).

Привлекает внимание оговорка Приска о том, что этот меч «был случайно открыт быком» (Отрывок 8). Более подробно это передано у Иордана: «Историк Приск рассказывает, что меч этот был открыт при таком случае. Некий, пастух, говорит он, заметил, что одна телка из его стада хромает, но не находил причины ее ранения; озабоченный, он проследил кровавые следы, пока не приблизился к мечу, на который она, пока щипала траву, неосторожно наступила; пастух выкопал меч и тотчас же принес его Аттиле. Тот обрадовался приношению и, будучи без того высокомерным, возомнил, что поставлен владыкою всего мира и что через Марсов меч ему даровано могущество в войнах» («Гетика». 183).

О поклонении скифов мечу упоминает и «Вольтер древности» Лукиан Самосатский в своем сочинении «Токсарид или Дружба», в котором скиф, в частности, говорит: «Клянусь Ветром и Мечом (…) Мы же, всякий раз как клянемся Ветром и Мечом, призываем Ветер как виновника жизни, а Меч – поскольку он приносит смерть». Геродот описывает скифское святилище бога войны как каменное сооружение со скифским мечом по центру. О скифском культе меча писал в 305 г. христианский историк Арнобий.

В нордической (т.е. северогерманской) «Саге о Вёльсунгах» некий незнакомец, в котором по описанию узнается бог мертвецов и шаманов Один-Вотан-Вуотан-Воден-Водан-Воданаз, придя в палаты Вёльсунга во время сватовства его дочери Сигню и конунга (царя – в значении, аналогичном гомеровскому басилею-василевсу – В.А.) гаутов (готов?) Сиггейра, воткнул меч в родовое дерево. Многие воины пытались извлечь меч из древесного ствола, но удалось это лишь Сигмунду. Желавший завладеть этим мечом Сиггейр, заманив в засаду Вёльсунга, убил его и обрек на смерть его сыновей. Спасшийся Сигмунд вместе со своим сыном Синфьотли мстит Сиггейру, а когда первый раз их схватили и заживо погребли в кургане, Сиг-ню тайком бросила им этот меч. С помощью волшебного меча они выбрались из кургана, убили Сиггейра, и Сигмунд возвращает себе царство. В последней битве против него выходит тот же незнакомец, и меч Сигмунда разбивается о копье Одина (Гунгнир-Гунгнер, на котором приносятся клятвы, заключаются договоры и держится весь мир). Впоследствии из осколков волшебного меча, сохраненных женой Сигмунда Хьёрдис (Йордис), кузнец-исполин Регин выковал для героя Сигурда-Сигфрида-Сейфрида-Зигфрида-Зейфрида меч Грам (в более поздней «Песни о Нибелунгах» – Бальмунг, в музыкально-драматической тетралогии Рихарда Вагнера «Кольцо Нибелунга» – Нотунг), которым Сигурд сразил обернувшегося драконом великана Фафни(ра)-Фафнера, сторожившего зловещий золотой клад демонов тумана Нибелунгов-Нифлунгов, приносящий, в силу наложенного на золото проклятия, гибель всем своим владельцам.

Наибольшую известность, благодаря рыцарским романам, получили предания о волшебном мече под названием Эскалибур-Экскалибур-Калибурн, извлеченном из камня Артуром Пендрагоном (Драконоголовым), что указывало на Артура как на будущего короля бриттов (логров). А также легенды о другом волшебном мече, полученном Артуром, уже ставшим королем бриттов, от таинственной «озерной девы». Истоки артуровского эпоса, в частности мотив меча, исследователи ищут не только в кельтской, но и в аланской или скифо-сарматской традициях (продолженной в традиции потомков сарматов-аланов-асов-ясов – осетин-иронов, имеющих сходное сказание о волшебном мече Батраза, вошедшее в общекавказский нартский эпос). Как нам уже известно, аланы были соседями готов в Северном Причерноморье. Во время переселения (частью – под давлением гуннов, частью – вместе с гуннами) на запад, аланы оставались их ближайшими военными союзниками. И в грандиозной битве с римлянами под Адрианополем в 378 г. (где готы и аланы – возможно, не без гуннской помощи – общими силами разбили войско императора восточной половины Римской «мировой» державы Валента II). И в Паннонии, где готы составили с аланами «двойной народ». И – одно время – в римской Галлии, где римлянам, используя свою испытанную политику «разделяй и властвуй», удалось, по крайней мере, разделить готов с аланами (хотя римлянам уже не хватило сил, чтобы властвовать над ними). И в римской Испании – память об этом периоде сохранилась в названии Каталония-Каталания (т. е. Гото-Алания).

В этот легендарно-мифологический ряд вполне логично вписывается сообщенная Приском и повторенная ссылающимся на Приска Иорданом история обретения Аттилой «Марсова меча».

Ранее Иордан сообщал о поклонении готов Марсу (римскому богу войны, аналогу греческого Ареса-Арея, чей культ имел фракийское происхождение), которого они «постоянно ублажали жесточайшим культом (жертвою ему было умерщвление пленных), полагая, что возглавителя войн пристойно умилостивлять пролитием человеческой крови» («Гетика». 41). Советский историк Елена Чеславовна Скржинская замечает, что «Здесь Иордан приписывает предкам готов культ бога войны Арея фракийского, процветавшего у гетов (не германского, а фракийского племени, с которыми Иордан отождествляет готов, дабы придать готской истории больше древности и величия – В.А.)». Однако Гервиг Вольфрам, сопоставляя это с преданием о мече Тюрфинге, сохраненным в эддической «Песни о Хлёде», а также в «Саге о Хервёр и Хейдреке», предполагает, что и в самом деле «готским богом был фракийско-скифский Арес-Марс, воплощение народа и страны в образе меча».

«Но что же говорили готы об этом боге? Ответ оказывается достаточно неожиданным. Отождествление готов и гетов из псевдологического превратилось в серьезное. Гутонский (готский – В.А.) бог войны – вероятно, одна из форм проявления германского *Tiwaz (Тиуса-Тиу-Циу-Тюра – В.А.), получил у причерноморско-дунайских готов также имя Марс, или Арес. В пользу этого говорят некоторые наблюдения: многочисленные упоминания готского Марса, или Ареса. До сих пор существует баварско-австрийский ирхтаг (Irchtag – вторник, Dienstag – день Dings-Zio-Tius), что не имеет никакого отношения к архиеретику Арию, но зато однозначно связывается с богом войны Аресом и его подлинным местом в небесной неделе. Рунический алфавит позволяет реконструировать готское *Teiws (читается: tius). Этот верховный бог, наследник гутонской и скифско-гетской традиций, мог западнее Днестра называться также Тервингом (вспомним один из этнонимов вестготов – тервинги). Скандинавская песнь о битве с гуннами сохранила именно слово Tyrfingr (Тюрфинг-Тирфинг – В.А.), и как название страны готов, и как готский вечный меч. Образ меча – не германское и тем более не скандинавское явление, а конкретное воплощение причерноморского Марса-Ареса любой этнической принадлежности. Песня о битве с гуннами как свидетельство столь интенсивной религиозной аккультурации уже потому достоверна, что источник хорошо сохранил и другие традиции готов-кочевников» (С.А. Данилко).

Учитывая значение, явно придававшееся Аттилой истории с чудесным обретением меча, можно сделать вывод о том, насколько царь гуннов и его народ верили в подобные знамения. И о том, в какой степени от этих знамений зависел их боевой дух. Данное обстоятельство можно объяснить только одним. Гуннские военные кампании все еще оставались, по сути своей, грабительскими набегами, «походами за зипунами» (как выражались в аналогичных случаях казаки Стеньки Разина – как полагают, отдаленные потомки готов, некогда осевших в Северном Причерноморье). Ведь на гуннов никто не нападал. Им не приходилось защищать свою «национальную территорию», ареал с четкими границами. Со времен ухода из родных степей Центральной Азии на Запад, гунны только этими военными походами и жили. Как морские разбойники в один прекрасный день могли внезапно утратить вкус к пиратскому ремеслу и направить ход своего парусника к какому-нибудь уединенному острову, чтобы мирно прожить там остаток своих дней, так и встреченное со стороны подвергшихся нападению народов сильное сопротивление, предсказания оракула или дурные предзнаменования вполне могли повернуть, переориентировать гуннский завоевательный поход с Востока на Запад. Обратив грандиозный грабительский рейд целого варварского народа на расстояние во много тысяч римских миль (или китайских ли) вспять, превратив его во всеобщее отступление.

В этом плане огромная ответственность лежала на жрецах, или, точнее, на шаманах гуннского народа, призванных толковать всевозможные знамения. Ибо от их истолкования зависели судьбы военных кампаний. Одновременно это повышало статус и могущество шаманов. Они могли, при определенных обстоятельствах, становиться опасными даже для гуннских царей. Согласно сохранившимся источникам, гуннские жрецы по своему положению не уступали гуннской знати, т. е. ближайшему окружению гуннских владык, пользуясь у последних большим уважением и почетом. Смысл их предсказаний оставался непонятным гуннскому простонародью. Ибо шаманы предсказывали будущее, гадая по трещинам, образующимся на брошенных в пламя костра бычьих лопатках. Порой они (как древнегреческие и древнеримские жрецы) гадали по внутренностям животных. Или же по сырым, не очищенным от жил и плоти, костям, не подвергнутым предварительно термической обработке. Разумеется, таким способом гуннские «знатоки тайной науки» могли предсказать все, что от них хотели услышать те или иные «группы влияния», или «заказчики». Причем именно в данный конкретный момент. Если же гуннским владыкам не нравилось предсказание «костного оракула», они могли объявить гадателей подкупленными или неспособными правильно толковать волю богов, духов или демонов, как кому больше нравится. После чего проштрафившихся «лжепророков» можно было со спокойной душой казнить, как не справившихся с поставленной задачей. Заменив их другими гадателями, более «способными (угадать тайное желание властей предержащих)». И дело с концом!

Тот факт, что для кочевников животные, в первую очередь – домашний скот, имели столь большое значение, а их кости играли роль своеобразной «гадательной книги», «книги для чтения будущего», не должен представляться удивительным. Ведь вся повседневная жизнь гуннов зависела, главным образом, от их скота. Именно скот был их основным источником существования. Война, какой бы прибыльной она ни была,оставалась для них лишь временным, побочным, «сезонным» занятием. Они предавались ему, так сказать, в чрезвычайных, исключительных обстоятельствах (хотя и все чаще). Обычаи и ритуалы же складывались, на протяжении столетий, и не в военном стане, а на пастбищах в местах родных кочевий.

Дикие животные, не входившие в постоянный жизненный круг гуннов, смешивались ими с демонами или давали последним, в представлении кочевников, внешнюю форму, зримый облик, в котором те являлись людям. Причем в гуннских народных верованиях фигурировала даже совершенно безобидная для человека дичь – например, олени, лани или горные козлы. Ибо благоволящие людям добрые духи охотно принимали облик этих диких, но не опасных для человека животных.

Хотя результаты археологических раскопок до сих пор не смогли внести достаточно весомого вклада в восстановление картины религиозной жизни гуннов, в их ходе были найдены артефакты, разбросанные вдоль всего долгого пути, которым гунны шли «от стен недвижного Китая» на далекий Запад, до стен и валов римского лимеса-лимита. А именно – фигурки тотемных животных, изготовленные из бронзы и других металлов, истолковываемые как принадлежности шаманского культа. С помощью этих небольших по размеру, но практически неразрушимых, металлических фигурок шаманы в ходе своих камланий, в сочетании с магическими заклинаниями и ритуальными действиями (например, битьем в колдовской бубен), привлекали добрых духов. Отгоняя в то же время злобных демонов, отражая вредоносную магию враждебных сил (скажем, жрецов военного противника) и наводя, в свою очередь, порчу на супостатов. Эти металлические фигурки, нашитые на кожаную или матерчатую основу, покрывали наряды шаманов, делая их похожими на чешуйчатую броню тяжелой конницы степных кочевников и народов, ведших от кочевников свое происхождение (вроде ираноязычных парфян). Гуннские удальцы носили их в боях и походах в качестве амулетов-оберегов.

Особое значение приобрел, очевидно, в связи с возвышением Аттилы, тотем и символ орла. «Мотив орла пользуется таким же широким распространением, как и исследованные нами всадническо-кочевнические элементы, и встречается как в мужских, так и в женских погребениях представителей ведущего социального строя гуннской властной структуры. Чаще всего это голова хищной птицы как pars pro toto (лат. часть вместо целого – В.А.), и только в редких случаях – изображение всей птицы целиком…Данное обстоятельство может быть объяснено лишь выдающимся значением орла в магической картине мира того ведущего слоя, чьи княжеские погребения находят со столь однородным инвентарем от Казахстана до Венской впадины» (Йоахим Вернер).

Наиболее впечатляющим в сообщении маститого мюнхенского ученого представляется очерченное им мысленно огромное пространство, на котором были найдены артефакты. От Казахстана, территорий перед Джунгарскими воротами, земель вокруг озера Байкал, с которых начинается бескрайняя степь, до впадины Венского бассейна, предгорья Венского леса. Насколько простиралась степь, настолько же простиралась власть этого исполненного неисчерпаемой энергии гуннского народа. Повсюду, где простиралась степь, гунны чувствовали поддержку своих духов или же богов и, в то же время, свою подчиненность им.

Кроме того, Йоахим Вернер упоминал находки, сделанные археологами за пределами очерченного им в приведенном выше фрагменте пространства, между реками Виадром (современным Одером) и Вистулой, служащие свидетельством того, что власть гуннов простиралась до Янтарного (Балтийского) моря. Могилы с погребальными дарами из областей, прилегающих к Рену-Рейну, добытыми гуннами в боях с бургундами и в походе к берегам Лигера-Луары (о чем еще пойдет речь далее). Однако же, ядром и сердцевиной гуннской кочевой державы оставалась неизменно степь. А священной «птицей смерти» представителей правящего слоя гуннов – где бы они ни были и где бы ни воевали – странным образом оставался сопровождавший их как в земном, так и в потустороннем мире орел. Орел, считающийся у нас хотя и хищной, но все-таки преимущественно горной птицей (чем и объясняется устойчивое для русского языка словосочетание «горный орел»; лишь советская эпоха нас обогатила песней про «степного, сизого орла»).

Подобно тому, как спустя полтора тысячелетия орел стал символом мечты о мировом господстве идеологов германского нацизма, так и вожди конного воинства гуннских кочевников, в силу аналогичных причин, также испытывали непреодолимую тягу к этой «царственной птице». Орел служил наглядным воплощением претензий на мировое господство. Воплощением царственной алчности, чуждого всякой морали стремления к власти любой ценой (вспомним «Волю к власти» Фридриха Ницше), находящего порой (само)оправдание в любовно культивируемых представлениях о собственном (бого)избранничестве, благородстве и превосходстве над другими народами, превосходстве «сверхлюдей» над «недочеловеками».

Аммиан Марцеллин не упоминал гуннских орлов (скорее всего, памятуя об аналогичной роли орла – птицы Зевса-Юпитера – в римско-эллинском мире, которой мы еще коснемся ниже). Но он явно догадывался о хищной алчности и беспощадности как о существенных чертах гуннской политики, явно не сдерживаемой религиозными соображениями, но окрыляемой суевериями. Причем, хотя орла, конечно, почитали все гунны, но в комплексе их верований он не мог служить всем и каждому. Орла изображали, прежде всего, на вооружении и поясах, но также на предметах конской сбруи гуннской знати, ибо гунны совершенно ясно сознавали, как важны для них кони в дальних завоевательных походах.

И все-таки, довольно странным представляется то обстоятельство, что именно орлиные мотивы были самыми распространенными среди мотивов гуннского «звериного» стиля. Ведь на центральноазиатской родине гуннов – там, где они жили вперемешку или по соседству с самыми разными тюркскими и монгольскими народностями, орел вовсе не играл столь важной роли. Ни в фольклоре, ни в быту. В сказках, преданиях и исторических повествованиях тамошних народов гораздо чаще фигурируют вороны и лисы, зайцы, тигры и змеи, чем орлы. Можно, следовательно, предположить, что орел стал тотемом гуннского правящего слоя и его излюбленным символом лишь тогда, когда гунны отправились в свой великий завоевательный поход на Запад. В культурах Древнего Востока и Римской «мировой» империи орел – «царь птиц», к тому времени уже давно стал символом, эмблемой обладателя верховного власти. Орел был птицей-вестником всевышнего бога или главы пантеона – как греческого Зевса и римского Юпитера, так и индийских богов Индры и Вишну (Гаруда). Не говоря уже о божествах религий древнего Ирана – например, Ахуры Мазды (Оромазда, Арамазда, Ормузда). Орел был и любимой птицей бога огня Агни, занимавшего столь важное место в мифическом мире индоарийских богов ведической эпохи.

В представлениях древних народов орел был тесно связан с громом и молнией. Его изображали с молниями и громовым перуном (греч. фармакон, санскр. ваджра) в когтях. При этом самого орла – носителя молний – молния никогда не поражает, и, согласно народным поверьям, блеск орлиных клювов различим даже сквозь самые плотные и темные грозовые тучи. Гунны, как и другие народы, кочевавшие в открытой степи, не имея защиты от молний, бессильно ожидавшие в своих открытых всем ветрам шатрах милости или немилости от повелителей небесных бурь, не могли не почитать громовника-орла. Орла почитали как грозовую птицу и метателя молний, в качестве особого священного животного – птицы, приближенной к миру богов или, по крайней мере, духов. Когда же хунну, наконец, ощутили себя достаточно сильными для того, чтобы самим обрушиться грозой, через безлюдную степь, на города густо населенной Европы, на пути у них встали римские ауксилиарии и легионарии, с чьих боевых значков грозил пришельцам тот же громовник-орел.

Следовательно, коль скоро Аттила считал себя равным римским императорам и мечтал о том времени, когда никто больше не посмеет отказать ему в императорском титуле, речь для него шла уже не только о том, чтобы стать императором, но и о том, чтобы орлы, служащие сильнейшему, верховному владыке, служили теперь лишь ему.

«Исключительность, с которой орел в находках эпохи Аттилы используется в качестве изобразительного мотива, является самым убедительным указанием на существование целого мира представлений, в котором эта царственная птица олицетворяла верховное божество и Творца Вселенной» (Вернер).

Но, если орлы были исключительным символом властей предержащих, если носить украшения с этим символом счастья и победы и брать их с собой в мир иной, было дозволено лишь представителям правящей верхушки – гуннским князьям и вождям – то спрашивается: какими символами и оберегами украшало себя гуннское простонародье? Предположение, что простой гунн, рядовой конный воин, «черная кость», вообще-то, вряд ли много размышлял об устройстве Вселенной, сотворении мира и божественных иерархиях, кажется, не слишком далеко от истины. Однако даже самый последний гуннский конник был, вне всякого сомнения, не в меньшей мере, чем гуннские князья и воеводы, вовлечен в Большую Азартную Игру, ставкой в которой была власть над всем обитаемым миром. Над миром, который гунны твердо намеревались покорить. Этот гуннский конник находился на чужбине, в чуждом мире, ежедневно грозившем ему гибелью. Какие же обереги он брал с собой в поход с далекой родины? Какие амулеты получал он в путь-дорогу от любящей матери, если принадлежал уже ко второму поколению, если появился на свет уже во время Великого переселения гуннского племени на Запад?

Найти ответ на этот непростой вопрос помогли археологические раскопки гуннских могильников времен расцвета державы Аттилы. Их результаты дают нам достаточно ясный ответ (особенно, если сравнить их с результатами филологических и иероглифических головоломных построений и чисто умозрительных спекуляций на основе письменных источников). Совместными усилиями археологов (главным образом, советских и венгерских) удалось составить представление о религиозных воззрениях гуннов.

О них свидетельствует вполне определенная и бросающаяся в глаза группа артефактов, найденных среди предметов гуннского погребального инвентаря. Речь идет о небольших шариках и каменных бусинах, подвешенных к гуннскому «короткому» (по выражению китайских летописцев) оружию – в первую очередь, мечам и кинжалам, и, совершенно очевидно, не имевших никакого практического значения с точки зрения боевого применения и хранения клинкового оружия. Ученые считают их магическими подвесками к мечам. То, что мечу придавалось совершенно особое значение, явствует из истории с обретением гуннским пастухом, с помощью быка или коровы, «меча бога войны», изложенной нами выше. Меч (или, если угодно, палаш) был для гуннов совершенно необходимым ударным оружием (хотя они имели на вооружении также боевые ножи, копья, клевцы и булавы). Конь и меч (или же мечи – согласно Никонорову и Худякову, многие гуннские воины имели не один, а два меча – длинный и короткий), наряду с луком и стрелами, были вернейшими друзьями и товарищами гуннов, предметами их военного обихода. Образуя, так сказать, самую суть и основу существования всего гуннского народа, преисполненного решимости жить исключительно войной и грабежом.

Целый ряд материалов особенно подходил для изготовления из них магических подвесок к мечам. Подвески могли быть сделаны из скромного серого камня, добытого, возможно, на родине гуннов, в горах Центральной Азии. Однако гуннские подвески, судя по всему, выполняли свои охранительные функции и в случае, если представляли собой не древние амулеты из дикого камня, а стеклянные бусины, не сотворенные бессмертными богами или духами (как камень), а изготовленные смертными людьми. Значит, решающее значение имел не материал, из которого были изготовлены подвески, а какие-то практические или символические процедуры, манипуляции, произведенные над ними гуннскими шаманами, прежде чем признать их способными защищать владельца меча или оказывать положительное воздействие на меч как таковой и на исход сражения с его боевым применением.

Эти подвески к мечам встречаются повсюду, где находят иные свидетельства пребывания гуннов. Например, человеческие черепа, деформированные типичным гуннским (упомянутым еще античными источниками) образом. Или характерные для гуннов металлические зеркала, не разбивавшиеся и не ломавшиеся, даже проехав в седле своего владельца хоть пол-света. Гуннские древности датируются 800-летним периодом – начиная с эпохи Модэ-Маодуня и его дальних завоевательных походов. Их находят в захоронениях, разбросанных на огромном пространстве – от нашей Оренбургской области до могильника Сентеш-Киштёке (считающегося гуннско-сарматским, т. е. гунно-аланским могильником) в Венгрии. Близ Магнитогорска на Южном Урале археологи нашли магическую подвеску к длинному мечу «сарматского типа», изготовленную из полудрагоценного камня халцедона. В Астраханской области – подвеску к гуннскому луку в виде стеклянной бусины. Близ немецкого города Веймара (Тюрингия) – темно-зеленую каменную бусину, подвешенную к мечу длиной 115 см с навершием эфеса из халцедона. В отчетах археологических экспедиций о раскопках упоминаются аналогичные гуннские древности, найденные, среди предметов могильного инвентаря, также в Казахстане, на Северном Кавказе, в Крыму, под польскими городами Краковом и Вроцлавом, в Венгрии, под Веной, в Нижней Австрии, Рейнско-Гессенской области Германии, Восточной и Северной Франции и т.д. и т.п. – везде, где побывали гунны.

Гуннский народ, с боями прошедший пол-света, под защитой и при поддержке крохотных оберегов, под предводительством владык, верящих в безраздельное могущество божественных орлов, вне всякого сомнения, не был народом без религии, как думал или утверждал о нем Аммиан Марцеллин. Гунны были народом, религией которого была война. Верить для народа гуннов означало воевать. Смысл своего существования он видел в завоевании победы и добычи.

Но для того, чтобы воевать, побеждать и захватывать военную добычу, гунны нуждались в оружии. И нет никаких оснований полагать, что все искусно изготовленные и украшенные мечи, найденные археологами в гуннских погребениях и, вне всякого сомнения, состоявшие на вооружении гуннских «кентавров», были выкованы еще на территории современного Казахстана. Разумеется, в китайских источниках неоднократно упоминаются гуннские мечи. Но в них идет речь и о том, что китайское оружие и китайские доспехи были гораздо качественней, лучше гуннских (что признавали, кстати говоря, и сами гунны). Великолепное оружие, с которым гуннские «конные дьяволы» вторглись в римскую Европу, мечи, которые они так любили, что подвешивали к навершиям их рукоятей амулеты и иные обереги; эти почитавшиеся, как святыни, драгоценные мечи были, видимо, изготовлены в Передней Азии, в оружейных мастерских древнего Ирана, родины божественного ковача Каве, где их выковали искусные кузнецы – наследники давних арийских традиций.

В условиях бедной и примитивной кочевой жизни такой меч считался величайшей драгоценностью. Ведь он был не только ценен сам по себе, но и делал своего владельца способным одерживать победы и захватывать добычу. Во мраке и серости кочевой жизни меч сиял как святыня, несмотря на свое зловещее, кровавое предназначение.

На Западе особое сакральное значение придавалось мечам-«кладенцам» древних германских, славянских и кельтских героев (вспомним Тюрфинг, Грам, Бальмунг, Нотунг, Эскалибур, Тисону, Дюрандаль, Коладу, Альтэклер, Пресьёз, Жуайёз и др.), а также «карающему мечу», «мечу правосудия», которым палач приводил в исполнение вынесенный преступнику судом смертный приговор. Мечу приписывали черты живого существа, распространяя почитание меча также на процесс его изготовления, и на кузнеца-ковача, создателя священного меча. Даже в эпоху позднего Средневековья в своеобразном исландском народном сообществе кузнец, в силу своей «сакральной» профессии, занимал привилегированное положение, играя, по отношению к христианскому епископу, роль своеобразного языческого двойника (если не сказать – противовеса).

Поэтому в религиозных представлениях гуннов меч, огонь и кузнец сливались в единое, могущественное целое. Поскольку же гунны не признавали (а, возможно, были просто не в состоянии представить себе) никакого иного авторитета, кроме своего царя, то (не в реальной жизни – так в мире религиозных представлений) цари, верховные военные предводители, становились для них также знатоками тайн кузнечного ремесла, сокровенного искусства металлообработки, обладающими поистине сверхчеловеческими свойствами творцами смертоносной стали. Конечно, гунны вряд ли верили, что «меч бога войны» был выкован Аттилою собственноручно. Но они были убеждены в том, что их «царь-батюшка» был хранителем тайных знаний, без которых выковать подобный меч было невозможно. И что он находился в особых отношениях с божественным мечом, сделавшим гуннов великим народом, перед которым трепетал весь мир. Так что легенда о том, что меч бога войны, раз обнаженный Аттилой, с тех пор никак не мог угомониться, напиться крови досыта, и потому постоянно стремился вырваться из ножен для новых и новых убийств, не давая владельцу покоя, пока тот не обратил его против себя («меч успокоился, только вонзившись в сердце самого Аттилы»), представляется нам сочинением гораздо более позднего времени и племени, чуждого истинно гуннскому духу и мировоззрению.

3. Грабь награбленное!

Гунны вторглись в пределы античного мира, центральные области которого столетиями жили (в отличие от соседствовавших с варварами окраин) в условиях относительных стабильности и мира (как отсутствия войны). Только после начала эпохи гуннских набегов германцы захватили «Вечный город» Рим на Тибре (вестготы – в 410, вандалы – в 455 г.). Только при жизни Аттилы (скорее всего, побывавшего в юности в Ветхом Риме заложником, как уже упоминалось выше) на границах Римской империи произошли действительно глубокие изменения. И только гунны первыми прошли огнем и мечом в качестве победоносных завоевателей по всему европейскому региону, от востока до запада, направляя бег своих боевых коней также на юго-восток и на юг.

Следовательно, гуннам и увлеченным ими за собой – «добровольно-принудительно» – в качестве военных союзников – германским и иранским племенам должны были достаться, в ходе постоянных грабежей, превосходящие всякие представлениря, невообразимо колоссальные богатства Римской «мировой» империи – этой «пиявицы Вселенной». Ибо до гуннского вторжения существовал лишь один путь, которым золото утекало (правда, регулярно) из римского мира за его пределы. Путь на Восток, ведший через Аравийский полуостров – постоянно богатевшую «Арабиа феликс» («Счастливую Аравию»), как его называли римляне. В те времена арабы еще не экспортировали нефть, но, тем не менее, накапливали и тогда огромные богатства. Ибо римская парфюмерная промышленность не могла обойтись без поступавших через Южную Аравию (нынешний Йемен) благовоний. А римская кулинария – без поступавших оттуда же пряностей. По этому т. н. «Благовонному (Ладанному) пути» (не менее важному, с экономической точки зрения, чем «Шелковый путь»), ежегодно, на протяжении почти шести столетий, шли в римские земли из южно-аравийской «страны благовоний» через торговый набатейский город Петру в «Каменистой Аравии» к Средиземному морю караваны с драгоценными специями, смолами и маслами. Знатные дамы (и господа) Первого (а со временем – и Второго) Рима и богачи, проживавшие в римских провинциях, платили гигантские суммы за мази, притирания, духи, микстуры и благовонные курения, подвергавшиеся в Сирии, Египте, но нередко – в самом Риме – дальнейшей переработке.

Постоянный отток римского золота (награбленного римлянами в покоренных ими странах) в Счастливую Аравию почти не компенсировался импортом каких-либо иных товаров из Аравии. Т. о., тогдашняя ситуация весьма напоминала современную. В те далекие времена, разбогатевшие на римском золоте шейхи Хадрамаутского (Гадрамутского), Химьяритского или Савского (Сабейского) государств «Счастливой Аравии» (именно из последнего, если верить Ветхому Завету, приезжала к премудрому царю израильскому Соломону в Иерусалим с неслыханно богатыми дарами знаменитая царица Савская) могли бы, если б только захотели, без труда скупить римские поместья-латифундии, дворцы в столичных городах и самых живописных местах Средиземноморья, школы гладиаторов, венаторов-бестиариев и колесничих и т.д. Но они этого не делали (в отличие от своих нынешних потомков – нефтяных шейхов стран «Благодатного Полумесяца», скупающих в тех же местах поместья, виллы, отели, футбольные и автомобильные клубы и проч.). Данное обстоятельство как-то навело практичных римлян на мысль силой вернуть себе все «свое» (?) золото, уплывшее в Аравию, коль скоро жадные арабы не пускали его в оборот, а только копили. Как утверждал Страбон, савейские аравитяне «обменивали благовония и драгоценнейшие камни на серебро и золото, но сами ничего не тратили из полученного в обмен». Дело было в правление императора Октавиана Августа. Он решил покорить (и ограбить) Сав(ей)ское царство, а заодно – и Нильскую Эфиопию (Мероэ). Римский военачальник Элий Галл, назначенный префектом Египта, отправился в грабительский поход в Аравию за золотом, но потерпел позорное фиаско. Римская военная экспедиция, выиграв несколько битв с аравитянами, заблудилась в знойной пустыне и, жестоко страдая от жары, недостатка воды и болезней, повернула вспять, так и не заполучив «сокровища царицы Савской». Лишь немногие римские воины вернулись из похода. С тех пор фактически никто не предпринимал попыток силой завладеть сказочными богатствами Аравии. Правда, Теодор Моммзен предполагал, на основании одного не вполне ясного фрагмента из анонимного античного «Перипла Эритрейского моря», что римская военная эскадра, либо при подготовке к аравийской экспедиции Элия Галла, либо уже при одном из преемников Августа, разорила крупнейший перевалочный пункт арабско-индийской торговли – город Адану (сегодняшний Аден). Но тем дело и кончилось…

Как бы то ни было, невзирая на регулярный отток немалой доли римского золота, уходившего в «черную дыру» Счастливой Аравии, большая часть богатств, накопленных римской колониальной империей, наверняка попала в руки гуннов. И в первую очередь – драгоценности, находившиеся в частном владении. То, что обычно остается в семье, не продается на сторону и не передается в чужие руки. Фамильные драгоценности, дорогая утварь, столовая посуда, художественные ювелирные изделия, предметы искусства, украшавшие утонченный быт богатых и культурных римлян во всех провинциях их «мировой» империи. Не совсем ясно, каким образом гуннские грабители делили эту добычу, награбленную ими у других грабителей. Вряд ли можно предполагать, что у гуннов существовали четкие, раз и навсегда установленные правила ее дележа. Но один принцип, судя по всему, всегда соблюдался при «экспроприации экспроприаторов» наистрожайшим образом (надо думать, за его нарушение полагалась суровая кара). Все, что было изготовлено из золота, золотые предметы, украшения и монеты, неукоснительно подлежало сдаче в пользу гуннской знати. До сих пор не было найдено ни одного погребения незнатного гунна, содержащего утварь из золота или даже самое маленькое украшение из этого благородного металла. Тогда как гуннские «княжеские» захоронения отличаются наличием большого количества изделий из золота и драгоценных каменьев, опущенных в могилу вместе с покойником. Вероятнее всего, в этих т.н. «княжеских» захоронениях погребены не только гуннские князья, однако археологи условно избрали в качестве критерия, отличающего «княжеские» захоронения от воинских захоронений, наличие в них золотых изделий. Обосновывая эту классификацию утверждением, что в воинских могильниках можно найти разве что бронзовое зеркальце или немного серебряной утвари.

Следовательно, право владеть золотом было исключительной привилегией и отличительным признаком высшего правящего слоя – так называемых гуннских князей и царей. Золото, вне всякого сомнения, было чем-то несравненно большим, чем просто добыча. Оно было – как и у других народов – самым благородным из металлов, как бы вобравшим в себя солнечный свет, практически неразрушимым, вечным и дававшим своим обладателям чувство владения совершенно особым сокровищем, в котором «замерзло само Солнце», сторицей вознаграждавшим своего владельца за все тяготы и страдания, перенесенные им в походах и в боях за эту не сравнимую ни с чем иным добычу.

Вне всякого сомнения, гунны за годы своего непродолжительного владычества в Европе выкачали из Римской империи (в основном – из ее восточной части) гораздо больше золота, чем все германские, славянские и кельтские народы вместе взятые. Это было связано с вполне осознанной жаждой золота, характерной для гуннов и уступавшей только жажде золота, испытываемой испанскими конкистадорами, ограбившими покоренный ими Новый Свет (индейские державы инков, майя и ацтеков) в XVI в. По сравнению с этими христианнейшими воинами Фердинанда и Изабеллы гунны грабили побежденных более систематически и упорядоченно. Они не только обложили Рим высокой данью, как платой за поддержание мира, но и требовали уплаты выкупа золотом за каждого возвращаемого ими на родину римского пленника.

Размер дани нам известен совершенно точно. Так сказать, из первых рук. А именно – от Приска Панийского, приведшего сответствующие цифры, будучи непосредственным участником переговоров между Вторым Римом и Аттилой. Согласно Приску, уже первый договор об уплате дани, заключенный Восточной Римской империей с Ругилой в 430 г., предусматривал ежегодную выплату гуннам примерно 120 килограммов золота. В 435 г. Бледа и Аттила поспешили потребовать от римлян удвоения размера дани (согласно Никонорову/Худякову, «гунны увеличивают получаемую от Византии ежегодную контрибуцию до 700 фунтов золотом»). Через восемь лет гунны нанесли поражение восточным римлянам при Херсонесе, так сказать, «у врат Царьграда», на нынешнем Галлиполийском полуострове. Там, где много позднее, в годы Первой мировой войны, несколько месяцев продолжалась неудачная совместная операция британцев и французов с целью овладения Стамбулом, а после 1920 г. располагались лагеря отступившей из Крыма белой Русской армии генерала барона П.Н. Врангеля. Там, где Первый лорд британского Адмиралтейства сэр Уинстон Черчилль намеревался разгромить турок-османов и союзных с ними немцев в 1915 г., римляне были побеждены гуннами, принудившими их выплачивать впредь ежегодно 700 кг золота. А сверх того, по гуннским расчетам, осуществить, в счет недоимок за предыдущие годы, единовременную выплату в размере 2000 кг (согласно Приску – 2100 литр – В.А) «солнечного металла»!

Следовательно, только в рамках этой официально установленной на договорной основе дани в период с 430 по 450 г. «фратриархи»соправители Аттила, Бледа и их клан получили свыше 9000 кг римского золота. И это – не считая «солнечного металла», полученного в форме посольских даров и (разумеется) взяток.

За указанный период размер выкупа за простого римского воина был увеличен с 1 солида (4, 48 г чистого золота) втрое – до 12 солидов (или, по-гречески – номисм)! Сила была на стороне гуннов, и потому они устанавливали размер выкупа так же произвольно, как это делает любой монополист и победитель, не опасающийся, что ему окажут сопротивление. При этом в действиях гуннов не прослеживается какой-то особой дикости или примитивности; гунны скорее представляются хорошими хозяйственниками, знающими счет и цену деньгам. Мало того: иногда, если у гуннов не было охоты начинать, в представлявшейся им рискованной ситуации, очередную войну, они просто блефовали, морально давили на римлян, угрожая войной – и добивались желаемого. Это было похоже на чудо. «Кентаврам» из степей Центральной Азии, потомственным отгонным скотоводам, привычным к аркану и луку со стрелами, удавалось одолевать не только римских полководцев на полях сражений, но и изощренных римских дипломатов за «столом переговоров». Велись ли переговоры и впрямь за столом, в данном случае неважно.

Но, завладев римским золотом, гунны поступали с ним, с точки зрения цивилизованного человека греко-римской культуры, очень странно, если не сказать, по-детски. Хотя гунны получали дань и выкуп за военнопленных в золотой монете, они и не думали пускать полученные от римлян деньги в оборот. В Афинах, Риме, Константинополе, Александрии, Антиохии, Медиолане и других городах греко-римского мира уже не менее 500 лет бесперебойно функционировали основательно налаженные финансовые учреждения, действовали товарные биржи, страхование морских и речных судов, хорошо организованная международная торговля. А гуннские «кентавры» переплавляли тщательно отчеканенные римские золотые монеты, превращали звонкие кружочки с профилями римских императоров в мягкие слитки священного «солнечного» металла, шедшие на изготовление изысканных украшений для гуннской знати. Не в римском и вообще не в классическом стиле, характерном для средиземноморского искусства, а в соответствии со своими собственными, исконно гуннскими, традиционными представлениями о красоте, гармонично сочетавшимися с жизненным укладом гуннов, их одеждой и привычным для них окружающим миром.

По воле этих, в сущности, «больших детей» (пусть даже и в крови по локоть) для их жен изготавливали тяжелые золотые диадемы и серьги. А из оставшегося «солнечного металла» – золотые нагрудные пластины-пекторали и бляхи-фалеры для сбруи любимых боевых коней, массивные пряжки для воинских поясов, украшенные дюжиной крупных золотых бусин-шариков каждая (такая ювелирная техника именуется «зернью»), и т.д. «В древней литературной традиции особенно оттеняется любовь гуннов к украшению своего оружия и конского снаряжения золотом и драгоценными камнями (…) Именно в гуннскую эпоху в ювелирном искусстве Юго-Восточной Европы сложился так называемый полихромный стиль, то есть техника орнаментирования сделанных из золота и серебра или же покрытых золотой фольгой украшений и декоративных элементов предметов быта, включая оружие и конское убранство, вставками из цветного стекла и полудрагоценных камней» (Никоноров/Худяков).

В-общем, не удивительно, что найденный в 1791 г. Надьсентмиклошский клад (на территории сегодняшней Румынии, близ реки Марош), севернее захваченного когда-то гуннами римского города Виминация (Виминакия), по сей день считается «кладом Аттилы» (хотя специалисты-археологи не склонны связывать этот клад с «Бичом Божьим», связывая его порой даже не с гуннами, а с другими степными «конными дьяволами» – обрами-аварами, потомками жужаней, или же жуанжуанов, появившимися на многострадальных пажитях Европы после гуннов). 23 сосуда из чистого золота, украшенных преимущественно орлами! Кто, кроме самого Аттилы, мог себе позволить нечто подобное? И вообще, кто осмелился бы (не говоря уже о количестве пошедшего на их изготовление золота!) окружить себя такой полнотой символов верховной власти, как на сосудах высочайшей художественной ценности, хранящихся ныне в лучших музеях мира – скажем, в столице Австрии Вене?

Конечно же, художественная ценность рельефов, резьбы и орнаментов несомненна, уровень их исполнения просто изумителен, а греческие надписи не указывают на прямую связь с Аттилой и его эпохой. Однако, обнаруженные на золотых сосудах, наряду с греческими, рунические надписи были охарактеризованы Францем Альтгеймом в одном из его трудов в 1948 г. как гуннские. С другой стороны, по мнению венгерского ученого Дюлы Ласло, золотые предметы из Надьсентмиклошского клада – не захваченная гуннами в разных местах военная добыча, а два изготовленных на заказ столовых сервиза. Один из которых (включающий сосуды с руническими надписями) был изготовлен для самого гуннского владыки, а другой – для его (главной) супруги.

Мы не беремся судить о том, можно ли, разглядывая золотую чашу, выяснить все перипетии судьбы золота, из которого она была, в конечном счете, изготовлена. Однако готовы побиться об заклад: если когда-нибудь удастся с помощью сверхточного химического или радиографического анализа проникнуть в тайны золотых орлов из Надьсентмиклошского «клада Аттилы», окажется, что они изготовлены из римских золотых монет-солидов.

Разумеется, золото, выплачиваемое римлянами в качестве военной контрибуции, дани, выкупа за пленных, жалованья знатнейшим гуннам, формально включенным в высшую римскую военно-чиновничью иерархию, взяток, и захваченное гуннами в качестве военной добычи, попадало на практике не только в руки Аттилы, его ближайшего окружения и «царского рода». Римское золото находят во всех гуннских «княжеских» захоронениях. Делали же из него художественные изделия отнюдь не греки (в отличие от «скифского золота», т.е. золотых изделий, найденных в скифских курганах Северного Причерноморья; погребений центральноазиатских скифов-саков мы здесь касаться не будем), а златокузнецы, сопровождавшие гуннское войско. Именно они перенесли технику обработки золота с территории нынешней Южной России на территорию нынешней Венгрии, сохранив ее и после завершения эпохи «Великого Переселения народов», так что бывает порой нелегко безошибочно отличить болгарские или венгерские изделия ювелирного и художественного ремесла времен Средневековья от многочисленных изделий гуннских мастеров, созданных исключительно для личного пользования верхушки гуннского военного сословия времен Великого броска гуннов на Запад.

Так, например, при раскопках княжеского захоронения близ Сегед-Надьзекшош в нижнем течении Тисы была найдена великолепная золотая чаша с пустыми выемками на поверхности. По всей видимости, в этих выемках изначально находились вставки из других материалов, характерные для гуннского полихромного стиля, в подражание знаменитым переднеазиатским образцам. Вероятно, из цветного стекла, но, возможно, из полудрагоценных или драгоценных камней. Гуннские златокузнецы особенно любили инкрустировать свои изделия самоцветами.

Как упомянутые нами, так и другие т. н. «княжеские» захоронения свидетельствуют об одном. Предводители степных «кентавров» эпохи Аттилы возили свои богатства, главным образом, с собой, по крылатому латинскому выражению «омниа меа мекум порто». И потому самым разумным, с их точки зрения, было хранить эти богатства – в первую очередь золото – при себе в виде украшений на мечах, кинжалах, палашах, ножах, колчанах и других предметах наступательного и защитного вооружения. Утратить которые владелец мог, скорее всего, вместе с собственной жизнью. Как писал Йоахим Вернер: «Новинкой, появившейся на длинных мечах времен Аттилы, была не только рукоятка, но и частое использование золота и полудрагоценных камней для украшения эфеса и ножен, не известное ранее в таких масштабах».

По этой-то причине отдельные находки драгоценных мечей вызывали сенсацию, становясь украшением музейных коллекций и, в то же время, дополнительным поводом к дискуссиям среди специалистов по гуннологии (и без того нередким). Даже самый добрый клинок рано или поздно ржавеет во влажной земле. Лишь сравнительно недавно были изобретены технологии, позволяющие восстанавливать такие клинки, находящиеся, в буквальном смысле слова, на грани распада. Но, к примеру, в немецкой деревне Альтфлусгейм, близ города Гоккенгейм (Хоккенхайм), на правом берегу Рейна, был обретен «один из самых роскошных мечей данного периода, сохранившийся в первозданном виде» (Вернер). В 1932 г. в ходе земляных работ в одной из наиболее густо заселенных местностей Германии, был совершенно случайно найден длинный меч. И не только он один! Там, где сегодня ревут моторы автогонщиков, несущихся по скоростной трассе Хоккенхаймринг в рамках Гран-при Германии Формулы-1, на протяжении 15 столетий дожидались лопаты «археологов поневоле» хранившиеся в погребении гуннской эпохи меч, украшения, доспехи и остатки одеяний. Миру предстали подлинные шедевры древних ювелиров, не поскупившихся на золото и драгоценные каменья. Шедевры, расстаться с которыми их владелец не пожелал и в царстве мертвых.

23 золотых сосуда из т. н. «клада Аттилы», найденного близ Надьсентмиклоша, роскошный «альтфлусгеймский меч», найденный в излюбленном туристами и отпускниками районе рейнских городов Майнца, Шпейера и Мангейма, и многие другие находки, сделанные в такой небольшой и так часто разграбляемой, на протяжении своей истории, самыми разными завоевателями старушке Европе, заставляют невольно иными глазами взгянуть на неистребимую породу кладоискателей. Хотя их традиционно принято высмеивать, как суеверных, одержимых жаждой золота глупцов, самые разумные из них не могут не делать выводов из следующих несомненных, хотя и малоизвестных фактов:

Во-первых, почти ни одно из раскопанных археологами (по профессии или поневоле – в данном случае не так уж важно!) т.н. «княжеских» захоронений не оказалось уже разграбленным кем-то, отыскавшим его до археологов. Значит, всегда находились предприимчивые люди, с умом использовавшие имевшиеся у них сведения и осмеливавшиеся бросить вызов ухищрениям древних шаманов, как бы усердно те ни колдовали над могилами вождей, чтобы присвоить себе золото, в наличии которого именно там, где они копали, были, похоже, твердо уверены.

Во-вторых, практически все погребения простых гуннских воинов или же гуннских военных союзников из других племен и народностей были раскопаны в рамках систематических поисков кладов «черными археологами», явно знавшими, где именно надо копать, раскапывавшими захоронения методично и небезуспешно.

В-третьих, в современных условиях ценность представляют не только зарытое в землю или найденное в захоронениях золото. Многочисленные музеи и коллекционеры, весьма заинтересованные в получении экспонатов, датируемых смутным временем «Великого переселения народов», готовы платить немалые деньги за любые найденные в земле или опущенные в могилу с покойником предметы той бурной эпохи. Порой обрывки текстильных или кожаных изделий – например, конских удил или сбруи, имеют, с научной точки зрения, гораздо большее значение, чем изделия из металла, даже благородного, происхождение которых часто почти невозможно установить (так часто они переходили из рук в руки, скажем, в виде военной добычи). Тогда как кожа и ткани могут существенно помочь археологам, оснащенным современным оборудованием.

Поэтому нас не должен удивлять, скажем, сногсшибательный успех, сопутствовавший известному популяризатору истории, автору книг «Сокровища мира – зарытые, замурованные, затонувшие», «Погибшие миры» и многих других увлекательных сочинений в том же роде Роберу Шарру. Еще в 50-е гг. ХХ в. он приглашал слушательскую аудиторию французского радио в экскурсии по районам, излюбленным кладоискателями. Во Франции таких районов довольно много. Вспомним хотя бы нашумевшие окрестности Рен-ле-Шато, монсегюрские сокровища альбигойцев, клады Ордена «бедных» рыцарей Христа и Храма Соломонова и прочее в том же духе. Правда, никаких сенсационных находок сделать так и не удалось. Но интерес к находкам в подземельях древних замков и пещерах не ослабевал. Неважно, что там удалось найти – насквозь проржавевшую плошку, пару гвоздей или шурупов – возможно, остатки старинных доспехов? Даже если эти найденные энтузиастами археологии собственноручно древности не годились в качестве экспонатов для музейной витрины, то за стеклом домашнего шкафа они смотрелись неплохо.

Это ведь так увлекательно, так интересно! Искать, втайне подсмеиваясь над собой и над другими! И что-то находить, надеясь втайне все же обнаружить настоящий клад, неважно где, на пашне, винограднике или в лесу. Главное другое: знать, что вот здесь и вправду побывал Аттила. Что его воины гнали своих коней вдоль этих рек, на Запад, «к последнему морю». А потом возвращались обратно, с Запада на Восток. В Венгрии, степной стране, с относительно редким населением, находки гуннских древностей были сделаны в десятках мест – индивидуальных захоронениях, могильниках, коллективных памятниках. В других странах Европы, вся земля, казалось бы, копана-перекопана, на протяжении многих поколений. «Великое переселение народов», вроде, навсегда ушло в далекое прошлое. Однако золото не ржавеет, да и самоцветы не страдают от того, что над ними проходят сегодня скоростные автомобильные шоссе и железнодорожные пути. По-прежнему из уст в уста передаются древние сказания о скрытых под землей сокровищах. Например, о затопленном некогда убийцами Зигфрида-Сигурда в Рейне несметном кладе Нибелунгов-Нифлунгов, который вполне мог быть гуннским кладом, и может быть – совершенно неожиданно – найден, вопреки всему, в любой момент. Жаль только, что за прошлые столетия и десятилетия лишь немногие золотоискатели, которым улыбнулась удача, дошли своим умом до простой истины. Из любви к искусству и исторической науке, лучше, найдя клад или захоронение, не разорять его самим, а поставить в известность о сделанной находке профессиональных археологов. Не зря ученые жалуются на отсутствие каких-либо данных об обстоятельствах, при которых были найдены гуннские предметы могильного инвентаря в тех или иных захоронениях. Не говоря уже о том, что наиболее ценные предметы из кладов и могильников очень скоро оседают в частных коллекциях, чаще всего остающихся недоступными как для специалистов, так и для широкой публики.

Современная археология, вооруженная высокоточными зондами, инфракрасными фотокамерами и другим спецснаряжением, обладает сегодня возможностями, казавшимися совершенно невообразимыми еще полвека тому назад. Во всеоружии всего этого, археологи соревнуются в скорости со все более стремительными изменениями ландшафта, земной поверхности, зон расселения людей. То, что бросалось в глаза землекопу с лопатой, часто остается незаметным экскаваторщику. Поэтому мы, вероятно, никогда не прочтем целиком всю таинственную книгу кладов и захоронений, скрытых под поверхностью земли. А степь неизмерима и нема. Через ее просторы гунны, авары и иже с ними несли в Европу искусно украшенное оружие переднеазиатского происхождения; через горные кряжи Альп и Балкан все золото Древнего мира, которое так долго копили римляне, попадало на пиршественный стол гуннских князей, на оружие, украшения и утварь отпрысков знатных родов степных завоевателей.

«Если учесть, насколько случайный характер носят те немногие сведения, которыми мы обязаны находкам совершенно бессистемно опускаемых в могилы вместе с покойниками предметов, нетрудно прийти к выводу, насколько слабо эти княжеские захоронения отражают роскошь и богатство, окружавшие правящий слой державы Аттилы» (Вернер).

4. Мир, у которого не женское лицо?

Все данные о гуннах, которыми мы располагаем, позволяют сделать вывод, что они жили в ярко выраженном маскулинном, мужском мире. Мире, в котором брат обладал гораздо большими правами, чем жена или вдова. А судьба «младших (побочных) жен» (наложниц) мало чем отличалась от судьбы рабынь. И лишь «старшая (главная) жена», мать сына, которому было предназначено властвовать, занимала положение, примерно сравнимое с ролью, которую играла жена в странах Запада.

Корни столь приниженного положения и незначительности социальной роли женщины уходят очень глубоко в историю гуннского общества. Ибо дело было отнюдь не в приниженности, имеющей какое-либо социальное или правовое основание, а в естественной узости женского жизненного пространства, связанного с особенностями кочевой жизни как таковой. Гунны не знали домов, конюшен, хлевов, скотных дворов. Их стада и табуны паслись на приволье, подгоняемые пастухами с палками или арканами (на случай, если возникала необходимость заарканить четвероногое, отбившееся от стада или табуна). И потому жизненный круг (и кругозор) женщин и девушек был ограничен шатром или кибиткой на колесах. Когда смотришь в кино, по телевизору, видео, компьютеру или планшету вестерны, невольно ловишь себя на одной мысли. Каких же усилий стоит сценаристам вводить время от времени женщину или девушку, в действие, в этот суровый мир лошадей, быков, оружия и мужчин! У гуннов же были резко ограничены даже традиционно женские сферы деятельности. Пищу готовили в громадных котлах, десятки которых дошли до нас. Так что нам известно, что неприхотливые покорители римской Европы довольствовались крайне скудной системой общественного питания – даже вступив на галльскую землю (уже славившуюся в те времена особо изысканной кухней). Дети тоже разделяли общую сульбу. Следствием чего является то кажущееся абсурдным обстоятельство, что Аттила знал своего отца, но не свою мать, и не мог сказать, где и когда именно появился на свет. Возможно, он был европейского происхождения, рожденный от матери, облагородившей его кавказской или иранской кровью своего, скажем, древнего аланского или дагестанского рода (само название «Дагестан» – «горная страна» – некоторые авторы связывают с аналогичным по значению названием располагавшегося в свое время на его месте горного государства гуннов-савир «Тавьяка»). А, может быть, великий гуннский царь с германским именем (или же прозвищем) происходил, по материнской линии, из какого-нибудь монгольского рода. Увы, нам это не известно! А вот имена отца и дядьев Аттилы нам известны; мы знаем его брата и имеем много сведений о его сыновьях…

Отношения между полами (или, выражаясь современным русским языком, «гендерные отношения») относятся к числу самых надежных «постоянных величин», констант всякого человеческого общества. Ибо не меняются со сменой одного поколения другим и даже с переходом народа из азиатского ареала в европейский. Вспомним, что Модэ-Мотун-Маодунь-Бордур, этот далекий предшественник Аттилы, властитель хунну, деятель всемирно-исторического масштаба, безобразно (с нашей точки зрения) относился к женщинам. Помните, когда Бордур пришел к власти, не менее воинственный, чем гунны, кочевой народ дунху стоял на вершине своего могущества и решил сбить спесь с молодого гуннского шаньюя. Помните, сначала грозные дунху направили к Модэ послов с требованием отдать им лучшего коня, прославившегося своей быстротой и выносливостью далеко за пределами хуннских кочевий. Помните, советники Модэ были возмущены и предложили отклонить эту просьбу. Маодунь же отвечал: «Как, неужели я должен ценить коня выше соседней державы и мира с ней? Отдайте им коня!»

После того, как первая их провокация не удалась, кочевники дунху выдвинули новое требование: отдать им одну из супруг Маодуня.

«Вот теперь» – заявили советники – «нам не оставили иного выбора, кроме как начать войну!»

«Как?» – возмутился Бордур – «Вы предлагаете мне начать войну с соседней державой из-за женщины? Раз уж мы отдали им моего коня, то отчего бы не отдать им и одну из моих жен!»

И мир был сохранен… чтобы гунны могли как следует подготовиться к войне.

Мы повторно изложили эту историю, чтобы подчеркнуть следующее. При всей ее анекдотичности (китайские хронисты наверняка присочинили что-то от себя), надо думать, суть ее – совершенно пренебрежительное отношение гуннов к женщине («раз уж мы отдали им коня, то уж женщину можно и подавно им отдать, ее-то мне совсем не жалко!»). Возможно, китайцы намеренно исказили историю, представив поступок Модэ чем-то из ряда вон выходящим для хунну, чтобы лишний раз сделать своих исконных врагов предметом осмеяния.

Определенное изменение в отношении хуннов к своим женам и к женщинам вообще произошло после того, как китайцы стали отдавать в жены хуннским владыкам принцесс своего императорского дома. Естественно, это делалось из соображений государственной пользы. И потому судьба миниатюрных, утонченных дам, осужденных впредь разделять ложе с князьями кочевников, была незавидной. Несчастные принцессы вынуждены были отказаться от всего, что украшало и услаждало их жизнь в родном Китае – чтения, музыки, каллиграфии, общения с учеными и стихотворцами, изысканной кухни, утонченного придворного общества. Хотя, судя по всему, их сопровождали в хуннские степи прислужницы, а, может быть, и подруги, согласившиеся добровольно разделить с ними фактическую ссылку на край света. Знатных китаянок неоднократно выдавали замуж не только за шаньюев, но и за других знатных хунну.

Но, странным образом, даже самые дикие варвары чаще всего обращались со своими нежными и образованными женами из «Поднебесной» очень мягко и тактично. Да и вообще, несмотря на, казалось бы, извечную вражду, в сохраненных китайскими хронистами речах и письмах повелителей хунну постоянно звучало сожаление, что они, непросвещенные и неотесанные дикари, не обладают «дао» – истинной жизненной мудростью, утонченностью, знанием правил поведения и церемоний, являющихся неотъемлимой принадлежностью цивилизованных людей (т.е. их китайских «заклятых друзей», ни на мгновение не сомневавшихся в том, что «хороший варвар – мертвый варвар»).

Рафинированные китаянки вековали свой век в хуннских юртах, окруженные многочисленным потомством, благоговейно почитаемые шаньюйскими наложницами, в одиночестве, бежать от которого достойные сожаления прицессы могли только в два царства – фантазии и поэзии. Благодарение небу, фантазировать и слагать стихи они умели. По сей день сохранились потрясающие по своей силе и искренности свидетельства потаенных мыслей этих утонченных дев, с холодным расчетом принесенных в жертву государственным интересам «Поднебесной». Хотя они – всего лишь слабый голосок среди сотен тысяч произведений китайской классической поэзии.

Так, например, Ван Цян (Ван Чжаоцзюань), выданная за шаньюя Хуханье в 33 г. до Р.Х., так описала свою горестную судьбу в стихотворении, сочиненном на чужбине:

…Рассталась я с дворцом давным-давно

В недугах коротаю жизнь мою,

Желанья подавляю и мечты,

А чувства – чувствам воли не даю.

Пусть быт и пища непривычны мне

И многое здесь чуждо для меня,

Но на чужбине я совсем одна,

Привычки давние должна менять.

С залетной ласточкой себя сравню:

Гнездо ее отсюда далеко –

В Сицяне, где разливы бурных рек,

Где пики гор до самых облаков.

О мать родная! О родной отец!

Видать, на этом свете правды нет.

Как я тоскую, убиваюсь как!

Глазам бы не глядеть на белый свет!

Ван Цян жила в период, именуемый в китайской истории периодом Западной Хань, в I в. до Р.Х. Ее история была трогательной и печальной.

По давней китайской традиции, самых красивых девушек «Поднебесной» привозили в императорский дворец, дабы они удостоились высокой чести стать наложницами императора. Но сам «Сын Неба» был слишком велик и горд, чтобы выходить к ним для знакомства. Придворный художник рисовал портреты девушек и отдавал их императору, а тот уже выбирал, какую из них оставить при дворе, а какую отправить восвояси.

О, несравненная красота изысканных дев дворца!

В них обаяние, сладость в них!

Пудра нравится и сурьма – черных бровей черта…

Строен, и статен, и тонок стан, -

Так миловидны черты лица, грация так проста!

В платье коротком летом она, – тонкого шелка ткань,

Тело чуть светится сквозь шелка, а сквозь него – луна…

Танец взвивает края одежд, – благоуханный ток,

Зубы в улыбке ее сверкнут, поступь ее легка!

Полуоткрыла она уста и взор устремила вдаль…

Душу захочешь отдать ей в дар – если душа чиста!

Многим кандидаткам в наложницы хотелось беспечной и богатой (хотя, как свидетельствуют «подвиги» Люй-Хоу, далеко не всегда безопасной!) жизни под крылом китайского государя. Девушки подкупали придворного живописца, чтобы он изобразил их более красивыми, чем они были на самом деле. Прелестную Ван Цян тоже привезли в императорский дворец. Но гордая красавица не стала давать взятку живописцу, решив, так сказать, сэкономить на расходах, ввиду своей очевидной неотразимости. Продажный живописец, избалованный щедрыми подношениями, в отместку изобразил Ван Цян блеклой и неказистой. Девушке было отказано в чести разделить ложе с «Сыном Неба». Ее отправили домой. Но тут крайне нестабильные, как нам уже известно, отношения «Срединного государства» с хуннскими кочевниками в очередной раз пошли на лад. Взаимная усталость от войны побудила ханьского императора и владыку хуннов к решению заключить мир. Шаньюй предложил в знак дружбы породниться с китайским императором и попросил руки китайской принцессы.

Западно-ханьский император, не желавший отдавать степному варвару в жены родную дочь, пошел на хитрость. Был издан императорский указ, где говорилось, что девушка, которая согласиться стать женой шаньюя хуннов, будет объявлена принцессой императорского дома. Советники высказывали сомнения: какая китайская девушка в здравом уме захочет покинуть свою родину и выйти замуж за хуннского варвара, не знающего церемоний?

Однако же, такая девушка нашлась. Это была Ван Цян. Она согласилась уехать к хуннам, чтобы помочь родному краю. «Сын Неба» возликовал и пожелал самолично лицезреть храбрую девушку. Увидев Ван Цян, он, ослепленный красотой своей отважной подданной, без памяти в нее влюбился. Но невозможно было отменить указ, изданный им самим. Да и свадьба с шаньюем была уже назначена. Ван Цян была объявлена принцессой императорского дома. Девушку с подобающими почестями отослали в стан кочевников.

Путь в хуннские степи оказался долгим и трудным. Оставив за собой Заставу Нефритовых Ворот, Ван Цян осознала, что никогда больше не увидит своего родного края и своих родных. Сердце ее разрывалось от тоски. Заиграв на лютне, она запела песню, в которой отразилась вся ее боль и грусть. Мимо пролетал дикий гусь. Услышал песню красавицы, гусь замер в небе от тоски, погрузился в меланхолию, перестал махать крыльями, упал на землю и разбился.

Ван Цян благополучно добралась до главной хусской, т.е. хуннской, ставки, вышла замуж за шаньюя и всю жизнь провела на чужбине. Она привнесла в жизнь дикарей частицу китайской культуры, а ее дети поддерживали дипломатические отношения кочевников с Китаем. Всю свою жизнь прекрасная псевдопринцесса способствовала укреплению мирных отношений между хуннами и китайцами.

Не без влияния своей китайской жены, оказавшейся не только ослепительно-прекрасной, но и мудрой, шаньюй Хуханье, «желая спокойствия для народа», решил стать вассалом Китая. Первым из хуннских шаньюев Хуханье, приехал в «Срединное государство» на поклон к «Сыну Неба» и остаток правления провел в мире с «Поднебесной». Следовательно, культурная китайская псевдопринцесса, разделившая с неотесанным мужем-варваром ложе из звериных шкур (или войлока), действительно оказала на него то благотворное влияние, которое обычно приписывают женам. Смягчив его нрав. Умерив его, свойственную всем варварам, природную дикость. Не зря китайцы дали ей прозвище «Супруга, принесшая покой варварам ху» (хотя куда в большей степени она принесла покой и мир своим же соплеменникам-китайцам!).

Правда, иные историки излагают эту историю, похожую на сказку, несколько иначе:

«В 33 году до н. э. шаньюй опять явился ко двору, где получил очередную порцию подарков и императорскую наложницу, «происходившую из добронравной семьи». Точнее, подарены шаньюю были целых пять наложниц, но лишь одна из них, Ван Чжаоцзюнь (Ван Цян – В.А.), оставила след в истории. Китайский историк V века Фань Е расказывает о ней:

«При императоре Юань-ди, как девушка из добронравной семьи, она была выбрана в императорские наложницы. Во время приезда Хуханье император приказал подарить ему пять дворцовых девушек. Чжаоцзюнь, которая пробыла во дворце несколько лет, но так и не видела императора, горько сетовала на судьбу, а поэтому попросила начальника женской половины дворца отправить ее к сюнну. Когда Хуханье явился на большое торжество, устроенное по случаю его отъезда, император захотел показать ему пять девушек. Чжаоцзюнь, с красивым лицом, украшенная (так в цитируемом нами тексте – В.А.) дорогими украшениями, затмила своим блеском остальных обитательниц ханьского дворца. Она расхаживала взад и вперед, рассматривала обстановку и привела в восхищение всех присутствующих. Увидев [Чжаоцзюнь], изумленный император хотел оставить девушку себе, но, не решаясь нарушить данное слово, отправил ее к сюнну. [Чжаоцзюнь] родила двух сыновей». Забегая вперед, скажем, что красавице-китаянке не слишком понравилась жизнь у кочевников и после смерти мужа она послала императору письмо с просьбой дозволить ей вернуться на родину. Но тот приказал Чжаоцзюнь «следовать обычаям хусцев», и она стала женой нового шаньюя. От него Чжаоцзюнь родила двух дочерей, одна из которых, Юнь (она же Имо), во времена императора Ван Мана активно (хотя и безрезультатно) занималась политикой, пытаясь добиться мира между сюнну и Поднебесной. А пока дружба между двумя державами дошла до того, что Хуханье предложил императору снять охрану укрепленной линии едва ли не вдоль всей северной границы Поднебесной, от Шангу (в районе современного Пекина) до Дуньхуана (преддверие Западного края), «чтобы дать отдых народу Сына Неба», – шаньюй брался сам защищать этот район Поднебесной от возможных врагов. Предложение это было очень выгодным для Хань – Китай тратил на содержание пограничных гарнизонов огромные средства. Сановники, на обсуждение которых император вынес этот вопрос, готовы были согласиться с Хуханье, но телохранитель Хоу Ин, «сведущий в пограничных делах», высказался категорически против. Он привел тому целых десять причин, начиная от нелестной характеристики «врожденных свойств» варваров и заканчивая соображением, что «шаньюй, поскольку он будет оборонять и защищать укрепленную линию, несомненно станет считать, что оказывает Хань большую милость, а поэтому его требованиям не будет конца…» (Ивик/ Ключников).

Как бы то ни было, Ван Цян, можно сказать, повезло. Ее имя, вошедшее в хроники, сохранилось в истории, в то время как имена большинства юных китайских дам, обреченных провести свою жизнь в прибайкальских степях, до нас не дошли. Их нежные тела навеки упокоились в земле сегодняшнего Казахстана или Узбекистана.

В связи с историей Ван Цян мы узнаем и кое-что об отношениях внутри гарема гуннского шаньюя (отличавшегося, разумеется, гораздо менее сложной иерархией, чем гаремы китайских императоров и принцев крови императорской). Там имелась супруга «хуань-хоу» (так ее называли китайцы) – любимая жена, фаворитка владыки. Но она не была «великой супругой», т. е. главной, или старшей, женой. Кстати говоря, «старшая жена» могла быть и моложе фаворитки. Мало того! В одном случае она была даже ее младшей сестрой. Очевидно, гаремная иерархия во многом определялась шаньюем по его собственному произволу. Аналогичным образом обстояло дело и с положением сыновей гуннского владыки. Старший сын не обязательно был и любимым сыном. И, соответственно, не всегда считался наследником шаньюя. Хотя на практике нередко становился им. К тому же воля гуннского шаньюя часто нарушалась сразу же после его смерти:

«Супруга «хуань хоу» была его (шаньюя Хуханье – В.А.) любимой супругой, а ее сын Цю Бок Хоу – его любимым сыном, и потому Хуханье, заболев и лежа на смертном одре, потребовал, чтобы после него правил Цю Бок Хоу. Но его мать, супруга «хуань хоу», сказала: больше 10 лет держава хунну была охвачена распрями, постоянно растущими, как растут волосы на голове. И теперь народ, не успев насладиться продолжительным миром, опять будет ввергнут в распри и войны, если им станут править князья. Ибо Цю Бок Хоу слишком юн для того, чтобы снискать привязанность народа, и из этого проистечет новая опасность для государства. Но ведь мы с великой супругой принадлежим к одной семье, значит, ее сыновья – также и мои. Следовательно, будет лучше, если на престол взойдет (уже взрослый – В.А.) Фучжулэй жоти» (Данилко).

После долгих препирательств между сестрами – великой супругой и фавориткой – было, наконец, вынесено поистине соломоново решение. Первым преемником Хуханье стал Фучжулэй жоти, обязавшийся впоследствии, по достижению его (единокровным) братом династического совершеннолетия, передать ему престол. Это был странный «фратриархат», совместное правление двух братьев (как впоследствии – Аттилы с Бледой). Его условия были, однако же, заранее определены женщинами, матерями правителей, вдовами их умершего отца. В эти обычаи раннего периода истории гуннов, неизменно кочевавших между привычными пастбищами, завоевательные походы внесли лишь внешние изменения. Традиционные сезонные переезды с мест летних пастбищ на места зимовок сменились Великим переселением только в одном, западном, направлении. Теперь гунны сами познакомились с Передней Азией, откуда уже давно проникали в Великую степь культурные и художественные влияния, измерив ее в ходе кровавых военных походов. Одна ветвь гуннов, покорив часть одного из главных очагов культуры Древнего Востока – Персии – осела там под именем эфталитов (или «белых гуннов»), оставаясь у власти еще много веков после Аттилы.

Другая же ветвь гуннов, продолжая свой путь сквозь степные пространства, добралась, наконец, до маленького, тесного клочка земли под названием «Европа». До той страны чудес, где от вражеских послов пахло лучше, чем от жен собственных владык, и где люди обитали в столь больших жилищах, что для их уборки требовалось покупать слуг и служанок.

«Богатство пробуждает страсти». Это, разумеется, не гуннская народная пословица. Но в ее правоте кочевые народы, несомненно, не раз убеждались на собственном опыте. Особенно в ходе своих завоевательных походов на народы, чье благосостояние превосходило их собственное. Оказываемый гуннам отпор ограничивался отдельными стычками, двумя-тремя крупными битвами. Оказывать гуннам постоянное сдерживающее сопротивление, вести с ними, выражаясь современным языком, малую или партизанскую войну не осмелился ни один из побежденных ими народов. Поэтому гуннские воины передвигались по римским владениям, с точки зрения гендерных отношений, как по гигантскому гарему, в котором могли брать себе любую женщину, какую только пожелают. Сопротивление «избранницы» насилию лишь добавляло остроты ощущений.

Эти привычки, выработавшиеся у гуннов и других кочевников в ходе завоевательных походов, естественно, разжигали их сексуальные аппетиты. И потому они, даже в период перемирий, осев на новых, покоренных ими землях, вожделели по-прежнему, требуя привычной порции женской плоти. До нас дошли лишь редкие и случайные сведения о том, как поступали правящие государи, чтобы удовлетворить соответствующие потребности своих гуннских воинов или союзников из числа других кочевых племен. Так, персидский царь царей Хосров I Cасанид по прозвищу Анушир(а)ван («Обладающий Бессмертной Душой»), как сообщают летописцы, счел необходимым «после своей победы над эфталитами послать оставшимся в Хорасане аварам (в союзе с которыми Хосров разбил «белых гуннов» – В.А.), в счет причитающейся им части добычи, две тысячи христианских девственниц, для поддержания хорошего настроения своих союзников» (Альтгейм).

Мы не знаем, использовались ли в этих целях всегда только девственницы, и имели ли христианки особую ценность в глазах гуннов. В любом случае, было найдено разумное применение части военной добычи – людей, захваченных в плен. Пленных мужского пола можно было вернуть восточным и западным римлянам за выкуп, т. е. за полновесное золото. Держать у себя захваченных на войне мужчин в качестве пленников было слишком опасно. Учитывая их невиданно огромное количество, не всем нашлась бы работа в условиях кочевой жизни. При желании они могли без особого труда бежать из плена. Ведь у гуннов не было рабских тюрем-эргастулов, как у «цивилизованных» римлян. Гуннам казалось более выгодным делом как можно скорее освободить пленников за соответствующий выкуп. А вот угнанных в полон женщин и девушек можно было использовать в самых разных областях и целях. Об этом сообщали Отцы Церкви, да и восточно-римские послы, вне всякого сомнения, неоднократно в этом убеждались.

Одним из этих послов был уже упоминавшийся выше ритор Приск Панийский, наш основной источник сведений об Аттиле и его дворе, автор самого увлекательного, надежного и достоверного, основанного на личных впечатлениях, сообщения о жизни гуннского царя в дни мира. Процитируем из его «Готской истории», написанной около 472 г., характерный эпизод, датируемый 448 г., когда Приск и другие дипломаты из Константинополя в свите Аттилы странствовали по его владениям, чтобы получить возможность время от времени вести с ним переговоры:

«Проехав некоторое пространство вместе с варваром, мы свернули на другую дорогу по приказанию наших проводников-скифов (гуннов – В.А.), объяснивших, что Аттила должен заехать в одну деревню, в которой он хотел жениться на дочери Эскама; хотя он уже имел множество жен, но хотел еще взять и эту по скифскому обычаю. Оттуда мы продолжали путь по ровной дороге, пролегавшей ло равнине, и встретили судоходные реки, из коих самыми большими после Истра были Дрекон, Тигас и Тифесac. Мы переправились через них на челноках-однодеревках, употребляемых прибрежными жителями, а остальные реки переплывали на плотах, которые варвары возят с собой на повозках для употребления в местах, покрытых разливами. В деревнях нам доставлялось продовольствие, притом вместо пшеницы просо, а вместо вина – так называемый по-туземному «мед» (употребленное Приском название напитка – германское или славянское); следовавшие за нами слуги также получали просо и напиток, добываемый из ячмени; варвары называют его «камос» (слово, подозрительно напоминающее «кумыс», хотя известный нам кумыс, в отличие от пива, делается не из ячменя, а из сброженного кобыльего молока – В.А.). Совершив длинный путь, мы под вечер расположились на ночлег у одного озера с годной для питья водой, которой пользовались жители близлежащей деревни. Вдруг поднялась буря с вихрем, громом, частыми молниями и сильным дождем; она не только опрокинула нашу палатку, но и покатила все наши пожитки в воду озера. Перепуганные разбушевавшейся стихией и всем случившимся, мы покинули это место и впотьмах, под дождем, потеряли друг друга, так как каждый обратился на ту дорогу, которую считал для себя легкой. Добравшись до хижин деревни, – ибо оказалось, что мы все двинулись разными путями по одному направлению, – мы собрались вместе и с криком стали разыскивать отставших. Выскочившие на шум скифы зажгли тростник, который они употребляют как горючий материал, осветили местность и спрашивали, из-за чего мы кричим. Когда бывшие с нами варвары ответили, что мы испугались бури, они позвали нас к себе, оказали гостеприимство и обогрели, зажигая множество тростника. Правившая в деревне женщина, оказавшаяся одной из жен Бледы, прислала нам съестных припасов и красивых женщин для компании (вариант: к нашему удовольствию – В.А.) согласно скифскому обычаю почета».

Приску, высокообразованному ритору, подражавшему в своем повествовании «отцу истории» Геродоту, по идее, не должен был казаться странным этот архаичный обычай предоставлять гостям не только стол, кров и постель, но и женщин. Для гуннов этот обычай был чем-то само собой разумеющимся. Они отправляли ублажать гостей рабынь, имевшихся у них в огромном изобилии, или же местных поселянок из ближайшей деревни, и без того находившейся в руках и, следовательно, во владении завоевателей. Венецианец Марко Поло во время своего путешествия по Центральной Азии тоже познакомился с этим обычаем у потомков членов великого гуннского племенного союза, не ушедших на далекий Запад, а оставшихся дома. Причем у них гостям предлагали насладиться прелестями не каких-то там рабынь, но жен гостеприимных хозяев. И отвергнуть этот дар означало бы нанести радушным хозяевам тяжелое оскорбление. У древних ирландцев, т. е. у народа совершенно иной расы, иного происхождения и иного образа жизни, чем гунны, богатырские состязания завершались в постели. Боец должен был доказать и там, т. е. жене соперника, свою мужскую силу. И лишь в эпоху христианского Средневековья древний обычай был смягчен и сведен к омовению воина в бане руками служанок, дочерей или даже жены его соперника, хозяина дома, оказавшего ему свое гостеприимство. Этот же смягченный христианством обычай описан в поэме «Парсифаль» Вольфрама фон Эшенбаха, в путевых заметках о пребывании папского легата Паоло Санантонио в Каринтии и т.д.

Приск Панийский, утомленный блужданием в ночи и, видимо, недостаточно подкрепленный просом и ячменным пивом, чтобы пуститься во все тяжкие, отказался от услуг местных красоток (за себя самого и за своих спутников), но для приличия разделил с ними трапезу.

«Этих женщин мы угостили предложенными нам кушаньями, но от общения с ними отказались и провели ночь в хижинах. С наступлением дня мы обратились к розыскам своих пожитков и, найдя все, частью на том месте, где остановились накануне, частью на берегу озера и частью даже в воде, собрали вместе. Этот день мы провели в деревне, просушивая все пожитки; ибо буря прекратилась, и солнце ярко светило. Обрядив также лошадей и остальных вьючных животных, мы пришли к царице, приветствовали ее и предложили ответные дары, именно три серебряные чаши, красные кожи, индийский перец, финики и другие лакомства, которые дорого ценятся, потому что не встречаются у варваров; затем мы удалились, пожелав ей благополучия за ее гостеприимство».

К сожалению Приск не только отверг услуги любезно предложенных ему гостеприимными гуннами женщин, но и не оставил нам описания жены Бледы, отличавшейся, судя по тому немногому, что он о ней сообщает, приятным обхождением и прирожденной вежливостью. Тем не менее, из данного фрагмента «Истории» Приска мы узнаем, что у Бледы было несколько, а у Аттилы – даже множество жен. И что некоторые из этих женщин рассматривались западными и восточными римлянами как царицы (что, вероятно, соответствовало их реальному социальному статусу в варварском мире).

Чем дольше мы внимаем Приску, тем больше убеждаемся в пристрастии Аттилы к девушкам и женщинам в как можно большем количестве. Прежде всего – в местах его продолжительного пребывания. В огромном селении, где гуннский царь жил… нет-нет, не в юрте (как можно было бы ожидать от повелителя кочевников), а в большом дворце – «хоромах» (вероятно, его постоянной резиденции) – Аттилу встретили «девицы, шедшие рядами под тонкими белыми и очень длинными покрывалами», распевавшие песни, причем «таких рядов женщин под покрывалами было очень много». Стоит ли ставить пристрастие Аттилы к подобным торжественным встречам в вину «гуннскому варвару»? Ведь нам хорошо известно, что в аналогичных случаях римских (да и не только римских) императоров встречали аналогичные процессии девиц и женщин безо всяких покрывал! Приняв этот «девичий парад», Аттила приблизился к хоромам Онегесия (ряд современных ученых полагает, что это не имя собственное, как считалось прежде, а титул или должность, но мы все-таки будем «по старинке» писать «Онегесий» с заглавной буквы). Онегесий был советником Аттилы и принадлежал к его ближайшему окружению.

«Когда Аттила приблизился к дому Онегесия» – писал Приск Панийский – «мимо которого пролегала дорога к дворцу, навстречу ему вышла жена Онегесия с толпой слуг, из коих одни несли кушанья, другие – вино (это величайшая почесть у скифов), приветствовала его и просила отведать благожелательно принесенного ею угощения. Желая доставить удовольствие жене своего любимца, Аттила поел, сидя на коне, причем следовавшие за ним варвары приподняли блюдо (оно было серебряное). Пригубив также и поднесенную ему чашу, он отправился во дворец, отличавшийся высотой от других строений и лежавший на возвышенном месте».

Все это выглядит вполне по-западному, по-римски, по-германски или по-славянски. Аналогичным образом приветствовала и Адольфа Гитлера жена имперского маршала Германа Геринга, когда фюрер прибыл с визитом во дворец Карингалль (правда, без подношения серебряного блюда, потому что фюрер поспешил выйти из своего черного «мерседеса»). Аттила же остался сидеть в конском седле, как влитой (он не сходил с коня ни во время переговоров, ни во время аудиенций, и вообще – почти никогда, как и подобало истинному гуннскому воителю).

Из описанных выше эпизодов можно убедиться в следующем. Гуннские женщины занимали вполне достойное положение в обществе. Они принимали иноземных послов, торжественно приветствовали царей, въезжающих в свою ставку. Именно женщины пользовались привилегией собственноручно подносить высоким гостям пищу и вино – безо всяких виночерпиев, кравчих и церемониймейстеров. Картина, изображенная Приском, была бы немыслимой в обществе, принижающем женщин и, в т.ч., жен. Или в обществе, прячущем их от посторонних глаз. Что-то подобное было бы невозможно на мусульманском Востоке. Но и в мавританской Испании, где царили более свободные нравы, оно было бы перенесено в патио, крытый внутренний дворик. Женщина, жена на пороге своего дома, при свете дня, с открытым лицом, перед ликом властителя – такая женщина, жена – конечно, не служанка, а госпожа, хозяйка дома в том смысле, в каком она остается хозяйкой дома и сегодня. В то время, как сфера деятельности и интересов мужа, мужчины, лежит за пределами дома, вовне – будь то война, странствия или (рабо)торговля.

Такое положение занимали жены Бледы и Онегесия. А если взять множество жен Аттилы? Как обстояло дело с ними? Приск незамедлительно дает ответ и на этот вопрос:

«На следующий день я пришел ко двору Аттилы с дарами для его жены, по имени Крека; от нее он имел троих детей, из которых старший стоял во главе акатиров и прочих народов, живших в при-понтийской Скифии. Внутри ограды было множество построек, из которых одни были из красиво прилаженных досок, докрытых резьбой, а другие – из тесаных и выскобленных до прямизны бревен, вставленных в деревянные круги; эти круги, начинаясь от земли, поднимались до умеренной высоты. Стоявшими у двери варварами я был впущен к жившей здесь жене Аттилы и застал ее лежащей на мягком ложе; пол был покрыт войлочными коврами (кошмами – В.А.), по которым ходили. Царицу окружало множество слуг; служанки, сидевшие против нее на полу, вышивали разноцветные узоры на тканях, которые накидывались для украшения сверх варварских одежд. Приблизившись к царице и после приветствия передав ей дары, я вышел и отправился к другим строениям, в которых жил сам. Аттила, чтобы подождать, когда выйдет Онегесий: он уже вышел из своего дома и находился у Аттилы».

Следовательно, Приск побывал у Креки дважды. Проделав многонедельное путешествие, восточно-римский посол провел продолжительное время в ближайшем окружении гуннского владыки. Ему было позволено совершенно беспрепятственно передвигаться по царской ставке, поскольку стража уже знала его в лицо. Однако же, Приск ни словом не обмолвился о внешности гуннской царицы.

Возможно, этот элегантный и образованный восточный римлянин-«ромей», человек греческой, эллинской культуры, подражатель Геродота, был ярко выраженным, скажем так, гомоэротиком, впитавшим, вместе с греческим образованием, и некоторые из пороков (с традиционно-христианской точки зрения), присущие античной эллинской культуре. Но возможно и другое. Как профессиональный дипломат, Приск был приучен к сдержанности во всем и привык о многом умалчивать. Нравы, царившие в Новом Риме – «Византии», более близкой к Востоку, чем Ветхий Рим – весьма к этому располагали. Приск писал свою «Готскую историю» через четверть века после своего посольства, а прибыл он в ставку Аттилы сравнительно молодым человеком, которому не исполнилось и 40, и для которого царица – мать взрослых сыновей, готовившихся царствовать, была скорее предметом глубокого почтения, чем эротического интереса.

К тому же тогда люди были вежливее, уважительнее к коронованным особам и никогда бы не писали о них в том бульварном стиле, в каком сегодняшние СМИ сообщают всем и каждому интимные подробности из жизни главы королевского дома Виндзоров, да и других венценосных домов.

И все-таки жаль, что посол Второго Рима проявил такую немногословность в описании нравов при дворе Аттилы. Как интересно было бы узнать побольше о царице Креке, о ее внешности, манере говорить. Узнать о том, на каком языке она беседовала с послом, пользовалась ли услугами толмача, о ее окружении. Были ли служанки-вышивальщицы рабынями или юными дочерьми гуннских князей, имевших возможность, пребывая в свите старшей жены повелителя всех гуннов, приобщиться к «великосветской жизни»? Вероятнее, второе предположение ближе к истине. Как хотелось бы нам окунуться хоть на миг в уютно-традиционную атмосферу этого царского дома, в котором поддерживалось древнее искусство кочевников, где девушки, а, может быть, порой и сама царица шили и вышивали, как и 1000 лет тому назад! В то время, как рядом между Аттилой, восточно-римским посланником Приском и пребывавшими в ставке гуннского владыки западно-римскими дипломатами велись переговоры, в ходе которых решались вопросы жизни и смерти. Вопросы мира для целой части света – или войны и бедствий для миллионов ее обитателей…

IV. Часть Четвертая.

Жизнь и деяния Аттилы

1. «Аттила-батюшка»

О первых 40 годах жизни Аттилы мы не знаем ничего достоверного (легенды о его пребывании заложником в Риме на Тибре не в счет). Из мрака неизвестности он выступает уже зрелым мужем, супругом, отцом. Но обладает ли он уже качествами непобедимого, самодержавного владыки, прозванного германцами-готами «аттила» – «батюшка» (производное от готского слова «атта» – «отец»), как традиционно считают одни, или же прозванного тюрками «атил(ь)» (производное от тюркского слова «ата» – «отец»), как традиционно считают другие?

Применение диминутива для обозначения чего-то великого, придание более безобидного характера чему-то или кому-то грозному, внушающему страх, было не чем-то нелепым, абсурдным, но наоборот, чем-то совершенно естественным для людей тех далеких времен, приверженных всевозможным суевериям. Мы по сей день неохотно произносим или вообще не произносим вслух то или иное имя или слово, крестимся, стучим по столу (или вообще по дереву), говорим «тьфу-тьфу, не сглазить!», сплевываем через левое плечо и т.д. Ибо подсознательно опасаемся, что произнесение вслух, скажем, чьего-то имени может навлечь несчастье на того, кто осмелился его произнести. Скажем, вместо слова «черт» вслух говорили «наше место свято!», вместо слова «медведь» – «топтыгин» или «мишка», вместо «волк» – «серый», «сиромаха» и т.д. Имя гуннского царя, которого и призывать-то, посредством произнесения его имени вслух, не требовалось – он являлся сам, безо всякого зова, «яко тать в нощи» (т. е. внезапно, неожиданно) – было равнозначно несчастью, бедствиям, смерти, разорению целых племен и народов. Не зря германцы-ариане прозвали царя гуннов «Годегизель», а православные римляне – «Флагеллум Деи». То и другое означает, как известно, «Бич Божий». Больше всего от гуннского «бича» страдали готы, частью истребленные и покоренные, частью изгнанные гуннами с мест своего обитания. И потому именно готы, по одной из версий, выдумали для грозного царя гуннов боязливо-почтительное прозвище «аттила», «батюшка», призванное умилостивить его. Тюрки же, не просто входившие в гуннский племенной союз, но и занимавшие в нем руководящее положение, могли, согласно другой версии, изобрести для своего царя прозвище «атил(ь)» в его втором, уменьшительно-ласкательном значении – «царь-батюшка», «отец своего (гуннского) народа».

Хотя, возможно, он просто носил сходно звучащее имя – например, Адиль или Отла, труднопроизносимое для представителей покоренных гуннами народов. Вот они и стали называть его «по созвучию» схожим словом, взятым из своего собственного языка. Для нас (как и для всего мира) он так и останется «Аттилой», «батюшкой-(царем)», раз уж это «воинское прозвище» вытеснило из истории и из памяти народов его исконное имя и раз уж исконно гуннская генеалогия его до нас не дошла.

Как мы уже знаем, «Батюшка» больше 10 лет правил совместно со своим «братушкой» (о чем нередко забывают, когда речь заходит об убийстве Бледы родным братцем). Аттила явно не торопился устранять «братушку». Возможно, потому, что был уверен в безобидности Бледы. Тот предавался всевозможным развлечениям, часами потешался над выходками своего придворного шута-маврусия, да к тому же имел милую и любезную в обхождении жену, окруженную целым сонмом усердных прислужниц (если верить «Готской истории» Приска Панийского).

Но главное было даже не в этом. А в том, что до Бледы Аттиле представлялось необходимым устранить других соперников, преграждавших ему путь к высшей власти над гуннами. Сородичей, куда более опасных, чем Бледа. И знавших (в отличие от Бледы), что Аттила рассматривал их как угрозу для себя. Документальных подтверждений у нас не имеется, однако совершенно очевидно, что Аттила, прежде чем достичь верховной власти, должен был составить себе имя, стать известным всем племенам, входившим в гуннский племенной союз. В правление Октара и Ругилы этот союз представлял собой еще достаточно рыхлое объединение. Но после гибели Ругилы от удара молнии эти племена вскоре почувствовали на себе твердую руку нового владыки. Некоторые предпочли уйти от него на юг, вглубь римских владений. Это было нетрудно. Ибо римские власти, уже успевшие оправиться от первоначального «гуннского шока» и сообразившие, что время конца света все-таки еще не наступило, приняли гуннских «казаков» (т.е., по-тюркски, «отщепенцев», «отделившихся») буквально с распростертыми объятиями. Гунны, не знавшие и не желавшие знать ничего кроме войны, только войной и жившие, были, с римской точки зрения, идеальными наемниками.

А выражаясь официальным языком – «федератами», или «социями» (т.е. «союзниками). Более верными и стойкими в бою, чем уже порядком разложившиеся, под римским влиянием, германцы, настолько влюбившиеся, в конце концов, во все римское, что даже создали, после падения Ветхого Рима, в 800 г., при Карле Великом, свою собственную «Римскую империю» (обновленную в 962 г. Оттоном Великим, просуществовавшую до 1806 г. и уничтоженную императором французов Наполеоном I Бонапартом, не случайно носившим до того титул консула, который сам явно «косил под римского императора Запада», украсив римскими легионными орлами герб и медали своей фактически претендовавшей на «всеевропейскость», т.е., в соответствии с понятиями той эпохи, на «вселенскость», как и Древний Рим, державы, а также навершия знамен своих полков, именовавшихся первоначально, как у римлян, легионами).

После своей первой совместной победы над Восточным Римом в 435 г. «фратриархи» Аттила и Бледа заключили с побежденными ими на поле брани «ромеями» Марг(ус)ский мирный договор. По его условиям Константинополь обязался удвоить размер выплачиваемой гуннам дани и выдавать гуннам всех перебежчиков. Мы помним, что требование о выдаче перебежчиков содержалось и в хуннско-китайских мирных договорах, упоминаемых анналистами «Срединного государства». Однако аналогичное требование содержалось еще в мирном договоре между египетским фараоном Рамсесом II и хеттами.

Перебежчики, фактически же – политические эмигранты – создавали на территории чужой страны, в которую бежали из своей собственной, ставшей им не матерью, а мачехой, «ячейки сопротивления».

Порой «ячейки» превращались в целые «островки». Эти «островки сопротивления» оставались неуязвимыми, в силу своего местонахождения за рубежом. И потому представляли постоянную угрозу для государства, из которого перебежчики бежали вследствие внутриполитических причин. Надо сказать, что со времен Рамсеса и Аттилы в этом плане мало что изменилось.

Условия гуннско-римского мирного договора, заключенного в городе Марг(ус)е, напрямую затрагивали гуннских «оппозиционеров», обзаведшихся парочкой царевичей в качестве залога будущих претензий на власть – двумя отроками из семейства Аттилы. Они были сыновьями князей Мамы и Атакама. Понимавшие важность этих отроков, как «козыря» в борьбе с Аттилой и Бледой, восточные римляне держали их под стражей в крепости к югу от излучины Истра. Она располагалась в области, известной в древности как «Малая Скифия». Именно там когда-то царствовал знаменитый скифский царь Атей, разбитый в 339 г. до Р.Х. македонским царем Филиппом II, отцом Александра Великого. Там знатные отроки пребывали вплоть до заключения «ромеями» мира с гуннскими «фратриархами» на продиктованных последними условиях. Однако возвращение двух царевичей в гуннские пределы означало для них верную смерть. Принимая во внимание их возраст, они, несомненно, оказались на римской территории отнюдь не добровольно, а были увезены гуннскими «непримиримыми оппозиционерами» насильно. Тем не менее, юные царевичи представлялись Аттиле и Бледе столь опасными, что «фратриархи» приговорили возвращенных им восточными римлянами «перебежчиков поневоле» к высшей мере наказания («суммум супплициум», выражаясь языком римских юристов) – распятию на кресте.

Хотя мы не так уж много знаем о гуннских народных верованиях и о религиозных взглядах самого «Аттилы-батюшки», обращает на себя внимание следующее. Невезучие царевичи были не посажены на кол (как прочие перебежчики, выданные римлянами гуннам). И не обезглавлены. А ведь гунны любили отрубать оппозиционерам головы, чтобы запугивать ими, выставленными на всеобщее обозрение, тайных сторонников казненных, как и всех прочих колеблющихся и замышляющих измену или бегство за рубеж – к римлянам, к кому же еще?! Смерть на кресте (к которому осужденных не прибивали гвоздями, а просто привязывали) наступала не от человеческих рук. Да и какой гунн осмелился бы нанести смертельный удар члену божественного (или, по крайней мере, богоравного) царского рода (не случайно самого Аттилу один из его данников-варваров – царь акатиров – именовал, по Приску, «высшим из богов»)?! Убить богоравных отроков было дозволено лишь божественному Солнцу, всемогущему дневному светилу, беспощадно разившему с высоты небосвода распятых своими смертоносными златыми стрелами-лучами.

Это знаменательное во всех отношениях публичное распятие царевичей, равно как и то обстоятельство, что Аттиле, очевидно, воздавались божественные почести, заставляет вспомнить легенды о происхождении гуннского царского рода, возводимом к небожителям. По этим сказаниям, предком гуннского царского рода была божественная птица, царственный орел. А ведь выше орла – только Солнце (передающее царственному металлу – золоту – свой свет и цвет). Да и солнца орел не боится (лат: «нек соли цедит»).

Все перечисленные выше факты, да и многие другие подробности убеждают нас: клану «царских гуннов» (именуемых Приском, в подражание Геродоту, «царскими скифами»), могущественному роду гуннских владык, следовало опасаться только конкурентов из своих собственных рядов. Никакой иной потенциальный узурпатор не мог ссылаться на покровительство небесных, высших сил, не имел в своем «идеологическом активе» чудесных птиц вроде божественных орлов, и ни один гуннский воин не последовал бы за простым смертным, осмелившимся поднять мятеж против отпрыска царского семейства гуннов.

Следовательно, юноши и молодые мужчины, принадлежавшие к правящему роду, по праву рождения обладали привилегиями царевичей, и знали, что со временем станут править – если даже не всей гуннской державой, то, во всяком случае, отдельными гуннскими племенами или областями. Это вполне соответствовало древнему, не раз подвергавшемуся осуждению и критике, но, тем не менее, вполне понятному принципу непотизма. По которому, например, владыки монголов из рода Чингис-хана разделяли великую монгольскую державу – «Монгол Йеке Улус», простиравшуюся от Корейского полуострова до Волги и Днепра -, между братьями и племянниками, а римские христианские первосвященники – несравненно меньшую по размерам Папскую область между своими внебрачными сыновьями, замаскированными под «племянников» (латинское слово «непос», от которого происходит понятие «непотизм», означает в переводе именно «племянник»).

Недостатки высокого рождения заключались в том, что гуннская держава, как и всякая великая империя, всегда страдала от нехватки простых, безродных, воинов и в то же время – от избытка высокородных царевичей. Возможно, и сам Аттила, в свою бытность царевичем, избежал насильственной смерти лишь потому, что его (по ряду противоречащих друг другу версий) в 10-, 12- или 14-летнем возрасте отсылали заложником в Рим на Тибре. Возможно, выбиравший его заложником дед или дядя втайне надеялся, что этот замкнутый и слишком умный для своих лет (что внушало родичам опасения) царевич в ходе очередного гуннско-римского (или чисто внутриримского) конфликта будет убит или тайно отравлен в «Вечном городе».

Но все произошло иначе, как и во времена Модэ, вообще представляющегося своего рода черновой, или исходной, формой, «заготовкой» или «прототипом» Аттилы. В их судьбах так много удивительных параллелей, что иные сторонники «новой хронологии» а ля Фоменко и Носовский могли бы принять Модэ и Аттилу за одно и то же лицо, изрядно «сократив» тем самым гуннскую и мировую историю! Видимо, именно пребывание юного Аттилы заложником в Первом Риме (о котором у нас, правда, как уже говорилось, нет достоверных сведений) наложило неизгладимый отпечаток на всю его дальнейшую жизнь и деятельность.

Ветхий Рим, в который попал юный заложник Аттила (если он и впрямь туда попал), переживал первое десятилетие последнего столетия своего существования в качестве номинального центра западной половины Римской «мировой» империи. Всего несколько десятков лет оставалось до захвата «Вечного Города» западно-готским царем (и, «по совместительству», восточно-римским военачальником в чине «магистр милитум») Аларихом из рода Балтов в 410 г. Возможно, заложник Аттила стал свидетелем и очевидцем этого всемирно-исторического события. Увиденное им не могло не пробудить в честолюбивом царевиче жгучего желания властвовать. Желания предводительствовать воинами, овладевать городами и крепостями, преодолевая стены непрятельских укреплений, и захватывать добычу. Такие впечатления не забываются, оставаясь в сердце навечно. Но возможно и другое. На Аттилу произвели неизгладимое впечатление не столько захват «Вечного Города» вестготами (вкупе с аланами-сарматами и, по некоторым сведениям – какими-то примкнувшими к ним гуннами) Алариха (проникшими в Рим через ворота, открытые им то ли изменниками, то ли взбунтовавшимися рабами), сколько блеск и нищета «догорающей кровавым огнем эпохи». Ибо расцвет римской культуры все еще продолжался. Римская административная и судебная система, все римские государственные и общественные учреждения продолжали, пусть и по инерции, функционировать, по-прежнему исполненные древнего римского духа. Подобно тому, как многие знатные древние семейства города на Тибре продолжали поддерживать, на свои собственные средства, храмы прежних, языческих богов. Несмотря на то, что еще император Константин I Великий своим М(ед)и(о)ланским эдиктом, а затем – Феодосий I Великий официально положили конец власти старых богов над умами и душами своих подданных, утвердив в качестве государственной религии христианство. И в этом было коренное отличие Первого Рима от Рима Второго – Константинополя на Босфоре, в котором изначально господствующее положение занимали христиане, доминировавшие повсюду – вплоть до синклита (новоримского сената).

Однако от пытливого ума юного варвара не могло укрыться и нечто иное. За величественным и возвышенным, казавшимся бессмертным, духом, которым были по-прежнему проникнуты все римские учреждения, больше не ощущалось прежней силы. Несомненно, юного заложника осведомили о важнейших политических событиях: 395 г. (возможно, год рождения Аттилы) стал годом смерти василевса Феодосия Великого, в правление которого в последний раз, пусть ненадолго, один император вновь (как в свое время Константин I) объединил Западный и Восточный Рим в одну единую, как встарь, «мировую» Римскую империю.

Шесть лет спустя, в 401 г., Флавию Стилихону, римскому полководцу вандальского, т.е. германского (по отцу) происхождения, тестю западно-римского императора Гонория (Онория), удалось в очередной раз нанести поражение царю вестготов (являвшемуся одновременно восточно-римским полководцем высокого ранга) Алариху (с помощью своих гуннских союзников-«социев», особенно лихо дравшихся под римскими орлами и драконами). Но в 408 г. отважный Стилихон был убит по приказу собственного зятя – боявшегося усиления тестя-вандала вероломного августа Гонория. Хотя гуннские телохранители-«букелларии» Стилихона защищали своего военачальника до последней капли крови.

Это был удивительный, поразительный, невероятный мир, великий, подавляющий своим размером город. «Капут мунди», с множеством театров, цирков, площадей, библиотек и бань, дворцов, огромных, пяти- и шестиэтажных домов (подсчитано, что, живи все граждане тогдашней «столицы мира» в одноэтажных домах, территория Рима на Тибре простиралась бы от Тирренского до Верхнего, сиречь Адриатического моря), с узенькими уличками (шириной от 1 до 3 метров; самая крупная улица «Вечного Города» – «Священная дорога», или, по-латыни, Виа Сакра, была всего 6 метров шириной), переполненными людьми и повозками. Мегаполис, живя в котором, можно было лишь время от времени увидеть небо у себя над головой. Все было совсем иначе, чем там, на Истре, где он, Аттила, мальчишкой объезжал своего первого жеребчика, где жизнь была проще и лучше во всех отношениях. Римский мир совсем не казался ему привлекательным, как и римский, городской образ жизни. Кто знает, возможно, мир стал бы лучше, а люди стали бы счастливее, если бы все города исчезли с лица земли, по которой бы тогда, от моря до моря, бродили лишь вольные люди и кони?

В общем, вряд ли гуннский царевич, чувствовавший себя призванным к господству, и, мало того, твердо знавший, что будет господствовать, мог взять римлян себе за образец. Значит, в качестве образца оставался лишь вестгот Аларих. Он был величайшим завоевателем своего времени, ужасом Рима в дни юности Аттилы, бывшего в граде на Тибре, возможно, заложником. Имя Алариха было у всех на устах, как впоследствии – имя Аттилы, чьим воинственным «кентаврам» суждено было затмить воинов Алариха во всех отношениях.

Гуннский царевич наверняка стал очевидцем того, как искусно «рекс готорум» и «магистр милитум» Аларих, прошедший восточно-римскую военную школу (судя по сохранившейся печатке с его латинским титулом, царь вестготов с виду был неотличим от римлянина, гладко выбритый и стриженый по римской моде, а совсем не бородатый и косматый, как бы полагалось варвару-германцу), распределил свое войско вокруг Рима на Тибре. Как он блокировал все 12 ворот «Вечного Города», полностью отрезал его 1,5-миллионное (или, по мнению некоторых историков, значительно меньшее, но все равно казавшееся варварам неисчислимым) население от внешнего мира, «прервал всякие сообщения с окрестностями и бдительно наблюдал за прекращением плавания по Тибру, так как этим путем римляне получали самые большие запасы съестных припасов» (Гиббон). Наверняка Аттиле навсегда запомнились возмущенные отчаянные крики надменных и богатых римлян, поводом к отчаянию которых был не столько факт блокады Западного Рима, сколько дерзость какого-то «низкого варвара» (пусть даже и римского «военного магистра»), осмелившегося осадить «царственный город», так «дерзко поступить со столицей мира» (Гиббон). И, действуя совсем уж не в духе старо-римских доблестей и нравов – «мос майорум» – дегенерировавшие «потомки Ромула», не в силах сделать ничего Алариху, в ярости набросились на беззащитную жертву, оказавшуюся в их полной власти. Удавили (по приговору сената!) Серену, племянницу августа Феодосия Великого и вдову Стилихона, вероломно убитого неблагодарными римлянами, которых доблестный полу-вандал отважно защищал всю свою жизнь.

Вскоре в самом крупном (даже если, как полагает ряд историков, его население к описываемому времени и уменьшилось до полумиллиона человек) и богатом городе античной Ойкумены начался ужасный голод. В первую очередь он поразил городскую бедноту, «плебс урбана», яростно поносимую римскими интеллектуалами – от Цицерона и Тацита до Ювенала и Марциала. Эта презираемая нобилями – римской знатью из патрицианского и всаднического сословий – неимущая «столичная чернь» жила, во времена Римской республики, продажей своих голосов на выборах магистратов, а во времена Римской империи – за счет «анноны» (бесплатной раздачи продуктов питания государством). Но, несмотря на это, свысока взирая на разных там «понаехавших», гордо восклицала при всяком удобном случае: «Ноли ме тангере, цивис романус сум!» («Не прикасайся ко мне, я – гражданин Рима!»). Теперь, когда вдруг не стало бесплатных «хлеба и зрелищ», плебеи умирали массами от голода прямо на улицах, площадях или в тесных каморках многоквартирных доходных домов – т. н. «инсул» («островов»). А римские богачи, перестав «кормить праздную и ленивую чернь за счет земледельцев трудолюбивой провинции» (Гиббон), показали свое истинное лицо. И лицо это оказалось откровенно людоедским. В осажденном Ветхом Риме пышным цветом расцвела торговля трупами павших от бескормицы животных и умерших голодной смертью людей. Тот, кто прежде обжирался до блевоты на пирах фазаньими ножками и павлиньими яйцами, теперь самозабвенно обгладывал берцовые кости заколотой в пищу любимой рабыни и лакомился яичками любимого отрока-эфеба. Впрочем, в каннибализм впала и римская беднота. Родители пожирали детей, дети – обессиленных голодом родителей. От множества непогребенных мертвых тел, которые, видимо, не все были пригодны в пищу, в «столице мира» вспыхнули болезни.

Никакой надежды на помощь извне не было. «Свой», западно-римский, император заперся в окруженной малярийными болотами венетской крепости Равенне. «Чужой», восточно-римский, император, был занят своими проблемами. И, вероятно, даже втайне радовался тому, как ловко ему удалось переориентировать войска своего крайне ненадежного союзника и «военного магистра» Алариха со Второго Рима на Первый. Старые боги не подавали спасительных знаков. Угроза вывести против войска Алариха в поле все бесчисленное население страдавшего от голода и порожденных голодом болезней Западного Рима вызвало у грозного вестгота на восточно-римской службе лишь насмешку: «Чем гуще трава, тем легче ее косить!». К тому же давно отвыкшие воевать жители «столицы мира» вовсе не проявляли желания даже защищать стены «Вечного Города». Не то, что делать вылазки. Не говоря уже о том, что у римских городских властей не было никакой возможности вооружить их и преподать им хотя бы самые элементарные азы военной подготовки. Оставалось надеяться только на милость победителя. «Римский сенат и народ» вступили с Аларихом в переговоры. Вероятнее всего, заложник Аттила втайне держал сторону готов. Ведь не мог же он не знать о тех временах, когда гунны и готы были братьями по оружию. Да и сейчас в войске Алариха, блокировавшем Первый Рим, были не только готы, но и соплеменники Аттилы. Как, впрочем, и среди противников Алариха были готы во главе с его непримиримым врагом Саром – тезкой росомона, отомстившего когда-то Германариху за злополучную Сунильду. К тому же гуннский царевич теперь знал – и знал, пожалуй, даже слишком хорошо! – своего будущего врага. Растленный и прогнивший Ветхий Рим, спасенный не так давно гуннскими «кентаврами» Улдина от дикарских полчищ Радагайса за солидный куш (в полном смысле этого слова – ведь римляне оплачивали кровь, проливаемую за них варварами, полновесными золотыми монетами-солидами)…

Западно-готский царь и восточно-римский «магистр милитум» Аларих согласился принять западно-римское посольство, но ясно дал понять вчерашним «повелителям всего земного круга», что не продаст задешево плоды своей фактической победы. За снятие осады царственный вестгот потребовал, ни много ни мало, отдать ему все золото и все серебро, хранящееся за стенами Первого Рима, вне зависимости от того, принадлежало ли оно римскому государству, римскому народу, храмам языческих богов или христианским церквам. А заодно – всю ценную движимость и всех рабов варварского происхождения.

Когда ошеломленные посланцы римского сената, наконец, осмелились спросить, что же Аларих оставляет римлянам, готский владыка (и восточно-римский полководец) холодно ответил: «Жизнь». Поскольку был уверен, что они – в его руках. Да-а-а… Если и была у гуннского царевича заветная мечта, то она, несомненно, заключалась в следующем. Когда-нибудь осадить царственный город Рим на Тибре, как вестгот Аларих, и говорить с униженными римлянами так же высокомерно и надменно, как военачальник готов (хоть тот и был одновременно и восточно-римским полководцем – кто теперь об этом помнил!?). И тогда он, Аттила, возможно, тоже милостиво согласится несколько умерить свои требования. И дозволит побежденным римлянам, вместо того, чтобы «скрести по всем сусекам», собирая в дань победителю все золото и серебро, какое только ни найдется в Первом Риме, ограничиться уплатой ему более скромной контрибуции. В размере «всего лишь» 5000 фунтов золота, 30 000 фунтов серебра, 4000 шелковых одежд, доставленных из Серики, от синов, в Рим (мы помним, что китайский шелк ценился во всем Древнем мире как средство от паразитов), 1000 штук (рулонов) лучшей пурпурной ткани и 3000 фунтов перца (пряности, доставлявшиеся преимущественно через «Счастливую Аравию», в то время ценились, как известно, на вес золота – и не зря богача именовали «мешком перца»). В общем и целом, Аларих вел себя с римлянами честнее и приличнее, чем когда-то – галльский царь Бренн. Не только захвативший в 387 г. до Р.Х. Рим на Тибре, но и, взяв с римлян военную контрибуцию (меньшую, чем Аларих, но ведь ко времени галльского нашествия римляне не успели награбить так много золота, как к началу V в. п. Р.Х.), бросивший на чашу весов свой меч и потребовавший еще. Возразив римлянам, тщетно ссылавшимся на оговоренную в договоре сумму контрибуции, всего двумя словами: «Ваэ виктис», что означает по-латыни: «Горе побежденным!» Правда, при Бренне римлянам на помощь все-таки пришел, в конце концов, диктатор Марк Фурий Камилл, прогнавший (с помощью венетов) галлов из разграбленного теми города на Тибре. Теперь же нового Камилла не предвиделось…

Чувствуя себя брошенными собственным, западно-римским, императором Гонорием на произвол судьбы, сенаторы подумали-подумали… и возвели на римский императорский престол градоначальника-префекта «Вечного Города» Приска Аттала.

Свежеиспеченный император (фактически – узурпатор, ведь август Гонорий не был ни убит, ни отстранен от власти) поклонялся языческим богам, но, в угоду готам, принял христианство. Вдумайтесь, уважаемый читатель! Венчанный владыка христианской Римской империи, будучи язычником, принял крещение в угоду готским варварам (уже принявшим христианство, в его арианской форме, о чем еще пойдет речь далее)! Аттал (почти тезка Аттилы!) поспешил выбить памятную медаль с надписью «Инвикта Рома Этерна» («Непобедимый Вечный Рим»). Вся ироничность напыщенной надписи стала ясной «Урби эт орби» («Граду и миру») уже год спустя. Полностью зависивший от готов, Аттал, которому Аларих дал в начальники дворцовой стражи своего соратника, шурина и наследника Адольфа (Атаульфа) из рода Балтов, не нашел ничего лучше, как объявить войну Гонорию. Да еще и направить экспедицию на завоевание верной сыну Феодосия I Великого провинции Африки – житницы Западной империи (аналога житницы Восточной империи – Египта). Экспедицию Аттала, как и следовало ожидать, постигла неудача. Римляне взбунтовались против Аттала. Аларих снял с него в своей ставке знаки императорского достоинства и отправил их августу Запада Гонорию в Равенну. Как очередной жест миролюбия и желания договориться с сыном Феодосия Великого по-хорошему. В ответ Аларих просил для себя звания верховного главнокомандующего всеми войсками Западной Римской империи – только и всего. Ведь получил же он от императора Востока римский чин «магистр милитум»! Вы думаете, уважаемый читатель, что сын Феодосия Великого, засевший в крепости Равенна, оценил этот широкий жест варвара-гота по достоинству? Как бы не так!

Отсиживавшийся, как ядовитая змея, среди болот, в стенах Равенны лживый, вероломный и бессовестный август Гонорий обманул Алариха, надеявшегося заключить с ним мир и военный союз. После целой серии нарушений заключенного столь дорогой ценой (для римлян) договора и вооруженных стычек, в которых успех сопутствовал римлянам, раздраженный донельзя Аларих вновь подступил к Риму на Тибре. И опять блокировал подвоз в «царственный град» продовольствия. Игра в «кошки-мышки» продолжалась, пока, наконец, в августе 410 г., не настал-таки день падения «вечного» Рима на Тибре, разграбленного готско-гуннскими войсками Алариха. Хотя «вступив в Рим, они, по приказу Алариха, только грабят, но не поджигают, как в обычае у варваров, и вовсе не допускают совершать какое-либо надругательство над святыми местами» (Иордан). Возможно, именно в день падения «Вечного города» Аттила перестал быть римским заложником и начал свое кровавое восхождение к вершинам власти. Перед ним, царевичем и полководцем, гунном и другом готов, открылся раздвоенный, глубоко противоречивый мир. С одной стороны, готы (как и большинство других германцев) были арианами. Т.е. христианами, хотя и не почитавшими православных епископов Первого и Второго Рима. В оправдание германцев-ариан можно сказать следующее. В свое время римские христианские миссионеры – например, просветитель готов епископ Вульфила-Ульфилас, крестили их по арианскому обряду, ибо тогда арианство было господствующей формой христианства в самом Риме. Даже святой равноапостольный царь Константин I Великий принял крещение, притом только на смертном одре, по арианскому обряду и от епископа-арианина Евсевия Никомидийского, друга и единомышленника другого Евсевия – Кесарийского (автора официального жития крестителя Рима – «Жизни Константина»). Впоследствии римские христиане, в связи с переходом своих владык-императоров, объявивших арианство ересью, в другую, православную, форму христианства, одержавшую, в пределах империи, в конечном итоге, победу над арианством, послушно взяли с них пример, по принципу «каков поп, таков и приход». Но чуждые римскому сервилизму во всем, включая вероисповедные вопросы, крещеные германцы заартачились, оставшись в большинстве своем верными христианству в той форме, в которой были в него обращены (т.е. арианству). Тем не менее, готы, хоть и были арианами, свято чтили память первого римского епископа – Святого апостола Петра. Готы Алариха нашли священные сосуды и утварь первых христианских общин Рима – града Святого Петра – в жилище спрятавшей их престарелой девы-христианки. И, движимые христианским благочестием, перенесли их, под защитой своего победоносного оружия, – через весь Рим. До базилики Константина, воздвигнутой над предполагаемой гробницей апостола Петра на Ватиканском холме. Доставив их туда в целости и сохранности, хотя они были из золота и серебра! Как писал Эдуард Гиббон – непревзойденный живописатель упадка и крушения некогда великого Рима: «Вдоль всего расстояния, отделяющего оконечность Квиринальского холма от Ватикана, многочисленный отряд готов в боевом порядке и с блестевшим на солнце оружием сопровождал по главным улицам своих благочестивых соотечественников, которые несли (в православный храм Святого Петра – В.А.) на своих головах священные золотые и серебряные сосуды, а к воинственным возгласам варваров присоединялось пение псалмов. Из соседних домов толпы христиан присоединялись к этой религиозной процессии, и множество беглецов всякого возраста и звания и даже различных сект воспользовались этим случаем, чтобы укрыться в безопасном и гостеприимном святилище Ватикана. Ученое сочинение о Граде Божьем было, по признанию самого Св. Августина, написано для того, чтобы объяснить цели Провидения, допустившего разрушение римского величия. Он с особым удовольствием превозносит это достопамятное торжество Христа и глумится над своими противниками, требуя, чтобы они указали другой подобный пример взятого приступом города, в котором баснословные боги древности оказались бы способными защитить или самих себя, или своих заблуждавшихся поклонников». Гиббон также подчеркивал, что «прокламация, изданная Аларихом при вступлении в завоеванный город, обнаруживает некоторое уважение к законам человеколюбия и к религии. Он поощрял своих солдат не стесняясь забирать сокровища, составлявшие награду за их храбрость, и обогащаться добычей, собранной с привыкшего к роскоши и изнеженного народа (римлян – В.А.); но вместе с тем он убеждал их щадить жизнь тех, кто не оказывает никакого сопротивления, и относиться с уважением к храмам апостолов Св. Петра и Св. Павла как к неприкосновенным святилищам. Среди ужасов ночной сумятицы некоторые из исповедовавших христианскую религию готов выказали религиозное усердие новообращенных, а некоторые примеры необыкновенного с их стороны благочестия и воздержанности рассказаны и, быть может, разукрашены усердием церковных писателей» (Гиббон). С другой стороны, Рим был, после прихода Алариха, охвачен восстанием десятков тысяч рабов и рабынь, поднявшихся на своих господ, не имевших больше власти, чтобы усмирить их. По Гиббону, восставшие невольники «удовлетворяли свою личную злобу без всякой жалости или угрызений совести и когда-то сыпавшиеся на них позорные удары плети были смыты кровью виновных и ненавистных семейств». По сравнению с охваченными ненасытной – и, конечно, справедливой – жаждой мести угнетателям, яростью и гневом рабами, знавшими в домах своих господ все входы-выходы, все укромные уголки, готы и гунны представлялись римской знати безобидными (пусть даже и незваными) гостями. Исповедуемое готами христианство не могло защитить знатных римских женщин и девушек. Но бывало и так, что, когда взбунтовавшиеся рабы мстили по-мужски вчера еще столь гордым, неприступным женам и дочерям своих жестоких хозяев, подвергая римлянок, кроме насилия, еще и пыткам, «более страшным для целомудрия, чем сама смерть» (Гиббон), тем порой приходили на помощь готские завоеватели, врывавшиеся на их крики в дома снаружи. Во всяком случае, об одном таком удивительном примере готского благородства сохранилось историческое свидетельство. Разумеется, напоминающее одну из тех легенд, что возникают иногда на фоне кровавых событий, связанных с падением великих городов (вроде известной легенды о великодушии Сципиона). Одна римлянка, «отличавшаяся необыкновенной красотой и православием своих религиозных убеждений» (Гиббон), упорно сопротивлялась готскому предводителю (исповедовавшему, по Созомену, христианство в форме арианской ереси, как и большинство германцев). Причем даже после того, как он, разъяренный ее сопротивлением, «с запальчивостью влюбленного», ранил строптивицу в шею мечом. Тогда гот, защищая добродетель римлянки своим обнаженным мечом, довел ее до ближайшей христианской церкви, дал перепуганным церковным сторожам шесть золотых монет из своей военной добычи и приказал передать добродетельную матрону ее супругу, когда тот вернется, не подвергая свою подзащитную никаким оскорблениям. Какова же была репутация римских церковных сторожей, если они, с точки зрения «дикого варвара», нуждались в подобном предупреждении! Но это так, к слову…

Тот же Гиббон, впрочем, с сожалением констатирует: «Несколько редких и необыкновенных примеров варварской добродетели во время разграбления Рима вполне достойны вызванных ими похвал. Но в священном вместилище Ватикана и апостольских церквей могла укрыться лишь очень небольшая часть римского населения; многие тысячи варваров, и в особенности служившие под знаменами Алариха гунны, были незнакомы с именем Христа или по меньшей мере с его религией, и мы вправе полагать, без нарушения любви к ближнему и беспристрастия, что в те часы дикой разнузданности, когда все страсти воспламеняются и всякие стеснения устраняются, поведение исповедовавших христианство готов редко подчинялось правилам Евангелия. Те писатели, которые были особенно склонны преувеличивать их человеколюбие, откровенно признаются, что они безжалостно убивали римлян и что городские улицы были усеяны мертвыми телами, остававшимися без погребения во время всеобщего смятения. Отчаяние граждан иногда переходило в ярость, а всякий раз, как варвары были раздражены сопротивлением, они убивали без разбора и слабых, и невинных, и беззащитных (…) Грубые солдаты удовлетворяли свои чувственные влечения, не справляясь с желаниями или с обязанностями попавших в их руки женщин, и впоследствии казуисты (в том числе, как мы помним, и сам Блаженный Августин – В.А.) серьезно занимались разрешением щекотливого вопроса: утратили ли свою девственность те несчастные жертвы, которые упорно сопротивлялись совершенному над ними насилию? Впрочем, римлянам пришлось выносить и такие потери, которые были более существенны и имели более общий характер. Нельзя предполагать, чтобы все варвары были во всякое время способны совершать такие любовные преступления, а недостаток юности, красоты или целомудрия охранял большую часть римских женщин от опасности сделаться жертвами насилия. Но корыстолюбие – страсть ненасытная и всеобщая, так как богатство доставляет обладание почти всеми предметами, которые могут служить источником наслаждения для самых разнообразных человеческих вкусов и наклонностей. При разграблении Рима отдавалось основательное предпочтение золоту и драгоценным каменьям как таким предметам, которые имеют самую высокую цену при самом незначительном объеме и весе; но когда самые торопливые из грабителей завладели этими удобопереносимыми сокровищами, тогда очередь дошла до роскошной и дорогой утвари римских дворцов. Посуда из массивного серебра и пурпуровые и шелковые одежды складывались грудами на повозки, которые всегда следовали за готской армией во время похода; самые изящные произведения искусства уничтожались или по небрежности, или с намерением; статуи растапливались для того, чтобы можно было унести драгоценный металл, из которого они были вылиты, и нередко случалось, что при дележе добычи сосуды разбивались на куски ударом боевой секиры. Приобретение богатств только разжигало алчность варваров, прибегавших то к угрозам, то к ударам, то к пыткам, чтобы вынудить от своих пленников указание тех мест, где они скрыли свои сокровища. Бросавшиеся в глаза роскошь и расточительность принимали за доказательства большого состояния; наружная бедность приписывалась скупости, а упорство, с которым иные скряги выносили самые жестокие мучения, прежде чем указать свое тайное казнохранилище, было гибельно для бедняков, которых забивали до смерти плетьми за то, что они не хотели указать, где находятся их мнимые сокровища».

Кстати, существует, как уже упоминалось выше, версия, что ворота готам открыли не восставшие рабы, а тайные агенты восточно-римского императора. Заинтересованного в максимально возможном ослаблении Первого Рима, чтобы облегчить его подчинение Риму Второму и фактически направившего Алариха с римского Востока на римский Запад в качестве своего «полезного идиота». Чтобы восстановить, т. о., единство Римской империи, под эгидой Константинополя, руками варвара на восточно-римской службе. По данной версии, вестгот Аларих не подозревал о сверхковарном плане василевса «новоримлян» и был искренне заинтересован в дружбе с Первым Римом.

В заключение описания взятия Ветхого Рима Аларихом заметим следующее. «Вечный Город» на Тибре за свою долгую историю подвергался захвату и разграблению, по меньшей мере, восемь раз:

1) галлами Бренна в 387 г. до Р.Х.;

2) вестготами и гуннами Алариха в 410 г. по Р.Х.;

3)вандалами Гейзериха (Гензериха, Гезериха, Гизириха, или Зинзириха-риги – так вандальский царь-«рикс» именовался в переписке царя Ивана Грозного с князем Курбским) в 455 г.;

4) своими же западно-римскими (состоявшими, впрочем, в основном из германских наемников) войсками патриция Рицимера (Рикимера, или Рекимера – германца-свева по отцу и вестгота по матери) в том же 455 г.;

5) остготами царя Италии Тотилы (Бадвилы) в 546 г.;

6) остготами Тотилы в 550 г.;

7) норманнами (варягами) Роберта Гвискара в 1084 г.;

8) войсками императора «Священной Римской империи» и короля Испании Карла V Габсбурга в 1527 г. Причем Гиббон подчеркивал, что наемники «римского императора» Карла (в основном – германцы и испанцы) подвергли «Вечный Город» гораздо большему разграблению и опустошению, совершив неизмеримо больше зверств, насилий и убийств, чем готы и гунны Алариха вместе взятые. Правда, императорское воинство грабило и опустошало Рим на Тибре не шесть дней, как Аларих, и не две недели, как вандалы Гейзериха, а целых девять месяцев подряд…

Справедливости ради, следует заметить, что, вопреки популярной легенде, вестготы Алариха не вывезли из якобы «дочиста» ограбленного ими Рима (или не нашли) священную утварь Иерусалимского храма (включая знаменитый золотой семисвечник – менору, изображение которой издревле украшало иудейские надгробия и украшает ныне герб еврейского государства Израиль). Эта утварь была захвачена римским императором Титом Флавием Веспасианом при разрушении Храма Соломонова во время подавления иудейского восстания в 70 г. п. Р.Х. и торжественно провезена по Риму в триумфальном шествии, увековеченном на арке Тита, сохранившейся до наших дней. Трофейные иерусалимские святыни были вывезены из Первого Рима только разграбившими «Вечный Город» в 455 г. вандалами (и аланами) Гейзериха, увезшими их в захваченный ими Карфаген. Оттуда иерусалимские трофеи были, в свою очередь, вывезены уничтожившим царство обосновавшихся в римской Северной Африке вандалов в 533 г. восточно-римским полководцем Флавием Велизарием. И, в свою очередь, провезены в триумальном шествии по Константинополю – Второму Риму. Сколько же накопилось в граде на Тибре богатств, если их никак не удавалось разграбить!

Если у гуннского царевича Аттилы (или как там его на самом деле звали) и были до того какие-то иллюзии, они, вне всякого сомнения, развеялись, как дым, в последнюю неделю августа 410 г. Уступив место пониманию того, что люди могут вести себя как звери, и что лишь правитель – тот единственный, кто должен оставаться человеком. Из чего следовал непреложный вывод. Правители, унаследовавшие по праву происхождения из царского рода власть над племенами и народами, областями и целыми странами, должны быть принципиально кем-то большим, чем все прочие люди, оставаясь выше всего «слишком человеческого», по выражению Фридриха Ницше. Это понимание красной нитью проходило через никогда не меркнувшую в сознании царевича степных «кентавров» память о шестидневном разграблении Ветхого Рима Аларихом. Память о захвате царственного города, выпавшего, после 11 столетий римской власти почти над всем миром, правда, не на долю гуннов, но все-таки на долю полководца, в рядах победоносных войск которого были и гунны.

В свете изложенного выше, в сущности, не имеет никакого значения, пребывал ли Аттила в самом Риме или под стенами «Вечного города». И даже, если ему вообще не пришлось стать свидетелем падения «столицы мира», дядя, племянник или наставник не мог не рассказать ему об этом «событии века». Об этой сенсации всемирного масштаба, наверняка окрылившей фантазию царевича. Дав ему в жизни цель и указав путь к этой цели. В возрасте, наиболее восприимчивом к ярким впечатлениям, глубоко западающим в душу и остающимся в глубине сердца. Словно зазубренный наконечник гарпуна, который ни за что уже не выдернуть из раны, постоянно мучающий, напоминающий о себе и не дающий ни мгновения покоя. Ведь в 410 г. Аттиле было, скорее всего, от 14 до 18 лет. И с этого дня началось его длившееся, вероятно, 20, но никак не больше 24 лет, исполненное бесчисленных кровавых схваток восхождение к вершинам власти.

2. «Заклятый друг» Аттилы

Столько же (или примерно столько же) лет, сколько и Аттиле, было к описываемому времени его главному сопернику и «заклятому другу» – Флавию Аэцию (варианты: Эцию, Этию, Аэтию)– последнему герою и оплоту гибнущей западной Римской империи. Выдающемуся полководцу и дипломату, трижды удостоенному консульского звания и вошедшему в историю с почетным прозвищем «последнего римлянина». Причем задолго до выхода в свет в 1937 г. исторического романа польского писателя Теодора Парницкого «Аэций, последний римлянин». Ибо еще Прокопий Кесарийский, восточно-римский историк времен «василевса ромеев» Юстиниана I Великого, писал в своей «Войне с вандалами»: «Было два римских полководца, Аэций и Бонифаций (вариант: Вонифатий – В.А.), оба исключительной доблести и по опытности в военном деле не уступавшие никому из своих современников. Хотя они не имели согласия в том, как вести государственные дела, оба они были одарены таким величием духа и такими выдающимися качествами, что если бы кто назвал того или другого последним из римлян, он бы не ошибся. Ибо вся римская доблесть окзалась сокрытой в этих мужах». Да и наш старый знакомый Иордан оценил по достоинству заслуги Аэция, неустанно отражавшего нашествия германцев и гуннов, натравливая их, попеременно, друг на друга: «Выносливый в воинских трудах, особенно [удачно] родился он для Римской империи».

Аэций обладал всеми характерными отличительными чертами человека последнего, закатного периода в истории Римской империи, блистая, так сказать, в лучах ее заходящего солнца. По сути дела, он даже не был римлянином по рождению. Ибо родился в «провинции Скифии» (Григорий Турский). А точнее – в иллирийском городе Дуросторе на Данубии-Истре. Известном впоследствии как Доростол, упорно, хоть и тщетно, обороняемый во II половине Х в. русским князем готского происхождения Святославом Игоревичем от войск восточно-римского василевса Иоанна I Цимисхия. Аэций не принадлежал к римской аристократии, не был отпрыском потомственной сенаторской фамилии. Отцом Аэция был Гауденций (или же Гаудентий), происходивший из местного знатного рода, удачно женившийся на богатой аристократке из Италии. Свою карьеру, приведшую его к высоким военным и гражданским чинам, Гауденций начал в должности начальника протекторов (телохранителей) римского полководца. Он нес службу в разных провинциях. Но особенно отличился при разрушении языческих храмов, по указу христианских властей Западной Римской империи, в Африке в 399 г. Около 420 г. (точная дата неизвестна) Гауденций, дослужившийся до чина магистра конницы («магистр эквитум»), погиб в ходе военного мятежа в западно-римской Галлии.

Как видим, Гауденций звезд с неба не хватал, но был честным служакой, хоть и не сделал блестящей военной карьеры. Имя Гауденция вошло бы в анналы римской истории даже не будь у него столь знаменитого сына. И тем не менее, быстрое продвижение по службе юного провинциала Аэция к величайшим почестям и самым высоким и ответственным должностям империи представляется удивительным подарком судьбы. Ибо в аналогичной ситуации, несомненно, находились и сотни других кандидатов. Ведь во всех римских провинциях подрастали сотни сыновей столь же усердных служак. Хотя сам «вечный» и «непобедимый» Рим давно уже не был тем, чем когда-то стал и чем пробыл так долго.

Главным достоинством молодого человека с берегов Данубия было его превосходное умение владеть оружием и лошадьми. Именно это качество особенно способствовало росту славы и известности Аэция. Что наглядно демонстрирует нам, сколь многому римляне к описываемому времени успели научиться у варваров. Ведь как у готов, так и у гуннов военные предводители были просто обязаны владеть в совершенстве клинковым и древковым оружием, ездить верхом и попадать стрелой и дротиком в цель лучше, чем все их подчиненные. Варварские военачальники были обязаны доказывать в непрерывных боях себе и другим, что они действительно – самые лучшие воины (уже в силу этой причины выживало так мало варварских царевичей).

Аэций был вполне на уровне этих требований, мягко говоря, несколько подзабытых к описываемому времени в Римской империи. Он вырос на беспокойной северной границе, под сенью римских валов и сторожевых башен, не зная чувства защищенности и безопасности, развращавшего и расслаблявшего жителей города на Тибре и других имперских метрополий. Характеризуя внешность и характер Аэция, Григорий Турский писал, со ссылкой на историка Рената Фригерида (чьи труды не сохранились): «Он был среднего роста, крепок, хорошего сложения, то есть не хилый и не тучный; бодрый, полный сил, стремительный всадник, искусный стрелок из лука, неутомимый в метании копья, весьма способный воин и прославлен в искусстве заключать мир. В нём не было ни капли жадности, ни малейшей алчности, от природы был добрым, не позволял дурным советчикам уводить себя от намеченного решения; терпеливо сносил обиды, был трудолюбив, не боялся опасностей и очень легко переносил голод, жажду и бессонные ночи». Из приведенной цитаты явствует, что особо ценимыми в Аэции, как и в других тогдашних римских ратоборцах, воинскими навыками были владение конем и метательным оружием (тогда как главными своими победами традиционная римская армия была, в свое время, обязана не конным лучникам или дротометателям, а тяжеловооруженной пехоте).

Однако же достоинство отца, вкупе с происхожденьем матери, сделали для воинственного юноши необходимым изучить, наряду с военным ремеслом, все те науки и искусства, которые полагалось знать всем римлянам из хороших семей. После же завершения Аэцием своего образования в его карьере наметились поистине поразительные параллели, с одной стороны – со Стилихоном, а с другой – с Аттилой, т. е. с двумя другими ключевыми фигурами описываемой эпохи.

Флавий Стилихон был, как известно, сыном «федерата»-вандала, дослужившегося в римской коннице (в которой издавна доминировали варвары – нумидийцы, галлы, батавы и др.) до высокого чина военного трибуна, и матери-римлянки. Т. е. германцем (по отцу), получившим, однако, римское воспитание и образование и ставшим, благодаря усердию, энергии и верности, полководцем собирателя римских земель императора Феодосия I Великого. Мало того: последний император единой Римской империи назначил Стилихона комитом доместиков («комес доместикорум»), т. е. начальником дворцовых телохранителей. Август Феодосий также женил его на собственной племяннице и приемной дочери Серене. И даже сделал Стилихона опекуном своего сына – будущего западно-римского императора Гонория. Отдав, т. о., в руки регента-германца судьбы Римской империи. Стилихон, этот отпрыск вандалов, переселившихся, вслед за готами, из Скандинавии, на европейский материк, вернул под власть западно-римского императора африканские провинции, тяготевшие к Константинополю. Он неоднократно одерживал победы над вестготом Аларихом в Греции и Италии. И, как уже упоминалось выше, наголову разбил при Фезулах, с помощью аланских конных латников и гуннских «кентавров» Улдина, бесчисленное германо-аланское войско «дикого» язычника-остгота Радагайса. Не зря римский стихотворец Клавдиан так восторгался Стилихоном, хитро ослаблявшим свирепые племена, пришедшие с Данубия, ставя в сражениях одно племя дикарей против другого. Дивиде эт импера! Разделяй и властвуй! Хороший варвар – мертвый варвар! В любом случае, к вящей славе и на пользу Рима, в битве одних варваров с другими должно погибать как можно больше варваров, кто бы ни победил в итоге. И ради этого римлянам, право же, не стоило жалеть ни золота, ни пышных титулов… Лишь смерть рано поседелого, под бременем забот и тягот воинской жизни, Стилихона от рук убийц, подосланных его подопечным Гонорием (с достойным лучшего применения усердием пилившим тот сук, на котором сидел), открыла Алариху путь на Первый Рим.

Итак, Риму было не впервой пользоваться услугами «варягов» (происходивших частью из чужеземных племен, частью – из римских провинций), получивших унаследованное от прежних, блестящих имперских времен классическое образование и приученных к унаследованной от тех же времен знаменитой римской военной дисциплине. «Вскормленных сабинской оливкой и выросших под виноградной лозой центуриона», как выразились бы древние римляне. И, поскольку Римская империя все глубже погружалась в пучину смут и войн, перед усердными и энергичными службистами «из глубинки» открывалось все больше карьерных возможностей.

Подобно Флавию Стилихону, другой Флавий – Аэций, герой этой главы, главный соперник Аттилы, начавший свою карьеру телохранителем западно-римского императора (видно, у старого служаки Гауденция были все-таки в Риме связи, хотя, возможно, в возвышении Аэция сыграли главную роль связи его знатной италийки-матери), стал императорским секретарем в чине «военного кандидата» (младшего офицера), со временем дослужившись до ранга «комес доместикорум эт кура палатии», т. е. комита доместиков, до которого, в свое время, дослужился и Стилихон. Однако прежде молодой Аэций попал в жернова большой политики. Сам могущественный Стили-хон выбрал его, наряду с несколькими другими подающими большие надежды молодыми офицерами, когда потребовалось дать вестготскому царю Алариху римских заложников.

Может быть, стоит разъяснить тогдашнее значение слова «заложник», так часто фигурирующего в сообщениях современных газет и других средств массовой информации. Дело в том, что во времена Аттилы и Аэция значение этого слова заметно отличалось от современного, как и роль, которую тогдашние заложники играли в межгосударственных отношениях.

Во-первых, заложниками сплошь и рядом обменивались не только противники, но и союзники. При этом важно подчеркнуть, что ими именно обменивались, т.е. заложников брали обе стороны. Знатные молодые люди, выраставшие при дворе союзного или, возможно, враждебного государя, служили связующим звеном между двумя державами, обеспечивавшими мир и гарантировавшими сохранение союза между ними. Они не были беззащитными объектами произвола, в отличие от современных невезучих, случайных людей, взятых в заложники бандитами или террористами в ходе захвата школ и ограблений банков или же угона самолетов и автобусов. Напротив, тогдашних заложников при дворах тогдашних государей держали в таком же почете и содержали так же хорошо, как и своих собственных царевичей. Считалось желательным знакомить заложников с языком, обычаями и культурой страны их вынужденного пребывания. Причем в такой степени, чтобы они могли, в случае необходимости, служить посредниками при переговорах, парламентерами или послами, способными помочь сохранить или восстановить мирные отношения, взаимопонимание между державами и народами.

Если бы в Древнем мире не существовало этого института обмена заложниками, государствам приходилось бы прибегать исключительно к помощи купцов, в качестве посредников при переговорах, и к услугам толмачей-переводчиков (которых можно было подкупить, чтобы они не всегда переводили правильно, в связи с чем в прошлом толмачей не раз подвергали мучительной казни). Заложник, в высочайшем смысле слова (или, точнее, понятия), был провозвестником общего будущего разных народов (которое, естественно, могло и не наступить).

В случае заложника Аэция оно как раз не наступило, ибо «магистр милитум» Стилихон, избравший юношу в заложники Алариху, был подло убит по императорскому повелению. Заключение военного союза Первого Рима с вестготами (ради завоевания Второго Рима) было сорвано. Гонорий, неблагодарный воспитанник и убийца своего опекуна Стилихона, нарушил все свои данные Алариху обещания и заключенные с готским царем соглашения. Возможно, за срывом союза Западной Римской империи с готами стояла восточно-римская интрига (но… «темна вода во облацех»…). Аэция и других заложников в вестготском стане, несомненно, укокошили бы (как и предусматривалось в подобных случаях тогдашним «международным правом»), если бы он служил готскому повелителю только заложником в современном смысле этого слова. Три долгих года, т. е. примерно с 407 по 410 г., Аэций оставался у Алариха в заложниках. Хотя готы все эти годы воевали с западно-римским императором Гонорием, опустошали Италию и разграбили в 410 г. Рим на Тибре, у молодого знатного римлянина в ставке Алариха не упал и волос с головы. Правда, время его подлинного возвышения было еще впереди, и он особенно не выделялся, с готской точки зрения, на общем фоне. Ведь для «непросвещенных» готов воинские навыки, искусное обращение с конем и оружием и прочее не были чем-то выдающимся для молодого воина – в отличие от главной массы тогдашних, уже безнадежно деградировавших, римлян. Как бы то ни было, Аэций в следующем десятилетии снова «служил Отечеству» заложником. На этот раз, однако, не у готов, а у гуннов. Впрочем, существует и другая версия событий:

«Когда в 408 году Гонорий казнил своего главнокомандующего войсками Стилихона, то вождь вестготов Аларих потребовал от императора заключить мирное соглашение, для чего римляне должны были выплатить дань и обменяться с вестготами знатными заложниками. Одним из них должен был стать Флавий Аэций, который к этому времени уже провел в заложниках три года сначала у вестготов, а потом у гуннов» (Википедия).

Сегодня можно лишь предполагать, кто и почему отдал Аэция гуннам в заложники. И каким именно гуннам – враждебным или союзным Западной Римской империи. Дело в том, что, как уже упоминалось выше, в описываемое время разные по численности наемные отряды гуннских «кентавров» (которых «просвещенные» люди греко-римской культуры, надо думать, по некой молчаливой договоренности, уже перестали считать «нелюдью» или «видимыми бесами») воевали (подобно готам и другим германским «солдатам удачи»), в качестве «союзников», на римской стороне. Воевали как против других, враждебных Риму, варварских племен, так и против своих же, «римских», повстанцев в провинциях (например – против бунтующих крестьян-багаудов в Галлии). Возможно, Аэций состоял в заложниках при одном из этих гуннских наемных отрядов на римской службе. Как залог того, что «римским» гуннам будет выплачено римской императорской казной положенное жалованиье. Или как залог того, что гуннов на римской службе не заставят воевать с независимой гуннской державой (так сказать, «Большой Ордой», хотя Л.Н. Гумилев и отрицал наличие у гуннов такой формы объединения, как орда). Или как залог того, что гунны-«союзники» в один прекрасный день не будут захвачены врасплох и уничтожены римскими легионариями или же ауксилиариями (если в императорской казне вдруг не найдется звонкой монеты для оплаты ратного труда «кентавров»). Или если императору «вечного Рима» вдруг не захочется платить своим служилым гуннам. «Темна вода во облацех…» Когда Аэций стал заложником впервые, при Аларихе, «последний римлянин» был еще очень юн годами. Видимо, он пребывал в вестготском стане скорее на правах «кадета», «юнкера», «пажа», чем «офицера» в современном смысле слова. Аэций не был там чужим, поскольку многие из достаточно романизированных к тому времени вестготов имели опыт службы в римском войске. Кстати говоря, тесное общение в военное и мирное время приводило не только к романизации варваров, но и к варваризации римлян. У свободнорожденных римских мужей вошло в моду красить волосы в рыжий цвет (в подражание рыжеволосым готам и другим германским варварам). Римские дамы носили парики из белокурых волос германских женщин. Римский император Антонин Каракалла был обязан своим прозвищем германскому плащу, который носил постоянно. А «император романорум», сиречь «василевс ромеон», Грациан, вообще сменил римскую одежду на «скифскую» (готскую, гуннскую или аланскую), отороченную мехом, не расставался с луком и колчаном, полным стрел. Отборная конница Гая Юлия Цезаря состояла из германцев. В телохранителях у римских императоров, начиная с Октавиана Августа, служили германцы, отличавшиеся исключительной верностью господину. Личную безопасность упомянутого выше Каракаллы охранял отборный конный отряд так называемых «львов», состоявший из скифов и германцев. Наученный горьким опытом своих предшественников, император не доверял свою защиту преторианцам или каким-либо другим «природным» римским воинам (которые его, в конце концов, и «грохнули»). Знатный херуск Флав, родной брат Арминия, поднявшего часть германцев в 9 г. п. Р.Х. на бунт против Рима и уничтожившего три римских легиона в Тевтобургском лесу, будучи (подобно брату) римским гражданином и всадником, хранил неизменную верность Риму. Лучшими римскими кавалеристами были отряды сингуляриев, состоявшие из германцев–батавов. Лучшими римскими пехотными подразделениями – германские отряды убиев, треверов, тунгров, белгов (которые еще в «Записках о Галльской войне» Гая Юлия Цезаря были названы «самыми храбрыми из всех»). Да и сами римские воины в эпоху Флавия Аэция своим внешним видом почти не отличались от германцев (коими и являлись, в значительной своей части). Одетые в длинные холщовые рубахи и штаны, сохранившие из защитного вооружения, в большинстве своем, лишь шлемы и шиты, вооруженные, вместо прежних, исконно-римских гладиев (коротких мечей, от которых происходит слово «гладиатор») и пилумов (метательных копий с железным наконечником в половину древка), длинными мечами-спатами (спафами), дротиками и боевыми топорами. Не случайно Аммиан Марцеллин, описывая рукопашный бой римлян с гото-аланами (а возможно – и примкнувшим к гото-аланам гуннами) Фритигерна под Адриано-полем в 378 г., подчеркивал: «ВЗАИМНЫЕ (выделено нами – В.А.) удары секир (боевых топоров – В.А.) пробивали шлемы и панцири». Впрочем, довольно об этом…

Когда Аэций стал заложником в гуннской ставке, он был уже взрослым, зрелым мужем, и потому годы, проведенные «последним из римлян» у гуннов, стали решающими годами в его жизни. Мало того! Они стали решающими годами в извилистой, словно полет летучей мыши, прямо скажем, непростой, истории римско-гуннских военно-политических отношений на протяжении следующей четверти века.

В 423 г. переселился в лучший мир первый западно-римский император Флавий Гонорий Август, сын Феодосия I Великого, подлый убийца своего опекуна и тестя Стилихона. Безнравственный, циничный сластолюбец, один из слабейших римских венценосцев, так и остававшийся, в определенном смысле слова, несовершеннолетним всю свою жизнь. Единственным вполне самостоятельным деянием этого вялого, но последовательного аморалиста, кроме убийства Стилихона, была преступная прелюбодейственная связь Гонория с собственной сестрой Галлой Плацидией (Плакидой). Если, конечно, не считать, что Гонорий самостоятельно отменил гладиаторские бои со смертельным исходом. Как ни странно, в давно ставшей официально христианским государством Римской империи на аренах цирков через 100 лет после Константина I Великого (скармливавшего пленных франков и других германцев на арене цирков львам, как некогда императоры язычники – христиан) люди (в т.ч. христиане) продолжали биться насмерть с другими людьми и дикими зверями на потеху людям (в т.ч. христианам). И продолжалось это до тех пор, пока разъяренные зрители не растерзали христианского монаха Телемаха, бросившегося на арену разнимать поединщиков и т.о. испортившего зрелище. Лишь после этого благоверный август Гонорий, ревностный христианин, под давлением верхушки клира христианской церкви, запретил публичные бои между людьми на цирковой арене. Хотя травля зверей в цирках продолжалась!

В ту пору Аэцию было около 30. Преемник (а точнее – узурпатор престола) Гонория – император Иоанн (имя, прямо скажем, нетрадиционное для тогдашнего римлянина, хотя империя давно считалась христианской), бывший магистр оффиций (по-нашему – начальник канцелярии) покойного, воцарившийся в Равенне при поддержке полководца Кастина, назначил Аэция своим домоправителем и начальниом дворцовой стражи (говоря по-нашему – лейб-гвардии). Причиной столь быстрого карьерного роста, вероятнее всего, стали сохранившиеся у Аэция со времени его заложничества тесные связи с гуннами. А также его свободное владение гуннским языком. Ибо Иоанну, не признанному императором Второго Рима, угрожало вторжение в Италию восточно-римских войск. Уже знакомый нам константинопольский василевс Феодосий II «Каллиграф» вознамерился свергнуть Иоанна с западно-римского престола, на котором узурпатор еще не успел, как следует, закрепиться. И посадить на него своего не вышедшего из детского возраста двоюродного брата Валентиниана в качестве послушной восточно-римской марионетки (или «вассала», как выразились бы в Средние века). Но если бы Иоанну удалось, с помощью такого признанного эксперта по гуннским делам, каким был Аэций, заручиться военной поддержкой гуннской державы, тогда власти узурпатора над Западной Римской империей ничто бы не угрожало. «Иоанн, побуждаемый этим, послал Аэция, который в то время был смотрителем дворца, с большим грузом золота к гуннам, известным Аэцию ещё с того времени, когда он был у них заложником, и связанным с ним тесной дружбой, и приказал ему: как только вражеские отряды (восточно-римские экспедиционные войска – В.А.) вторгнутся в Италию, он должен напасть на них с тыла, тогда как сам Иоанн ударит им в лоб» (Григорий Турский, со ссылкой на Рената Фригерида).

Гуннская миссия Аэция, снабженного Иоанном крупной суммой в звонкой золотой монете, оказалась успешной. Гунны к тому времени уже так привыкли сражаться на разных «фронтах» и сторонах, что не видели причин, почему бы им не подраться теперь за Иоанна, раз он неплохо платит. Тем более под предводительством, видимо, симпатичного им Аэция, которого они хорошо знали и который в совершенстве овладел их языком. И вот 60 000 гуннских «конных дьяволов», если верить римским анналистам (приводимые ими цифры оспариваются некоторыми позднейшими историками, считающими их сильно завышенными – В.А.), все как один, изъявили готовность следовать за своим «кунаком-побратимом» Аэцием в Италию, чтоб защитить «мощью гуннского лука» западно-римского царя от войск царя восточно-римского.

Однако в те далекие времена, когда все ездили верхом или цугом, даже самые важные дипломаты передвигались с той же скоростью, что и обычные купцы. И потому установить (или восстановить) мир и спокойствие, уладив те или иные инциденты и конфликты, удавалось не всегда так быстро и часто, как ныне. Когда Аэций со своим «вспомогательным контингентом гуннских воинов-интернационалистов» прибыл в столицу Иоанна-узурпатора Равенну, оказалось, что высадившиеся в Италии восточно-римские войска уже успели нанести поражение войскам западно-римским. Мало того, потерпевший поражение Иоанн, как оказалось, был казнен за три дня до прибытия к нему на выручку Аэция с гуннским «ограниченным контингентом». Победоносный «магистр милитум» восточных римлян Флавий Ардавур Аспар (гот или же алан) бросил отрубленную голову узурпатора к ногам юного – семи лет от роду – Валентиниана, предназначенного стать константинопольской марионеткой на престоле Западной империи.

Поначалу улицы Равенны наполнились лязгом оружия. Благородный Аэций попытался было отомстить за обезглавленного императора. Но затем его здравый смысл одержал верх над понятиями чести и верности, свойственными древним римлянам и (не только древним) гуннам. Вспомним, как гуннские телохранители Стилихона защищали от подосланных Гонорием убийц того, кому поклялись в верности, до последнего вздоха. И оба римских полководца (или, говоря точнее – оба предводителя варваров на римской службе), западный и восточный, предпочли покончить дело миром. Вероятнее всего, более опытному и практичному Флавию Аспару удалось переубедить Флавия Аэция, доведя молодому и горячему коллеге до ума, что император-неудачник «крепко помер», и что весь героизм достойного сына Гауденция не приставит казненному Иоанну новой головы.

Итак, западно-римским императором-принцепсом-августом был провозглашен в 425 г., по старой памяти, из уважения к традициям, в еще зализывавшей раны, нанесенные Аларихом, «столице мира» – Ветхом Риме -, семилетний мальчик Плацид (Плакид) Валентиниан, за которого в действительности правила его мать Галла Плацидия. Гуннам, за оказанную ими военную помощь (хотя она фактически и не потребовалась, восточные римляне гота Аспара успели обойтись и без них), константинопольский василевс отсыпал еще больше золота, чем покойный узурпатор Иоанн. Передав сверх того во владение «кентаврам» провинцию Савию в Паннонии (славящуюся хорошими конскими пастбищами). Признавший над собой власть юного Валентиниана III (а фактически – регентши-матери Плацидии) Аэций остался домоправителем и комитом императорских гвардейцев-доместиков («комес доместикорум»), заняв, таким образом, сразу две ключевые должности. Чтобы гарантировать сохранение своих связей с гуннами и сохранить их симпатии, Аэций, женатый на дочери знатного гота Карпилиона (вариант: Карпилеона), отдал гуннам в заложники своего сына, также названного, в честь деда-германца, Карпилионом.

Легко понять, как трудно далась (западным) римлянам, получившим восточно-римскую марионетку на западно-римский престол, но не желавшим подчиняться диктату Восточного Рима, территориальная уступка, сделанная ими гуннам в 425 г. Савии – территории между нынешними реками Савой и Дунаем, области с городами Сирмием (ныне – Сремска Митровица в Сербии) и Сингидуном (нынешней столицей Сербии Белградом), было предназначено судьбой сыграть ключевую роль в разгоревшейся вскоре вооруженной борьбе между гуннами и Восточной Римской империей. Ибо, заняв предоставленную им область, гунны могли контролировать великий торговый водный путь, соединявший важнейшие торжища (места проведения ярмарок), расположенные между юго-восточной и центральной Европой. Аэций понимал, что теперь гунны получили легальный статус, коль скоро им было официально или, по-латыни, «де юре», отдано римлянами (в том числе и в его, Аэция, лице), во владение то, что они и без того уже присвоили себе, в ходе своих разбойничьих набегов, но исключительно по праву силы (а ведь «сила не есть право»). Так «воленс ноленс» на еще совсем недавно римской территории возник центр будущей гуннской державы грозного Аттилы. Чем, кстати говоря, был создан прецедент для фактического возникновения, на протяжении следующих десятилетий, в римских пределах, и других варварских государств, формально подчиненных Риму, но фактически почти полностью (а то и полностью) автономных, живших по собственным законам и связанных с императорским двором только личной преданностью и регулярными финансовыми вливаниями (трудно отличимыми от дани, уплачиваемой римлянами «чужим», «не римским», варварам, все сильнее напиравшим на границы Римской «мировой» империи извне).

Однако с точки зрения не «общеримских», а частных западно-римских интересов данная территориальная уступка римских владений гуннам была ходом поистине гениальным. Ведь уступленная «кентаврам» провинция Савия располагалась на крайнем северо-востоке Западной Римской империи. И взоры гуннов, под власть которых она перешла окончательно, и притом – на законных, даже с римской точки зрения, основаниях, были теперь обращены не на Первый Рим, на Тибре, а на Рим Второй – Константинополь.

Позволив гуннам закрепиться в среднем и нижнем течении Дануба-Истра, западные римляне как бы указали конным варварам направление дальнейшей территориальной экспансии. И гунны этому указанию последовали. Ибо, в то время, как на протяжении последующих лет у гуннов с Западной Римской империей сложился фактически военно-политический союз, позволявший западным римлянам долго загребать жар гуннскими руками, предоставляя гуннам честь таскать для Ветхого Рима (в который при Валентиниане III была официально временно возвращена резиденция императора Запада, при сохранении Равенны в качестве убежища на крайний случай) из огня целые горы каштанов, Восточная Римская империя вновь и вновь становилась целью опустошительных гуннских нашествий. Сначала – при Ругиле-Роасе, затем – при «фратриархах» Бледе и Аттиле, и, наконец – при Аттиле (уже без Бледы). Его первым громким военно-политическим успехом был упоминавшийся выше грабительский Марг(ус)ский мирный договор с Восточным Римом. Последним – военный поход на восточно-римского императора Маркиана (Марциана) через 19 лет после заключения Маргского мира, в 451 г. Поход, в котором Аттила и умер (если только он не был убит).

Но до этого было еще ой как далеко, пока же мы вернемся к области Савии, полученной гуннами от западных римлян как бы в знак благодарности, но, в то же время, и в качестве своеобразного «дара данайцев». Очевидно, гунны не догадались о стремлении западных римлян, в лице Аэция, переориентировать их с Западной Римской империи на Восточную (используя гуннов в качестве «полезных идиотов» для нанесения ущерба Константинополю, в отместку за использования тем, в свое время, в качестве «полезных идиотов», вестготов Алариха, для нанесения ущерба интересам Медиолана-Равенны). Возможно, гуннские «кентавры» вовсе не рвались идти войной на Первый Рим, чей епископ-папа, казавшийся им могущественным колдуном, наслал ангела смерти на Алариха, умершего в расцвете сил на следующий год после разграбления «царственного града» на Тибре. Не иначе, папа римский наслал на доблестного гота порчу, от которой того не спасло никакое почтение к римским церковным святыням. Во всяком случае, гунны по-прежнему симпатизировали Аэцию – римскому военачальнику и своему доброму другу, получившему чин «комес эт магистер милитум пер Галлиас» (т. е. командующего римской армией в Галлии – или, точнее, в Галлиях, поскольку Галлий было несколько). Гунны сражались под знаменами Аэция и его «адлата» (помощника) Литория так доблестно, что заслужили у всех современных им историков и летописцев репутацию лучших воинов своего столетия. Проспер, Гидатий, Сидоний и другие хронисты наперебой славили гуннскую конницу Литория, представляя гуннов главной военной силой той эпохи. Причем еще задолго до того, как «Божий Бич» Аттила действительно собрал все гуннские силы воедино в рамках одной колоссальной державы. Никто из этих авторов и комментаторов не утверждал, что военные успехи гуннов были связаны с их многочисленностью. Под римскими знаменами служили гуннские наемные отряды, т.е. отдельные формирования, а не массовые армии. Под началом западно-римских полководцев гунны сражались с германцами. Причем повсюду, где западные римляне в них нуждались – под Нарбоном и Толосой (Толозой), в самом сердце римской Галлии, на берегах Рена-Рейна, в далекой Арморике. Данный факт, признаться, в немалой степени лишает силы аргументы, с помощью которых традиционно пытаются сводить на нет свидетельства превосходства гуннов в области военного искусства. Ни в Арморике, ни на берегах Рена, среди густых лесов, к услугам гуннов не было степных просторов, необходимых, вроде бы, неисчислимой, гуннской коннице, чтоб развернуться. Военные предводители гуннов вовсе не требовали от них безусловной и беспощадной жестокости. И не карали их неминуемой и немедленной смертью в случае отступления. Служилые гунны получали жалованье и сражались на всех «фронтах» как истинные профессионалы. Как швейцарские и немецкие ландскнехты в эпоху Ренессанса, гессенские наемники британской короны в годы войны за американскую независимость, французские иностранные легионеры в Алжире и Индокитае, испанские «терсиос» в Марокко. В погибающей Римской империи этим гуннским «союзникам» не было равных. Тот, кто повелевал ими, повелевал и всей империей. И потому Аэций, одержав, благодаря мужеству и военному искусству своих гуннских «социев», целый ряд побед над повстанцами-багаудами и германскими переселенцами в Галлии (в 426 г. «последний римлянин» отбросил вестготов от Арелата – нынешнего Арля, в 429 г. отвоевал у царя франков Хлодиона часть земель вдоль Рена и т.д.), смог, наконец, возглавить в 429 г., в ранге «магистра милитум», все вооруженные силы западной части Римской «мировой» империи.

Следует заметить, что в тогдашней Западной Римской империи чин «магистр милитум» был высшим военным званием. В то время как в Восточном Риме, где имперские власти меньше доверяли военачальникам (особенно успешным), да и вообще мало кому доверяли (сказывалась близость коварного Востока), должность «магистра милитум» была, чтобы не допустить сосредоточения в руках одного человека чрезмерной военной власти, к тому времени уже разделена на две – «магистра педитум» (главнокомандующего пехотой) и «магистра эквитум» (главнокомандующего конницей).

В Равенне же считали применение столь хитроумных ходов с целью ограничения могущества заслуженных военачальников излишним. Поэтому Аэций получил в 429 г. всю полноту высшей военной власти. Стоявшего на его пути к фактическому полновластию прежнего «магистра милитум» и консула Флавия Феликса энергичный и любивший доводить все дела до конца Аэций приказал убить в 430 г. в ходе быстро спровоцированного им же самим восстания. Согласно хронике Проспера Аквитанского, Аэций казнил соперника, обвинив его в заговоре. В 430 г. «последний из римлян» разбил германцев-ютунгов в Реции, самой западной провинции Западной Римской империи, входившей в состав ее италийского диоцеза. В 431 г. Аэций, метавшийся со своей гуннской «пожарной командой», из конца в конец по империи, туша пожары вспыхивавших повсеместно мятежей, подавил восстание кельтского населения провинции Норик. Стремительный взлет честолюбивого провинциала к самым вершинам власти внушил императрице-матери серьезные опасения. Регентша-мать Галла Плацидия, стремясь не допустить чрезмерного, на ее взгляд, усиления Аэция, решила противопоставить ему равного по силе и удачливости полководца. Императрица оставила Аэция от должности, призвав вместо него западно-римского наместника (Северной) Африки – упоминавшегося выше Бонифация-Вонифатия. Второго «последнего римлянина» (согласно Прокопию), правда, потерпевшего в 432 г. поражение в Африке от германцев-вандалов. Высадившихся там в 429 г., переправившись через Геркулесовы столпы из захваченной ими еще раньше у римлян Испании (по некоторым сведениям, с согласия и чуть ли не по вызову самого Бонифация). Распрю, разгоревшуюся между двумя «последними из римлян», не кто иной, как великий немецкий историк Теодор Моммзен сравнил с сюжетом рыцарского романа. И в самом деле, история их противоборства кажется героическим сказанием. Под стенами Равенны смещенный с должности «магистр милитум» Аэций дал своему высадившемуся в Италии, по вызову императрицы-матери, конкуренту, африканскому ветерану Бонифацию, бой не на жизнь, а на смерть. Хотя сражение в целом было выиграно войсками Бонифация, сам он был смертельно ранен в поединке с Аэцием. Мало того! Перед смертью Бонифаций посоветовал своей безутешной жене – вандалке Пелагии (или Пелагее), в случае, если она захочет вступить в повторный брак, отдать руку и сердце только храброму Аэцию. Тому, кто оказался в силах одолеть в бою ее первого супруга. Но это произошло лишь через три месяца после битвы. Пока же Аэций, разбитый под Равенной, удалился к себе в поместье, а новым «военным магистром» был назначен зять Бонифация, Севастиан. Судя по всему, римский классицизм сменился неким позднеримским романтизмом. Похоже, дисциплина стала играть меньшую роль по сравнению с такими мужскими доблестями, как отвага и решимость (соотношение, скорее заимствованное поздними римлянами от варваров, чем унаследованное от древних римлян). Поэтому поражение в гражданской войне («ингенс беллум») ничуть не убавило Аэцию величия в глазах всех и каждого. Если не в Равенне и не в Первом Риме (где ему с трудом удалось избежать мечей и кинжалов подосланных неизвестно кем наемных убийц; по другой версии, на жизнь Аэция покушались в его собственном имении), то, во всяком случае, у его друзей-гуннов, находившихся в те годы все еще под властью Роаса-Ругилы. Аэций счел за благо бежать к гуннам в Паннонию. Именно там «последний римлянин», вероятно, впервые встретился и познакомился с Аттилой. С которым, надо полагать, не раз вместе охотился, беседовал и пировал. Ругила, поразмыслив на досуге, дал в помощь прибегнувшему к его защите «самому последнему из римлян» (после смерти Бонифация) очередной ограниченный контингент гуннских «воинов-интернационалистов». Без этого «почетного эскорта» возвращение Флавия Аэция к родным пенатам и, тем более, его восстановление в прежней должности грозило стать весьма проблематичным. Опираясь на поддержку своих гуннских «социев», опальный вельможа смог добиться от регентши Галлы Плацидии того, чего хотел. А именно – смещения Севастиана и восстановления себя в качестве главнокомандующего войсками Западной Римской империи. Опальный Севастиан, затаив злобу на Аэция, бежал в Константинополь (где ему, кстати говоря, жилось ничуть не хуже, чем в Равенне). В том же 432 г. Аэций, во исполнение предсмертной воли побежденного им в честном поединке Бонифация, женился (вторым браком) на его вдове Пелагии. У них родился сын, названный, в честь деда, Гауденцием. С 432 г. и до самой своей (естественно, насильственной) смерти в 454 г. Флавий Аэций, опираясь на гуннских «кентавров», фактически руководил всей внешней политикой Западной Римской империи. Да и вообще, по большому счету, правил за западного императора-марионетку Валентиниана III, который совершенно не вникал (если верить Прокопию Кесарийскому) в государственные дела, предаваясь «всяческим порокам» (весь в Гонория).

В 432 г. Аэций, при поддержке гуннов, впервые в своей жизни стал консулом. Правда, унаследованное от времен Римской республики звание консула (или, по-гречески, ипата), давно уже превратилось из высшей выборной магистратуры, дававшей реальную власть, в почетный титул, даруемый «императором римлян». Но оно все еще оставалось высшим знаком отличия, хотя само по себе не увеличивало властных полномочий того, кто был его удостоен. В 435 г. «последний римлянин» вынудил регентшу Галлу Плацидию удостоить его высшего аристократического титула патриция, войдя тем самым в состав родовитой римской знати. Между тем, Западная Римская империя продолжала терять одну провинцию за другой, под напором, главным образом, германцев и союзных с ними аланов. Неоднократно битые вандальскими захватчиками в Африке, западные римляне по мирному договору 435 г. признали захват вандалами восточной Нумидии (части нынешних Туниса и Алжира). В 439 г. дукс (герцог, вождь) вандалов (и примкнувшей к ним части аланов) Гейзерих, в нарушение условий договора, овладел столицей римской Африки – богатым Карфагеном, сделав его столицей основанного им африканского царства вандалов и аланов. Аэций не имел свободных войск для оказания отпора вандалам в западно-римской Африке. Ибо был вынужден направить все свои усилия на удержание западно-римских территорий в Галлии. В 435 г. в центральной Галлии вспыхнуло очередное восстание багаудов – обобранных до нитки налоговиками Западной империи «свободных» галло-римских горожан, колонов и все более закрепощаемых крестьян, к которым присоединились взбунтовавшиеся рабы. Подавить бунт багаудов («борцов»), дошедших даже до провозглашения своих, галльских, мужицких, императоров, римлянам удалось лишь после поимки предводителя восставших Тибатона. В 435 г. Аэций разбил на Рене германцев-бургундов, вынудив их принять продиктованные римлянами условия мира. В следующем году, по инициативе «последнего римлянина», направленный Аттилой гуннский военный контингент нанес последний, сокрушительный удар по бургундскому царству, перебив 20 000 бургундов (включая их царя Гундихария, или же Гундахария) и согнав остальных, словно скот, вглубь западно-римской Галлии. Там Аэций в 443 г. отвел усмиренным его гуннскими союзниками недорезанным бургундам территорию в среднем течении реки Родан (нынешней Роны, близ современной франко-швейцарской границы). Эта успешная карательная операция, тщательно продуманная «последним римлянином» и осуществленная им руками своих гуннских «социев» – уничтожение целого бургундского царства во главе с царем Гундахарием, гуннами (а на деле – Аэцием, натравившим гуннов на бургундов, о чем будет подробней рассказано далее) – в искаженной легендой форме вошло в сюжет исландской «Саги о Нифлунгах» и немецкой «Песни о Нибелунгах» (в которой бургундов губят гунны Бледа-Блёдель и Аттила-Этцель).

Самым грозным врагом западных римлян на галльских землях было «союзное Риму» варварское Толосское (Аквитанское) царство, основанное вестготами в западной части римской Галлии. Его царь Теодорих (Теодерих, Теодерид, Теодорид, Теодор) I в 436 г. осадил Нарбон. Полководец «последнего римлянина» Литорий с помощью наемных гуннских войск сумел снять осаду, но в 437 г. был пленен в сражении с вестготами и скончался в германском плену. Используя все свое дипломатическое искусство, Аэций сумел заключить с вестготами мир. Вместо умершего в готском узилище Литория «последний римлянин» назначил в Галлию нового полководца – Астурия, которого вскоре направил в западно-римскую провинцию Тарраконская Испания на подавление восстания тамошних багаудов.

Между тем укрепившийся в Африке царь вандалов и аланов Гейзерих беспокоил все римское средиземноморское побережье морскими набегами. Высадившись в 400 г. на острове Сицилия, вандалы создали прямую угрозу югу римской Италии. Аэций отправил против Гейзериха войско из Испании во главе с Севастианом, которого восемью годами ранее сместил с поста западно-римского «войскового магистра». Гейзерих был вытеснен с Сицилии. Однако же злопамятный Севастиан взял, да и перешел на сторону вандалов. Главной задачей Аэция стала защита собственно Италии от очередной волны переселений варварских племен. Когда жители Британии, покинутой в 407 г. последним римским легионом, обратились к магистру в конце 440-х гг. с просьбой о защите от разорительных набегов диких пиктов и скоттов, Аэций отказал им в помощи, ввиду нехватки сил для обороны сердца Западной империи – Галлии и Италии.

Впрочем, отвлечемся на время от перечисления всех этих бедствий западной части Римской империи, спасти которую от них не в силах были даже доблестные гуннские союзники Аэция. И приглядимся повнимательней к трагической фигуре императрицы-матери Галлы Плацидии. Прелестной, некогда, августы, вынужденной, уже в третий раз в своей многострадальной жизни, терпеть над собой власть военного диктатора и, в силу возраста, уже не способной подчинить его себе, заманив на свое ложе, как она поступала в молодые годы со столь же энергичными военачальниками, восстанавливая мир и согласие. Рожденных ею детей, как правило, убивали, оставляя в живых лишь слабейших из них, доставлявших ей только заботы и хлопоты. Подобно мифической Ниобе, окаменевшей от страха за детей и ввергнутой горем в пучину зла, она сторожила римский (а точней – равеннский) престол для своего сына от второго брака. Хотя этот сын был ничуть не лучше ее брата и любовника Гонория. Возможно, регентша-мать полагала, что должна искупить грех кровосмесительного прелюбодеяния с собственным братом. Тяжесть которого ничуть не умалялась тем, что выбора у Плацидии не было. Ведь самоубийство христиане, в отличие от римских язычников, считали еще более тяжким грехом, чем кровосмешение, о чем Блаженный Августин специально писал касательно однозначно осуждаемого им самоубийства обесчещенной Лукреции. Искупить грех августа, вероятно, надеялась своим образом жизни, связанным с постоянными унижениями ее достоинства императрицы. Аэций опять пришел к власти. Ведь сражавшиеся под его началом «римляне» были в действительности гуннами! Аэций направлял их то в одну часть распадавшейся державы, то в другую – например, на бургундов. После целого ряда дальнейших побед, одержанных гуннами под римскими знаменами, Аэций в третий раз стал консулом, получив «неслыханное дотоле отличие» (Моммзен).

Если бы гуннский царь Ругила-Роас, друг Аэция, дожил до 110-лет-него возраста, как некогда – царь готов Германарих, «последний римлянин» был бы этому, конечно, только рад. Удар молнии, призванный восточно-римской василиссой Евдок(с)ией на главу Ругилы, имел гораздо более тяжкие и губительные последствия для Западной Римской империи, чем для гуннов. Хотя именно гуннов он, по идее, должен был покарать в первую очередь. Ведь преемниками Роаса-Ругилы стали два брата, по крайней мере, один из которых – Аттила, уж точно не испытывал ни малейшего желания по-прежнему командовать гуннскими наемными отрядами на римской службе. И был слишком честолюбивым для того, чтобы удовольстьвоваться сомнительной честью одерживать оплаченные не только римским золотом, но и гуннской кровью победы от имени и к выгоде Равенны и Галлы Плацидии. Да что там – даже от имени и к выгоде такого доброго друга гуннов и приятного во всех отношениях римлянина, как Аэций. Возможно, что победа над бургундами на Рене далась гуннам столь дорогой ценой, что теперь им казалось предпочтительнее отдать жизнь за собственные цели, чем принять смерть за чужие интересы.

Ореол непобедимости, окружавший Флавия Аэция, странным образом померк, как только гунны перестали безоглядно гнать своих коней туда, куда он им указывал, и метать свои стрелы во врагов «последнего из римлян» ради приумножения его могущества. Безудержный в своем стремлении к воинской славе «триумфатор секулорум», лишившийся» подддержки гуннских «сил быстрого реагирования», в одночасье оказался вынужденным прибегать к интригам, в лихорадочных поисках новых союзников. Великий примиритель римского народа с гуннским неожиданно стал ловким маклером, преследующим чисто римские интересы. Даже такой романофил как Теодор Моммзен считал, что «Аэций (…) фактический правитель Западной империи на протяжении десятилетий, предстает, при ближайшем рассмотрении, в менее благоприятном свете…». Но в тем большем блеске предстает отныне на арене мировой истории другой бывший заложник – гуннский царь Аттила.

3. Эти неистребимые бургунды

Несмотря на свое очевидное вырождение, римляне по-прежнему обладали двумя несомненными преимуществами перед варварами. Они все еще оставались более сообразительными и способными быстрее реагировать на внезапное изменение ситуации. Когда Ругилу поразила молния (?) и вместо него над гуннами воцарились «фратриархи» Бледа и Аттила, к югу от Истра, видимо, сразу сообразили: у Европы появился новый повелитель.

О том, как именно это произошло, не сообщает никто из античных писателей. Да и действия Бледы с Аттилой в пределах гуннской великой державы упоминались очень скупо, кратко и лишь фрагментарно. Однако из этих скупых сообщений со всей очевидностью следует, что человек, ведший теперь, вместо павшего жертвой молнии (?) Ругилы, переговоры с Восточной Римской империей, был весьма перспективным политиком, способным мыслить масштабно. Прошли те времена, когда гунны довольствовались добычей, захваченной, при случае, то тут, то там. Когда главным содержанием гуннской, так сказать, внешней политики были набеги, грабежи и «бои местного значения». В то время как Бледа, вероятно, правивший одной из восточных гуннских областей, почти не упоминался греко-римскими хронистами и комментаторами, Аттила недвусмысленно и откровенно возвестил о наступлении новой эпохи в гуннско-римских отношениях. Правда, поначалу только своему противнику в Восточном Риме (но имея в виду и Рим Западный, куда при Валентиниане III была формально временно возвращена императорская резиденция, при сохранении Равенны в качестве последнего убежища на крайний случай).

Соответствующие переговоры начались еще при жизни Ругилы. Именно он, как мы уже упоминали ранее, если верить Приску Панийскому, направил во Второй Рим на Босфоре своего посла, «Эслу, обыкновенно служившего ему при распрях с римлянами (у Приска, писавшего свою «Готскую историю» по-гречески – «ромеями»)», или, в другом варианте перевода: «Ислу, и прежде употребленного в дело для прекращения возникшего между ними и Римлянами несогласия». Имя посла Ругилы – Эсла (Исла) мало что говорит нам о гуннском посланце. Кроме того, что он явно не был ни римлянином, ни германцем. Надо думать, Эсла принадлежал к числу тех выдающихся дипломатов, которые курсировали между самодовольно уповающими на свое могущество варварами и придворными интриганами Нового Рима. Причем курсировали, видимо, небезуспешно. Но были и другие желающие заняться этим делом. Ибо установление хороших отношений между «ромеями» и гуннами сулило немалые выгоды.

Ветхий и Новый Рим казались балансирующими на грани гибели. Новый властитель Европы сидел, среди шатров и конских табунов, где-то в Паннонии (нынешней Венгрии), северней Истра. Следовало как можно скорее представиться Аттиле и, возможно, предложить ему свои услуги:

«Римляне предположили послать посольство к уннам (гуннам – В.А.); быть послами выразили желание Плинта и Дионисий, из коих Плинта был родом скиф, а Дионисий – фракиец; оба oни предводительствовали войсками и исправляли у римлян консульскую должность. Но так как предполагалось, что Эсла возвратится к Руе (Ругиле – В.А.) раньше этого посольства, то Плинта послал вместе с ним одного на своих родственников Сенгилаха, чтобы уговорить Рую вести переговоры с ним, а не с другими римлянами…» (Приск).

Вот он, Новый Рим, вот суть восточно-римской дипломатии, во всей своей красе! Два кандидата на должность посла, а точнее – два соперника в борьбе за эту должность – выжидали, чтобы не прибыть в ставку гуннского владыки, не дай Бог, одновременно! Один из них – Плинта (вариант: Плинфа), согласно Приску, скиф (т. е., очевидно, гунн) придерживался договоренности. Другой (фракиец, т. е., очевидно, материковый грек) тоже выжидал (ведь он же еще не был утвержден в должности), но его агент был уже в пути, чтобы (наверняка, с помощью щедрых даров – любили гунны золотишко римское, чего уж тут греха таить!), подготовить в гуннском стане почву для своего господина Дионисия. Впрочем, дорогостоящая подготовка почвы оказалась излишней. Ругилу поразила молния (?). А новый государь – Аттила – не желал вести переговоры с гунном-перебежчиком, продавшимся жалким «ромеям» за золото. Золото, которое всякому гунну полагалось, по неписаным законам, отбирать у римлян, как военную добычу, и сдавать ему, Аттиле. Плинта получил должность посланника. Причем, с учетом новой, осложнившейся, ситуации, (восточно-)римским сенатом (в соответствии с древней традиционной формулой, в действительности же все важные вопросы давно уже решал император со своим ближайшим окружением – консисторием, в то время как сенат-синклит лишь освящал это решение своим авторитетом, хотя формально считалось, что все делается наоборот) в помощь ему был дан Эпиген, «пользовавшийся величайшей славой за свой ум» мастер интриги, перед чьим острым умом не смог бы, как предполагалось, устоять никакой Аттила.

«По утверждении этого решения императором (Восточного Рима – В.А.) Плинта выразил желание, чтобы вместе с ним отправился послом Эпиген, пользовавшийся величайшей славой за свой ум и занимавший должность квестора. Когда его избрание также состоялось, они оба отправились послами и прибыли в Марг; это был город иллирийских мезийцев, лежавший на реке Истре против крепости Констанции, расположенной на другом берегу; сюда собрались и царские скифы (посланцы скифского, т. е. гуннского, царя, а точнее – гуннских царей, ведь гуннами тогда еще совместно правили Бледа и Аттила – В.А.). Они устроили съезд вне города, сидя на конях, так как у варваров не было в обычае вести совещания спешившись; поэтому и римские послы, заботясь о своем достоинстве, явились к скифам с соблюдением этого же обычая чтобы не пришлось беседовать одним на конях, а другим пешими… что римляне не только на будущее время не будут принимать прибегающих из скифской земли, но выдают и перебежавших уже вместе с римскими военнопленными, прибывшими в свою страну без выкупа, если не будет дано по восьми золотых за каждого беглеца приобретшим их во время войны» (Приск).

Вопрос о перебежчиках имел всегда первостепенное значение, покольку контролировать границы в описываемую эпоху было крайне сложно, даже если они проходили по рекам. Гунны ненавидели перебежчиков, поскольку римляне могли зачислить их (и зачисляли) в свое войско. Что могло в один прекрасный день привести к встрече одних гуннов с другими в бою в качестве противников. Для римлян же каждый гуннский перебежчик был желанным гостем. А бегство каждого пленника означало для гуннов утрату шанса получить за него с римлян желанный выкуп. Кроме того, Восточная Римская империя обязывалась «не вступать в союз с варварским народом, поднимающим войну против уннов; ярмарки должны быть равноправны и безопасны для римлян и для уннов» (Приск).

Эти экономические пункты договора, на которые профессиональные историографы, оглушенные лязгом оружия, зачастую не обращают должного внимания, имели для гуннов большое значение. Гунны были крайне заинтересованы в участии в больших торжищах-ярмарках. В нижнем течении Истра таких торжищ было, вероятно, не более трех-четырех. Они давали гуннам единственную возможность обменивать римское золото, полученное в виде дани или выкупа за пленных, на римские же товары. Иными словами, претворять военное могущество в роскошь. Последнее весьма симптоматично. Как видно, гунны к тому времени настолько «наглотались» римского золота, что «перенасытились» им, украсив трофейным золотом все, что только было можно – оружие, доспехи и одежду, сбрую, погребальный инвентарь и проч. Золото у них, так сказать, «стало выпадать в осадок». Образовавшиеся т. о. «избыточные» запасы награбленного золота гунны стали «конвертировать» в приобретаемые у римлян товары. Товары, которые гунны не могли или же не желали производить сами, и к которым у них постепенно появился вкус, по мере развития не только военных, но и мирных отношений с римлянами. Причем необходимый нейтралитет этих торжищ, или, выражаясь современным языком, «зон свободной торговли», был извечной проблемой во все времена, с седой древности, до наших дней. Ибо, если римские купцы и торговцы не были застрахованы от ограбления и убийства, они, естественно, не проявляли особой готовности приезжать на ярмарки в «свободных экономических зонах» торговать с северными варварами. С другой стороны, богатые гунны тоже были заинтересованы в возможности свободно передвижения в этих «зонах свободной торговли» и беспрепятственного возвращения в родные земли с купленными на римское золото римскими же товарами.

Договор должен был «соблюдаться и оставаться в силе с тем, чтобы со стороны римлян (Восточной Римской империи – В.А.) ежегодно уплачивалось по семисот литр (фунтов – В.А.) золота царским скифам (а раньше сумма дани равнялась тремстам пятидесяти литрам)» (Приск).

На этих условиях восточные римляне «заключили договор с уннами и поклявшись отеческой клятвой, обе стороны возвратились восвояси. Перебежавшие к римлянам были выданы варварам, в том числе и дети Мама и Атакам из царского рода (см. выше – В.А.), которых получившие (их гунны – В.А.) распяли во фракийском укреплении Карее в наказание за бегство. По заключении мира с римлянами Аттила и Бледа обратились к покорению народов, обитавших в Скифии, и вступили в войну с соросгами» (Приск).

Особенно интересным в данном фрагменте «Готской истории» Приска представляется последнее предложение, на которое обычно почти никто не обращает внимания. Из него явствует, что Аттила и Бледа не продолжили военный поход, начатый Ругилой, а сознательно пошли на заранее подготовленные переговоры. Ибо для них обеспечение за собой престола было важнее очередного молодецкого набега на Восточный Рим. А тот факт, что они, тем не менее, со всей очевидностью, вели эти переговоры с позиции силы и сумели, кроме выдачи перебежчиков и уплаты выкупа за пленных, добиться увеличения размера этого выкупа и удвоить размер дани, свидетельствует об огромном, так сказать, респекте, испытываемом «ромеями» к Аттиле. С точки зрения гуннов, он еще недостаточно прочно сидел в седле, но с точки зрения римлян уже был опаснейшим врагом, вселявшим в них страх, ужас и желание задобрить его, чем только можно. Но был человек, отнюдь не воспринимавший смену власти у гуннов как угрозу своим добрым отношениям с ними – «магистр милитум» Флавий Аэций, фактический правитель и вершитель судеб западной половины Римской «мировой» империи. Одно из двух. Либо Аэций уже хорошо знал к тому времени Аттилу («последний римлянин» мог, как уже упоминалось, познакомиться с перспективным «варварским» царевичем в период своего пребывания заложником в гуннской главной ставке – эта версия представляется наиболее вероятной). Либо магистр быстро сориентировался после гибели своего друга Ругилы-Роаса от грозового разряда (?) и сделал ставку на новую гуннскую «сильную личность», заключив с ней такой же «договор с дьяволом», как в свое время – с Ругилой (что менее вероятно, но тоже вполне возможно). В любом случае, Восточный и Западный Рим не преминули отреагировать на смену власти у гуннов. Но, в то же время, возможно, упустили предоставившийся им уникальный шанс избавить мир от Аттилы (пока тот еще не упрочил свое положение и не стал «Бичом Божьим»). Заменив его своевременно более слабым и управляемым Бледой или одним из двух предназначенных к распятию гуннских царевичей – Мамой или Атакамом (если так звали именно их, а не их отцов). Вместо того, чтобы выдать претендентов на гуннский престол, как агнцев, «фратриархам» на заклание, следовало бы дать им в помощь «ограниченный контингент восточно-римских воинов-интернационалистов». Возможно, в этом случае то или иное племя гуннов отпало бы от Аттилы или не дало бы навязать его себе в цари вместо погибшего от молнии (?) Ругилы. Наверняка, в гуннском стане были и противники Аттилы. Иначе был бы непонятен смысл предпоследнего предложения приведенного нами фрагмента «Готской истории» Приска.

Очевидно, правитель каждой половины Римской «мировой» державы был ослеплен надеждой одолеть, с помощью гуннов, ее другую половину и, присоединив ее к своим владениям, снова восстановить былое единство империи. Вполне понятная и даже достойная уважения скорбь по разделенному надвое, прежде единому Отечеству, в сочетании с жаждой все большей власти и чувством соперничества, принимающим самые острые и яростные формы между равными, явно исказила внешнеполитические представления римлян – как на Западе, так и на Востоке.

Первый ход сделал, разумеется, Аэций, имевший лучшие исходные позиции, безупречные отношения с гуннами и, возможно, как уже упоминалось, лично знакомый с Аттилой и Бледой – так сказать, их «кунак» (а может быть, и побратим). Он всегда давал гуннам – причем многим тысячам гуннов – возможность заработать, «мощью своих луков», сражаясь, в римских интересах, с полчищами кельтов и германцев. И, несомненно, втайне радуясь (как некогда – премудрый Чао Цо, на другом краю Евразии) при виде варваров, истребляющих других варваров. Причем под чутким римским руководством.

Тем самым продлевая, может быть, на год-другой, существование обреченной на гибель империи.

Жертвой, на которую Аэций решил натравить гуннских «кентавров», стали упомянутые выше злополучные бургунды (вариант: бургундионы). В V в. это германское (по мнению большинства историков) племя обитало не в сегодняшней благодатной провинции Бургонь, славящейся, прежде всего, бургундскими винами. Жизнь германцев (да и не их одних) в ту пору была полна опасностей, а не веселья.

Немало всяческих опасностей и бед в своих странствиях по Европе пережили и бургунды. И, наверно, многие из них, помнивших родину, оставшуюся на берегах далекой Висклы-Вистулы, все еще тосковали по оставленной отчизне и мечтали вновь туда вернуться. Оттуда бургунды, по мнению современных историков, стали, под давлением других племен (возможно, балтских или же славянских) переселяться в двух направлениях – на юго-восток и на юго-запад.

То, что прежняя (хотя, возможно, не исконная) родина бургундов, имя которых у нас на слуху, прежде всего, в связи с легендарной «Песнью о Нибелунгах» и с воспоминаниями об исторической борьбе бургундов с гуннами, находилась действительно на берегах Вистулы-Висклы-Вислы, хорошо известно. Около 100 г. п. Р.Х. бургунды, переселившиеся на материк с теперешнего датского острова Борнхольм (Борнгольм), обитали на территории между нынешним польским Поморьем, бвышей германской Померанией, и западной частью современной немецкой федеральной земли Бранденбург. Около 159 г. п. Р.Х. автор геоцентрической картины мирозданья Клавдий Птолемей в своей фундаментальной «Географии» упоминал бургундов как восточных соседей другого германского племени – семнонов, обитающих на землях до Вистулы. 100 лет спустя бургунды по-прежнему населяли указанные Птолемеем земли, распространив свою зону обитания на отдельные области между нынешними Познанским воеводством, Бранденбургом и северо-западной Силезией.

Первая беда в жизни бургундов приключилась в 281 г., когда энергичный предводитель германского племени гепидов Фастида с боем проложил своему народу через бургундские земли путь на юго-восток. Он стремился овладеть римской провинцией Дакией (современной Румынией, в самом названии которой сохранилась память о ее былой принадлежности к «Романии» – Римской империи). Вместо того, чтобы пожелать гепидам доброго пути и радоваться их уходу, часть приведенных их нашествием в смятение и изгнанных из родных становищ бургундов также решила искать лучшей жизни на Юго-Востоке. Появление там бургундских мигрантов, вместе с другими скандинавскими выходцами – вандалами -, было засвидетельствовано около 281 г. Цель переселения была достигнута, но это не принесло ничего хорошего бургундам, почти поголовно истребленным в ходе вооруженных столкновений с вандалами и войсками римского императора Проба. Часть бургундов осталась дома. Путь на Запад этим домоседам некоторое время преграждали другие народы-переселенцы. Но, наконец, настал и их черед. И бургунды пустились в путь. Однако не на юго-восток, как их неудачливые соплеменники, слух о неудаче и уничтожении которых, надо думать, докатился и до Вистулы, а на юго-запад. Должно быть, темп переселения был достаточно высоким, поскольку всего через семь лет после уничтожения первой волны бургундских переселенцев на территории нынешней Трансильвании вторая волна бургундских вооруженных мигрантов докатилась до римской Галлии, лежавшей далеко на западе, на территории сегодняшней восточной Франции. Там бургунды оказались по соседству с крайне воинственным, германским же, племенем алеман(н)ов (предков современных баварцев, австрийцев, лихтенштейнцев и немецких швейцарцев). Переселившийся с Вислы народ не смог достичь с ними взаимопонимания. Поэтому бургунды, несмотря на близость территорий, столь привлекательных, в плане богатой добычи, были вынуждены откочевать на север. Дойдя до реки Мена (нынешнего Майна), бургундские скитальцы в 359 г. появились на берегах Рена (сегодняшнего Рейна). Там они нанялись на службу к западно-римскому императору Валентиниану I (364–375) в качестве вспомогательных войск для борьбы с алеманнами. Однако давняя мечта бургундов отомстить алеманнам за обиды не осуществилась. Планы августа Валентиниана I переменились. В отместку разъяренные бургунды убили всех заложников, данных им римлянами при заключении союзного договора, и стали крайне неприятными соседями для римских пограничных войск-лимитанеев.

Здесь нам представляется необходимым уделить, на общем фоне истории гуннов, немного внимания, так сказать, германскому мотиву в гуннской сульбе. Ибо, хотя на протяжении всей эпохи «Великого переселения народов» германцы вели самые кровопролитные битвы не с иноплеменниками, а с германцами же и терпели самые тяжелые поражения от германцев же, между бургундами и гуннами произошло нечто совершенно из ряда вон выходящее, явно выпадающее из общего контекста событий в рамках «Великого переселения». Римляне, с которыми германцы на протяжении 400-летней истории взаимоотношений наконец-то научились так или иначе, договариваться, ладить, с которыми они научились сосуществовать, с которыми у них было достигнуто определенное взаимопонимание, нарушили этот действовавший уже так долго, хотя и неписаный, закон сосуществования, начав в V в. натравливать на германцев иные народы – аланов и гуннов, конных кочевников, воевавших иначе и имевших иные представления о воинской чести.

Война, ныне воспринимаемая общественным сознанием (маргиналы, помешанные на войне и не способные найти себе места в мирной жизни, не в счет) как величайшее зло и несчастье в жизни всякого народа, была чем-то настолько привычным для германцев, что они были готовы к войне постоянно. Поэтому римлянам очень скоро потребовалось не столько подавлять восстания германцев, сколько выступать в качестве арбитров или «миротворческих сил», доводивших до ума всегда готовым сцепиться друг с другом германским «драчунам», грубым, но зато понятным этим «забиякам» языком оружия, необходимость вложить мечи в ножны и возвратиться на территории, отведенные им римлянами для проживания. Подобное «вразумление», или «укрощение строптивых» редко обходилось без кровопролития. Но, даже если бы римлянам пришло в голову столь практическое изобретение, как «голубые каски ООН», вряд ли какой-нибудь вандальский «отморозок», охваченный типичным для древних германцев священным боевым неистовством («вут», «вуот» – «одержимость Одином-Вуотаном»), стал обращать внимание на цвет каски того, кто вздумал бы призвать его к порядку.

Германцы, хоть и нехотя, признали все-таки, со временем, за римлянами эту роль «арбитров». Потому что, пусть и не сразу, постепенно осознали ее полезность и для самих германцев. К тому же ни одно германское племя не могло быть уверено в том, что будет всегда побеждать. А для побежденных, естественно, очень важно было знать, что римские «легионеры-миротворцы» подоспеют вовремя, до того, как побежденное племя германцев будет вырезано поголовно, включая женщин и детей, другим, победоносным, племенем германцев, и не дадут свершиться геноциду. Приняв на себя «миротворческую функцию», римляне хотя бы частично искупали свою вину за кровавые деяния своих полководцев Гая Мария и Флавия Стилихона, безжалостно и поголовно истребивших многочисленные племена мигрантов преимущественно германского происхождения в битвах при Аквах Секстиевых и Фезулах (о чем упоминалось выше).

Когда Аэций прослышал в Равенне в 434 г. о возмущении бургундов и узнал о бургундской опасности, угрожающей римским подданным – бел(ь)гам, он воспринял эту новость как дурную, но вовсе не как катастрофическую. Возможно, при дворе западно-римского императора звучали голоса, призывавшие не вмешиваться в схватку германских «драчунов». В конце концов, всякий живой германец оставался потенциальным противником «вечного» Рима, а каждый убитый германец – убитым врагом (во всяком случае, для будущих поколений римлян).

Но Аэций оказался дальновиднее других. Он понимал, что распря, разгоревшаяся между бургундами и бел(ь)гами, могла перекинуться на всю римскую Галлию, ввергнув ее в море крови и огня. Военные действия на Рене всегда блокировали важнейшие торговые пути. Победоносные бургунды не преминули бы отомстить за прежние обиды алеманнам, и война, в конце концов, неминуемо докатилась бы до италийских пределов. Давняя, восходящая еще к Гаю Юлию Цезарю римская традиция требовала душить подобные варварские усобицы в зародыше. Ибо, если бы они разгорелись и слились в один общий пожар, охвативший большую часть занятых германцами территорий, потушить его имевшимися в распоряжении Рима ограниченными силами было бы невозможно, сколько ни «мочи в сортире» непокорных варваров (тем более, что общественных туалетов за стенами римских городов попросту не было). Самому гениальному Цезарю, пребывавшему и действовавшему на пике римского военного могущества, и его отборным легионам, потребовались целые десятилетия, чтобы затоптать эти многочисленные, слабо тлеющие, очаги пожаров. Чтобы не дать им перерасти в один, всеобщий, «мировой» (в тогдашнем римском понимании) пожар. А уж у разделенной надвое поздней Римской империи и подавно не было никаких шансов довести борьбу в аналогичной ситуации до победного конца. Впрочем, как нам уже известно, у Аэция имелось «средство тушения пожара», которого не было у Гая Юлия Цезаря – безотказная «пожарная команда» в лице «летучего корпуса» гуннских «кентавров». Эти весьма своеобразные и своенравные «пожарные» были опаснее всего, когда не были ничем заняты. И потому значительная часть дорогостоящих римских войск использовалась для изоляции гуннских военных лагерей от гражданского населения и от лагерей других римских «союзников». Сегодня нам известно, что в разных странах и в разные времена ничем не занятые пожарные нередко сами превращались в поджигателей, чтобы им было что тушить и тем самым оправдывать свое существование. Гунны же в умышленном разжигании среди чужих племен бунтов и мятежей (чтобы им было что подавлять) уличены ни разу не были. И тем не менее, по временам, когда они, хорошо оплачиваемые римские наемники, продолжительное время торчали в лагерях без дела или даже отсылались за ненужностью в Паннонию, где им грозила скучная и однообразная кочевая жизнь под бдительным надзором племенных князей, в гарнизонах не обходилось без разного рода инцидентов.

Итак, Аэций, не колеблясь – надо думать, с помощью срочных конных курьеров – упросил своего друга юности Аттилу бросить гуннов на бургундов, вышедших из-под римского контроля. Нам не известны имена предводителей гуннских наемников Западного Рима, но совершенно ясно, что они отправились в конный рейд на бургундов, рассчитывая на богатую добычу. Ибо как «царь-батюшка» Аттила испытывал неутолимую жажду золота, так и тысячи его «кентавров» вожделели желанной военной добычи – от молодого барашка на вертеле до белокурых бургундских девиц, от незатейливых заколок, крестиков, колечек до ломившейся от золота и самоцветов сокровищницы бургундских царей (размеры которой были, несомненно, значительно преувеличены стоустой молвой).

О кровавой драме, разыгравшейся тогда на Рене, до нас дошли краткое, всего в четыре строчки, историческое сообщение, так называемая «погодная запись», несколько других, немногим более подробных упоминаний, скандинавская героическая сага, средневековая эпическая поэма на средневерхненемецком языке и целая библиотека комментариев, рассуждений, толкований и полемических материалов.

В записи под 435 г. сказано: «В это же самое время Аэций одолел в войне царя бургундионов Гундихария, обитавшего в Галлиях, и в ответ на его мольбы даровал ему мир, которым тот недолго пользовался, ведь гунны [вскоре] его [Гундихария] вместе с его народом уничтожили на корню».

Автором этой лаконичной погодной записи был уже упоминавшийся выше богослов и историк Проспер Тирон родом из римской провинции Аквитании (на юго-западе нынешней Франции), ученик Блаженного Августина, живший до 435 г. в Массилии (сегодняшнем Марселе). Причисленный впоследствии христианской Церковью к лику святых, Проспер Аквитанский переселился в Рим на Тибре, где служил канцеляристом, а затем секретарем у папы римского Льва I (первым из христианских епископов Ветхого Рима присвоившего себе, подобно императорам, древний языческий титул римского первосвященника – великого понтифика), прозванного впоследствии Великим и давшего Просперу права составлять послания от своего имени. В Ветхом Риме Проспер завершил свою всемирную хронику («Эпитома хроникон»), начатую им в 433 г. и дополнявшуюся им до 455 г., в который Рим на Тибре был разграблен вандало-аланами Гейзериха (этим горестным событием хроника Проспера завершается). От библейского сотворения мира до 378 г. хроника Проспера пересказывала хронику упоминавшегося выше христианского писателя и Отца Церкви Блаженного Иеронима, но в описании событий первой половины V в. содержит подробные сведения, многие из которых не отражены другими позднеантичными авторами (например, нашествие германцев на римскую Галлию, войны с вандалами и т.д.).

Самое важное дополнение к краткому сообщению Проспера о разгроме гуннами бургундов дал уже упоминавшийся в начале нашей книги поэт, ученый и мастер эпистолярного жанра Сидоний Аполлинарий, представитель следующего поколения, родившийся в Лугдуне (нынешнем Лионе) отпрыск знатной галло-римской семьи. Аполлинарий явно имел доступ к некоторым источникам информации, недоступным простым смертным. Ибо его тестем был уже упоминавшийся в начале настоящей книги Марк Мецилий Флавий Епархий Авит, соратник Флавия Аэция, провозглашенный в Арелате (современном Арле) западно-римским императором. Как минимум два следующих императора западной части Римской «мировой» державы были близкими друзьями Сидония, почтившими Аполлинария воздвижением в честь него статуй, возведением его в сан римского патриция и высокими званиями, в том числе префекта (Первого) Рима (т.е., как нам уже известно, римского градоначальника). Став епископом в Арвернах (нынешнем городе Клермон-Ферран во французской провинции Овернь), Аполлинарий руководил в 471–474 гг. обороной вверенного ему Богом и императором города от вестготов. Этот-то Сидоний, патриций-христианин и князь воинствующей православной Церкви, сообщил потомству, почему Флавий Аэций, собственно, так взъелся на бургундов. Аэций организовал против них, силами гуннов, карательную экспедицию, в отместку за нападение бургундов на бел(ь) гов (по имени которых территория их обитания была впоследствии названа Бельгией). Проживавшее на северо-западе римской Галлии племя бел(ь)гов, давно признавшее римскую власть, усердно занималось торговлей и канальным судоходством, благодаря чему белги смогли накопить немалые средства. Т. о., бургунды, нарушившие мир в римской Галлии (что являлось, с римской точки зрения, нарушением общественного порядка), были усмирены. Усмирены, вне всякого сомнения, гуннскими войсками под римским командованием (либо же совместными действиями римских легионариев или ауксилиариев и гуннской конницы) и вынуждены просить мира. Аэций даровал им этот мир. Ведь он явился к «буйным и жестоким варварам» в качестве арбитра-миротворца. Когда же закон и порядок были восстановлены, и на Рене вновь воцарилось спокойствие, гунны неожиданно (для бургундов) вернулись. И снова (на этот раз – без явного римского приказа и без римских предводителей) напали на бургундов. Так сказать, для «окончательного решения бургундского вопроса». Разумеется, гунны и на этот раз не истребили всех бургундионов до единого. Известно, что выжившие после повторной бойни беженцы были загнаны победителями сначала в область, ныне славящуюся лучшими сортами бургундских вин (французскую провинцию Бургонь), а затем угнаны еще дальше на запад, пока, с дозволения римлян (т. е. Флавия Аэция) не были посажены на землю в Сабаудии (нынешней Савойе, южнее и юго-восточнее Леманнского озера).

Конечно, очень плохо неожиданно напасть на только что разгромленный народ, едва начавший оправляться от разгрома, чтобы добить его уже окончательно. Трудно себе представить, что такое безобразие могло произойти без ведома доблестного патриция Аэция, против его воли или уж тем более – в нарушение его приказа. Тем не менее, многое указывает на то, что инициатива в данном случае исходила не от «последнего из римлян», а от самих гуннов.

Ибо даже для столь смутной, преисполненной лязга оружия, конского топота, трубного рева и боевых кличей на разных языках эпохи, как пора «Великого переселения народов», настолько зверский, беспощадный геноцид был чем-то из ряда вон выходящим (о чем свидетельствуют особо отмечающие его исторические источники). Что заставляет еще раз задуматься о его причинах и масштабах. Ибо как раз данное событие стало поводом для многочисленных, во многом противоречивых, саг, сказаний и легенд. Нетрудно догадаться, что двойное убийство народа бургундов на Рене, в сердце тогдашней Европы, не могло остаться незамеченным, запечатлевшись в глубине народной памяти. Но в чем заключалась его истинная причина? Или, точнее, в чем она могла заключаться?

Во-первых, напрашивается самое простое и вполне естественное объяснение. Виной всему была элементарная алчность гуннов, охочих до чужого добра. Тем более, что не оправившиеся от недавнего разгрома гунно-римским контингентом «миротворцев», потрясенные тяжелым поражением, бургунды вряд ли были способны оказать достойное сопротивление гуннским грабителям. Явившимся пограбить вдругорядь, чтобы забрать то немногое, что у побежденных, возможно, осталось. По-человечески можно понять и грабителей. Вспомним хотя бы сакраментальное «Похожу еще» киевского князя Игоря Старого, только что ограбившего древлян, возможно, подвластных князьям из знатного готского рода Амалов («Малов»), из «Повести временных лет». Или «Веревочка тоже пригодится» хлестаковского лакея Осипа из гоголевского «Ревизора».

Во-вторых, не следует сбрасывать со счетов и фактор Аэция. Горделиво возвышавшегося над мятущимися варварскими народами. Вероятно, вопрошавшего мысленно, цитируя 2-й псалом Давидов: «Зачем мятутся народы и замышляют тщетное?». И примирявшего (а, если надо – стравливавшего) их, с высоты своего положения. «Последний римлянин», обязанный, в силу своего звания и призвания, быть беспристрастным, вполне мог ненароком намекнуть «своим», «союзным», «римским» гуннам на желательность выполнения ими за него («исходя из высших интересов Вечного Рима»), грязной, но необходимой работы. Работы, которую сам он не счел разумным довести до конца «с первого захода». В результате столь хитроумного подхода ярость германцев обратилась бы не на римлян, а на гуннов. Лучшего варианта Аэций (умывший, фигурально выражаясь, руки, по примеру другого магистрата, присланного из «столицы мира» вершить суд над варварами – римского прокуратора мятежной Иудеи всадника Понтия Пилата) себе и представить не мог. Дивиде эт импера! Разделяй и властвуй! Побивай варваров силами других варваров! Хороший варвар – мертвый варвар! Сам же Аэций мог со спокойной (в известных пределах, но все-таки) совестью считать (или, по крайней мере, заявлять), что неповинен в пролитии бургундской крови.

В-третьих, у гуннов могли быть свои собственные, не зависимые от римских имперских интересов, давние счеты с бургундами. Счеты, не сведенные со времен прежних столкновений. Как в ходе «Великого переселения», так и в ходе предыдущего разгрома бургундов объединенным римско-гуннским карательным корпусом во главе с патрицием Аэцием. И вот теперь гунны решили свести эти счеты с бургундами раз и навсегда.

Понятно, что почти невозможно привести документальные подтверждения правильности первой и второй версии причин повторного удара гуннов по бургундам. Аэций не стал бы записывать на вощаной табличке, папирусе или пергамене свидетельства своих злодейства и коварства, на радость своим будушим обличителям. Гунны же всегда грабили и резали без комментариев и без соответствующей документации и корреспонденции. А вот свидетельство в пользу правильности третьей версии можно, при желании, найти. Например, у вышеупомянутого христианского церковного писателя Сократа Схоластика, служившего в V в., по некоторым данным, юристом в Константинополе и продолжившего «Церковную историю» Евсевия Памфила (Кесарийского). Именно Сократ Схоластик сообщал о бургундах сведения, отсутствующие в других источниках:

«Есть варварский народ, живущий по ту сторону реки Рейна и называющийся бургундами. Бургунды ведут жизнь спокойную, почти все они плотники и, этим ремеслом зарабатывая себе деньги, питаются. На них непрестанно нападали гунны, опустошали их страну и нередко многих убивали. Находясь в столь затруднительном положении, бургунды не прибегли к какому-либо человеку, но решились обратиться к какому-либо Богу. А так как они заметили, что Бог римлян сильно помогает боящимся Его, то все единодушно обратились к вере во Христа. Посему, находясь в одном галльском городе, они просили епископа о христианском крещении. Епископ приказал им поститься семь дней и, огласив их верою, в восьмой день крестил их и отпустил назад. Тогда они смело пошли против своих тиранов, и надежда не обманула их, ибо, когда царь гуннов, по имени Оптар (Октар – В.А.), ночью умер (буквально: «лопнул» – В.А.) от обжорства, бургунды напали на гуннов, лишившихся вождя, и в малом числе сразившись с многочисленными неприятелями, победили их. Бургундов было только три тысячи, а число пораженных гуннов простиралось до десяти тысяч. С тех пор этот народ пламенно привержен был к христианству…» (Глава 30. О том, каким образом при Феодосии Младшем приняли христианство бургунды).

Последнее предложение объясняет, почему благочестивый христианин и церковный историк Сократ Схоластик сохранил для потомства всю эту историю. Но именно поэтому кажется сомнительным, что он ее просто выдумал, взял да и высосал из пальца. Напротив, надо думать, что, Сократ имел все основания приводить в подтверждение обоснованности, с церковной точки зрения, перехода бургундов в христианство, не выдуманную, а подлинную, общеизвестную историю. Иначе его подтверждение ничего бы не стоило в глазах читателей. Гунны могли не раз вступать в конфликт с бургундами. Как на протяжении многих десятилетий службы наемниками в римских войсках, так и в ходе не известных нам грабительских рейдов Октара. Октар и Ругила (как впоследствии – Бледа с Аттилой) повелевали разными гуннскими племенами, ведшими бесконечные войны в разных частях римской Европы. Нам известно, что Ругила в основном нападал на Второй, Новый Рим, т. е. вел войны на юго-востоке. А вот Октар-Оптар-Уптар совершал походы в западном направлении. Наверняка, не все гуннские князья вели столь умеренную жизнь, как Аттила (согласно сохранившимся источникам). И если Сократ Схоластик буквально пишет, что царь гуннов лопнул от обжорства, это следует понимать как выражение глубоко удовлетворения восточно-римского христианина происшедшим, как наглядным свидетельством небесной кары, поразившей не привыкшего к умеренности варвара за грех чревоугодия. Что же до гуннов, то их страстная любовь к тризнам, или стравам – погребальным пиршествам – общеизвестна. И они, конечно, не забыли, что стали жертвой нападения бургундов именно во время этого священного, с гуннской точки зрения, действа. Сытые, пьяные, безоружные и не готовые к отпору.

То, что гунны, если верить сообщениям источников, спустя год после усмирения бургундионов, снова, безо всякого видимого повода, напали на уже побежденных ими один раз германцев, может объясняться только жаждой мести. Мести за нападение бургундов после смерти Октара, с момента которого не могло пройти больше 10 лет. И которое поэтому было еще слишом свежо в гуннской коллективной памяти.

Двукратно же разбитым гуннскими кочевниками, ставшим, наконец, опять оседлыми, бургундам теперь тоже было, что хранить в своей коллективной памяти. Чтобы сохраниться как народ, они просто обязаны были сохранить воспоминания о краткой, но героической фазе своего существования на Рене. О славных днях, в которые они сражались с алеманнами, римлянами, гуннами. И о коварной жестокости этих повторно напавших на них гуннов, над которыми владычествовал царь Аттила.

Возможно, именно поэтому Аттила и вошел (под именем Атли) в северогерманские саги о Нифлунгах и (под именем Этцеля) – в немецкий героический эпос о Нибелунгах. Подобно римскому прокуратору Иудеи всаднику Понтию Пилату, вошедшему, при сходных по трагизму обстоятельствах, в христианский Символ Веры.

При более внимательном рассмотрении данного вопроса мы неминуемо сталкиваемся с целым «гордиевым узлом» трудноразрешимых проблем. Ибо, когда речь заходит о древнем германском эпосе, о Нибелунгах-Нифлунгах, Сигурде-Зигфриде, Хагене-Хёгни, Этцеле-Аттиле, Бледе-Блёделе, Дитрихе-Теодорихе и прочих, то вопросов всегда больше, чем ответов. Например, действительно ли немецкий город Вормс (римский Борбетомаг или Борметомаг) на Рейне, был столицей бургундского царства, как утверждает «Песнь о Нибелунгах»? А если не Вормс, то, может быть, другой столь же древний город? И как определить, был ли он действительно бургундской столицей? Вообще-то в данном вопросе последнее и решающее слово должно оставаться за археологами. Но даже если археологами будет обнаружено древнее погребение, встает вопрос, как определить, находилась ли над ним столица варварского царства?

К счастью, не слишком редко обретаемые археологами бургундские древности, вследствие целого ряда характерных особенностей и свойственного именно бургундионам художественного стиля достаточно легко поддаются идентификации, т. е. установлению их бургундского происхождения. Так, например, немецкий археолог Фридрих Бен в 1934 г. нашел в ходе раскопок не один и не два, и даже не дюжину, а целых 56 бургундских погребений с урнами, скелетами и разнообразным характерным могильным инвентарем, включая чаши, пряжки, фибулы, кольца, мечи и т.д.

Погребений, свидетельствовавших о том, что на этом месте не подверглась нападению и истреблению колонна странствующих бургундских переселенцев, а находился могильник при постоянном поселении. При поселении, чьи жители на протяжении десятилетий хоронили своих мертвецов в соответствии с установленным ритуалом. Могильник, известный как Альтргеймский, расположен в Лампертгейме под самым Вормсом. Если только сама эта деревня не была когда-то одноименным, древним, стольным городом бургундионов. При этом не следует забывать и еще кое-что. Бургунды не принадлежали к числу крупных, многочисленных племен германцев. К моменту поселения на территории нынешней федеральной земли Рейнланд-Пфальц (ФРГ) они уже пережили две «кровавые бани». Первую, устроенную им гепидами на Вистуле. И вторую, устроенную им вандалами и римлянами в Дакии. В силу данных обстоятельств ареал ослабленного повторными кровопусканиями бургундского племени мог составлять, скорее всего, 50 на 30 км. С учетом того, что речные берега были заселены бургундами гуще, чем прилегающие равнины. Весьма ценным представляется римское историческое свидетельство, дополняющие наши представления о заселенной бургундами области на Рене. Согласно этому свидетельству, в 411 г. в городе Мундиаке (римская провинция Вторая Германия) был провозглашен (западно-римским) императором очередной узурпатор этого становившегося все более эфемерным титула, Иовин, опиравшийся на поддержку аланов и бургундов. При этом упоминаются поименно вождь (князь) аланов Гоар и филарх (греч. племенной вождь) бургундионов Гунтиарий (вероятно, латинизированное германское имя Гундакар, т. е. все тот же Гундахарий-Гундихарий). Их «стараниями» Иовин был «провозглашен тираном». Автором данного очень важного свидетельства был уже упоминавшийся восточно-римский грекоязычный историк V в. Олимпиодор, уроженец египетского города Фивы, прозванный по этой причине Фиваитом. «Эллин по религии» (по замечанию константинопольского патриарха Фотия), т. е. язычник, Олимпиодор Фиванский, подобно Приску Панийскому, лично участвовал в 411–413 гг. в переговорах с гуннами. Как непосредственный очевидец и участник событий и опытный дипломат, он превосходно знал предмет своей истории. И, несомненно, не ошибся в деталях описания упомянутого выше события, происшедшего в 411 г. Хотя, возможно, переписчики его труда на протяжении тысячелетий, исказили название города, в котором узурпатор Иовин был провозглашен римским императором. Имя «Гунтиарий» (упоминаемое, между прочим, Иорданом в «Гетике»), встречается у Олимпиодора (чья «История» дошла до нас лишь в отрывках, пересказанных патриархом константинопольским Фотием в его «Мириобиблионе»), еще раз. А именно – в связи с направлением западно-римским императором Атталом (марионеткой Алариха) готского войска Атаульфа (шурина и наследника Алариха из рода Балтов-Балтиев) «к Гунтиарию» с целью уничтожения отряда гота Сара, противника Аттала и Алариха. Под пером нерадивого, усталого или недостаточно грамотного переписчика название римского города Могонтиак (ныне – Майнц, столица германской федеральной земле Рейнланд-Пфальц) превратилось в «Мундиак». Хотя о городе «Мундиаке» никто никогда не слышал, ни в римскую эпоху, ни впоследствии. Что же касается Майнца и его окрестностей, там было при раскопках найдено немало бургундских древностей – холодного оружия, характерных поясных пряжек (которым бургунды приписывали колдовскую силу), разного рода украшений.

Вы только подумайте, уважаемый читатель! Какой-нибудь язычник или христианский монах-переписчик зазевался, отвлеченный от рукописи мухой, комаром или красивой девушкой, прошедшей мимо окна его каморки или кельи. В результате из названия города выпал слог «ог», «т» превратилась в «д» – и «Могонтиак» стал «Мундиаком». Возможно также, что и сам текст Олимпиодора попал в Европу уже в искаженном виде. Ведь константинопольский патриарх Фотий, спасший этот текст для нас, потомков, переписал его не сам, в своих «новоримских» покоях. Нет, он велел переписать текст для «Мириобиблиона» своему секретарю. И не в спокойной обстановке Нового Рима на Босфоре. А в ходе поездки с посольством из Константинополя в неспокойный Багдад на Тигре, столицу Арабского халифата Аббасидов. Послы других держав в этом взрывоопасном регионе и сейчас далеко не всегда чувствуют себя в безопасности… Короче, не будем мудрствовать лукаво, пытаясь вычитать из скупых свидетельств, чудом сохранившихся на клочках папируса или пергаменных обрывках, больше, чем из них можно вычитать. Почему древний Вормс не мог быть столицей бургундских царей? И почему, возможно, столь же древний римский Майнц не мог быть местом провозглашения Иовина римским императором «стараниями» Гундихария? Тем более, что жить и радоваться Гундихарию оставалось после этого совсем недолго…

Даже гунны, несмотря на быстроту своих коней, мощь своих луков и арканов и свою многократно засвидетельствованную жажду крови и добычи, не довели порученное им дело до конца, оставив в живых несколько тысяч бургундов. И эти недорезанные тронулись прочь от насиженных мест, разоренных дотла, вверх по течению Рена. Уже не народ, но все еще племя. Ведь на территории их прирейнского царства кое-кто наверняка смог избежать главного удара гуннов. Особенно велики были, естественно, потери среди мужской части населения. Ведь именно бургундские мужи пытались противостоять с оружием в руках очередному гуннскому набегу. И были почти поголовно перебиты.

Достойно уважения потомства жизнелюбие, проявленное побежденными бургундами в их новых местах расселения вокруг Леманнского озера. Среди многочисленных племен, перемолотых беспощадными жерновами истории, раздавленных колесами кочевых кибиток, именно бургунды выделяются своей выдающейся жизненной стойкостью. Как, впрочем, и своими качествами высокоодаренных ремесленников.

Из судебника бургундов, составленного, на латинском языке, через несколько десятилетий после постигшей их народ повторной катастрофы, видно, как происходил процесс их нового сплочения. Ибо судебник, закон (и не только закон Моисеев) – это нечто большее, чем просто свод законов в нашем современном понимании. В нем заключена вся жизнь народа (а не государства). В этом «Лекс бургундиорум» («Бургундской правде») особую роль играют ремесленники. И прежде всего – работающие по дереву (резчики, плотники – совсем как в «Церковной истории» Сократа Схоластика), но также кузнецы и другие.

Имевшиеся среди них истинные мастера своего дела – подобно хромому, как Гефест-Вулкан, кузнецу-кудеснику Виланду (Вёлунду), прообразу булгаковского Воланда – из нордической саги, пользовавшиеся уважением соплеменников (смешанным с суеверным страхом), достигли особого искусства в изготовлении чудодейственных поясных пряжек. Свойственное древним бургундам представление о том, что пояс придавал своему владельцу силу, что распоясанное тело становилось бессильным, перешло от них в средневерхненемецкую «Песнь о Нибелунгах» (помните, как Зигфрид, сняв с Брунгильды силой придававший ей невиданную мощь волшебный пояс, сделал богатыршу слабой и покорной своему супругу Гунтеру Бургундскому – преображенному легендой Гундихарию?). Именно этот след сохраненной в ней древней традиции (как и другие) придают в наших глазах «Песни» особую историческую ценность. Хотя многие (как это ни странно) впоследствии ставили под вопрос ее художественную ценность. Среди этих скептиков был, между прочим, и столь «просвещенный» монарх, как прусский «король-философ» Фридрих II Великий, друг «короля философов» Вольтера, воспитанный в духе совершенно иной литературной традиции, а точнее – моды.

Наряду с отдельными предметами, традиции жизни бургундского народа сохранились, прежде всего, в форме бургундских домов. Хотя дома переселенных бургундов в долинах их новой родины строились чаще не из дерева, как на берегах Рена, а из камня, выломанного из местных гор. Возможно, что бургунды научились строить каменные дома у своих победителей – римлян.

В центре дома располагалась просторная кухня с лавками вдоль стен. Эта было исконно германское жилое помещение, сохранившееся почти в первозданном виде через полтысячелетия после начала переселения бургундионов, после утраты ими своих древнейших корней. Ведущих, возможно, действительно на балтийский остров Борнгольм, легендарную прародину бургундов. Над очагом поднимался сложенный из брусьев дымоход, ведший на крышу и снабженный задвижками, позволявшими регулировать отвод дыма и освещение. Не исключено, что эти усовершенствования были заимствованы бургундами в римской Германии. Там они могли многому научиться, даже прожив среди римлян всего лишь несколько десятков лет.

Хотя все это было изготовлено из камня, но указывало на то, что бургундские строители продолжали, так сказать, мыслить в дереве. Они же были все-таки народом плотников, как подметил еще Сократ Схоластик. И не смогли сделать только одного. А именно – срубить на лесистом берегу полноводного Рена большую деревянную крепость«бург». Откопав которую, потомки смогли бы сказать: здесь жили Гунтер и Брунгильда, Зигфрид и Кримгильда, пока на них не ополчились гунны…

4. Попытка покушения на самодержца

Когда бургунды пали жертвой последнего нашествия гуннов, оказавшегося для них роковым, Аттила царствовал над гуннами уже не менее двух лет. Период с 434 по 439 г. считается самым «темным» в его биографии. Это пятилетие лишь местами, словно блуждающими огоньками, озаряется отдельными краткими сообщениями латино- или грекоязычных хронистов агонизирующего Рима. То, что эта агония затянется еще на целое тысячелетие, до самого взятия Второго Рима на Босфоре турками в 1453 г., да и после этого идея «Вечного Рима» отнюдь не умрет, возродившись в виде «Третьего Рима», «Третьего рейха» и т.д., было еще никому не известно. А ведь именно в те «темные», почти не освещенные историками годы, несомненно, в голове Аттилы созревали судьбоносные решения, благодаря которым гуннский «батюшка» вошел в историю.

Вряд ли великий самодержец гуннов снизошел бы до того, чтобы, с высоты своего величия, уделять особое внимание такому мелкому вопросу, как ликвидация вормских бургундов. Вряд ли он лично руководил операцией по разгрому бургундского войска на Рене. Но это вовсе не исключено. Хотя авторитетные историки и утверждают: «Аттила не участвовал в борьбе с бургундами, и они не являлись к его двору» (Гомейер).

Между прочим, в «Песни о Нибелунгах» Аттила-Этцель тоже не является к бургундам в Вормс во главе войска собственной персоной. По воле анонимного автора «Песни», несомненно, понимавшего, что без описания вооруженного конфликта бургундов с гуннами, неизгладимо сохранившегося в коллективной памяти, никак не обойтись, бургунды отправляются по светлому Дунаю на восток. Туда, где в самом деле находилась историческая ставка-двор гуннского царя – центр притяжения для послов всех стран и народов.

Это плавание обреченных на гибель бургундских витязей по великой реке, связующей сердце Европы с Востоком, образует кульминацию развития сюжета «Песни». Героической поэмы, написанной (или, скорее, записанной), вероятнее всего, в пору Высокого Средневековья при дворе австрийских герцогов из дома Бабенбергов – столпов «Священной Римской империи (германской нации)». «Именно в силу данного обстоятельства ее текст содержит скрытую рекламу вахауских вин» (Шрайбер). Что явствует из описания приема, данного едущим ко двору Аттилы бургундам в Бехларенском замке маркграфа Рюдегера:

Дочь Рюдегера, помня, о чем просил маркграф,

И королей бургундских в уста поцеловав,

Лобзанием хотела и Хагена почтить,

Но долго страх пред ним была не в силах победить.

Исполнила, однако, она отцов приказ,

Хотя в лице при этом менялась много раз.

Затем бесстрашный Данкварт лобзаньем был почтен,

А также Фолькер – затмевал отвагой многих он.

Взят за руку был ею млад Гизельхер потом.

Проследовал он в замок со спутницей вдвоем.

Державный Гунтер руку хозяйке старшей дал

И вместе с Готелиндою вступил в обширный зал.

С самим маркграфом в паре отважный Гернот шел.

Уселись в зале дамы и витязи за стол.

Велел подать хозяин вина (выделено нами – В.А.) гостям своим.

Нигде не принимали их с радушием таким.

Следует заметить, что в последней строчке приведенного нами фрагмента «Песни о Нибелунгах» в немецком оригинале написано буквально: «Нигде их не угощали лучше». Вот где, по мнению Германа Шрайбера, содержится скрытая реклама вахауского вина! Дело в том, что к моменту, когда на пергамен ложились эти строки, Дунай успел вновь обрести значение, которое имел в эпоху античности. Значение транспортного и торгового пути первостепенного значения. Водного пути, чья широкая и судоходная на всем протяжении реки акватория позволяла достаточно быстро и удобно преодолевать большие расстояния между сердцем Европейского материка и центром Восточной Римской империи. Сообщение по Дунаю щло в обход труднопроходимого альпийского горного массива. Дунай был эффективнейшей и важнейшей водной артерией, соединявшей западную речную транспортную систему Рен (ныне – Рейн)-Аара (Аре)-Родан (Рона) с восточной. Связующей, в свою очередь, через реки, протекающие по территориям сегодняшней России, Украины и Беларуси, Балтийское море с Черным и Средиземным.

Сказанное нами выше может, конечно, показаться неумеренной игрой фантазии. Особенно на фоне постоянно перечисляемых на страницах нашей книги примеров варварских обычаев, постоянных военных конфликтов и смут, переселениях народов и т.д. Однако же торговля относится к числу наиболее странных констант истории. Ибо люди, живущие торговлей, относятся к числу самых находчивых и энергичных представителей рода человеческого. Очевидно, они умели, ловко применяясь к обстоятельствам, во все времена обделывать свои дела. Заключая выгодные сделки в промежутках между конными набегами и на развалинах опустошенных сел, городов и стойбищ.

Правда, в прискорбных обстоятельствах, вызванных «Великим переселением народов», торговля уже не могла развиваться так же беспрепятственно, процветать так же успешно и достичь такого же размаха, как и на пике могущества Римской «мировой» империи. К тому же ее нельзя было назвать упорядоченной в современном смысле этого слова. Тогдашние торговые договоры, как правило, ограничивались установлением условий, мест и безопасности торговли, но не количества и квот товаров. Чтобы товарообмен оставался подконтрольным государственным властям, невзирая на военные неурядицы, и не служил прикрытием для шпионажа, торжища-ярмарки были ограничены по территории и времени. Но какое значение это имело для римской Европы? Пребывавшей в постоянном движении. Насчитывавшей, в результате перечисленных выше катаклизмов, к описываемому времени, не более 20 миллионов населения (о демографии Европы за пределами Римской державы мы имеем самые смутные представления). И обладавшей четко установленными и поддающимися контролю границами лишь там, где проходили римские валы-лимиты (лимесы), с которых мы начали наше повествование…

Как в западной, так и в восточной половине Римской империи купцу, торговцу был предоставлен почти неограниченный простор для его собственной предпринимательской инициативы. Скажем, в римской Сирии существовали торговые дома, чей объем внешне-и внутриэкономической деятельности вполне мог сравниться по масштабам с объемом аналогичной деятельности современных торговых фирм. В то же время на Востоке – например, у гуннов и у персов, торговля была строжайшим образом регламентирована государством. Вся римская торговля с Персидской державой Сасанидов могла осуществляться лишь через города Нисибис, Артаксаты и Каллиник, и контролировалась персидскими государственными чиновниками от начала до конца. Что же касается торговли с гуннами, то монополия на приобретение золота и владение им, установленная, в свою пользу, гуннским «царским родом», предполагала категорический запрет любых внешнеторговых сделок с другими государствами. Если они не осуществлялись по прямому поручению одного из «фратриархов» – Аттилы или Бледы.

Тем самым любая попытка частного лица обогатиться или извлечь пользу из своей добычи считалась контрабандой. А с контрабандистами Аттила не церемонился. Причем вне зависимости от того, были ли они гуннами, аланами, германцами или, скажем, фракийцами. И все-таки гунны, рискуя жизнью и используя к собственной выгоде особенности своей географической среды обитания, постоянно занимались контрабандной торговлей. Прежде всего, лошадьми (которые имелись у них, как и у других кочевников, в избытке). Но также и «двуногим скотом». Т.е. рабами и рабынями, которых они заполучали без особых затруднений. И которые, после удачных военных походов, имелись в их распоряжении в столь большом количестве, что «кентавры» частенько снижали цену на «живой товар». В такие моменты энергичный скупщик, за которым стояли надежные западно- или восточно-римские покупатели, мог провернуть «сделку века» и обогатиться на всю оставшуюся жизнь. Выставив на невольничьи рынки мегаполисов разделенной «мировой» империи на продажу свежий «скифский» товар. Белокурых германских девиц, горячих керкеток или выносливых аланов, кому что понравится. И чем на большую сумму просвещенный римский или эллинский работорговец обманывал гуннского варвара, сбывавшего ему живой товар по дешевке, тем благосклоннее сам Бог взирал с небес на ловкого дельца, сумевшего облапошить «врага римского и христианского имени». Во всяком случае, в этом заверял свою паству упоминавшийся выше епископ Амвросий Медиоланский, подчеркивавший допустимость для христианина одолевать того, кого он вряд ли может одолеть на войне, в делах, связанных с деньгами и прибылью. Дабы таким образом отмщать ему. Ибо, как на войне убийство не является преступлением, учил Амвросий, так и в данном случае, по отношению к противнику, не является грехом ни лихоимство, ни обсчитывание. Предположим, к чести Святого епископа Медиоланского, что, произнося это не совсем безупречное, с точки зрения евангельской этики, изречение, он, вероятно, помышлял, прежде всего, о гуннах. О гуннах, почти все богатство которых было ими отнято у прежних владельцев. И потому, по принципу «грабь награбленное» или «экспроприируй экспроприаторов», кое-что из этого награбленного гуннами в греко-римских землях добра, путем контрабандной торговли, прежде всего – по Данубию, опять возвращалось к своим прежним владельцам. О том, что римляне также не гнушались грабить при удобном случае, Святой Амвросий почему-то предпочитал умалчивать.

Особое положение целой нации, как вполне можно назвать гуннов, сплоченных «железом и кровью» под властью Аттилы, выделяло ее из числа других. Прежде всего – тем, что гуннский царь обладал почти немыслимым, не вообразимым никем и никогда ранее правом и возможностью контроля над золотыми деньгами, слитками и изделиями, поступавшими в его державу и утекавшими за ее пределы. Т. о. можно было без особого труда контролировать и поведение чужеземных послов. Ведь золотой римский солид в руках гуннского телохранителя означал то же самое, что означает сегодня сигнал тревоги. Сразу возникал ряд вопросов. За что этот воин получил монету? От кого он ее получил? Кто еще был подкуплен, подобно ему? Три вопроса, трудно разрешимых для современной демократической системы и законопослушной полиции. Но до легкости простая проблема для Аттилы. Аттилы, которому, для ее решения, было достаточно прищелкнуть пальцами и многозначительно взглянуть на палача. Разумеется, если какой-либо особо отчаянный гунн действительно дерзнул бы попытаться повысить столь самоубийственным способом уровень своего личного благосостояния…

В качестве доказательства верности нашего предположения можно указать на имевшую место в действительности попытку восточно-римского имперского правительства организовать заказное убийство Аттилы. С течением времени гуннский царь действительно превратился во врага №1 Восточной Римской империи, имевшей достаточно врагов и без него. В книге итальянского историка Санто Мадзарино о кончине Античного мира содержится любопытное утверждение. Главной проблемой Аттилы были его постоянные колебания в вопросе, на какую же половину римского мира ему следовало напасть в первую очередь – на западную или на восточную. Однако из поведения «Бича Божьего» в 435–449 гг. явствует, что «дикий» повелитель конных варваров был способен очень четко различать своих «высокоцивилизованных» противников. И правильно оценивать их безошибочным инстинктом истинного хищника. Соответственно, он и относился к ним по-разному. У западной части Римской империи, лучше обеспеченной в военном и (выражаясь современным языком) кадровом отношении, Аттила предпочитал создавать иллюзию безопасности. Поддерживая ее гуннскими наемными отрядами и одновременно изучая ее изнутри. Вызнавая все ее сильные и слабые стороны. Изучать же и усваивать римское военное искусство гунны могли лучше всего на практике. Активно участвуя в походах римских войск, под командованием опытных римских военачальников. А вот более слабая в военном отношении восточная часть Римской империи, управляемая трусливыми южанами, утратившая, вследствие чрезмерной приверженности к интригам и заумной софистике, способность к активным наступательным действиям, требовала иного к себе отношения. Ее достаточно было время от времени запугивать оскалом зубов и грозным звериным рыком. После чего пышно разодетая, изощренная в тонкостях придворного и дипломатического церемониала (не хуже далеких китайцев) восточно-римская дворцовая челядь всякий раз в испуге разбегалась. Спеша к себе в Царьград-Константинополь за все новыми подарками и контрибуциями для степного деспота.

В 441 и 443 г.г. Аттила совершил на восточную часть Римской «мировой» империи два грабительских набега. Оба набега были столь опустошительными, что в Константинополе создалось впечатление, будто уже началось Последнее Вторжение, знаменующее собой конец греко-сирийского «гетто для миллионеров» на Босфоре. Слава Богу (и Мамоне), оба раза обошлось. Весной 445 г. восточные римляне были напуганы сигналом тревоги иного рода. Аттила устранил своего брата и соправителя Бледу. Убрал его способом, о котором нам ничего не известно по сей день. А в 447 г. гунны снова как с цепи сорвались. Этот год начался с ужасного землетрясения, сочтенного дурным предзнаменованием. Земля содрогнулась 27 января, в два часа пополуночи. Сила стихии была такова, что рухнула большая оборонительная стена, построенная в 439 г. для защиты Константинополя от вражеских нападений со стороны суши. Согласно же Марцеллину Комиту последствия природной катастрофы были еще хуже – «рухнули стены Константинополя».

С рассветом десятки тысяч жителей Второго Рима (напомним лишний раз, что именно так повелел называть город на Босфоре сам Константин Великий, даже приказавший увековечить свою волю в надписях на каменных столбах!), в том числе император Феодосий «Каллиграф», вышли из города. С непокрытой головой и босые, василевс и весь его народ двинулись, словно паломники к святыне, к своей разрушенной стихийным бедствием твердыне. После чего в едином, героическом порыве, подобного которому тысячелетний, богатейший город не испытывал ни до, ни после, стена была восстановлена его жителями всего за три месяца.

Если Аттила имел во Втором Риме соглядатаев, то они в ту пору, вероятно, пребывали в зимней спячке. Ведь удобнее момента для удара по Царьграду было невозможно и вообразить себе. Однако имевшаяся у гуннов полевая армия настолько превосходила восточно-римскую, что «кентаврам» Аттилы не требовались для победы ни Божественное вмешательство, ни землетрясения. В конечном итоге граждане (а фактически – давно уже подданные) Второго Рима (имперские власти из предосторожности сгруппировали их при проведении строительных работ в соответствии с цирковыми пристрастиями, так, чтобы они работали, так сказать, по цирковым партиям«димам», или, по-нашему – группам «фанатов») зря старались. Ибо судьба очередной войны с гуннами решилась далеко от Константинополя, на границе с Дакией. Под городом Марцианополем (Маркианополем) – нынешней Девней (Болгария). В битве «ромеев» с Аттилой на реке Утус (Утум, Ут). В этой битве пал «военный магистр» Восточного Рима (у Иордана – «военный магистр Мисии» – В.А.) Арнегискл, продолжавший сражаться даже после того, как под ним пал конь, смертельно раненый гуннскими стрелами. Вся римская Фракия и северная Греция подверглась неописуемому опустошению. Гунны дошли до самых Фермопил. Но не нашлось новых спартанцев, чтобы преградить им путь. Современник событий, хронист Каллиник, со скорбью писал о нашествии варварского народа гуннов, нападавших с такой мощью, что ими было захвачено более 100 городов и под угрозой оказался сам Константинополь, чьи жители стали спасаться из города бегством. Даже монахи направили свои стопы из обреченного, как им, видимо, казалось, града на Босфоре, в Иерусалим. Гунны учинили такую резню, такое кровопролитие, что никто не мог сосчитать убитых. Они грабили церкви и монастыри, мучили монахов и монахинь. Они разорили даже храм Священномученика Александра Дрициперского, похитив из него все сокровища и пожертвования, чего еще ни разу прежде не случалось. Хотя гунны уже неоднократно бывали близ этой святыни, но до того они ни разу не осмеливались вступить в дом Божий. Фракия подверглась столь ужасному опустошению, что, по мнению Каллиника, ей никогда больше не достичь прежнего расцвета.

Из жалоб Каллиника, напоминающих «Плач Иеремии», явствует, что после поражения восточно-римских войск на Утусе, южном притоке Истра, с пути гуннов исчезла последняя преграда. «Кентавры» грозного Аттилы молниеносно захватили весь юго-восточный «угол» Европы. Невзирая на трудности преодоления горного ландшафта, гунны в нескольких местах дошли до берегов Внутреннего (Средиземного) и Мраморного моря (Пропонтиды).

Сообщение Каллиника и других о разграблении степняками храма Священномученика Александра, расположенного на дороге, связывавшей прибрежный город Гераклею (Ираклию), или Перинф, с Аркадиополем (нынешним турецким Люлебургазом), доказывает, что гунны предпочитали продвигаться вдоль римских дорог, где нередко давали сражения своим противникам. Вполне понятное обстоятельство, сыгравшее особую роль в дальнейшем, при движении гуннского войска к Каталаунским полям.

Как объяснить, что Второй Рим – Новый Вавилон Античного мира – все-таки избежал в тот раз гибели и смог сохранить свои сокровища для турок-османов, отдаленных потомков гуннов Аттилы – явившихся под его стены через 1000 лет после Аттилы? Как понять отступление бесчисленного гуннского войска во главе с самим Аттилой, находившимся в самом расцвете сил, без захвата главного приза – Царьграда? В то время как венецианский дож Энрико Дандоло, бывший вдвое старше Аттилы (да к тому же еще и слепой!), ухитрился, с гораздо меньшими силами, захватить Констинтинополь дважды – в 1203 и в 1204 г.?

В поисках ответа на этот сакраментальный вопрос, хронисты ссылаются на вмешательство неких высших, таинственных сил: землетрясение, конечно же, было небесной карой, ниспосланной грешному граду на Босфоре. Но спасение от гуннов стало ему наградой за стойкость в вере в пору гуннского нашествия. «Ромеи» были повинны в грехе сребролюбия, любостяжания, нечестия, плотских пороках, пристрастии к цирковым представлениям. Но гунны, по пути к Босфору, обесчестили стольких невинных христианских дев, что истощили свои силы. А Бог наслал на них за любострастие чуму – совсем как при Ругиле…

Конечно, вспышка эпидемии в рядах наступающих войск – серьезная причина для отступления. Однако главные силы гуннов, находившиеся под предводительством самого Аттилы, судя по всему, не пострадали ни от упадка сил, ни от болезни. Возможно, потому, что под бдительным оком владыки, беспощадного к малейшим упущениям, гунны строже соблюдали дисциплину и не так легко пускались во все тяжкие…

Уже тогда гуннская держава занимала огромную территорию. Сегодня можно с уверенностью утверждать, что она действительно простиралась до Балтийского моря. А некоторые современные историки даже утверждают, что господство гуннов распространялось и на Британские острова. Во всяком случае – в форме регулярно взимаемой гуннами с тамошних кельтов дани. В пределах этой неизмеримой, включающей всю Восточную и Среднюю Европу, простирающейся до Кавказских гор державы могло произойти немало разного рода событий, побудивших Аттилу умерить свои аппетиты. Отказаться от захвата Нового Рима и удовольствоваться очередной порцией «ромейского» золота. Золота «ромеи» предложили ему, надо думать, немало. Взять его с собой было легко. Тем более, что в результате продолжительной и, в любом случае, с неясным исходом, осады Рима на Босфоре царь Аттила получил бы, по большому счету, то же золото (пусть даже чуть больше). А надежд на быстрое взятие Константинополя было мало. Поскольку гунны, не имея флота, не могли обеспечить блокаду Второго Рима с моря. По морю же в столицу Восточной империи продолжало бы поступать продовольствие и все необходимое для того, чтобы пережить осаду.

Итак, Константинополь уплатил очередную контрибуцию, чтоб избежать осады. После чего Аттила удалился, увозя с собой более 8 000 фунтов (литр), или, по-нашему, 2,5 тонны золота. Ведь положение восточных римлян было, по сути, безвыходным.

«Они согласились и на плату дани, которая была самая обременительная, несмотря на то, что доходы и царская казна были истощены не на полезные дела, а на непристойные зрелища, на безрассудную пышность, на забавы и на другие издержки, от которых благоразумный человек и среди счастливейшего состояния государства должен удерживаться, а тем более должны были удерживаться от того люди, которые НЕ РАДЕЛИ О ДЕЛЕ РАТНОМ (выделено нами – В.А.) и платили дань не только Скифам (гуннам – В.А.), но и прочим варварам, живущим вокруг Римских владений. Царь (злополучный император Феодосий «Каллиграф» – В.А.) принуждал всех вносить деньги, которые, следовало отправить к Уннам. Он обложил податью даже тех, которые по приговору суда или по щедроте царской, получили временное облегчение от тягостной оценки земли. Положенное количество золота вносили и особы, причисленные к сенату, выше своего состояния. Многих самое блистательное состояние их довело до превратностей. Побоями (!!! – В.А.) вымогали у них деньги, по назначению чиновников (налогового ведомства – В.А.), на которых возложена была царем эта обязанность, так что люди издавна богатые выставляли на продажу уборы жен и свои пожитки. Такое бедствие постигло Римлян после этой войны, что многие из них уморили себя голодом, или прекратили жизнь, надев петлю на шею (выделено нами; а ведь самоубийство считается с христианской точки зрения, тягчайшим грехом! – В.А.). В короткое время истощена была казна; золото и беглецы (перебежчики-«политэмигранты», выдачи которых требовал Аттила – В.А.) отправлены были к Уннам» (Приск).

Можно ли осудить царьградских торгашей за то, что, когда первый страх прошел, их стала «душить жаба»? Они решили расщедриться еще на 50 фунтов «презренного металла» ради благой цели. Это золото предназначалось для оплаты услуг по физической ликвидации Аттилы. Убрав его, корыстолюбивые «ромеи» надеялись вернуть себе тем или иным способом золотишко, отданное алчным гуннам в качестве контрибуции.

Этот чисто мафиозный замысел созрел в премудрой голове могущественного придворного евнуха Евнапия. А память о попытке его осуществления сохранил для потомства многократно цитируемый нами Приск Панийский. Вчитаемся в правдивый (надо думать) рассказ восточно-римского дипломата, прерывая его лишь для лучшего понимания хода событий:

«Вслед за заключением мира, Аттила отправил посланников в Восточную Империю, требуя выдачи переметчиков. Посланники были приняты, осыпаны подарками и отпущены с объявлением, что никаких переметчиков у Римлян не было. Аттила послал опять других посланников. Когда и эти были одарены, то отправлено было третье посольство, а после него и четвертое. Аттила, зная щедрость Римлян, зная, что они оказывали ее из опасения, чтоб не был нарушен мир, – кому из своих любимцев хотел сделать добро, того и отправлял к Римлянам, придумывая к тому разные пустые причины и предлоги. Римляне повиновались всякому (!!! – В.А.) его требованию; на всякое с его стороны понуждение смотрели, как на приказ повелителя. Не с ним одним боялись они завести войну, но страшились и Парфян (персов, которых Приск именует «парфянами» в типичном для «ромейских» историков «архаичном» стиле – В.А.), которые делали приготовления к войне, и Вандилов (вандалов Гейзериха – В.А.), беспокоивших их на море (с помощью кораблей, захваченных у римлян в Африке – В.А.), и Исавров (горное племя в южной Анатолии, одарившее впоследствии Восточный Рим целым рядом императоров, причем не самых худших – В.А.), которые восставали для грабежей, и Саракинов (арабское племя сарацинов – В.А.), делавших набеги на восточные края державы, и Эфиопских народов, соединявшихся против них (восточных римлян, владевших Египтом, граничившим с Нильской Эфиопией – В.А.). Посему уничиженные Римляне, Аттилу ласкали, а против других народов делали приготовления, набирали воинов, назначали вождей (на место павшего в жестокой сече с гуннскими «кентаврами» восточно-римского «военного магистра» Арнегискла – В.А.)» (Приск).

Однако время от времени возникала необходимость в серьезных переговорах. На этот случай в ставке Аттилы имелись люди «греко-римского формата» (в чем читатель скоро убедится). К числу этих гуннских «западников» принадлежал знатный гунн Эдекон (Эдикон, Эдика) – по выражению Приска Панийского, «Скиф, отличавшийся великими военными подвигами. Вместе с ним был и Орест Римлянин, житель Пеонской области (Паннонии, уступленной римлянами гуннам – В.А.), лежащей при реке Сае (Савии – В.А.), и состоявшей тогда под властию Аттилы, вследствие договора, заключенного с Аэтием (Аэцием – В.А.), полководцем Западных Римлян. Эдикон был представлен царю (восточно-римскому императору-василевсу – В.А.) и вручил ему грамоты Аттилы, в которых царь Скифский (Аттила – В.А.) жаловался на Римлян за невыдачу беглых. Он грозил против них вооружиться, если беглецы не будут ему выданы, и если Римляне не перестанут обрабатывать завоеванную им землю (необходимую гуннам под конские пастбища – В.А.). Эта земля в длину простиралась по течению Истра от Пеонии до Нов Фракийских, а в ширину на пять дней пути. Аттила требовал притом, чтоб торг (большая ярмарка, открытая для всех купцов – В.А.) в Иллирике происходил не по прежнему на берегу Истра, но в Наиссе (современном сербском Нише – В.А.), который полагал он (новой – В.А.) границею Скифской (гуннской – В.А.) и Римской земли, как город им разоренный. Он отстоит от Истра на пять дней пути для доброго пешехода. Аттила требовал при том, чтоб для переговоров с ним о делах еще нерешенных, отправлены были к нему посланники, люди не простые, но самые значительные из имевших консульское достоинство; что если Римляне боятся прислать их к нему, то он сам перейдет в Сардику (нынешнюю столицу Болгарии город Софию, куда от Босфора вела римская дорога – В.А.) для принятия их. Царь (восточно-римский император – В.А.) прочел грамоту Аттилы, а Вигила (Бигила) перевел ему все то, что Эдикон объявил изустно по приказанию Аттилы. Эдикон вышел из дворца вместе с ними, и посещал другие домы; между прочим пришел (засвидетельствовать свое почтение – В.А.) и к царскому щитоносцу (почетный титул – В.А.) Хрисафию, как человеку, имевшему величайшую силу (при императорском дворе Второго Рима – В.А.). Эдикон был изумлен пышностию царских домов, и когда вступил в разговор с Хрисафием, то Вигила переводя его слова, говорил, что Эдикон превозносит царский двор и восхищен богатством Римлян. Хрисафий заметил тогда, что он может владеть большим богатством и иметь золотом крытый дом, если оставит Скифов (гуннов – В.А.) и пристанет к Римлянам. Эдикон отвечал, что слуге (гуннского царя – В.А.) не позволено это сделать без позволения своего господина. Евнух (Хрисафий – В.А.) спросил тогда Эдикона: имеет ли он всегда свободный доступ к Аттиле, и какою силою пользуется между Скифами. Эдикон отвечал, что он близкий человек к Аттиле, и что ему, вместе с другими значительнейшими Скифами, вверяется охранение царя, что каждый из них по очереди в определенные дни держит при нем вооруженный караул. После того евнух сказал, что если Эдикон даст ему клятву в сохранении тайны, то он объявит ему о деле, которое составит его счастие, но что на то нужно им свободное время и оно будет у них, если Эдикон придет к нему на обед без Ореста и без других посланников. Эдикон обещал это исполнить, и приехал к евнуху на обед. Здесь они подали друг другу руку и поклялись чрез переводчика Вигилу, Хрисафий в том, что он сделает предложение не ко вреду Эдикона, но к большему его счастию, а Эдикон в том, что никому не объявит предложения, которое будет ему сделано, хотя бы оно и не было приведено в исполнение. Тогда евнух сказал Эдикону, что если он по приезде в Скифию убьет Аттилу, и воротится к Римлянам, то будет жить в счастии и иметь великое богатство. Эдикон обещался и сказал, что на такое дело нужно денег немного – только пятьдесят литр золота, для раздачи состоящим под начальством его людям, для того, чтобы они вполне содействовали ему в нападении на Аттилу. Евнух обещал немедленно выдать ему деньги. Эдикон сказал тогда, что надлежало его отпустить для донесения Аттиле об успехе посольства, что вместе с ним нужно было отправить Вигилу для получения от Аттилы ответа на счет требуемых беглецов, что через Вигилу он уведомит Хрисафия, каким образом надлежало переслать к нему золото, потому что по возвращении его, Аттила с любопытством будет расспрашивать его, равно как и других посланников, какие подарки получил он от Римлян, и сколько дано ему денег, и тогда он не будет иметь возможности скрыть то золото от спутников своих (надо думать – как-никак, пятьдесят фунтов в звонкой монете! – В.А.). Евнуху показалась благоразумною эта мера предосторожности: он согласился с мнением Эдикона, после угощения отпустил его, и донес царю о своем замысле. Царь, призвав магистра («магистра оффициорум», высшего правительственного чиновника – В.А.) Мартиалия (Марциалия – В.А.), сообщил ему то, что было условлено с Эдиконом. Дать знать о том Мартиалию было необходимо, по званию его. Магистр участвует во всех советах царя, потому что ему подчинены вестники, переводчики и воины, охраняющие царский двор. Посоветовавшись между собою, они решились отправить к Аттиле не только Вигилу, но и Максимина, в звании посланника.

Евнух Хрисафий убеждал Эдикона умертвить Аттилу (…) Царь Феодосий и магистр Мартиалий, посоветовавшись между собою по сему предмету, решились отправить к Аттиле посланником Максимина, а не одного Вигилу. Под видом, что состоит в звании переводчика, Вигила имел поручение сообразоваться с волею Эдикона. Максимин, ничего не знавший о том, что было ими замышляемо, должен был представить Аттиле царское письмо (в качестве официального посланника, ведь Аттила требовал, чтобы «ромейский» посланник был консульского звания – В.А.). Царь извещал его, что Вигила был только переводчиком, что Максимин, человек знатного происхождения и самый близкий к царю, был достоинством выше Вигилы. За тем царь писал к Аттиле, чтоб он не нарушал мирного договора нашествием на Римские области; еще сообщал он, что сверх выданных прежде беглецов, посылает к нему семнадцать человек, и уверял, что у Римлян не было других беглых из областей Аттилы. Таково было содержание письма. Сверх того Максимину было предписано объявить Уннскому (гуннскому – В.А.) государю изустно, что он не мог требовать, чтоб к нему были отправляемы посланники высшего достоинства; ибо этого не бывало ни при его предках, ни при других начальниках Скифской земли; что звание посланника всегда отправлял какой-нибудь воин или вестник; что для разрешения всех недоразумений надлежало отправить к Римлянам Онигисия, потому что не было прилично, чтоб Аттила, в сопровождены Римлянина, имеющего консульское достоинство, прибыл в разрушенный уже (гуннами – В.А.) город Сардику.

Максимин убедительными просьбами заставил меня (т. е. Приска Панийского – В.А.) ехать вместе с ним. Мы пустились в путь в сопровождении варваров и приехали в Сардику, город отстоящий от Константинополя на тринадцать дней пути для доброго пешехода. Остановившись в этом городе, мы заблагорассудили пригласить к столу Эдикона и бывших с ним варваров. Жители Сардики доставили нам баранов и быков, которых мы закололи. За обедом во время питья, варвары превозносили Аттилу, а мы – своего государя. Вигила заметил, что не было прилично сравнивать божество с человеком; что Аттила человек, а Феодосий божество (заметим в скобках, что это говорят «ромеи»-христиане о своем благочестивом василевсе-христианине! – В.А.). Унны слышала эти слова и понемногу разгорячаемые – раздражались. Мы обратили речь к другим предметам, и успокоили их гнев ласковым обхождением» (Приск).

Приск, вовремя переведший разговор на другую тему, как истый дипломат, не дает никакой личной оценки описанному им инциденту. Хотя наверняка подозревает или догадывается, что обожествление римлянами своего императора ничем не лучше поклонения гуннов верховному вождю их племенного союза, как божеству. А если вдуматься, для гуннов, пребывающих в военном походе, вдали от родных кочевий, всецело зависящих от царя, возглавляющего их боевое содружество, простительней обожествлять своего монарха, чем для римлян как Западной, так и Восточной империи. Людей высокой и наследников еще более высокой культуры, обладателей великой философской литературы, высших школ, знатоков различных религиозных систем и, самое главное – христиан! Правда, многие из них сделались христианами сравнительно недавно, но все-таки! Считать василевса Феодосия, да еще Малого (пусть даже «Каллиграфа»!) на полном серьезе богом! В нарушение первой, и главнейшей, из 10 заповедей Христианской веры: «Я Господь, Бог твой; да не будет у тебя других богов пред лицом Моим». И в то же время прямо-таки «с пеной у рта» отрицать божественность другого, не римского венценосца! Впрочем, довольно об этом…

«…после обеда, Максимин задобрил Эдикона и Ореста подарками – шелковыми одеждами и драгоценными каменьями. Подождав удаления Эдиконова, Орест (судя по его классическому эллинскому имени, «римлянин» в широком смысле слова, как родившийся в подданстве Римской империи, в действительности же – романизированный грек – В.А.) сказал Максимину: что он почитал его человеком благоразумным и отличным, потому что не впал в ошибку, в которую впали другие царедворцы, без него угостившие Эдикона и почтившие его подарками. Быв в неведении о том, что происходило в Константинополе, мы нашли слова Ореста непонятными. Мы спрашивали его: каким образом и в какое время оказано было ему пренебрежение, а Эдикону особенные почести? Но Орест ушел, не дав никакого ответа. На другой день, дорогою, мы пересказали Вигиле слова Ореста. Вигила заметил, что Оресту не следовало сердиться за то, что ему не были оказаны почести такие же, какие и Эдикону; ибо Орест был домочадец и писец Аттилы, а Эдикон, как человек на войне знаменитый и природный Унн далеко превышал Ореста. Вигила после того, поговорив с Эдиконом наедине, объявил нам, вправду ли, или притворно, не знаю, – что он передал Эдикону все слова Ореста; что Эдикон пришел от того в ярость, которую он, Вигила, насилу мог укротить» (Приск).

Эти два приближенных Аттилы – Эдикон и Орест – представляли собой, кстати говоря, одну из самых удивительных пар во всей гуннской (и римской) истории. Им обоим было суждено стать отцами венценосцев. Ибо Оресту удалось (хотя и ненадолго) возвести своего сына на западно-римский императорский престол под именем Ромула Августа. Народный юмор превратил его в «Августула», т. е. «Августишку», «Августенка», «Августика», «Маленького Августа». А сыну Эдикона – Одоакру (Оттокару, Одоацеру, Отахеру) – удалось сместить этого сына Ореста с западно-римского престола и править Италией в качестве ее «царя». Правда, формально – от имени восточно-римского василевса. Которому Одоакр отослал во Второй Рим отнятые у низложенного им Ромула (этого 15-летнего мальчугана, как на грех, звали так же, как и легендарного основателя Рима на Тибре!) инсигнии (знаки власти над империей) – порфиру-багряницу и корону-диадему.

Несмотря на недвусмысленное указание Приска, явно знавшего, что к чему, многие позднейшие (в первую очередь – немецкие) историки почему-то сочли своим долгом (перед нордической, арийской или белой расой?) упорно отрицать факт гуннского происхождения Одоакра – вне всякого сомнения, одного из ярчайших деятелей эпохи «Великого переселения народов». М.В. Ломоносов и другие столь же упорно считали Одоакра славянином или рус(с)ом (ругом, руги-ем). Между тем, не подлежит никакому сомнению факт принадлежности Эдикона не просто к знатному, но княжескому гуннскому роду, близкому царской фамилии. Никаких сведений о жене (или, скорее всего, женах) Эдекона, в том числе и о матери Одоакра, до нас не дошло. И потому вопрос, текла ли в жилах этого «германского военачальника» и «ликвидатора Западной Римской империи» (которым он, в действительности, вовсе не был) хоть капля германской крови, остается по сей день открытым. Правда, можно предположить, что Эдекон взял себе жену (брал себе жен) из того подчиненного гуннам племени, править которым был поставлен Аттилой. Т.е. германского племени скиров, приобретшего значение лишь под его управлением, в союзе с герулами и туркилингами. В таком случае Одоакр был германцем хотя бы по матери. Но это лишь предположение! «Темна вода во облацех»…

«Мы прибыли в Наисс и нашли этот город безлюдным и разрушенным (во время последней войны гуннов с восточными римлянами – В.А.) неприятелями. Лишь немногие жители, одержимые болезнями, укрывались в священных обителях. Мы остановились поодаль от реки, на чистом месте, а по берегу ее все было покрыто костями убитых в сражении. На другой день мы приехали к Агин-фею (Агинтею), предводителю стоявших недалеко от Наисса Иллирийских войск (Восточной Римской империи – В.А.), для объявления ему царского (императорского – В.А.) повеления, и для получения от него пяти человек беглых, из числа семнадцати, о которых было упомянуто в письме к Аттиле. Мы вступили с ним в сношения и объявили ему, чтоб он выдал Уннам пятерых переметчиков. Агинфей выдал нам беглых, утешив их ласковыми словами» (Приск).

С трудом одолев последний отрезок пути, восточно-римские послы (не встреченные Аттилой под Сардикой, как ожидалось), прибыли, наконец, в стан гуннского царя. Им отвели место, с которого невозможно было обозреть гуннский лагерь. Они никак не могли добиться приема у Аттилы. В приеме им отказывали под предлогом, что владыка гуннов готовился к очередному военному походу (замаскированному под «охоту в римских владениях»). Целью похода было принудить восточных римлян выдать Аттиле всех перебежчиков до единого. Вигила, единственный «ромей», посвященный в заговор на жизнь гуннского царя, стал опасаться, как бы не пришлось посольству возвращаться к своему «земному богу» Феодосию II, так сказать, «несолоно хлебавши».

«Я легко бы убедил Аттилу, сказал Вигила, прекратить несогласия с Римлянами, когда бы мне удалось поговорить с ним, потому что во время посольства Анатолиева (предыдущего ромейского посольства в стан Аттилы – В.А.), я был с ним коротко знаком. Вигила говорил это, полагая, что Эдикон был к нему благорасположен. Под предлогом истинным или ложным, что он хотел переговорить с Эдиконом о делах посольства, он искал случая посоветоваться с ним как о том, в чем они условились между собою против Аттилы, так равно и о количестве золота, в котором, как уверял Эдикон, имел он нужду для раздачи известным ему людям. Однако ж Вигила не знал, что он был предан Эдиконом. Обманув ли Римлян ложным обещанием посягнуть на жизнь Аттилы, боясь ли, чтоб Орест не пересказал Аттиле того, что он говорил нам в Сардике, после угощения – когда он обвинял Эдикона в свидании с царем (императором Феодосием – В.А.) и с евнухом, тайно от него – Эдикон открыл Аттиле составленный против него заговор, и донес ему о количестве ожидаемого от Римлян золота и о цели нашего посольства» (Приск).

В данной связи следует заметить, что уже намеки Эдекона относительно транспортировки золота свидетельствуют о том, что он лишь притворно согласился принять участие в покушении на жизнь Аттилы. Предложенный им римлянам излишне сложный путь доставки денег, предназначенных для подкупа, в гуннскую державу наверняка преследовал лишь одну цель. Иметь убедительное доказательство реальности разработанного «ромеями» плана «заказного» цареубийства. Об этом свидетельствуют и дальнейшие действия Аттилы:

«Уже мы вьючили скотину и хотели, по необходимости, пуститься в путь ночью, как пришли к нам некоторые Скифы с объявлением, что Аттила приказывает нам остановиться по причине ночного времени. К тому же месту пришли другие Скифы с присланными к нам Аттилою речными рыбами и быком. Поужинав, мы легли спать. Когда рассвело, мы еще надеялись, что получим от варвара какой-нибудь кроткий и снисходительный отзыв» (Приск).

Опытному мастеру дипломатической интриги Приску, вопреки бесчисленным препонам, все-таки удалось, всеми правдами и неправдами, добиться аудиенции у Аттилы для своего посольства. Для этого хитроумному «ромею» понадобилась помощь доверенного лица Аттилы по имени Скотта. Его брат был испрошен императором Феодосием II в качестве гуннского посланника. Что, естественно, давало избраннику шансы прославиться и обогатиться. Шутка ли – побывать посланником в Царьграде, средоточии земных богатств! Надежда на лестное и выгодное назначение побудила Скотту упросить Аттилу смилостивиться и принять «ромеев». Приводимое далее сообщение Приска считается единственным подробным, достоверным описанием Аттилы как личности, его нрава и повадок, во всей необозримой и разноязычной литературе о гуннском царе:

«Возвратившись к Максимину, предававшемуся унынию вместе с Бигилой и крайне расстроенному положением дел я передал ему свой разговор со Скоттой и полученный от него ответ и прибавил, что нужно приготовить дары для передачи варвару и обдумать, что мы ему скажем. Оба они, вскочив (я застал их лежащими на траве), похвалили мой поступок, отозвали назад людей, уже выступивших с вьючными животными, и стали обсуждать, как будут приветствовать Аттилу и как передадут ему дары императора и те, которые привез сам Максимин. Пока мы занимались этим, Аттила пригласил нас через Скотту, и вот мы явились к его шатру, охраняемому кругом толпой варваров. Получив позволение войти, мы застали Аттилу сидящим на деревянном кресле. Мы стали немного поодаль трона; Максимин, приблизившись, приветствовал варвара и, передав ему письмо императора, сказал, что император желает доброго здоровья ему и окружающим его. Аттила ответил пожеланием римлянам того же, чего они ему желают, и тотчас обратился к Бигиле, обзывая его бесстыдным животным и спрашивая, с какой стати он пожелал явиться к нему, зная решение его и Анатолия о мире, причем было сказано, чтобы к нему не являлись послы прежде, чем все беглецы не будут выданы варварам. Когда же Бигила ответил, что у римлян нет беглецов из скифского народа, так как все бывшие уже выданы, Аттила, еще больше рассердившись и осыпав его бранью, крикнул, что он посадил бы его на кол и отдал на съедение хищным птицам, если бы не показалось нарушением посольского устава то, что он подверг бы его такому наказанию за бесстыдство и дерзость его слов; он прибавил, что у римлян есть много беглецов из его племени и приказал секретарям прочитать их имена, записанные на хартии. Когда они прочитали всех, он приказал Бигиле удалиться без всякого промедления, прибавляя, что он пошлет вместе с ним и Эслу сказать римлянам, чтобы они выслали к нему всех варваров, перебежавших к ним со времен Карпилеона (сына Аэция, римского полководца на Западе), бывшего у него заложником; ибо, говорил он, он не допустит, чтобы его рабы выступали в битву против него, хотя бы они и не могли быть полезны вверившим им охрану своей земли: в самом деле, – говорил он, – какой город или какое укрепление, которым он вознамерился овладеть, спасены ими?» (Приск).

Надеемся, что уважаемый читатель не забыл еще об упоминавшемся выше сыне Аэция Карпилеоне (Карпилионе), проведшем несколько лет в качестве западно-римского заложника при гуннском дворе. Судя по всему, это было до 440 г. Теперь Аттила решил окончательно решить проблему. И вернуть под свою власть всех гуннов, перебежавших к римлянам за последние восемь лет. Он хотел исключить возможность использования Восточным Римом методов, которыми пользовался Западный Рим, стремивщийся укрепить свою слабеющую военную мощь путем набора в римское войско боеспособных отрядов, составленных из гуннских перебежчиков. Наверняка же у злокозненных «ромеев» было немало гуннских «переметников», включая знатных представителей гуннской правящей верхушки. Иначе вряд ли бы Аттила так настойчиво стал требовать их выдачи. Его держава была явно организована лучше, чем до сих пор принято считать. У него имелось нечто вроде военной полиции (или, если угодно, полевой жандармерии), действовавшей весьма эффективно, что явствует из следующего обстоятельства. По приказу Аттилы «ромейским» послам зачитали с листа целый список имен беглецов, выдачи которых «Батюшка» требовал у восточных римлян. О каком-либо «варварском хаосе» или «кочевнической безалаберности» не могло быть и речи. Скорее о безжалостном порядке диктатуры вроде чингис-хановской:

«Он велел Вигиле и Исле объявить Римлянам требование его о беглых, и потом возвратиться с ответом: хотят ли они выдать ему беглецов, или принимают за них войну? Несколько прежде велел он Максимину подождать, потому что хотел чрез него отвечать царю на то, о чем он к нему писал, и потребовал подарков, которые мы и выдали. Возвратившись в свой шатер, мы перебирали между собою сказанное. Вигила казался удивленным, что Аттила, оказавший ему свою благосклонность и снисхождение в прежнем посольств, теперь так жестоко ругал его. Я сказал ему: «Не предубедил ли против тебя Аттилу кто-нибудь из тех варваров, которые обедали с вами в Сардике, донесши ему, что ты называл царя Римского Богом, а его, Аттилу, человеком?» Максимин, не имевший никакого понятия о составленном евнухом против Аттилы заговоре, принял это мнение за правдоподобное. Но Вигила изъявлял в том сомнение, и, казалось, не знал причины, почему Аттила ругал его. Впоследствии, он уверял нас, что он не подозревал тогда, чтоб были Аттиле пересказаны слова, говоренные в Сардике, или чтоб был ему открыт заговор; потому что в следствие страха, внушаемого всем Аттилою, никто из посторонних людей не смел с ним говорить. Вигила при том полагал, что Эдикону надлежало непременно хранить о том молчание, как по данной клятве, так в по неизвестности того, что могло последовать; ибо быв обвинен, как участник в посягательстве на жизнь Аттилы, он мог подлежать смертной казни. Между тем как мы были в таком недоумении, пришел Эдикон, и вывел Вигилу из нашего кружка, притворяясь будто в самом деле намерен исполнить данное Римлянам обещание. Он приказал Вигиле привезти золото, для раздачи тем, которые приступят к сему делу вместе с ним, и удалился. Когда я любопытствовал узнать от Вигилы, что ему говорил Эдикон, то он старался меня обмануть, а между тем и сам был обманут Эдиконом. Он скрыл истинный предмет их разговора, уверяя, что Эдикон сам сказал ему, будто Аттила гневается и на него самого за беглецов; ибо Римляне должны были возвратить всех их Аттиле, или прислать к нему посланниками людей с великою властию. Так продолжали мы говорить между собою, когда пришли к нам некоторые из людей Аттилы с объявлением, что как Вигиле, так и нам запрещалось освобождать Римского военнопленного, покупать варварского невольника, или лошадь, или другое что либо, кроме съестных припасов, пока не будут разрешены существующие между Римлянами и Скифами недоразумения» (Приск).

Т. о., обведенные «диким» варваром вокруг пальца «ромеи» попали в тонко рассчитанную «валютную ловушку». В западню, молниеносно придуманную Эдеконом в ходе его беседы с изощренным интриганом евнухом Хрисафием, которого хитрый гунн превзошел в искусстве интриги. Правда, от успеха или провала его замысла зависело и то, будет ли Эдикон вознагражден или распят на кресте. Этот вид казни Аттила, судя по всему, особенно любил применять к представителям высшей гуннской знати. К счастью для Эдики, расставленная на «ромейских» послов ловушка, благодаря точным приказам и неусыпным надзором над посольством, все же благополучно захлопнулась. Согласно данным распоряжениям, всякий посторонний, появившийся вблизи царского стана с крупной суммой золотых монет, сразу же попадал «под прицел». Как в свое время всякий, вздумавший публично расплатиться в предприятии советского общепита долларами США. А Вигила, обведенный вокруг пальца гуннским ловкачом, сам себя перехитрил, проделав долгий путь, чтобы попасться в западню наиглупейшим образом:

«Как скоро Вигила прибыл в то селение, где имел пребывание Аттила, он был окружен приставленными к тому варварами, которые отняли у него привезенные Эдекону деньги. Вигила был приведен к Аттиле, который допрошал его, для чего он вез столько золота? Вигила отвечал, что он заботился о себе и о спутниках своих, и хотел, при отправлении посольства избегнуть остановки на дороге, на случай недостатка в съестных припасах, или в лошадях и вьючных животных, который могли пасть в продолжение столь долгого пути; что притом, золото было у него в готовности, для выкупа военнопленных, потому что многие в Римской земле просили его о выкупе родственников. «Зверь лукавый! сказал тогда Аттила, ты не скроешься от суда своими выдумками, и не найдешь достаточного предлога для избежания наказания, ибо находящееся у тебя золото превышает количество нужное тебе на расходы, на покупку лошадей и прочего скота, и на выкуп военнопленных; да я и запретил выкупать кого либо, еще в то время, как ты с Максимином приезжал ко мне». Сказав это, Аттила велел поразить мечем сына Вигилы (который тогда, в первый раз, последовал за отцом своим в варварскую землю), если он тотчас не объявит: за что и кому везет те деньги. При виде сына, обреченного на смерть, Вигила, проливая слезы и рыдая, умолял Аттилу обратить на него меч и пощадить юношу, ни в чем не провинившегося. Он объявил без отлагательства то, что было замышляемо им, Эдеконом, евнухом и царем, и между тем не переставал просить Аттилу убить его самого, и отпустить сына. Аттила, зная из признания Эдеконова, что Вигила ни в чем не лгал, велел его сковать, и грозил, что не освободит его, пока он не пошлет сына назад, для привезения ему еще пятидесяти литр золота на выкуп себя. Вигила был скован, а сын его возвратился в Римскую землю. Затем Аттила послал в Константинополь Ореста и Ислу» (Приск).

В другом фрагменте труда нашего панийца (в котором Аттила не предстает таким уж непреклонно и неумолимо кровожадным) содержится продолжение этой авантюрной истории:

«После того, как Вигила был изобличен в злоумышлении против Аттилы, тот отнял у него сто литр посланного евнухом Хрисафием золота, и отправил немедленно в Константинополь Ореста и Ислу. Оресту было приказано повесить себе на шею мошну, в которую Вигила положил золото для передачи Эдекону; в таком виде предстать пред царя (императора Феодосия Младшего – В.А.), показать мошну ему и евнуху (Хрисафию – В.А.), в спросить их: узнают ли они ее? Исле велено было сказать царю изустно, что василевс Восточной Римской империи Феодосий рожден от благородного родителя, что и он сам, Аттила, хорошего происхождения, и наследовав отцу своему Мундиуху (Мундзуху – В.А.), сохранил благородство во всей чистоте; а Феодосий напротив того, лишившись благородства, поработился Аттиле тем, что обязался платить ему дань. Итак он не хорошо делает, тайными кознями, подобно дурному рабу, посягая на того, кто лучше его, кого судьба сделала его господином. Притом Исла должен был объявить, что Аттила не перестанет винить Феодосия в этих проступках против него, пока евнух Хрисафий не будет к нему выслан для наказания. Аттила будет считать покушение на его жизнь искупленным лишь в случае выдачи ему евнуха Хрисафия для заслуженного наказания» (Приск).

С этим посланием два приближенных гуннского царя прибыли в Константинополь.

Запутавшиеся в хитросплетениях собственных интриг «ромеи» были так ловко одурачены гуннским варварами, что невольно возникают сомнения в правильности хрестоматийных представлений о превосходстве «изощренной и искусной» восточно-римской дипломатии над дипломатиями других стран и народов. Аттила имел все основания быть довольным достигнутым успехом. Он получил нового заложника, конфискованную законным образом кругленькую сумму в сотню фунтов золота, поскольку перепуганный Хрисафий по собственной инициативе удвоил оговоренный размер компенсации, а, кроме того – еще 50 фунтов золота за выкуп Вигилы. Золота набралось действительно много. Даже для Аттилы, столь маниакально жадного до этого «презренного металла». Однако инцидент был для него также порухой чести и тяжелым личным оскорблением, фактически – нарушением перемирия. Так что Новому Риму предстояло приложить еще немало усилий для того, чтобы полностью удовлетворить немилостивого гуннского царя.

Мы так подробно рассмотрели этот эпизод из истории позднеантичной дипломатии по двум причинам. Во-первых, потому, что Приск был беспристрастным, правдивым, заслуживающим полного доверия свидетелем и даже почти участником событий, и, следовательно, ознакомление с его воспоминаниями позволяет нам видеть происходящее максимально приближенным к действительности. А не таким, каким его хотели бы видеть историки и популяризаторы истории позднейших времен. Во-вторых, описанный Приском инцидент четко и красноречиво характеризует гуннов, столь часто именуемых пренебрежительно «варварами» и «дикарями». Гуннов, разумеется, запятнавших себя множеством злодеяний, включая и те, что почти (хотя и не совсем) перестали встречаться в пределах Римской империи. Но в то же время совершенно чуждых многим другим недостаткам и грехам, свойственным как раз «просвещенным» и «цивилизованным» мужам греко-римской культуры.

Эдекон выдержал искушение возможностью быстрого обогащения и приобщения к высочайшей материальной культуре, проявив завидное и достойное восхищение хладнокровие, позволившее ему переиграть изощренного противника на его же поле. Другой гуннский вельможа – Эсла – как это явствует из источников, был экспертом по особо сложным и важным делам. Причем выполнял эту роль еще при Ругиле, т. е. как минимум, на протяжении 17 лет до посольства Приска Панийского. Третий гунн, описанный Приском, брат Скотты, отклонил все сделанные ему восточными римлянами заманчивые предложения и связанные с ними перспективы. Он отказался от поста посланника при константинопольском дворе, заметив, что и там будет только выполнять приказы своего господина, царя Аттилы, и предпочел остаться советником при гуннской царской ставке. Весьма характерным представляется также высказывание четвертого собеседника Приска – эллина, грека, проведшего несколько лет в гуннском плену, однако вовсе не стремящегося возвратиться в «родную» Римскую империю, приводя в своей беседе с Приском следующие аргументы в пользу своего «гуннского выбора»:

«… он, засмеявшись, сказал мне, что он родом Грек; что по торговым делам приехал в город Виминакий, лежащий в Мисии при Истре; что он жил очень долго в этом городе, и женился там на богатейшей женщине; но лишился своего счастия, когда город был завоеван варварами; что бывшее у него прежде богатство было причиною, что, при разделе добычи, он был предпочтительно отдан Онигисию, ибо взятые в плен богатые люди доставались на долю, после Аттилы, Скифским (гуннским – В.А.) вельможам, имеющим большую власть. Впоследствии, продолжал он, я отличился в сражениях против Римлян и против народа Акатиров, отдал своему варварскому господину, по закону Скифскому, все добытое мною на войне, получил свободу, женился на варварке, и прижил детей. Онигисий делает меня участником своего стола, и я предпочитаю настоящую жизнь свою прежней: ибо иноземцы, находящиеся у Скифов (гуннов – В.А.), после войны ведут жизнь спокойную и беззаботную; каждый пользуется тем, что у него есть, ничем не тревожимый; тогда как живущие под властию Римлян, во время войны бывают легко уводимы в плен, потому что надежду своего спасения полагают на других (т.е. наемных варваров, которым близоруко подкармливавшие их римские императоры дали такую волю, что те фактически создали на римских землях собственные царства, в пределах которых творили все, что хотели – В.А.), так как они не все могут употреблять оружие по причине тиранов (римских правителей, боящихся вооружать свой народ из страха перед собственными подданными – В.А.). Для тех, которые носят оружие, весьма опасно малодушие воевод, уступающих на войне. Бедствия, претерпеваемые Римлянами во время мирное, тягостнее тех, которые они терпят от войны, по причине жестокого взимания налогов и притеснений, претерпеваемых от дурных людей; ибо закон не для всех имеет равную силу. если нарушающий закон очень богат, то несправедливые его поступки могут остаться без наказания, а кто беден и не умеет вести дел своих, тот должен понести налагаемое законами наказание, если не умрет ло решения своего дела, потому что тяжбы тянутся весьма долго и на них издерживается множество денег, а это дело самое гнусное – получать только за деньги то, что следует по закону. обиженному не оказывается правосудия, если не даст денег судьи и его помощникам (выделено нами – В.А.). Такие речи и еще многие другие говорил он». (Приск).

Разумеется, панийский ритор, убежденный (?) римский «государственник», используя все свое красноречие, пытался переубедить «невозвращенца» в превосходстве римского «правового государства», разработавшего совершенные, самые лучшие законы для всего цивилизованного мира. Но, похоже, Приск так и не убедил своего собеседника, отвечавшего, что хоть римские законы хороши, но вот их исполнители никуда не годятся:

«Я сказал ему: устроители Римского общества были люди мудрые и добрые (…) Законы постановлены для всех равно. Сам царь повинуется им. (…) При этих словах моих Грек заплакал, и сказал: «Законы хороши, и Римское общество прекрасно устроено; но правители портят и расстраивают его, не поступая так, как поступали древние» (Приск).

Честь и слава Приску Панийскому, сыну далекого и бурного V в., оценившему всю важность разговора с эллином-«невозвращенцем»! И включившему описание этой случайной встречи с римским «невозвращенцем» в свой посольский отчет. Переросший со временем в «Готскую историю», дошедшую до нас, к сожалению, только в отрывках. Причем включившему его в отчет, несмотря на свое очевидное несогласие, несогласие верного слуги империи, «державника», высокопоставленного чиновника римского внешнеполитического ведомства, с мнением беглого «отщепенца»-грека с Истра. Слова этого современника Приска Панийского яснее и доходчивее, чем иные толстые тома, посвященные тщательнейшему разбору вопросов истории, политики и государственной философии, объясняют слабость тогдашней Римской империи (или, во всяком случае – ее восточной половины). Объясняют ее бессилие перед лицом гуннской угрозы. И превосходство гуннов, беспрекословно умиравших за своих царей, над измельчавшими и изнуренными борьбой с собственной ненасытной, неспособной, коррумпированной бюрократией, высасывающей из них все соки, злополучными «ромеями». «Свободными римскими гражданами», тщетно искавшими спасения за спинами иноплеменников, служивших римским императорам за полновесную монету только пока им платили. В смутные времена можно обрести хоть какую-то безопасность, лишь примкнув к более сильной стороне. Хотя многим эта жизненная мудрость может показаться оппортунистической или даже циничной. Как и другая максима: тот, кто перед лицом сменяющих друг друга вражеских нашествий и повального грабежа, творимого «своей», «родной», «собственной», якобы «всегда непобедимой», армией, пытается честно заниматься своим делом, всегда рискует остаться в дураках. Уж лучше в таком положении сделаться не торговцем, а воином, рискуя своей жизнью (которой, вместе со своим имуществом, рискует каждодневно и купец), ради военной добычи, позволяющей жить, в перерывах между войнами, не хуже, если уж не лучше мирного купца.

Кстати говоря, «тираны» (в том числе и духовного звания), угнетавшие своих подданных – «свободных римских граждан» и душившие их налогами, якобы, из соображений «высшей государственной пользы» и «усиления мощи империи», в действительности вели себя, мягко говоря, совсем не в духе древних римских государственных мужей. Нередко наводя своими безответственными действиями на римские земли гуннов. А затем сговариваясь с наведенными ими же на «Римское отечество» варварами. Причем – за счет вверенных их «отеческому попечению» сограждан. Идя на прямую измену столь восхваляемому по всем поводам и без повода Отечеству ради «спасения животишек» (если использовать выражение Ф.М. Достоевского):

«Когда скифы (гунны – В.А.) во время ярмарки напали на римлян и многих перебили, римляне отправили к ним послов, обвиняя их во взятии укрепления и пренебрежении к перемирию. Скифы отвечали, что в этом деле они не были зачинщиками, а только оборонялись; ибо епископ (!!! – В.А.) города Марга, явившись в их землю и обыскав находящиеся у них царские гробницы, похитил положенные в них сокровища; и если римляне не выдадут его, а также и беглецов согласно договору – ибо у римлян было еще огромное количество их, – то они начнут войну. Когда же римляне отвергли справедливость этого обвинения, то варвары, настаивая на верности своих слов, не захотели передавать на суд возникшие недоразумения, а предпочли войну и, переправившись через Истр, опустошили по реке множество городов и укреплений, в числе которых взяли и Виминаций, город иллирийских мезийцев. После этого, когда некоторые стали говорить, что следует выдать епископа маргского, чтобы из-за одного человека не навлекать опасности войны на всю римскую державу, то этот человек, подозревая возможность своей выдачи, тайно от горожан пришел к врагам и обещал предать им город, если скифские цари дадут ему приличную награду. Они отвечали, что осыплют его всякими благами, если он приведет в действие свое обещание. Обменявшись рукопожатиями и клятвами в исполнении сказанного, он возвращается на римскую землю с варварским полчищем и посадив его в засаду против берега, ночью поднимает его условным сигналом и предает город врагам. Когда Марг был опустошен таким образом, могущество варваров еще более возросло» (Приск).

Как видим, уважаемый читатель, все иллюзии развеялись. Что еще оставалось у «римлян» в активе? Парочка епископов, более праведных и совестливых, чем преступный епископ Марга, на котором – согласитесь – просто «негде пробы ставить» (вот бы кого заклеймить и сослать за его грязные дела в рудники или на галеры, лишив прав и состояния!). Но как бы эти епископы ни преклоняли колени в молитве перед мощами святых начальной поры христианства, которое теперь «благочестивые» (хотя и именующиеся, по старой памяти еще языческих времен, «божественными») императоры тщетно пытались использовать в качестве духовных скреп своей расползающейся по всем швам империи, им не было суждено пережить этого столетия. На смену им неминуемо шел век не молитвенников, а воинов. Век гуннов, германцев, славян, прекрасно понимающих друг друга. Поскольку они в равной степени… нет-нет, не ненавидели своих римских противников, ибо ненависть иссушает и становится взаимной – а просто презирали измельчавший до предела Рим. А презрение – константа мировой политики, передающаяся от поколения к поколению и из века в век.

V. Часть Пятая.

Смерть и преображение Аттилы

1. «Круглый стол» царя Аттилы

У Аттилы было, прямо скажем, странное царство. Царство без постоянных резиденций. И странный двор. Двор без четких компетенций. У «Бича Божьего» были советники. Но не было штатных министров. У него были военачальники. Но не было постоянного главы военного ведомства. У него был главный советник, носивший, вероятно, титул «Онегисий». Но это могло быть и личное имя – кто знает? Есть, однако, подтверждение наличия у «Бича Божьего» своего штатного придворного шута, постоянно веселившего царя и его гостей на пиршествах. Наличия порядка распределения мест за «круглым столом» царя Аттилы, в соответствии с рангом его сотрапезников. Легко обозримого, легко изменяемого; помещения, подобного чертогам германских царей. Подобного, к примеру, «Хеороту» геатского (готского?) царя Хротгара из англо-саксонской поэмы «Беовульф». Или эддической Вальгалле-Вальяскальву царя асов Одина-В(у)отана. Подтверждение наличия предназначенного для повелителя, рожденного в кибитке, постоянного «мозгового центра» на службе у варвара. Собрания светлых и умных голов, которые, впрочем, легко отсекались, стоило Аттиле приказать…

А само гуннское царство? Где оно начиналось, где кончалось? Действительно ли оно было «мировой» державой, сравнимой с державами каана Чингис-хана или же «железного хромца« Тимура-Тамерлана? Французский ориенталист Рене Груссе не зря снабдил свой труд о степных народах подзаголовком «Аттила – Чингис-хан – Тамерлан» и, описывая Аттилу, однозначно утверждал:

«Как держава Чингис-хана, имевшего монгольское происхождение, объединила под своим знаменем не только всех монгольских, но также всех тюркских и тунгусских кочевников Центральной Азии, так и держава Аттилы, имевшая гуннское, то есть тюркское ядро, объединила все сарматские, аланские, остготские, гепидские и прочие варварские народы между Уралом и Рейном».

Теодор Моммзен, знаменитый немецкий историк XIX в., не менее уважаемый специалистами в своей области, чем впоследствии – Рене Груссе, был убежден, что упоминаемые античными авторами «острова Океана», над которыми господствовал Аттила, были Британскими островами. Это предполагало, как минимум, регулярную выплату бриттами дани «Бичу Божьему», и господство гуннов над устьем Рена. Не подлежит сомнению, что столь крупные германские племена как остготы уже на протяжении двух поколений находились под верховным владычеством гуннов. Вследствие чего остготские цари жили и воевали не сами по себе, но в качестве ленников и данников Аттилы. как, впрочем, и многие другие германцы. В Дакии под власть Аттилы попали весьма воинственные и боеспособные гепиды, к северо-западу от Карпат – населявшие обширные области руги (ругии). Известно, что Аттиле повиновались также туринги. О том, что гуннские летучие отряды дважды появлялись на берегах Рена, сея повсюду смерть и разорение, уже известно из истории бургундов. Что же касается живших на Рене франков, то их ведущее племя – бруктеры – поддерживали с гуннами тесные отношения. Если, конечно, верить лангобардскому историку, агиографу, поэту и языковеду VIII в. Павлу Диакону (в миру – Варнефриду), опиравшемуся в своей «Римской истории» на античных авторов. И написавшему, после завершения блестящей роли, сыгранной им при дворе франкского царя и «восстановителя (Западной) Римской империи» Карла Великого, в родном монастыре Монте Кассино, «Историю лангобардов».

Хронисты – современники Аттилы – не указывали, как далеко держава гуннов простиралась на восток. Но они намекали на то, что сыновья Аттилы разделили власть над кочевавшими восточнее собственно гуннов племенами и отдельными гуннскими племенами, отделившимися от «Большой Орды» (Л.Н. Гумилев считал, что у гуннов понятия «орды» не существовало, но это так, к слову). Кроме того, сохранились сведения о гуннских князьях Басихе и Курсихе, доходивших, в ходе своих грабительских рейдов, до державы Сасанидов – Эраншахра, где они, впрочем, сталкивались с ожесточенным сопротивлением. Степные равнины вплоть до Урала, Кавказ и Босфор – на юго-востоке, Янтарное море – на севере, Британский океан и река Рен – на западе и на северо-западе. Таковы были, возможно, и не постоянные границы царства Аттилы, представлявшего собой объединение кочующих племен (о чем не стоит забывать). Но таков, несомненно, достаточно точный абрис региона, в котором не было властителя сильнее и авторитетнее Аттилы.

Поэтому не удивительно, что ни Эдвард Артур Томпсон, автор блестящего труда о гуннах, ни Йоахим Вернер, ведущий авторитет в области гуннской археологии, исследующей сохранившиеся под землей материальные следы владычества Аттилы, не высказывали ни малейших сомнений в существовании великой гуннской империи. А вот не менее яркое светило гуннологии – Отто Йон (Джон) Менхен-Хельфен (заметим в скобках, что русский перевод его книги «История и культура гуннов», сделанный с английского издания, порой грешит, на наш взгляд, неточностями, и потому мы предпочли цитировать его в собственном переводе с оригинала, изданного Максом Найтом после смерти историка) принадлежал, в данном вопросе, к стану скептиков. И подчеркивая в главном труде своей жизни, изданном, к сожалению, уже после смерти ученого, следующее.

Несколько эвристическая тенденция некоторых историков сравнивать царство Аттилы с великими центральноазиатскими монгольскими державами представляется ему, к его большому сожалению, попыткой искать аналогии там, где их в действительности нет:

«Гунн, в чем бы ни заключалась его цель, был не властелином мира, а хозяином довольно рыхлого территориального объединения. Последнее же было ненамного больше территории, над которой господствовал в середине последнего дохристианского столетия царь даков (гетов – В.А.) Буребиста – человек, всего за десять лет распространивший свою власть от устья Дуная до Словакии и подчинивший большую часть Балканского полуострова (…) После убийства Бледы Аттила стал единоличным повелителем гуннов, и они стали его народом; к тому же он был верховным правителем готов и гепидов, могучим воином, и на протяжении нескольких лет, несомненно, не просто чинил неприятности обеим Римским империям, однако все же никогда не представлял для них серьезной опасности» (Менхен-Хельфен).

Фундаментальный труд Менхен-Хельфена (умершего в 1969 г.) был издан через четыре года после его смерти. Сегодня, при всем уважении к памяти покойного, никак нельзя считать его последним словом в гуннологии. Представляли ли гунны вообще и «Бич Божий» Аттила с его гуннским царством – в частности, серьезную опасность для Римских империй, мы узнаем из следующей главы. Если ограничивать пределы гуннского царства только пределами паннонских кочевий собственно гуннов, то с таким же успехом можно ограничивать пределы, скажем, «Священной Римской империи (германской нации)» лишь пределами домена того или иного германского короля. А пределы дотатарской «Киевской Руси» (или, по Марксу, «империи Рюриковичей», буквально: «рейха Рурикидов») – лишь пределами удельного княжества того или иного князя, воссевшего, в борьбе с сородичами, на «золотой» великокняжеский престол «матери городов русских». Ибо, после всего, что мы узнали о могуществе Аттилы, не остается никаких сомнений в одном. Средневековые римско-германские имперские князья – «рейхсфюрсты» – были несравненно более самостоятельными и независимыми от своего императора, чем князья гепидов, остготов и других «варварских» племен, платившие Аттиле дань и вынужденные ему безоговорочно повиноваться. Достаточно вспомнить, как часто средневековые германские имперские князья восставали против избранного ими императора, отказывали ему в военной поддержке или поднимали мятежи, пока он воевал за Альпами, в Италии. И как часто древнерусские князья из рода Рюриковичей лили свою и чужую кровь в борьбе за «златой киевский стол»…

За «Круглым столом» царя гуннов Аттилы царило редкое единодушие. Которого мог добиться лишь действительно могущественный монарх. При всеобщей уверенности в том, что быстрота, с которой гунны будут способны нанести удар по любой части Восточной и Средней Европы, задушит любую попытку возмущения в зародыше. Непререкаемый авторитет Аттилы среди народов, числившихся у него в союзниках, сразу же бросался в глаза всем посещавшим его ставку иноземцам. Именно этот авторитет представлял в любой момент правления Аттилы наибольшую угрозу для римлян. Ведь в случае вооруженного конфликта римлянам пришлось бы иметь дело не с одними гуннами, но со всем возглавляемым ими варварским племенным союзом. Чьим непререкаемым вождем и верховным военачальником был неумолимый «Бич Божий». Хотя как Восточная, так и Западная Римская империя ухитрялась в отдельных случаях одерживать верх над тем или иным варварским племенем, вопрос, хватит ли у римлян сил отразить удар соединенных сил всех многоязычных подданных Аттилы, оставался пугающе открытым. Поэтому единственной надеждой Ветхого Рима на Тибре и, тем более, Нового Рима на Босфоре оставались те немногие германцы, что еще не подчинились власти гуннского царя. Поистине, какая-то зловещая ирония судьбы была в необходимости для измельчавших, изолгавшихся потомков Ромула метаться, в поисках военной помощи, между гуннами и германцами, как между Сциллой и Харибдой, в тщетных попытках «изгнать бесов силой князя бесовского» (Матф.9:34)…

Как бы то ни было, даже не причисляя, подобно Йоахиму Вернеру, к числу зависимых от гуннского царя земель весьма далекую от ставки «Бича Божьего» Башкирию (сегодняшний Башкортостан) и памятуя о стоявших под стенами «царственного города» на Тибре кровожадных Бренне, Ганнибале, Радагайсе, мы не можем, положа руку на сердце, не признать, что у Римской державы за всю ее 700-летнюю историю не было более опасного врага, чем гунн Аттила.

В этом, кажется, не сомневался еще Приск Панийский. Один из полусотни иноземных посланников, пребывавших при дворе Аттилы и стремившихся снискать милость в его грозных очах. Каждый из этих 50 (возможно, их было и больше) изощренных дипломатов в совершенстве владел искусством изящно излагать свои мысли не только вслух, но и на писчем материале, вощаных дощечках, папирусе, пергамене. Им даже не требовалось утруждать себя, делая это собственноручно. Ведь к услугам посланников были секретари и даже стенографы, которым они могли сколько угодно диктовать. Ночью, на стоянках, у них было в избытке свободного времени, чтобы всем этим заниматься. И все же они этого не делали. Они хранили молчание, оставив потомков в неведении о своих посольских миссиях. Как и купцы, указывавшие послам путь и сопровождавшие их. Поэтому нам, чтобы посмотреть, глазами очевидца, на «Круглый стол» царя Аттилы, приходится вновь обратиться к «Готской истории» Приска. Из нее мы узнаем, что римлянин Орест, обиженный константинопольским двором (пригласившим на пир только Эдекона), пребывал в ставке Аттилы со своим отцом. Его отец, Татул (явно нетрадиционное для римлянина имя), был, следовательно, дедом юного западно-римского императора Ромула Августула. Однако в ставке Аттилы мы встречаем его лишь в качестве посланца:

«Когда мы возвратились в палатку, пришел Орестов отец (Татул – В.А.) с известием, что Аттила приглашает нас обоих на пир, который начнется в девятом часу дня. В назначенное время мы явились на обед вместе с послами от западных римлян и остановились на пороге против Аттилы. Виночерпии подали нам по туземному обычаю кубок, чтобы и мы помолились (интересно, какому Богу? – В.А.), прежде чем садиться. Сделав это и отведав из кубка, мы подошли к креслам, на которых следовало сидеть за обедом». (Приск).

Т. о., за «Круглым столом» царя Аттилы соблюдался строгий порядок мест, существовал традиционный пиршественный церемониал, которым, очевидно, руководил специально предназначенный для этого распорядитель пира, церемониймейстер. Причем приглашенные к столу Аттилы гости не возлежали, как это было принято у знатных греков, римлян и у представителей аристократии народов Древнего Востока, на ложах, расставленных вдоль низкого пиршественного стола, а восседали на креслах и стульях. Обычай пировать сидя должен был казаться греко-римлянам столь же чуждым, сколь и самим гуннам. Ибо этот обычай, как и сам пиршественный чертог Аттилы, был явно германского образца:

«У стен комнаты с обеих сторон стояли стулья. Посредине сидел (а не возлежал – В.А.) на ложе Аттила, а сзади стояло другое ложе, за которым несколько ступеней вело к его постели, закрытой простынями и пестрыми занавесями для украшения, как это делают эллины и римляне для новобрачных» (Приск).

Тактичный Приск воздержался от каких бы то ни было намеков на особую роль царского пиршественного ложа, вероятно, правильно истолкованного им как брачное, ибо Аттила незадолго перед тем взял себе новую жену (естественно, не отказавшись и от старой):

«Первым рядом пирующих считались сидевшие направо от Аттилы, а вторым – налево, в котором сидели и мы, причем выше нас сидел знатный скиф Берих (любопытно, что то же имя – Берих, иди Бериг – носил один из готских царей в «Гетике» Иордана, так что, возможно, знатный «скиф» на пиру у Аттилы был готом-германцем – В.А.). Онегесий сидел на стуле-вправо от царского ложа. Против Онегесия сидели на стульях два сына Аттилы, а старший (его любимец Ирна, или Эрнак – В.А.) сидел на его ложе, но не близко к отцу, а на краю, смотря в землю из уважения к отцу. Когда все было приведено в порядок, пришел виночерпий и подал Аттиле кубок вина. Приняв его, он приветствовал первого по порядку; удостоенный чести привета встал с места; садиться следовало лишь после того как, пригубив кубок или выпив, Аттила отдавал его виночерпию. Севшему оказывали таким же образом честь все присутствующие, беря кубки и после приветствия (обращенного к царю – В.А.) отпивая иs них» (Приск).

Принятый на пирах Аттилы церемониал, требовавший от всех гостей непременного участия в винопитии, напоминал пиршественные обычаи при дворе нашего императора – Отца Отечества Петра Великого. Проявлять неуважение к державному хозяину, отказавшись пить, не осушив кубок или чашу до дна, не ответив тостом на тост, считалось недопустимым и в ставке гуннского царя, и на Всешутейшем и Всепьянейшем соборе «герра Питера», и в «табачной коллегии» прусского «солдатского короля» Фридриха-Вильгельма I. Не говоря уже о пиршественной гриднице Святого Равноапостольного князя Владимира Красное Солнышко (вероятнее всего – не Рюриковича, а потомка готских Амалов как по отцовской, так и по материнской линии), с его хрестоматийным: «Руси есть веселие пити, не можем без того быти»:

«У каждого был один виночерпий, который должен был входить по порядку после выхода виночерпия Аттилы. После того как удостоился почести второй гость и следующие, Аттила почтил и нас таким же приветом по порядку мест. После того как все были удостоены этого приветствия виночерпии вышли, и были поставлены столы после стола Аттилы для каждых трех или четырех гостей или даже большего числа; таким образом каждый имел возможность брать себе положенные на блюда кушания не выходя из ряда седалищ. Первым вошел слуга Аттилы с блюдом, наполненным мясом, а за ним служившие гостям поставили на столы хлеб и закуски. Для прочих варваров и для нас были приготовлены роскошные кушанья, сервированные на круглых серебряных блюдах, а Аттиле не подавалось ничего кроме мяса на деревянной тарелке. И во всем прочем он выказывал умеренность: так, например, гостям подавались чаши золотые и серебряные, а его кубок был деревянный. Одежда его также была скромна и ничем не отличалась от других, кроме чистоты; ни висевший у него сбоку меч, ни перевязи варварской обуви, ни узда его коня не были украшены, как у других скифов, золотом, каменьями или чем-либо другим ценным» (Приск).

Невольно вспоминаешь описание «ромейским» историком Х в. Львом Диаконом внешнего вида киевского князя («скифа») Святослава (вероятнее всего – не сына Игоря и внука Рюрика, а потомка готских Амалов, как и его сын Владимир Киевский): «Одеяние его было белым и отличалось от одежды его приближенных только чистотой».

Как бы то ни было, вчитываясь в строки Приска, трудно представить себе Аттилу грязным вожаком варварских орд, готовым ради золота пойти на любое злодеяние, нарушающим, глазом не моргнув, клятву за клятвой и «не обладающим ни унаследованными, ни приобретенными традициями, выходящими за пределы самых примитивных представлений». Так писал в свое время Эмерих Шаффран в резюме исторического образа Аттилы. В любом случае, на этом пиршестве в паннонской степи гуннский владыка вел себя ничуть не хуже большинства христианских европейских государей последующих эпох в аналогичных ситуациях.

«После того как наложенные на первых блюдах кушанья были съедены, мы все встали, и всякий из нас не прежде пришел к своей скамье, как выпив прежним порядком поднесенную ему полную чару вина и пожелав Аттиле здравия. Изъявив ему таким образом почтение, мы сели, а на каждый стол поставлено было второе блюдо, с другими кушаньями. Все брали с него, вставали по-прежнему; потом, выпив вино, садились.

С наступлением вечера, зажжены были факелы. Два варвара, выступив против Аттилы, пели песни, в которых превозносили его победы и оказанную в боях доблесть. Собеседники смотрели на них; одни тешились стихотворениями, другие воспламенялись воспоминая о битвах, а те, которые от старости телом были слабы, а духом спокойны, проливали слезы» (Приск).

Приведенные выше абзацы содержат ценную гастрономическую и культурно-историческую информацию. До сих пор в Шалоне-на-Марне – городе, близ которого в 451 г. разыгралась битва Аэция с Аттилой на Каталаунских полях – существует старинный застольный обычай. Пропустить за обедом, между первой и второй переменой блюд, видимо, для лучшего усвоения съеденного, «тру шампенуа», стаканчик мар-де-шампань – охлажденной водочки из виноградных выжимок (вроде грузинской чачи или итальянской граппы) со льдом. Что это – слабый отблеск далекой памяти о гуннах?

Однако несравненно важнее этого курьеза, несомненно, сообщение Приска о певцах на пиру у Аттилы. Оно подтверждает существование гуннских бардов или скальдов (чьим аналогам служат у монголов по сей день улигерчи и гесерчи), а, следовательно – и гуннской героической поэзии. Хотя сам Приск явно не понимал по-гуннски, ему, естественно, перевели содержание песен, исполненных на пиру. И потому у нас нет оснований сомневаться в достоверности его свидетельства. Гунны имели собственную литературу, пусть даже не на папирусе, бумаге и пергамене, но в форме героических сказаний-песен, которые профессиональные певцы-сказители учили наизусть и затем пели по памяти. А длинные песни, которые певец способен запомнить для того, чтобы потом петь их по памяти, должны быть, с одной стороны, рифмованными (в том числе, с использованием аллитерации), с другой же – изложенными ритмическими стихами. Институт профессиональных певцов-сказителей и радость, проявляемая собравшимися за «Круглым столом» гуннского царя-батюшки слушателями, явно наслаждающимися искусством певцов, никак не соответствуют мнению Шаффрана и иных авторов. С европейским высокомерием отрицающих, по сути дела, не только за Аттилой, но и за советниками его ближнего круга способность понимать и ценить искусство и другие проявления культуры. Да и вообще отказывающих гуннам в способности испытывать интерес к чему-либо возвышенному. Невольно вспоминается приведенная выше столь же пристрастная, явно необъективная, несправедливая оценка хунну «культурным» китайцем: «О жизненных правилах и обязанностях, диктуемых приличием, им ничего не известно».

«После песней, какой-то Скиф, юродивый, выступив вперед, говорил речи странные, вздорные, не имеющие смысла, и рассмешил всех.

За ним предстал собранию Зеркон Маврусий, которого Эдекон убедил приехать к Аттиле, обнадежив, что ходатайством его получит жену, которую он взял в земле варварской, когда был любимцем Влиды. Зеркон оставил свою жену в Скифии, быв послан Аттилою в дар Аэтию. Но он обманулся в своей надежде, потому что Аттила прогневался на него, за то, что он возвратился в его землю. Пользуясь весельем пиршества, Зеркон предстал, и видом своим, одеждою, голосом и смешено произносимыми словами, ибо он смешивал язык Латинский с Уннским и Готфским (готским – В.А.) – развеселил присутствующих и во всех их, кроме Аттилы, возбудил неугасимый смех. Аттила один оставался неизменным и непреклонным, и казалось, не говорил и не делал ничего, чем бы обнаруживал расположение к смеху: он только потягивал за щеку младшего из сыновей своих Ирну (Эрнака – В.А.), вошедшего и ставшего возле него, и глядел на него веселыми глазами. Я дивился тому, что Аттила не обращал внимания на других детей своих, и только ласкал одного Ирну. Сидевший возле меня варвар, знавший Авсонский (италийский, т. е. латинский – В.А.) язык, попросив меня наперед никому не говорить того, что он мне сообщит, сказал, что прорицатели предсказали Аттиле, что его род падет, но будет восстановлен этим сыном. Так как пированье продолжалось и ночью, то мы вышли, не желая долее бражничать» (Приск).

Рассказ о пире у Аттилы Приск Панийский завершает сообщением о том, что на утро следующего дня, т.е. всего через несколько часов после ухода «ромеев» с царского пира, он отправился засвидетельствовать свое почтение Онегисию и был им принят. Следовательно, гунны отличались большей устойчивостью к действию хмельного, чем господа посланники. Гунны позднее ложились спать, были, очевидно, способны больше выпить и, тем не менее, уже с самого раннего утра были готовы к возобновлению переговоров.

Но в этом нет ничего удивительного. Учитывая, что «Круглый стол» царя Аттилы заменял собой добрый десяток министерств и ведомств, включая военное. И был к тому же местом проведения того, что в наше время именуют двусторонними консультациями. Ибо вожди союзных гуннам племен и народностей пребывали в ставке Аттилы неделями, а порой – и месяцами. Причем, по крайней мере, один из этих князей (в большинстве своем, германских) – царь гепидов Ардарих, «который, по крайней преданности своей Аттиле, участвовал во всех его замыслах» (Иордан) – считался столь влиятельным советником и верным другом царя гуннов, что один из тогдашних историков выделял его среди всех остальных как будущего преемника Аттилы. «Аттила же, взвешивая все с присущей ему проницательностью, любил его (…) больше, чем других царьков» («Гетика»). Вместе со знакомым нам уже гунном Эдеконом (властвовавшим, под верховным владычеством Аттилы, над германцами-скирами) и царем отстроготов-остготов Валамером (Валамиром), он входил в тройку самых важных, дельных и влиятельных советников Аттилы. Помогавших «величайшему из богов» – по уверению подчиненного Аттиле царька народа акатиров (акациров) Куридаха – не только словом, но и делом. Как нам уже известно, Эдекон (Эдикон, Эдика), природный гунн и верноподданный Аттилы, выполнял далеко не простые поручения своего грозного владыки в качестве посланника, а также иные доверительные миссии. Гепид Ардарих, вероятнее всего, участвовал в 447 г. в походе войск Аттилы в римскую Иллирию. Он стойко бился за своего гуннского владыку в кровавом сражении с франками, а затем – в «битве народов» на Каталаунских полях в 451 г. И хранил верность Аттиле даже после смерти «Бича Божьего». Тщетно (но от того не менее упорно) пытаясь не допустить распада гуннской державы, разрываемой на части сыновьями «царя-батюшки», переселившегося в мир иной. Гепидская верность Аттиле была равна разве что верности ему остготов. Оба этих германских народа, вместе взятые, возможно, если бы мы знали о них больше, чем знаем сегодня, могли бы открыть нам великую тайну. Тайну подавляющего превосходства гуннов и господства Аттилы на просторах Восточной и Центральной Европы вплоть до острова Борнгольм и Британии. Долгое время готы, потерпевшие при первых встречах с гуннами тяжкие поражения и принявшие на себя первый удар свежих, еще нерастраченных сил гуннского «народа-войска», не имели своего царя. Упоминавшийся нами выше готский царь Винитарий-Витимир пал в битве с гуннами в 376 г. Через год после того, как дряхлый царь готов Германарих кончил жизнь самоубийством от страха перед гуннами. Или умер от последствий ранения в бок росомонским мечом (в качестве мести за четвертованную или затоптанную дикими конями вероломную Сунильду).

По прошествии нескольких десятилетий, в которые испытанный готами шок от гуннского удара, очевидно, служил непреодолимым препятствием на пути к восстановлению готской государственности, перед нами на страницах хроник появляются три брата, происходящие из древнего готского царского рода Амалов. Хотя и без совершенно ясного, вразумительного объяснения, какое они имеют к этому роду отношение. Существование их вероятного отца – готского князя по имени Вандиаларий, Вандиларий или Вандаларий (скорее указывающему на происхождение от вандалов – другого германского племени, хотя и переселившегося на материк, подобно готам, с «острова Скандза») – представляется достаточно сомнительным. Возможно, Вандаларий идентичен также вскользь упоминаемому Видерику (Видериху). Имена жены (жен) Вандалария-Видерика также неизвестны. Возможно, три князя были сыновьями готской царевны Вадамерки, взятой в жены гуннским царем Баламбером. Если это так, становится понятным, как этой троице удалось достаточно быстро упрочить свое положение в период готского междуцарствия. И удержаться у власти на протяжении десятилетий. Они представляли собой важное и ценное (как в политическом плане, так и в плане кровнородственных отношений) связующее звено между гуннами и германцами. Подобно Эдекону и Одоакру или, поколением позднее, готскому князю Андагису, чья жена происходила из аланской знати. Согласно историографической традиции, идущей от Иордана, именно Андагис был тем воителем-остготом, которому удалось в битве на Каталаунских полях сразить царя вестготов Теодериха-Феодориха (у Иордана – Теодорида). И, тем самым, спасти войско Аттилы от казавшегося уже неминуемым поражения.

Как может убедиться уважаемый читатель, еще на рубеже поздней Античности и раннего Средневековья ход мировой истории во многом зависел от браков и происхождения, Картина получается очень запутанная. А многоженство целого ряда варварских исторических деятелей той поры, конечно, не способствует внесению ясности в этот вопрос. Сам Аттила живо интересовался вопросами брачных отношений (как своих собственных, так и своего окружения) и не считал ниже своего достоинства собственной персоной способствовать заключению браков:

«На следующий день Аттила снова пригласил нас на пир, и мы по-прежнему пришли к нему и стали пировать. На ложе вместе с ним сидел уже не старший сын, а Оэбарсий, дядя его по отцу» (Приск). В этом утверждении панийский ритор и историк, как всегда, не ошибается. Ведь, судя по всему, почтенный Оэбарсий был четвертым родным (или сводным) братом Октара, Ругилы и Мундзука, т. е. дядей Аттилы по отцу. «В течение всего пира (Аттила – В.А.) ласково разговаривая с нами, он просил нас передать императору, чтобы он дал Констанцию (который был послан к нему Аэцием в качестве секретаря) жену, которую обещал. Дело в том, что Констанций (Константий), прибыв к императору Феодосию вместе с отправленными от Аттилы послами, обещал устроить нерушимый мир римлян со скифами на долгое время, если император даст ему богатую жену. Император согласился на это и обещал выдать за него дочь Саторнила, известного богатством и знатностью рода. Но этого Саторнила приказала убить Афинаида, или Евдокия (та самая благочестивая василисса, по молитвам которой «кровожадного варвара» Ругилу убил гром небесный; согласно Приску, она называлась обоими этими именами). Привести в исполнение обещание императора не допустил Зенон, бывший консул, имевший под своей властью большую рать исавров, с которой он во время войны охранял даже Константинополь. Тогда, начальствуя над военными силами на Востоке, он вывел эту девушку из-под стражи и обручил ее с одним из своих приближенных, неким Руфом» (Приск).

Отношения, что и говорить, самые что ни на есть «высокие» – прямо как в Древнем Риме (хотя дело было в Риме Новом). Тем более, что раздосадованный василевс Феодосий II «Каллиграф» поспешил отписать имущество девушки в свою императорскую казну. Но особенно любопытно живое участие «Бича Божьего», повелителя стольких народов и царств, в этой охоте за богатой наследницей в неприятельской столице. Аттила гневался и угрожал, требуя предоставить своему секретарю, по крайней мере, столь же богатую эрзац-жену. Высокопарно заявляя, что нарушение данного слова несовместимо с императорским достоинством («царю не приличествует лгать»). Всячески подчеркивая свою готовность начать войну из-за этого коварства, лишающего его верного слугу надежды на богатое приданое (ведь золотишко-то досталось бы в действительности самому Аттиле, а не Констанцию). Потребовалось еще несколько посольств с богатыми подарками, и еще больше «ромейского» золота, чтобы мир был, наконец, восстановлен. И чтобы Аттила изъявил свое согласие на брак Констанция, лишившейся руки и приданого богатой наследницы, с другой «ромейкой», «если за него будет сговорена жена из очень богатых у римлян домов», потому что «Констанций обещал дать ему (Аттиле – В.А.) денег». Скоро у «ромеев» отыскалась подходящая (и, видимо, не слишком старая) богатая вдова, которую сам император Феодосий «Каллиграф» уговорил пожертвовать собой на благо Восточной Римской империи:

«Таким образом Анатолий (начальник императорских телохранителей – В.А.) и Ном (магистр и патриций, умевший уговаривать Аттилу, не жалея на это никаких денег – В.А.) были отправлены к Аттиле, для укрощения его гнева и убеждения его хранить мир на постановленных условиях. Им было поручено сказать: что за Константия будет выдана другая женщина, родом и достатком не ниже дочери Саторнила; что первая не желала этого брака, и вышла замуж за другого согласно с законом, ибо у Римлян не позволено выдавать женщину замуж против ее воли. Евнух послал от себя много золота варвару, чтоб смягчить его, и тем отвести его гнев (…) Сначала он (Аттила – В.А.) говорил с ними надменно; потом они укротили его множеством даров и убедили ласковыми словами. Он поклялся в сохранении мира на прежних условиях: обязался уступить Римлянам землю, которая граничила с Истром, и не беспокоить более царя (Феодосия – В.А.) насчет беглых, если только Римляне не станут снова принимать к себе других бегущих от него людей. Он отпустил и Вигилу, получив пятьдесят литр золота: такое количество привезено было сыном Вигилы, приехавшим в Скифию вместе с посланниками. Аттила отпустил без окупа (выкупа – В.А.) и многих военнопленных, из уважения к Анатолию и Ному. Он подарил им коней, звериные меха, которыми украшаются царские Скифы, и отпустил их. Вместе с ними отправил он Константия, требуя от царя исполнения данного Константию обещания. Посланники, по возвращении своем донесли царю о том, что было переговорено с Аттилою. Константию обручена женщина, бывшая за Арматием сыном Плинфы, Римского полководца, достигшего консульства (…) Арматий, отправленный в Ливию против Авсорианов (вероятно, ливийской, или берберской, народности, упоминаемой древнегреческими историками Геродотом и Аполлодором под именем авсиев – В.А.), одержал над ними победу, потом занемог в умер. Его-то жену, знаменитую родом и богатством, убедил царь (василевс «ромеев» – В.А.) выйти за Константия. Таким образом прекращены несогласия с Аттилою» (Приск).

Мы так подробно разбираем этот эпизод, чтобы морально подготовить уважаемых читателей к рассказу о брачной афере самого «Аттилы-батюшки». О достаточно забавной, с современной точки зрения, «комедии с обручением», в жертву которой были, однако, принесены от 300 до 400 тысяч человеческих жизней и множество древних городов римской Европы. Речь идет о сватовстве сестры западно-римского императора, уже знакомой нам Гонории, к царю гуннов Аттиле.

Юста Грата Гонория (Онория) была дочерью «военного магистра» Констанция, командующего войсками Западной Римской империи при императоре Флавии Гонории Августе (заменившем Констанцием подло убитого полувандала Стилихона), и сестры императора Феодосия I Великого Галлы Плацидии. Отец Гонории, скромный военачальник (отнюдь не императорской крови, но зато не «варвар» и не «полуварвар», как устраненный Гонорием доблестный Стилихон, а «чистокровный римлянин» родом из Иллирии), успешно сражался в трудных обстоятельствах, в первую очередь – на территории Галлии. Дрался он против очередного узурпатора, провозглашенного в Британии (!!!) императором под именем Константина III, проявив при этом «древний римский дух» (Пауль/Виссова). После таких успехов Констанций стал в 421 г. соправителем августа Гонория (хотя уже в сентябре того же года скончался). Равеннский двор не смог отказать победителю узурпатора в руке не совсем уже свежей Плацидии. Став императором, энергичный Констанций (третий по счету в списке римских самодержцев, носивших это имя) ухитрился за семь месяцев правления зачать сына Валентиниана и дочь Гонорию. Очередная загадка римской истории! Впрочем, дело, вероятно, было в том, что он не дожидался официального провозглашения августом и облачения в императорскую порфиру. А сразу, «с прямотой римлянина», приступил к делу, не откладывая это дело в долгий ящик. Благодаря кратковременному пребыванию Констанция III на императорском престоле Западного Рима, его дочь Гонория воспитывалась при равеннском дворе и еще девочкой получила титул августы. Последнее, между прочим, означало стройжайший запрет на приближение к ней всякого существа мужского пола. И это при дворе, кишмя кишевшем евнухами! Когда Гонория со временем распознала в одном из придворных – прокураторе Евгении – мужчину, судьба ее (да и Евгения) решилась. Августа (ей было уже за 30) забеременела и в положенный срок произвела на свет прелестное (но нежеланное) дитя. Евгения, естественно, казнили – и одним мужчиной при дворе в Равенне стало меньше…

Императорица-мать Галла Плацидия держала недостойную дочь затворницей в равеннском императорском дворце. Но в Равенне было, как обычно, беспокойно. Там шла почти открытая борьба между коварным августом Гонорием и его властной сестрой. За Галлу Плацидию стояли готы из ее окружения (наследие кратковременного брака дочери Феодосия I Великого с царем вестготов Атаульфом из рода Балтов, за которого ее, совсем юную, выдал Аларих, взявший Гонорию в заложницы после захвата им в 401 г. Рима на Тибре и, возможно, отравленный ею) и другие варвары, служившие под западно-римскими знаменами. Согласно хронисту Кассиодору, Плацидия даже обращалась за помощью к неназванным «врагам империи», в которых можно распознать вестготов, осевших в западно-римской Галлии, создав там «клиентское» (по отношению к равеннскому двору) Толосское (или Аквитанское) варварское царство. На улицах Равенны произошло «побоище», после чего разгневанный август Гонорий лишил интриганку-сестру (а заодно – и свою племянницу) титула августы. А в 423 г. выслал к своему августейшему племяннику Феодосию II «Каллиграфу» в Константинополь не только Плацидию, но и Гонорию. Возможно, решив скрыть т.о. беременность племянницы или же подыскать для последней более надежное убежище и избрав в качестве такового Новый Рим. Ведь при константинопольском дворе евнухов было еще больше, чем при равеннском. Хотя и евнухи, конечно же, бывают разные… Но Юста Грата Гонория не была намерена покорно увядать в затворе на Босфоре, видя, как весь Второй Рим дрожал перед Аттилой. Посланцы гуннского царя вели себя там как хозяева и были настоящими мужчинами, представлявшими собой разительный контраст с Хрисафием и прочими царьградскими скопцами. Предприимчивая затворница подкупила показавшегося ей достойным августейшего доверия придворного по имени Иакинф (Гиацинт) и отправила его своим посланцем к гуннам. Вручив посланцу обручальное кольцо (скорее всего, золотое) и письмецо примерно следующего содержания: Принцесса римского императорского дома в возрасте 25 лет (ведь женщин старше просто не бывает!), томится в обществе своих теток-императриц (сестер Феодосия «Каллиграфа») и потому просит царя гуннов Аттилу считать ее отныне своей нареченной. Как записал под 434 г. (2-го индикта в консульство Ареовинда и Аспара – обратите внимание на «исконно римские» имена обоих римских консулов!) наш старый знакомый Марцеллин Комит:

«Гонория, сестра императора Валентиниана, растленная своим прокуратором Евгением, зачала [ребенка], и, отправленная из Италии к принцепсу Феодосию, побудила Аттилу к [выступлению] против Западной империи» (Марцеллин).

«Рассказывали, что эта Гонория по воле ее брата содержалась заточенная в состоянии девственности (еще одна версия! – В.А.) ради чести дворца; она тайно послала евнуха к Аттиле и пригласила его защитить ее от властолюбия брата – вовсе недостойное деяние: купить себе свободу сладострастия ценою зла для всего государства» (Иордан).

Тот несомненный факт, что Гиацинт – гонец, доставивший письмо и обручальное кольцо Гонории царю Аттиле (и казненный по возвращении в Равенну) -, был скопцом, помог гуннскому варвару проникнуться сочувствием к чахнувшей на Босфоре в окружении кастратов Юсте Грате. Однако Аттила не сразу решился принять ее лестное предложение. Требовалось разузнать поподробнее о невесте (на что тогда требовалось больше времени, чем сейчас). К тому же даже в богатом гуннском государственном архиве, вероятно, не сразу отыскался портретик Гонории (если он вообще там имелся). Затем, однако, произошло событие, побудившее Аттилу в очередной раз оказать давление на обе Римские империи. Но, в первую очередь – на Восточную. Там как раз почил в Бозе мягкосердечный и скорый на уплату любой контрибуции благочестивый император Феодосий Младший. Вместо «Каллиграфа» на Босфоре воцарился василевс совсем иного склада – заслуженный военачальник Маркиан. Лихой рубака, взошедший сначала на ложе сестры императора, а затем – на константинопольский престол. Разогнав расплодившихся при своем слабом предшественнике придворных евнухов и заменив их своими боевыми товарищами.

Однако же данная версия возвышение и воцарения Маркиана, разумеется, показалась слишком примитивной цареградскому хронисту, расцветившему ее целым рядом орнаментов. Надо думать, что и до сведения Аттилы история воцарения нового императора Востока была доведена в безмерно приукрашенном варианте. Согласно официальной версии, Флавий Юлий Валерий Маркиан, рожденный во Фракии, с юных лет избрал для себя военное ремесло, совершив множество подвигов, но не нажив больших богатств. При первом посещении Маркианом Константинополя весь его наличный капитал состоял из 200 золотых солидов (и то не своих, а взятых в долг). 19 долгих лет будущий «василевс ромеев» дрался за империю в Северной Африке и Персии, некоторое время находился в плену, стал трибуном и сенатором. Похоже, он, в полном согласии с Пульхерией, сестрой императора Феодосия Младшего, оказывал большое влияние на «Каллиграфа» в последние годы жизни василевса. Дождавшись смерти императора, суровый воин Маркиан, «не знавший слов любви», женился на Пульхерии – якобы при условии, что не будет предъявлять на нее супружеские права. Если это правда, то, с учетом преклонного возраста брачующихся (Маркиану на момент вступления в законный брак исполнилось 60 лет, Пульхерии – 52 года, к тому же женщины-южанки, как известно, скоро увядают), соблюдение данного условия вряд ли слишком трудно далось старому рубаке. Пульхерия, отличавшаяся, как говорят, завидным благочестием, вроде бы оказывала на Маркиана большое влияние в церковных вопросах. А вот в вопросы отношений супруга с Аттилой василисса не вмешивалась. Вследствие чего атмосфера на Босфоре изменилась не лучшим для гуннов образом, чего они никак не ожидали. Восточно-римские послы, чуть ли не ползавшие перед «царем-батюшкой» Аттилой на карачках в годы правления Феодосия II, при Маркиане стали выступать как представители великой мировой державы.

«Та курочка, что золотые несла

Яички, устав от трудов, померла»,

(выражаясь словами Фирдоуси из «Шахнаме»).

Выплата дани гуннам «ромеями» была прекращена. «Ромейские» крепости и войска были молниеносно приведены в полную боевую готовность. Проявленная новым василевсом прыть стала для гуннов полной неожиданностью. Но Аттила, ослепленный обручальным кольцом Гонории и перспективой породниться с римским императорским домом, впервые в жизни проявил нерасторопность. И не сделал то, что непременно надлежало сделать. Он не напал на Восточную Римскую империю. Дав ей время восстановить свою внешнюю и внутреннюю боеспособность. Позволив василевсу Маркиану ввести новое налоговое законодательство, развернуть в полной мере борьбу с коррупцией, продажностью чиновников и кумовством, начать процесс оздоровления восточно-римской государственной системы, выстраивания ослабшей вертикали власти. Вместо того, чтобы ударить по Константинополю, Аттила обратил бег коней своих воинов на римский Запад. Туда, где до сих пор царили дружественные ему римские императоры, порою даже загонявшие в его сети жирную добычу. Он предпочел ударить по державе и сфере влияния Равенны, по Западному Риму…

Причины этого непонятного и неожиданного решения «Бича Божьего» Приск излагает в своей «Готской истории» в следующих выражениях:

«Когда Аттила узнал, что после смерти Феодосия («Каллиграфа» – В.А.) на престол восточного Римского царства возведен Маркиан, и когда он извещен был о том, как поступили с Онорией (Гонорией – В.А.), то отправил посланников к царю западных Римлян, требуя, чтоб не было оказано никакого притеснения Онории, потому что она сговорена за него; что он отмстит за нее, если она не получит престола. К восточным Римлянам он писал о присылке к нему определенной дани. Посланники его возвратились без успеха. Западные Римляне отвечали, что Онория не могла быть выдана за него, быв уже замужем за другим, что престол ей не следует, потому что верховная власть у Римлян принадлежит мужескому, а не женскому полу» (Приск).

В соответствии с истинно римскими традициями, все было так лишь формально, «де юре». В действительности же, «де факто», все было совсем не так. Что наверняка еще больше разозлило прямолинейного и прямодушного варвара, не любившего подобных римских экивоков. Естественно, засевшее в Равенне, словно клубок гадюк среди болот, злокозненное августейшее семейство ни за что не согласилось бы признать законным обручение Гонории с Аттилой, римлянки императорских кровей – с непросвещенным варваром! Вспомним, каких усилий стоило гораздо позже Крестителю Руси – киевскому князю Владимиру Святославичу – добиться руки «ромейской» царевны Анны… Чтобы избежать международного скандала, Гонории наспех выбрали мужа и выдали ее за него, не спрашивая согласия невесты. Хотя она давно уже достигла совершеннолетия, была в трезвом уме и полной памяти не в меньшей степени, чем другие члены римской императорской фамилии… И как было Аттиле поверить, что только его суженая Гонория не имеет прав на римский императорский престол! В то время как ее мать Галла Плацидия правила Западным Римом несколько десятилетий! А в Восточном Риме только что взошла на императорский престол Пульхерия, далеко не сразу втащившая на него за собой своего свежеиспеченного супруга Маркиана? Повелителю кочевников Аттиле, с детства привычному к непритязательным, но целесообразным и понятным свычаям-обычаям (или, по-ученому -традициям), подобные увертки, отговорки и словесные уловки представлялись только тем, чем они, собственно, и были. Ухищрениями лицемерных и коварных римских казуистов, лишь разжигавшими в державном гунне боевой задор.

«Восточный император (Маркиан, причисленный впоследствии православной Церковью к лику Святых – В.А.) объявил, что он не обязан платить назначенной Феодосием дани; что если Аттила будет оставаться в покое, то он пришлет ему дары, но если будет грозить войною, то он выведет силу, которая не уступит его силе. Аттила после того был в нерешимости, не зная, на которую из двух (римских – В.А.) держав напасть. Наконец он рассудил за благо обратиться к упорней-шей войне, – выступить против запада: там он должен был биться не только с Италийцами (западными римлянами – В.А.), но и с Готфами (готами – В.А.) и Франками; с Италийцами, дабы получить Онорию вместе с богатством ее, а с Готфами в угождение Гезериху (уже упоминавшемуся царю вандалов Гейзериху, Гензериху или Гизериху – В.А.)». (Приск).

В очередной раз, уважаемый читатель, выплывает перед нами из тьмы времен имя человека, достаточно богатого и могущественного, чтобы сделать необъяснимое объяснимым. И тем самым отвести от Аттилы упрек, бросаемый ему тем или иным историком. Гунн-де принял слишком близко к сердцу проблему Гонории, принял оказавшееся для него роковым решение, руководствуясь чувствами, а не разумом. Ослепленный сознанием своего превосходства, и, будучи владыкой миллионов подданных, он повел себя не умнее забияки-поединщика на рыцарском турнире, опустившего, ради прекрасной дамы, забрало, пришпорившего боевого скакуна и не прислушивающегося более к голосу рассудка…

Царь вандалов Гейзерих (сами вандалы звали его, вероятно, Гейзарикс) пользовался за «Круглым столом» Аттилы лишь правом совещательного голоса, будучи, так сказать, членом-корреспондентом. Но в то же время он был самым видным из современников гуннского царя. И, пожалуй, единственным государственным деятелем V в. п. Р.Х., сравнимым по значению с Аттилой. На юге Римской «мировой» державы грозного вандала Гензериха, сильнейшего военно-политического недруга все более шаткой императорской власти, боялись не меньше, чем гунна Аттилы – на севере. Поэтому давайте, уважаемый читатель, уделим Гизериху на страницах нашей книги немного внимания – чтобы, поверьте, узнать о царе вандалов немало любопытного и неожиданного.

Вандалы (по Плинию Старшему – вандилии) были (при всем уважении к памяти «нашего университета» М.В. Ломоносова и других, маститых и не столь маститых, сторонников иденентичности вандалов-венделов с венедами-венетами-винидами, а последних – со славянами), наряду с варинами, харинами, готами, бургундами народом восточно-германским. На ранней стадии своей истории вандалы представляли собой родственную группу племен с собственными вождями. Среди вандальских племен в хрониках разных лет упоминаются асдинги (астинги, астринги), силинги (давшие название Силезии) и лакринги.

Упоминавшийся нами выше восточно-римский историк Прокопий Кесарийский, лично общавшийся по службе с разными варварами, не делая особого различия между вандалами и готами, относя их к единой группе готских племен, писал в своем труде «Война с вандалами»:

«В прежнее время готских племен было много, и много их и теперь, но самыми большими и значительными из них были готы, вандалы, визиготы и гепиды, прежде называвшиеся сарматами, и меланхлены. Некоторые авторы называли их гетами. Все эти народы, как было сказано, отличаются друг от друга только именами, но во всем же остальном они сходны. Все они белы телом, имеют русые волосы, рослые и хороши на вид; у них одни и те же законы и исповедуют они одну и ту же веру. Все они ариане и говорят на одном языке, так называемом готском; и, как мне кажется, в древности они были одного племени, но впоследствии стали называться по-разному: по именам тех, кто были их вождями» (Прокопий).

Цельных памятников вандальского языка до нас не дошло; известно довольно много собственных имен и начало одной вандальской молитвы (froja armes -«Господи, помилуй»). По мнению современных лингвистов, язык вандалов представлял собой самостоятельную ветвь восточной или готской отрасли германских наречий. Для сравнения: «Господь» по-готски: «Фрауйя» (frauja), по-вандальски: «Фройя» (froja). Froja armes, «Фройя армес» – «Господи, помилуй» по-вандальски, Frauja armai, «Фрауйя армай» (в другой огласовке: «Фрауйя арме») – «Господи, помилуй» по-готски.

В ходе постоянных столкновений с другими восточно-германскими народами, вандалы, переправившись через Янтарное море, как и иные мигрирующие с Севера варвары, к примеру, те же готы и бургунды, проделавшие этот путь до и после вандалов, ненадолго задержались в бассейне Вистулы. Откуда направили свой путь дальше на юг, после чего, в конце концов, значительная часть вандальского народа попала под власть гуннской державы. «Гуннское иго», судя по всему, было для вандалов не слишком тяжелым. Тем не менее, вандалы, не желавшие переносить его, сумели вырваться из-под ярма и в начале V в. откочевать дальше на запад. Там вандалы вступили в вооруженное соприкосновение с римлянами под предводительством «магистра милитум» Флавия Стилихона. Последний был, как нам известно, наполовину соплеменником вандалов, что не помешало ему «рубать, как капусту» своих сородичей по отцу. Усмиренные Стилихоном и «посаженные на землю» в римских пределах вандалы, новоиспеченные «союзники римского народа», некоторое время вели себя тихо. Отдыхая от странствий, проедая императорское жалованье и став фактором всемирно-исторического значения лишь с выходом на арену упомянутого выше Гизериха, пришедшего к власти в 428 г., т.е. всего за пару лет до воцарения над гуннами Аттилы. Аэций, Гейзерих и Аттила были не только современниками, но и людьми одного поколения! Вандалы, подобно готам, гуннам и другим «варварам», выделили из своей среды особо знатный, царский род, из которого на протяжении многих поколений выходили их правители – род Асдингов (Астингов, Астрингов). Хотя существовал и другой царский род – Силинги, признаваемый частью вандалов, даже именовавшихся по своим царям. Во всяком случае, когда вандалы в 409 г. вторглись в Испанию (формально все еще римскую), их возглавляли два царя. Один повелевал «просто» вандалами (традиционно относимыми к асдингам), а другой – вандалами-силингами. Из этого логично заключить, что один царь вандалов был из рода Асдингов, другой – из рода Силингов. Но довольно об этом…

Первые известные нам вандальские цари – Рав (Раус) и Рапт (Раптус) – правили примерно в 170 г. п. Р.Х. Возможно, один из них был Асдингом, а другой – Силингом. Или же они оба были Астингами и правили совместно, как Бледа и Аттила – у гуннов. Ничего, кроме имен, нам не известно ни о них, ни об их преемниках. Первый вандальский царь, представляющий для нас определенный интерес – Годегизель (Годигизил или Годигисл). Его имя в переводе значит «Бич Божий». Любопытно, что именно так звучало по-готски, и, надо думать, по-вандальски, прозвище гуннского царя Аттилы! Годегизель, умерший в 406 г., правил вандалами в период их Великого переселения.

Со своей законной супругой Годегизель породил сына по имени Гундарих (Гундерих), унаследовавшего от отца власть над вандальским народом и сохранявшим ее до 428 г. При желании можно истолковать содержащуюся в его имени частичку «гун-» как имеющую какое-то отношение к гуннам. К 428 г. не оставалось уже никаких сомнений в том, что в преемники ему годится только бесшабашный Гейзерих. Человек, зарекомендовавший себя как удачливый военачальник. Родной сын (или же единокровный брат) царя вандалов Гундариха, колченогий (как впоследствии – Тимур), после падения с коня. Хромота не позволила бы ему претендовать на царскую власть, скажем, в сасанидской Персии (царь которой не мог иметь телесных недостатков), но в глазах вандалов не имела значения. Был у Гейзериха лишь один (но существенный) недостаток, с точки зрения (неписаного) вандальского закона о преемстве власти (называть который «законом о престолонаследии» было бы с нашей стороны слишком опрометчиво). Он был зачат и рожден своим царственным отцом не от супруги, а от (надо думать, не уродливой) наложницы. От пригожей молодой рабыни, по всей видимости, иранских (вероятнее всего – аланских) или тюркских кровей, время от времени делившей ложе с Годегизелем в период временной оседлости вандалов на территории Паннонии.

Но, как это порой случается в истории монарших родов, жизнь царских сыновей «темного» происхождения складывается гораздо интересней, чем у «законных наследников», приводя первых к куда большему величию. Сказанное в полной мере относится к Гизериху, царившему над вандалами (а впоследствии – и аланами) с 428 по 478 г. Наполовину германцу (т.е. европейцу), наполовину – отпрыску лихих среднеазиатских кочевников, в-общем, «евразийцу» (в духе, если не покойного Л.Н. Гумилева, то ныне здравствующего А.Г. Дугина). «Человеку, обладавшего неслыханной предприимчивостью, железной решимостью, и, при этом, совершенно неразборчивому в средствах достижения своих целей. В-общем, такому же самодержавному властителю и властолюбцу, как Аттила» (Вильгельм Капелле).

Этому властолюбивому вандалу-евразийцу было суждено пережить, вместе со всем своим народом, тяжелые времена. Пережить гуннское иго, переселение страдающих от голода вандалов через Паннонию, подальше от гуннских «баскаков», к «последнему морю». Он не обратился вспять ни разу, пока не дошел до пределов римской (уже только по названию) Испании. Наткнувшись, наконец, на море, преграждавшее ему дальнейший путь на запад и на юг. Но Гезерих и тут не растерялся. Оставив в Испании воспоминание о вандалах в виде названия занятой ими области Вандалузии (со временем превратившегося в «Андалузию»), предприимчивый колченогий евразиец договорился с не симпатизировавшими «своим» (равеннским) императорам «свободными римскими гражданами» берберского происхождения (маврусиями – соплеменниками Зеркона, шута Бледы, а потом – Аттилы). Получив в свое распоряжение – ни много, ни мало – 400 кораблей, Гизерих в мае 429 г. переправил на них (вероятно, сразу из нескольких южно-испанских портов) свой народ (как-никак, 80 000 человек обоего пола) и присоединившуюся к вандалам часть аланов из Европы в римскую (все еще не только по названию) Африку. Версия, по которой переправа вандалов осуществлялась лишь из римского порта Юлия Традукта (нынешней Тарифы, самой южной точки Испании), представляется маловероятной. Такое количество пассажиров, с учетом пропускной способности тогдашних портов и тоннажа тогдашних кораблей, могло быть перевезено в столь краткий срок лишь в случае их распределения по нескольким портам. Именно так в свое время Гай Юлий Цезарь, а за ним – Клавдий и другие римские императоры действовали при вторжении в Британию, а нормандский герцог Вильгельм Завоеватель – в Англию.

Выйдя в море, Гейзарикс проявил похвальную осмотрительность. Он не направил ход своих кораблей к ближайшей североафриканской гавани. Ибо прекрасно понимал, что его воинство, обремененное женщинами, детьми и стариками, не осилит долгого пути через пустыню и полупустыню. Пути, в конце которого истощенные голодом, палящей жарой и трудностями перехода остатки вандальского «народа-войска» могут без труда быть перехвачены и перебиты римскими войсками, расквартированными в Тунете (нынешнем Тунисе). Поэтому 400 нагруженных по самую, так сказать, ватерлинию, вооруженными и невооруженными мигрантами вандальских кораблей поплыли на всех парусах, под руководством нескольких сотен мавров-лоцманов, на восток, к порту Ад Септем Фратрес (лат. «У Семи Братьев», греч. Гептадельфия, современная Сеута) – самой западной точке римской дорожной системы в Северной Африке. Т. о., они прошли морским путем мимо почти непроходимых по суше Рифских (просьба не путать с Рифейскими, или Рипейскими, т.е. Уральскими!) гор. И взору истомившихся вандилиев открылась богатая римская Африка, обороняемая взбунтовавшимся против Западного Рима Бонифацием (соперником Аэция), которому приходилось одновременно отражать вторжение племен воинственных берберов. И подчиненная вандалами, прошедшими расстояние от Тингиса (современного Танжера) до Карфагена (современного Картажа близ Туниса), т.е. около 2 000 римских миль, всего за год, после 13 месяцев военных походов и битв. Вандалы овладели всеми крупными и мелкими городами, кроме столицы – Карфагена и Цирты, главного города Нумидии (современной Константины в Алжире).

В июне 430 г. мигрантам с Севера сопротивлялся только древний, сильно укрепленный Иппон (Гиппон) Регий. Место пребывания нашего старого знакомого – Блаженного Августина, епископа Иппонийского. Еще живого к началу осады города вандалами и приложившегося к роду отцов своих 8 августа того же столь несчастного для римлян года. Отступивший в Иппон Бонифаций оборонял город от вандалов и аланов Гейзериха до июля 431 г. Согласно книге «О блаженном Августине» архиепископа Питирима (Нечаева), Гонорат, епископ Тиавы, спрашивал Блаженного Августина, «не лучше ли священнослужителям бежать и не быть свидетелями тех страшных сцен, которые, конечно, следует ожидать. Блаженный Августин ответил, что во время опасности, грозящей всем, пастырь не имеет права оставлять свое стадо: «Как бы мало народу ни оставалось, наше служение ему так необходимо, что нельзя его оставлять» (письмо 228). Он не оставил свою паству и умер 76 лет (в 430 г.) в Гиппоне (современной алжирской Аннабе), осажденном вандалами. В последней молитве своей он просил пощадить город, а если это неугодно Богу, то даровать людям мужество и силу это бедствие перенести» (Архиепископ Питирим).

В последней главе жития Августинадлб Блаженного («Небольшого извода книг, трактатов и писем Святого Августина») – Indiculus Librorum. Tractatorum Et Epistolarum Sancti Augustini, написанного его другом и учеником Поссидием Каламским, присутствовавшим при кончине блаженного, сказано: «Произволением Божиим бесчисленная рать, вооруженная всевозможным оружием, опытная в военном искусстве, под предводительством наших злейших врагов, вандалов и аланов… морским путем вторглась в Африку… Они свирепствовали, проявляя все виды жестокости и зверства, опустошая все, что только можно, грабежами, убийствами, различными видами пыток, пожаром и бесчисленными иными несказанными страданиями. Они не щадили ни пола, ни возраста, ни даже священников и церковнослужителей или церковной утвари» (Поссидий).

Поссидий (причисленный, как и его учитель Августин, к лику святых), был очевидцем вандальского нашествия. Его неопровержимые свидетельства дополняются данными «Истории разорения (буквально: гонения – В.А.) Африканской провинции», вышедшей из-под пера другого духовного писателя и христианского Святого – Виктора, епископа африканского города Виты, современника Августина и Поссидия. Труд Виктора Витенского также пестрит леденящими кровь примерами жестокости вандалов, подвергавших поистине дьявольским пыткам, прежде всего христианских (православных, как и сам Виктор) священников, монахов и монахинь. Ибо вандалы – ариане, как и большинство германцев – испытывали особую ненависть к североафриканским «рассадникам учения» адептов православной (кафолической, ортодоксальной) ветви христианства (ставшей к описываемому времени господствующей на территории Римской империи, хотя в свое время гонимой и там императорами-арианами – например, Флавием Валентом II). Непримиримо враждебной его арианской ветви, объявленной еретической. И даже посмертно перелицевавшей Константина I Великого, первого христианского императора, из арианина, в православного.

Считается, что Гензерих, якобы, не родился арианином-еретиком, оставаясь им всю жизнь (как, например, вестготский царь Аларих), а перешел из православной веры в арианство. Т.е. принял арианскую ересь, зародившуюся в восточной части Римской империи и распространившуюся оттуда усилиями восточно-римских миссионеров, в т.ч. «апостола готов» Вульфилы (Ульфиласа), среди восточных германцев. И потому свирепствовал с обычной для вероотступников, сознательной, целенаправленной жестокостью. Что было наиболее заметным и существенным отличием «хромого евразийца» от Аттилы, с которым так охотно сравнивают «Зинзириха-ригу». Аттила был в религиозном плане так же нейтрален, как, впоследствии – Чингис-хан, Хубилай-хан, Бабур, Акбар и многие другие повелители великих азиатских государств. Прекрасно понимавшие (в отличие от мусульманского фанатика-суннита Тамерлана, или же Тимур-Ленга, т.е. «Железного Хромца»), что религиозное многообразие столь же естественно для империи, как и многоязычие населяющих ее многочисленных народов.

Впрочем, практикуемые при царе вандалов и аланов Гезерихе и наиболее ярко живописуемые Виктором Витенским зверства были направлены, прежде всего, на то, чтобы пытками вынудить священнослужителей (а также состоятельных мирян) выдать захватчикам спрятанные сокровища. И в этом плане вандалы и аланы Гизериха вели себя не иначе, чем, скажем, средневековые морские разбойники. Которые уж точно были не еретиками-арианами, а «правоверными» христианами – «добрыми» католиками, англиканами, лютеранами, кальвинистами или православными. Или как, скажем, запорожские козаки, без зазрения совести «шарпавшие» берега «Натолии», если верить «Тарасу Бульбе» Н.В. Гоголя или «Морской истории казаков» А. Б. Широкорада. Они требовали золота, и их невезучим жертвам, золота не имевшим, приходилось мучиться под пытками часами, если вандалы и аланы им не верили.

Гизириху удалось одержать верх над римлянами, поскольку известная нам равеннская императрица-мать Галла Плацидия опасалась своего одаренного военачальника Бонифация, действовавшего против вандалов в Африке, больше чем самих вандалов. Что, если Бонифаций, победив варваров, не дай Бог, вздумает провозгласить себя императором? Плацидия постоянно стравливала своих лучших полководцев (в частности, Аэция и Бонифация) друг с другом. Дело для нее закончилось плачевно. После долгой осады (и смерти Блаженного Августина) был взят вандалами и аланами Иппон Регий, покинутый войсками Бонифация и ставший первой северо-африканской резиденцией хромого евразийца. Бонифаций, «доведенный до отчаяния придворными интригами» (Менхен-Хельфен), был вызван Галлой Плацидией в Италию. Где и погиб в борьбе с Аэцием (как нам уже известно). Около 432 г. в Северной Африке высадилось восточно-римское войско под командованием упоминавшегося нами выше полководца готского (или аланского) происхождения Флавия Аспара. Аспар и Гейзерих в ходе затянувшихся военных действий как бы соревновались в деле опустошения житницы Западного Рима, но избегали решающей схватки. К 435 г. вандалы и аланы покорили большую часть римской Северной Африки. По мирному договору, заключенному в феврале 435 г. в Иппоне Регии, римляне предоставили вандалам и аланам статус «федератов». Поскольку текст римско-вандальского договора до нас не дошел, можно предположить, что Гейзерих, со своей стороны, обязался снабжать западно-римскую Италию африканским зерном и оливковым маслом, а также защищать границы Африки (формально – по-прежнему римской) от все больше беспокоивших ее берберов. Как, собственно, и подобало «федерату». Однако мир был непродолжительным. 19 октября 439 г. Гейзерих с налету овладев Карфагеном, захватил все еще пребывавшие под римской властью области Проконсульской Африки (Север современных Туниса и Ливии) и Бизацены (нынешний Южный Тунис).

Впрочем, Иордан рисует нам еще более мрачную картину утраты римлянами своей африканской житницы: царь вандалов Гизерих «был (…) ПРИЗВАН В АФРИКУ БОНИФАЦИЕМ (выделено нами – В.А.), который, будучи обижен императором (западной части Римской «мировой» державы – В.А.) Валентинианом, не мог иначе, как [подобным] злом, отомстить (Западной Римской – В.А.) империи. Он (Бонифаций – В.А.) склонил их своими упрашиваниями и перебросил через переправу в теснине, которая называется Гадитанским проливом (современный Гибралтар – В.А.); он отделяет Африку от Испаний едва семью милями и выводит устье Тирренского моря в бушующий океан.

Гизерих был весьма известен в Риме в связи с поражением, которое он нанес римлянам; был он невысокого роста и хромой из-за падения с лошади, скрытный, немногоречивый, презиравший роскошь, бурный в гневе, жадный до богатства, крайне дальновидный, когда надо было возмутить племена, готовый сеять семена раздора и возбуждать ненависть. Такой-то человек вошел, приглашенный, как мы сказали, УГОВОРАМИ БОНИФАЦИЯ, (выделено нами – В.А.) в (Западную Римскую – В.А.) империю в Африке» («Гетика»).

Завладев в Карфагене римскими кораблями, предназначенными для перевозки зерна, вандалы и аланы Гейзерихкса превратили их в военный флот и принялись опустошать средиземноморское побережье Римской империи, захватывать морские острова, чинить помехи судоходству, господствуя над всеми морскими коммуникациями западного и центрального Средиземномиорья. В 440–441 гг. вандальский флот систематически грабил побережье Сицилии и южной Италии. Контингент западно-римских войск и восточно-римский флот, призванный августом Запада Валентинианом III на помощь, смогли воспрепятствовать немедленному захвату Сицилии вандальскими пиратами. Но после ухода восточно-римского флота в 442 г. Гейзерих захватил всю Сицилию и принудил западно-римское правительство заключить с ним новый договор. По этому договору вандалы Гизериха освобождались от статуса римских «федератов» и признавались совершенно независимыми – первыми из всех германских «варваров». Договор подтверждал также расширение границ африканского царства Гейзериха, включавшего теперь и часть Триполитании (Северо-Запад современной Ливии), за счет римских владений. Западная Римская империя сумела удержать лишь половину Мавретании, Ну-мидийскую область с центром в Цирте и Восточную Триполитанию. Сицилия также осталась во власти Западного Рима (увы, ненадолго).

И теперь вандалы, вместо римлян, с полным правом могли говорить о Средиземном море «наше море»…

До Гейзериха подобного успеха за всю римскую историю удалось добиться лишь одному предводителю пиратов. А именно – Сексту Помпею, сыну римского триумвира Гнея Помпея Великого, зятя, тестя, союзника, а затем и врага Гая Юлия Цезаря. Опираясь на пиратский флот, Сексту удалось поставить Рим на Тибре, оплот Октавиана Августа, на грань голодной смерти, захватывая, одну за другой, флотилии, груженные египетским и африканским зерном, необходимым для прокорма жителей «столицы обитаемого мира». Памятуя об этом, Западному Риму было лучше не трогать Гейзериха. Ведь тот теперь, завладев африканским флотом, мог в любой момент остановить морской транспорт зерна в Италию, как Секст Помпей во время оно. Регентша-мать Галла Плацидия, да и «последний римлянин» Аэций это прекрасно понимали. И потому Западный Рим не представлял опасности для Гизириха, его богатства и его народа, завладевшего львиной долей земельных угодий римской Африки (в отличие от других варваров – скажем, готов, отчуждавших у римских землевладельцев в свою пользу лишь 1/3 сельскохозяйственных угодий). Засевшего в бывших поместьях-латифундиях богатых римлян, предаваясь охоте и приятному ничегонеделанию. Развратившему вандалов и аланов настолько, что не прошло и 100 лет, как они были уничтожены морским десантом «военного магистра» Флавия Велизария – искусного полководца восточно-римского василевса Флавия Юстининана I Великого. Мудрого законодателя, возжелавшего восстановить в прежних границах всю Римскую империю и начавшего «собирать имперские земли» с Африки. Но пока что до этого было еще далеко. Римская угроза казалась сыну Гундариха несущественной. А вот вестготов Гизерих воспринимал как вполне реальную угрозу (хотя, возможно, и преувеличивал ее степень и масштабы). В конце концов, вестготы, в ходе своего переселения, дошли, через Галлию, до Южной Испании – оттуда до вандало-аланской Африки было рукой подать. О чем наглядно свидетельствовал «прыжок» туда через море из Испании воинственной мигрантской рати самого хромого евразийца.

В описываемое время никто не мог предложить Аттиле больших богатств и лучшей оплаты военных услуг, чем Гейзерих. Ведь вандальский и аланский царь ограбил целую часть света (а таковых жителям античной Экумены было известно три – Европа, Азия и Африка) и буквально «ощипал», с помощью команд своих пиратских кораблей, все римское Восточное Средиземноморье. И, если Аттила действительно колебался, если он действительно не знал, чем заняться в первую очередь – примерно наказать не в меру дерзкого императора Второго Рима Маркиана или же отправиться в Западный Рим за своей нареченной Гонорией, то вполне можно представить себе и такую версию событий. Снабженная в должном количестве золотом посольская миссия, отправленная Гейзерихом из захваченного Карфагена в гуннскую Паннонию к Аттиле, могла склонить чашу весов в пользу хромого евразийца. Побудив гуннского царя к военному походу на Западный Рим.

При этом следует учитывать следующее. Изо всех варварских царей, князей и герцогов, с которыми обменивался планами и мыслями Аттила, Гейзерих испытывал, пожалуй, наименьшее благоговение перед римлянами или, говоря точнее, слабыми отблесками былой римской славы. Аттила, не скрывавший своего пренебрежения к Восточному Риму, в то же время много лет поддерживал с Римом Западным вполне приемлемые для обеих сторон отношения. Стремясь (подобно прочим варварским вождям, включая разграбившего Ветхий Рим Алариха, Рикимера, Одоакра и др.) получать от западного императорского двора римские чины и звания, развивать связи с равеннскими придворными кругами. Гензерих же, в отличие от «Бича Божьего», вполне осознанно и, более того, с ненавистью отвергал все римское, с чем он столкнулся в проникнутой римской культурой Северной Африке. Жертвой его романофобского неистовства пала не только римская православная африканская Церковь, прославленная именами Тертуллиана Карфагенского и Августина Иппонийского (с другой стороны, рядом со знаменитым прежде всего своими цирками и банями римским Карфагеном колченогий евразиец, по ряду свидетельств, основал собственный, новый город, с христианскими церквами и училищами в качестве главных достопримечательностей; все местное население по требованию Гейзериха должно было креститься – правда, в арианскую, но все же христианскую веру, что позволяет считать этого германского царя своего рода «первым крестоносцем»), но и вся римская система управления, начиная с земельного кадастра. Все римское сознательно, целенаправленно уничтожалось, превращалось в полную противоположность прежним, заведенным римлянами порядкам. Были полностью изменены установленные римлянами имущественные отношения. Римлянам было в принципе запрещено владеть недвижимостью и т.д. Гейзерих ни в чем не признавал римского превосходства. И, хотя вандалы в Африке при нем, да и впоследствии порой, из политических соображений, чеканили монеты с именами римских императоров – например, Валентиниана или Анастасия, преемник Гундериха не испытывал к «вечному» Риму никакого уважения. И уж тем более нисколько не боялся Рима. Несмотря на то, что Римская империя, пусть и расколотая надвое, обремененная грузом бесчисленных проблем, все еще обладала в целом достаточно внушительной военной силой…

В то же время, следует заметить, что (в отличие от известной картины К.П. Брюллова «Нашествие Гензериха на Рим», на которой царь вандалов изображен типичным бородатым «варваром») на сохранившихся монетах, отчеканенных в захваченном царем вандалов и аланов Карфагене, Гейзарикс выглядит вполне «цивилизованно», по-римски, гладко выбритым, подстриженным и завитым, в диадеме-венце позднеантичного типа, словом – настоящим «августейшим императором»…

Вполне возможно, что Гизерих в эти решающие месяцы гуннских военных сборов и все еще продолжавшихся колебаний «Бича Божьего», так или иначе, влиял на Аттилу. «На протяжении всей своей жизни Гейзерих был, как нам представляется, в гораздо большей степени хитроумным мастером ведения переговоров, чем военачальником», писал Э.Ф. Готье, лично исследовавший следы пребывания вандалов в Северной Африке. А Капелле утверждал, как бы дополняя мнение Готье: «Не считая гуннского царя Аттилы, Гейзерих был самым хитрым и притом смелым политиком своего времени, не брезговавшим никакими средствами… Что касается его самого, Гейзерих вообще не имел каких бы то ни было принципов, или, возможно, имел лишь один единственный, находящийся за пределами морали, принцип утверждения либо расширения своей власти путем подчинения или сдерживания всех своих врагов и путем приобретения друзей и союзников везде, где только мог их найти».

В «Гетике» же о царе вандалов сказано: «Поняв, что помыслы Аттилы обращены на разорение мира, Гизерих (…) всяческими дарами толкает его на войну…».

Спровоцированный хромоногим сыном Гундариха (или Годегизеля) поход гуннского царя на Ветхий Рим давал вандальскому народу уникальный шанс на успех. Освобождая его от необходимости опять садиться на корабли и отплывать из своей богатой, плодородной новой африканской родины, чтобы воевать где-то за морем, на Сицилии, в Бруттии или Лукании, как Секст Помпей до или норманны Роберта Гвискара – после Гейзериха. Гизерих достаточно хорошо изучил к тому времени Аттилу, чтобы понять, что сможет купить себе благоволение фортуны сравнительно задешево. Пожертвовав всего лишь парочкой судов, груженных награбленным в Испании и Африке у римлян золотом. Тем более, что Аттила и без того был твердо намерен начать войну с Римом. Он только никак не мог решить, с каким именно. Ведь он, Аттила, был один. А Рима (Римов?) было два. Один – на Западе, другой – на Востоке.

2. Кровавые каталаунские поля

«Выехав из французского городка Шалон-сюр-Марн в направлении города Реймса и повернув затем на северо-восток, через несколько километров можно увидеть небольшую автомобильную стоянку. Справа от нее простираются волнующиеся нивы, слева – военный полигон французской армии с указателями «Закрытая зона». А на самой парковке автомобилистов приветствует красочный, как вывестка ресторана, четырехугольный плакат с цитатой из Виктора Гюго:

«Ici la Champagne devora les Huns»

(«Здесь Шампань поглотила гуннов»).

Нам не известно, имел ли знаменитый французский писатель в виду именно это место» (Шрайбер).

Как бы то ни было, плакат с аппетитно-красочной батальной сценой в самом деле установлен именно там, где земля действительно поглотила трупы тысяч павших в «битве народов» близ сегодняшнего Шалона-на-Марне (хотя некоторые историки считают, что «битва народов» разыгралась ближе к Трикассии – сегодняшнему городу Труа), приняв их в свое материнское лоно. В том далеком сентябре 451 г. они были преданы огню или зарыты в землю жителями окрестных сел. Видимо, селяне постарались справиться с этой неприятной, но нужной работой как можно скорее, ибо в начале сентября на Каталаунских полях было довольно жарко (как и в нынешней Шампани). А тысячи непогребенных трупов могли стать источником «морового поветрия» (как бывало в истории не раз).

В то время как готы (сражавшиеся в этой грандиозной битве на обеих сторонах), соорудив бесчисленные погребальные костры, сами испепелили на них большую часть павших в «битве народов» соплеменников, у гуннов, в сложившейся ситуации, не было особого желания оставаться во враждебном окружении. Поэтому «кентавры» предоставили местным селянам погребать своих мертвецов. Тем пришлось изрядно потрудиться, зарывая в мать-сырую-землю тысячи гуннов с раздробленными черепами, изрубленными и исколотыми членами. Возможно, в таком виде они внушали местным еще больший страх и ужас, чем при жизни. А ведь гуннов, как мы уже знаем, и живых-то сравнивали со злыми духами, чертями, демонами, бесами, нечистой силой.

Каким же образом гуннские «видимые бесы», погребенные близ Шалон-сюр-Марн, античного Каталауна, забрались так далеко? Что они натворили по пути туда? И с чего началась трагедия, завершившаяся на Каталаунских полях?

Итак, растленную Евгением Гонорию насильно выдали замуж за весьма неприглядную личность. За ничем, кроме знатности, не выдающегося римского сенатора преклонных лет по имени Флавий Басс Геркулан. Новобрачной тоже было далеко за 30 (чтобы не сказать «под 40»), но она возненавидела престарелого супруга всеми фибрами души, как только впервые его увидела. По легенде, Гонория вообще ненавидела всех мужчин на свете, за исключением гуннского «царя-батюшки». Царя, которого, правда, в глаза не видела, но который был единственным человеком, способным отомстить за ее разбитую жизнь равеннскому двору.

«По этой-то причине Аттила приступал к походу, и отправлял опять в Италию некоторых мужей из своей свиты, требуя выдачи Онории. Он утверждал, что она помолвлена за него, в доказательство чего приводил перстень, присланный к нему Онориею, который и препровождал с посланниками для показания; утверждал, что Валентиниан должен уступить ему полцарства, ибо и Онория наследовала от отца власть, отнятую у нее алчностью брата ее; что так как западные Римляне, держась прежних мыслей, не покорствовали ни одному из его предписаний, то он решительнее стал приготовляться к войне, собрав всю массу людей ратных» (Приск Панийский).

В действительности желание заполучить в свои объятия нареченную было для Аттилы, разумеется, лишь предлогом для нападения на западную часть Римской империи. «Бич Божий», всегда находивший поводы и оправдания для того, чтобы начать очередную войну, преследовал, идя войной на Запад «за невестой», наряду с разгромом Западного Рима, еще и другую цель. А именно – разгром вестготов, основавших на территории римской Галлии, в районе города Толосы (нынешней Тулузы), собственное царство, с согласия римлян. Попробовали бы римляне им этого согласия не дать! У толосских готов как раз разгорелась борьба за престол. Или, точнее говоря, борьба за престолонаследие. У царя вестготов (согласно Приску – франков, но это – явная ошибка) было два сына. Старший сын, искавший помощи у Аттилы. И другой, младший сын, усыновленный, по римскому обычаю и праву, хитрым патрицием Аэцием в пору своего пребывания в Равенне. Естественно, этот младший сын держал сторону Западного Рима. И пользовался, в свою очередь, поддержкой римлян. Поэтому Аттила, выступив в поход на Западную Римскую империю, ударил не по римской Италии, а по римской Галлии, раздираемой готской междоусобицей.

Впрочем, у Аттилы была еще одна причина избрать своей мишенью западно-римскую Галлию, а не западно-римскую Италию. В Италии царил жестокий голод, вызванный тем, что вандалы прекратили морской транспорт продовольствия в Италию из Африки. Они перехватывали римские корабли с зерном, шедшие в Италию из римского Египта. Гейзерих, как видим, тоже не сидел, сложа руки. «Колченогий евразиец», спровоцировавший нашествие Аттилы на Западную империю, явно не желал разграбления гуннами Италии, включая «Вечный город» Рим на Тибре. Ведь в «Вечном городе» на Тибре даже после взятия его Аларихом оставалось вдоволь всякого добра. И Гизерих мечтал переместить это добро в свою собственную (но уж никак не в гуннскую!) сокровищницу. Голод и вызванные им эпидемии, опустошавшие Италию, в результате морской блокады, установленной Гезерихом, сделали италийский театр военных действий непривлекательным для гуннского царя. Особенно боялись гунны «моровых поветрий» (мы с вами уже знаем, почему), хотя и голод тоже ведь «не тетка»…

Поняв, что не сможет явиться с огнем и мечом непосредственно в Первый Рим на Тибре, Аттила еще до начала похода на Запад сделал западным римлянам достаточно миролюбивое – во всяком случае, для него – предложение. Предложение, от которого, как он, наверно, думал, те не смогут отказаться. Если ему отдадут его суженую Гонорию, он готов будет удовлетвориться уступкой ему римлянами Галлии. Ему не нужно даже половины Западной империи. Он будет согласен, став добрым другом западного императора, поселиться в Галлии (по ходу дела «разобравшись» с уже поселившимися там вестготами, но это римлян не касается)…

Однако начатые им переговоры уже не могли предотвратить надвигавшейся беды (как это всегда бывает в преддверии великих войн). Хотя обе стороны пустили в ход своих лучших дипломатов. Аэций, например, не побоялся направить к Аттиле своего старшего сына Карпилеона (уже проведшего пред тем несколько лет заложником при гуннской ставке). Карпилион отправился к гуннам в сопровождении Кассиодора, прославленного впоследствии своим тезкой-сыном – упоминавшимся нами неоднократно выше придворным историком осготского царя Теодориха. Теодориха (Феодориха) Великого, убившего полугунна Одоакра и правившего Италией от имени восточно-римского императора, но фактически не как наместник, а вполне самовластно. И преображенного впоследствии легендой в образе Дитриха Бернского, одного из героев «Песни о Нибелунгах» и нордической «Саги о Тидреке». Из «Истории» Кассиодора-младшего наш давний знакомец Иордан щедро черпал материал для своей «Гетики». Впрочем, довольно об этом…

Карпилеону с Кассиодором-старшим не удалось разъяснить «Бичу Божьему» фундаментальное различие между самодержавием римского и азиатского образца и довести ему до ума, почему Западная Римская империя – не частная собственность императора, а лишь наследие и «мандат, выданный Небом на справедливое правление» (как выражались в таких случаях велеречивые китайцы).

Часть своих «конных дьяволов» Аттила бросил на восточную половину Римской «мировой» империи, поставив перед ними задачу вести сдерживающие боевые действия. Они прибыли на второстепенный для Аттилы восточно-римский «фронт» лишь в сентябре 451 г. и были без особого труда отброшены войсками царьградского василевса Маркиана.

Между тем, главные силы царя «видимых бесов» двинулись вверх по течению Дануба в западном направлении. В состав этой «Великой армии» Аттилы, кроме гуннского ядра, входили все его германские вассалы и союзники во главе со своими царями. Давно уже участвовавшими, в качестве военных советников и консультантов, в заседаниях «Круглого стола» царя Аттилы, и вот уже три года не ходившими в дальние походы «за зипунами». Самый сильный военный контингент германских союзников «Бича Божья» составляли гепиды под предводительством Ардариха, «вернейшего из верных». Аттила мог так слепо полагаться на своих гепидов, что позволял им идти в походах самостоятельно, отдельно от основной массы войск. И даже самостоятельно участвовать в боях, как в авангарде, так и в арьергарде (что порой приводило в смущение историков, в чем мы с вами скоро убедимся, уважаемый читатель). Кстати, в «Гетике» гепиды представлены частью готов, переправившейся с «острова Скандзы» на «большую землю» на борту второго корабля. Явно не симпатизирующий гепидам Иордан считает их ленивыми и неповоротливыми. Что, кстати, не соответствует его же описанию гепидов как отменных воинов. Второй по силе контингент союзных войск «Великой Армии» Аттилы составляли остготы под предводительством своего царя Ва-ламера (Валамира). Третий – германцы-скиры во главе с гуннским князем Эдеконом. Четвертый – руги (ругии). Пятый – герулы (эрулы). Шестой – квады. Седьмой (шедший крайним на правом фланге гуннской армии) – туринги (давшие название сегодняшней немецкой области Тюрингии). Чуть позднее к войску «Бича Божья» присоединились военные контингенты племен рипуарских (восточных) франков. Их претендент на престол (или, точнее, на царскую власть) стремился поддержать Аттилу участием в войне на его стороне. А вот уцелевшие от двух последовательных разгромов злополучные бургунды, решив закрыть глаза на то, что в первый раз были разгромлены совместными усилиями западных римлян и гуннов, и лишь во второй раз – только гуннами, выступили, как и осевшие в Галлии вестготы, на стороне западных римлян Аэция против «Великой армии» грозного гуннского царя.

Итак, на переломе V в. разразилась величайшая из войн, в которой приняли с оружием в руках участие почти все народы тогдашней Европы, привычно считавшейся «римской». Неудержимый враг накатывался на нее с востока. «Вексилла регис продеунт инферни» – «Знамена царя ада продвигаются вперед», сказал бы Данте Алигьери, живи он в то грозное время. В, казалось бы, безвыходной ситуации жители Запада еще боялись верить вестникам несчастья и продолжали колебаться, не решаясь взяться за оружие, чтоб встать в солдатский строй. Учитывая, что на бой поднялся целый материк, вряд ли можно надеяться, используя одни только позднеантичные источники, установить численность войск и точные маршруты их передвижений. Точных цифр мы не знаем. Да и вряд ли сможем их когда-либо узнать. Однако истина, как обычно, должна лежать где-то посредине. Между указанной источниками максимальной численностью войск Аттилы и их минимальной численностью, принимаемой современными историками в качестве достоверной. Т.е. между 500 000 (численность, указанная современниками устроенной Аттилой «репетиции конца света») и 50 000–60 000 (численность, приводимая, скажем, одним из наибольших современных скептиков – Луи Амби, профессором Коллеж де Франс).

Воинственные алеманны (в свое время, как мы помним по началу нашего правдивого повествования, участвовавшие в гуннских набегах на римские земли), на этот раз оказались как бы меж двумя фронтами, в качестве своеобразной «третьей силы», осознав, видимо, преимущества вооруженного нейтралитета. Объединенным силам гуннов и гепидов не удалось взломать алеманнский заслон в верховьях Рена. «Пограничный лес» (Маркиана Сильва – так римляне называли сегодняшний лесной массив Шварцвальд, или Черный лес на территории Германии, разделявший в былые времена земли римлян и маркоманов) и горы Восего (сегодняшние Вогезы), близ которых Юлий Цезарь в свое время разбил германское войско Ариовиста, состоявшее из свевов, маркоманнов, гарудов, неметов, трибоков, вангионов и седусиев, оказались неприступными для гуннов и германцев «Батюшки-царя». Войску Аттилы, не желавшему задерживаться из-за алеманнов, не бывших главной целью гунно-германского Великого Западного похода, пришлось разделиться надвое. Более мобильные гепиды пошли на юг, в районе Августы Раврики (ныне – Кайзераугст), близ современного швейцарского города Базеля, форсировали Рен и двинулись дальше через Весонтион, или Византий (современный Безансон – просьба не путать со Вторым Римом на Босфоре!). После чего опять соединились с основными силами Аттилы. «Бич Божий», между тем, взял севернее. Чтоб избежать при переправе через Рен угрозы нападений назойливых, как осы, алеманнов, тревоживших гуннские походные колонны мелкими, но постоянными «укусами», он выбрал для форсирования реки район римского «Укрепления возле слияния рек» (лат. «Кастеллум апуд конфлуэнтес», современный Кобленц) и броды, расположенные ниже по течению реки.

Сама долина извилистой, что твой Меандр, Мозеллы (нынешнего Мозеля), поросшая дремучими лесами, не давала римлянам возможности для постройки своих знаменитых дорог (сохранившихся в других местах по сей день). Через нее гунны могли перевозить свои осадные машины (а они у них имелись в предостаточном количестве, о чем свидетельствует, между прочим, Приск Панийский), лишь вверх по реке. Гуннские войска продвигались пешим порядком по двум римским военным дорогам, ведшим к Августе Треверов (современному Триру), одна – от Антуннака (нынешнего Андернаха), другая – от Бингиума (Винкума, современного Бингена-на-Рейне). Т. о. оборонявшимся с мужеством отчаяния алеманнам удалось отстоять от гуннов «со товарищи» родные горы и долины. А вот гибель римской Августы Треверов в сложившейся ситуации была неизбежной.

При строительстве в западной Германии бомбоубежищ в 1939– 40 гг. и в ходе археологических раскопок были получены во многом неожиданные свидетельства судьбы города Августа Треверов в том беспокойном V в. Утвердившееся там еще при римской власти христианство сохранилось, несмотря на все конфликты, бушевавшие вокруг древнего города на Мозелле (в котором, между прочим, в 395 г.

состоялась первая исторически засвидетельствованная казнь уже не языческими, а христианскими римскими властями христиан по обвинению в ереси). Но… сколько же бедствий пришлось пережить его гражданам! Августа Треверов была дважды разрушена в первой половине V в. Кем именно, точно не известно до сих пор. Не исключено, что гуннскими наемниками на римской службе в ходе раздиравших западную часть империи войн и междоусобиц. Однако третье разрушение родного города крестителя Римской державы Константина I Великого и поголовное истребление его населения, происшедшее весной 451 г., несомненно, было совершено гуннами Аттилы и их союзниками. Разожженный ими пожар обратил в пепел не только гражданские постройки, но и христианский собор, заложенный в 320 г. Святым Агрицием по велению равноапостольного царя Константина. Сравнительно недавние раскопки подтвердили выдающуюся роль, сыгранную в строительстве храма матерью императора Константина I, Святой равноапостольной царицей Еленой. Устояли только базилика, возведенная в 310 г. Константином Великим, да Черные ворота (Порта Нигра). Самые большие (36 м в ширину, 30 м в высоту и 21,5 м в глубину) и лучше всего сохранившиеся ворота на всей территории запада Римской империи. Чьи некогда светлые камни, потемневшие от пожаров, ветров и непогоды, высятся и сегодня на оси север-юг как последнее из четырех укреплений оборонительного пояса города. Правда, хронисты сообщают, что к концу V в. в Августе Треверов был восстановлен римский образ жизни и ее население (или, по крайней мере, его высщий слой) опять жило в соответствии с принципами времен Римской империи. Из чего можно сделать вывод, что части римского населения удалось вовремя бежать или избежать гуннских мечей, стрел и арканов каким-либо иным способом.

Под Августой Треверов римские дороги сливались в одну большую военную дорогу, ведшую на юг, в Диводур (нынешний Мец). С этого момента события начинают находить отражение в «Десяти книгах историй» («Истории франков») Григория, епископа другой Августы – Августы Туронов (современного Тура). Об этом труде немецкий историк из ГДР Рудольф Бухнер писал: «Исторические книги Григория Турского относятся к числу необходимых (каждому историку – В.А.) свидетельств нашего европейского развития».

Георгий Флорентий (Флоренций) принял, после своего назначения епископом Августы Туронов, имя Григорий (в честь своего дяди). Он снискал себе известность под именем Святого Григория Турского. Его предполагаемые годы жизни: 538–595 гг. Т.е. он был не свидетелем Великого Западного похода Аттилы, о котором мы ведем речь в настоящей главе, а представителем следующего поколения. Георгий-Григорий происходил из т.н. сенаторского рода. Т.е. одного из семейств галло-римской провинциальной знати, хранившей в переходный период от поздней, язычески-христианской Античности к раннему христианско-языческому Средневековью (фактически зародившемуся еще в недрах дышащей на ладан Римской империи) старые порядки, стремясь наполнить их духом новой веры. Эта малочисленная элита высоко ценила латинскую образованность. Но в то же время была, в своем искреннем и, может быть, несколько наивном, с современной точки зрения, благочестии, глубоко предана молодому христианскому учению, безоговорочно веря в выдающуюся роль мучеников и творимые святыми чудеса. Среди предков Григория Турского – как по отцовской, так и по материнской линии – были римские сенаторы, комиты и даже епископы, причем столь крупных, древних галло-римских городов, как Августонемет (ныне – Клермон-Ферран), Лугдун (ныне – Лион), Андоматун (Цивитас Лингорум, ныне – Лангр), Августа Туронов и Генава (современная Женева).

В 5-й главе II книги своей «Истории франков» Григорий описывает встречу христианских князей церкви с гуннскими захватчиками:

«Итак, прошел слух, что гунны хотят вторгнуться в Галлию. А в то время в городе Тонгре (именовавшемся при римлянах Адватука Тунгорум древнейшем городе современной Бельгии – Тонгерене, расположенном на речке Геер – В.А.) епископом был Араваций, человек исключительной святости. Он проводил время в молитвах и постах и, часто проливая обильные слезы, молил милосердного бога о том, чтобы он не допускал в Галлию это неверующее и не достойное бога племя. Однако благодаря откровению он понял, что из-за грехов народа его молитва не может быть услышана. Тогда епископ решил идти в Рим, чтобы, заручившись покровительством чудотворной силы апостола, легче заслужить милосердие господа, о котором он смиренно молил. И вот, придя к могиле блаженного апостола (Петра, первого папы римского – В.А.), он умолял о благой его помощи, пребывая во всяческом воздержании, более всего – в еде, так что в течение двух или трех дней он оставался без всякой пищи и питья, чтобы не прерывалась молитва его. И когда он там пребывал в таком удручении уже много дней подряд, он, говорят, получил от блаженного апостола такой ответ: «Зачем ты беспокоишь меня, святейший муж? Ведь господь твердо решил, что гунны должны прийти в Галлию и, подобно великой буре, опустошить ее. Теперь же прими совет: возвращайся скорее, приведи в порядок дом свой, приготовь погребение, раздобудь для себя чистый льняной саван. Ибо когда душа твоя отлетит от тела, да не узрят очи твои бед, которые гунны причинят в Галлии. Так говорит господь наш, бог». Когда епископ узнал обо всем этом от святого апостола, он поспешил отправиться в путь и скоро вернулся в Галлию. И, придя в город Тонгр, он немедленно раздобыл все необходимое для погребения, простился с клириками и прочими жителями города, объявив им с плачем и рыданием, что они его больше не увидят».

Епископ Арваций покинул Адватуку Тунгорум и направился в другой римский город – Траектум ад Мозам (лат. «Переправа через Мозу», т.е. через реку Маас – нынешний нидерландский Маастрихт), которому было суждено стать через 100 лет после гуннского «потопа» резиденцией епископа вместо Тонгра. Там он, измученный горячкой (лихорадкой), «преселился от тела» (Григорий Турский), т.е. отдал Богу душу, был омыт и, по староримскому обычаю, похоронен возле самой столбовой (т.е. отмеченной милевыми, или, по-нашему, «верстовыми», столбами) дороги. Теперь уже никто не сомневался в приближении великих бедствий. Однако гунны «со товарищи», конечно, превзошли своей свирепостью все ожидания несчастных галло-римских христиан (да и язычников). Жители Адватуки и окрестностей пытались всеми способами умилостивить нагрянувших врагов, предлагая им пищу, питье и заложников, в качестве гарантии своих мирных намерений и готовности и впредь снабжать войско захватчиков всем необходимым.

Однако гунны принялись убивать заложников самыми разными способами. Они отняли у молящих о пощаде граждан все имущество, вешали отроков за вытянутые у них из бедер жилы (или, по другой версии – за детородные члены) на деревьях. А более 200 отроковиц предали особо жестокой смерти: привязали их за руки к конским шеям (каждую девушку – к шеям двух коней) и со всей силы принялись стегать коней. Взбешенные кони рванулись в разные стороны, разорвав девственниц в клочья (совсем как в прошлом – росомонку Сунильду и в будущем – царицу франков Брунгильду). Других они уложили на колеи, выбитые в дорожном покрытии колесами повозок, закрепили их кольями (вероятно, вбив их в ступни или же в ладони жертв) и раздавили их тяжело нагруженными возами с поклажей, дробившими несчастным кости. Тела замученных отроковиц варвары бросили в поживу хищным птицам и зверям…

По правде говоря, о столь мучительных и изощренных пытках можно прочитать во многих житиях христианских мучеников. Гунны, народ всадников, вся сила которых была в быстроте, по идее, не должны были тратить драгоценное время на столь изощренные процедуры. Прекрасно понимая, что «время – деньги» (в буквальном смысле слова). Раз-два, «секир-башка», «римский жена у гуннский муж, однако, грязный не бывает», девку поперек седла – и дальше поскакали. Но Григорий обвиняет в совершенных воинством Аттилы (возможно, в отдельных случаях) зверствах не самих «кентавров», а их союзников-турингов. Чья исключительная, запредельная жестокость, намного превосходящая «нормальный» уровень позднеантичного зверства, надолго сохранилась в памяти уцелевших.

На древний Диводур «конные дьяволы» и их союзники обрушились, опустошая все на своем пути, накануне Святой Пасхи, 7 апреля 451 г. гунны взяли город штурмом:

«Они предали город огню, убивали народ острием меча, а самих служителей господних умерщвляли перед священными алтарями. Во всем городе не осталось ни одного неповрежденного места, кроме часовни блаженного Стефана, первомученика и диакона (см. Деяния апостолов, 6, 3–8 – В.А.). Об этой часовне я и расскажу, не откладывая, то, что я узнал от некоторых. А именно: рассказывают, что прежде чем прийти в город врагам, одному верующему человеку было видение, будто блаженный диакон Стефан беседовал со святыми апостолами Петром и Павлом о гибели города и говорил им так:«Молю вас, мои владыки, возьмите под свою защиту город (…) Апостолы отвечали ему: «Иди с миром, возлюбленнейший брат, пожар пощадит только одну твою часовню! Что же до города, мы ничего не добьемся, так как на то уже есть божья воля. Ибо гpexи народа возросли и молва о его злодеяниях дошла до самого бога; вот почему этот город будет предан огню» («История франков»). Из этой легенды, наверняка имевшей в Диводуре широкое хождение, Григорий сделал следующий вывод: «Нет никакого сомнения в том, что благодаря защите апостолов часовня осталась невредимой, в то время как город был разрушен» («Десять книг истории»).

Мысль о наставшем часе Страшного Суда Божия над нечестивыми и убеждение, что запятнавший себя тяжкими грехами галло-римский народ получил от гуннов по заслугам, в воздаяние своих грехов, красной нитью проходит через описания событий в Адватуке и Диводуре. И не следует удивляться тому, что они представляются нам, нынешним, легендарными, сказочными. Перед лицом страшного бедствия, каким было разорение гуннскими ордами как городов, так и сельской местности, единственным выходом для беззащитных и отчаявшихся галло-римлян оставалась попытка искать прибежища и спасения в вере. На равнинах Северной Галлии земледельцы не имели возможности укрыться в труднодоступных для гуннской конницы холмистых и горных районах, как жители других областей. Лишь редкие и не слишком густые леса служили относительно надежным убежищем от «видимых бесов». Отсутствие у гуннов жалости и уважения к святыням подтверждаетсяи и другими источниками. Например, «Древним Шалонским бревиарием», повествующем о захвате гуннами Дурокортора (нынешнего Реймса).

Всего за 43 года до гуннского нашествия город был разграблен и разрушен вандалами, шедшими, через Галлию, в Испанию, чтобы оттуда переправиться в римскую Африку, но за прошедшие с тех пор десятилетия отстроен заново. В отличие от епископа Аравация, дурокорторский епископ Никасий не решился оставить свой город и вверенную ему Богом паству. Справедливо сочтя, что от смерти все равно не убежишь. В сопровождении своей юной и прекрасной сестры Евтропии епископ в полном облачении, взяв священные сосуды, вышел навстречу гуннам. Вышел, преисполненной последней, порожденной отчаянием, надежды изгнать молитвой войско обуянных жаждой добычи и оголодавших в пути «видимых бесов» из Галлии. Подобно тому, как Иисус изгнал невидимых бесов – из евангельского бесноватого. Однако распевавшему стихиры вдохновенному епископу отсекли голову, не дав допеть очередную строфу до конца. Согласно сложенной впоследствии благочестивой легенде, роковое событие свершилось на площади перед собором. Причем, согласно ей, известно даже, что именно гунны не позволили допеть епископу. Это был одии из псалмов Давидовых, представляющих собой поистине одну из вершин поэтического творчества, содержащегося в Священном Писании. А именно – псалом 9-й. Епископ Никасий якобы возгласил:

«Восстань, Господи! Да не торжествует нечестивый человек; да совершится суд Твой над народами!»

Увы! – при этих словах голова епископа была отделена от тела мечом вражеского воина, наверняка достаточно хорошо знавшего латынь, чтобы понять смысл «вредоносного заклинания» и решившего своевременно отвратить его от себя и своих присных. Дело в том, что по-латыни слово «народы» («гентес») в данном контексте означает «язычники».

Однако произволением Божиим епископ Никасий смог завершить начатое, ибо его отсеченная беспощадным гуннским мечом голова успела произнести окончание строфы:

«Поставь, Господи, законодателя над ними, да уразумеют народы, что они только люди!»

Как говорится: «Умри, Никасий, лучше не скажешь!» (прости, Господи!). Гунны, несомненно, уловившие этот нюанс, сожалея о совершенном ими в порыве гнева беззаконном убийстве, обратились, с внезапно переменившимися чувствами, к прекрасной Евтропии, стоявшей, в незапятнанных белых одеждах, надетых специально для крестного хода, над телом обезглавленного брата. Она же, опасаясь, «как бы ее красота не стала угрозой ее чистоте», по выражению меровингского хрониста, бросилась на убийцу своего брата и вырвала ему глаза ногтями. Тот, завопив от боли, ослепленный, рухнул наземь. Тем самым дева подписала себе смертный приговор. И началась повальная резня правых и виноватых.

Но тут внезапно содрогнулись своды дома Божия, и из открытых храмовых врат послышался такой ужасный звук, что гунны, прекратив резню и грабежи, в страхе бежали вон из города. Мало того! Их суеверный страх был так велик, что, по легенде, они бросили то, чем дорожили больше всего на свете – всю свою добычу. Конечно, скептически настроенный читатель XXI в. вправе спросить себя: а может, гунны просто еще никогда не слышали с такой близи звон столь большого колокола? А может, христианский храм с широко растворенными вратами сыграл роль акустического рупора? А может, вид говорящей отсеченной головы навел гуннов на мысль, что они разгневали своим неистовством повелевающего галльскими землями неведомого им, грозного, могущественного и мстительного Бога?

От Дурокортора было не так уж далеко и до Лютеции Паризиев (нынешнего Парижа). Согласно житию святого Дионисия, покровитель Парижа (положившего начало православному учению о благодати), которому римские язычники отсекли голову на названной потом в его честь «горе Мученика» (лат. Монс Мартириум, фр.: Монмартр), совершил чудо. Он взял свою голову подмышку и донес до того места, где впоследствии было основано названное в честь него аббатство Сен-Дени – главный центр паломничества всей Северной Франции. Вот и святой Никасий сподобился допеть псалом Давидов до конца, ибо меч язычника не способен быд прервать слова святого псалмопевца.

Правда, французский фольклор позволяет усомниться в одобрении потомками принятого с легкомыслием, неподобающим князю Церкви, решения епископа Никасия (или, по-французски – Никеза) выйти навстречу гуннам в чисто поле. Вместо того, чтобы попытаться укрыться в каменных стенах. Ибо слово «никез» имеет в сегодняшнем французском значение: «простофиля», «олух». Впрочем, так судят люди. Бог правду видит…

Итак, от Дурокортора до Лютеции было, естественно, не дальше, чем от Реймса до Парижа. Гуннам, по идее, не требовалось слишком много времени, чтобы преодолеть это расстояние, с учетом все еще хорошего состояния римских дорог. Источники не сообщают о каком-либо сопротивлении галло-римлян захватчикам. Никаких боевых действий западно-римские войска с гуннами, похоже, не вели. Мирное же население искало спасение в молитвах и покровительстве глав христианских общин галльских городов. В «Житии преподобной Геновефы (Женевьевы) Парижской» говорится:

«Аттила двинулся на г. Орлеан и путь его лежал через Париж. Охваченные ужасом, парижане хотели, забрав свое имущество, бежать в более безопасные места. Но святая Геновефа, убеждая их не покидать города, говорила, что Париж будет пощажен, а места, куда они собираются бежать, будут, наоборот, уничтожены. Она уговаривала женщин последовать примеру Иудифи и Есфири, которые покаянием и молитвой отвели приближающуюся опасность. Женщины ее послушались и, собираясь в крещальне, денно и нощно вместе со святой Геновефой молили Бога пощадить город (…) И вдруг Аттила круто повернул и подошел к Орлеану, сделав большой круг вокруг Парижа. Молитвами святой Геновефы Париж был спасен».

Конечно, скептики могут объяснить уход Аттилы тем, что Лютеция-Париж был расположен на острове посреди реки Секваны (современной Сены). А это затрудняло осаду и штурм города гуннами. Впоследствии даже варяжские (норманнские) викинги, отдаленные потомки готов, выходцев из той же Скандинавии, поднявшиеся на сотнях драконоголовых «длинных» кораблей-драккаров вверх по Сене, не смогли овладеть столицей королевства франков. Но готовность к борьбе, пробуждению которой в сердцах мужчин порой способствуют пламенные речи воодушевленной искренней, глубокой верой женщины (а тем более – девушки, вспомним хотя бы Орлеанскую деву Жанну д’Арк или батавскую провидицу Веледу!), да еще к борьбе с противником, не слишком сведущем в осадном искусстве (хотя и имевшем на вооружении осадную технику), при наличии у гарнизона опытных военачальников, сделала свое дело.

«Конные дьяволы» обычно не задерживались под стенами городов и крепостей, оказавших им достаточно упорное сопротивление, и, после одного или нескольких неудачных приступов, шли дальше («время – деньги!»). Порой гунны блокировали город сравнительно малыми силами, надеясь взять его со временем измором. Однако опыт показал, что бдительная и решительно настроенная городская община (цивитас) была вполне способна выдержать блокаду. В этом нас убеждает пример маленького города Азима (вариант: Асима), расположенного близ впадения одноименной реки (именуемой ныне Озма) в Дануб. Гунны Аттилы не только безуспешно штурмовали и осаждали этот город на протяжении 441–442 гг., но и понесли, вследствие частых и успещных вылазок азимцев, столь тяжелые потери, что были вынуждены снять осаду. Воистину, Азим стал для гуннов таким же «злым городом», как впоследствии русский Козельск – для монголо-татар, возможных потомков-сородичей гуннов…

Как бы то ни было, Лютеция осталась невредимой. Гунны пошли дальше по хорошим римским столбовым дорогам. Неуклонно приближаясь к основанному на территории Западной империи, с согласия равеннского двора, автономному вестготскому царству. А точнее говоря – к его самому северному городу – Генабуму или Аврелиану, на реке Лигере (нынешнему Орлеану на Луаре). Впрочем, согласно «Гетике», Аврелианом владели не вестготы, а союзный им царь аланов Сангибан. Намеревавшийся из страха перед гуннами передать город Аттиле (хотя вообще-то аврелианские аланы были римскими «федератами», обязанными, жизни не щадя, защищать империю от всех врагов, внешних и внутренних). Чего, однако не допустили гот Торисмуд (Торисмунд, Торисмонд) и патриций Аэций. Опять «темна вода во облацех»…

Следующим галло-римским городом после Дурокортора был Каталаун (Дурокаталаун), переполненный беженцами. Повсюду бродили стада, брошенные пастухами. Виллы и хижины стояли пустыми, с потухшими очагами. Монастыри остались без монахов. Храмы – без священников и причта. Одним убежищем для местных стал Каталаун, другим – крепость Монс Арматум (лат. «Вооруженная гора», впоследствии – Мон Армэ, ныне – Мон-Эме). Гунны не замедлили осадить крепость и взять ее приступом после короткого, хотя и ожесточенного боя. Сотни галло-римлян были убиты, тысячи взяты в плен. Следовательно, гунны все еще продвигались по галльской земле почти беспрепятственно. Об их главных военных противниках – римлянах Аэция, вестготах, меровингских франках – не было пока что ни слуху, ни духу.

Сопротивление «кентаврам» оказывали лишь самые бесстрашные местные жители. Ощущая на своих лицах дыхание смерти, они решились-таки продать как можно дороже свою жизнь, которая, в любом случае, вдолжна была закончиться через пару мгновений. «Мементо мори», как гласит крылатое латинское изречение, «помни час смертный»…

Каталаун отделался сравнительно дешево. Возможно, мирный характер городка подчеркивался, в глазах гуннов, его близким соседством с крепостью. Кроме того, город имел красноречивого заступника в лице епископа Альпина, ученика Святого Лупа Трикассийского (Труаского). Кроме редкостного дара красноречия, Альпин славился искусством заклинать злых духов. А произнесенные им проклятия считались особенно действенными. По провинции ходили слухи о его сверхъестественных способностях. Вне всякого сомнения, недоверчивому и подозрительному царю гуннов Аттиле (тем более суеверному, что ему была неведома истинная вера!) приходилось слышать о молодом галло-римском духовном сановнике.

Как бы то ни было, епископу Альпину удалось, в ходе переговоров с Аттилой за стенами города, убедить царя гуннов в том, что Каталаун, занятый гуннским гарнизоном, но не превращенный в груду дымящихся руин, может оказаться завоевателю даже полезным. Возможно, Альпин показал «Бичу Божьему» древнее земляное укрепление, ныне именуемое «лагерем Аттилы» (Camp d’Attila) и постоянно посещаемое туристами. Гуннский царь, конечно, сразу оценил полезный совет, данный ему благочестивым каталаунским колдуном. И решил сделать это место складом захваченной им в Галлии добычи. Там же гунны могли размещать своих раненых и больных. А также превратить указанное им Альпином укрепление в своего рода тыловой рубеж – на случай, если везеготы вдруг решатся выйти против гуннов в чисто поле. В то, что ему, возможно, придется сражаться еще и с войсками Аэция, «Бич Божий», кажется, всерьез уже не верил. В конце концов, «последний римлянин» мог преградить путь гуннам еще раньше, например, на Ликке (современной реке Лех, несущей свои воды по Баварии и Австрии), или же на Рене. Если бы хотел.

Но и Альпин решил воспользоваться благоприятным моментом. Опытный бесогон, он не побоялся заключить «пакт с дьяволом», предложив Аттиле примерно следующее:

Мы, граждане Каталауна, будем охранять твой лагерь, царь, женщин, раненых и добычу. Ты же выдай нам пленных, захваченных тобой при штурме крепости Монс Арматум, жен и дочерей наших крестьян, которые томятся в обозе твоих воинов, подвергающих их притеснениям.

Это требование было трудно исполнимым даже для такого деспота, привыкшего к беспрекословному повиновению, как гуннский царь Аттила. Ибо как для галло-римлян все гунны были, надо думать, на одно лицо, так же для гуннов все галло-римские крестьянки были тоже на одно лицо. Особенно если с них совлекли последние лохмотья или одели их в ту же одежду, в которую были облачены гуннские «обозные феи» (по выражению участника аналогичной эпопеи – конармейца И.Э. Бабеля). Воины возроптали, не желая отдавать римскому колдуну свою законную добычу – пленниц. Аттила уже был готов склониться перед волей войска, уготовав Альпину судьбу епископа Никасия… Как вдруг всех владельцев пленниц и пленников, захваченных в крепости, стали терзать ужасные судороги и боли в животе. Видимо, в гуннском войске началась дизентерия. А может быть – желудочный или кишечный грипп. Или пищевое отравление. Но гунны решили, что эту хворь наслал на них каталаунский чародей Альпин. Он ведь был на короткой ноге со злыми духами! Кто же этого не знал! И на следующий день в город на реке Матроне (так римляне именовали Марну) стали, одна за другой, возвращаться девушки и женщины, захваченные гуннами в плен при взятии крепости. Отпущенные теперь «видимыми бесами» на волю. Ничего не понимающие и не верящие в то, что спасены.

Гунны переправились через Матрону сразу в нескольких местах и двинулись дальше на юг. Некоторым городам, как, например, Три-кассии, повезло. Ибо мудрый епископ Луп, несмотря на то, что ему было уже под 70, не уступал в мужестве своему ученику Альпину, и скоро вступил в особо доверительные отношения с Аттилой. Или же, наоборот, это сделал сам Аттила, изменивший, с того памятного дня у врат Дурокортора, свое отношение к римским духовным пастырям, и убедившийся, что они в смерти – сильнее, чем в жизни?

Дальнейший путь гуннов лежал через Агединк (нынешний Санс) в Аврелиан. Со дня взятия Диводура 7 апреля гунны прошли с боями более 500 км, предавая все огню, мечу и разграблению, захватывая города, располагаясь станом здесь и там, штурмуя крепости, переправляясь через реки. Их войско насчитывало, по самым скромным подсчетам, около 100 000 бойцов. Быстрее всех продвигались входившие в него чисто гуннские контингенты (преимущественно конные). В то время как союзники Аттилы (главным образом, пехота; лишь у готов была сильная конница, у прочих же германцев конными были лишь царские дружины) продвигались медленнее. Еще медленнее продвигались становившийся, по мере продвижения, все более громадным и неповоротливым обоз с награбленным добром и осадные машины. Надо думать, за войском гнали также отбитый у местного населения скот. А, может быть, и птицу. Войску много всего надо, а народу-войску – тем более…

Если гунны, с учетом всех этих факторов, проходили в день по 10 км, а отдыхали, в общей сложности, 14 дней, значит, одни двигались, в среднем, со скоростью современного пешего туриста. И все-таки гуннам потребовалось на все-про все больше двух месяцев. Ибо лишь в июле месяце они подступили к Аврелиану. И начали осаду города на Лигере, дождавшись подхода тяжелой осадной техники, влекомой упряжками быков или волов, о чем повествовал Григорий Турский:

«… вождь гуннов Аттила опустошил (…) много галльских городов. Осадил он и Орлеан, пытаясь захватить его с помощью мощных таранов. А в то время в упомянутом городе епископом был блаженнейший Анниан, человек замечательного ума и похвальной святости, о чудесных деяниях которого мы достоверно знаем. Когда осажденные громко вопрошали своего епископа, что им делать, тот, уповая на бога, уговаривал всех пасть ниц и с молитвой и слезами молить господа о помощи, которую он всегда оказывает в нужде» («История франков»).

Опытный проповедник, в совершенстве овладевший искусством держать внимающую ему паству во все большем напряжении, епископ повествует, как граждане Аврелиана трижды взывали к Господу и трижды восходили на городские стены посмотреть, не подходит ли помощь. И лишь, когда все уже почти отчаялись в спасении, то, по велению своего дряхлого епископа «посмотрели со стены в третий раз и увидели, что вдали поднимается от земли как бы небольшое облако. Когда они сообщили о том епископу, он им сказал: «Это помощь господня». Между тем стены уже дрожали под ударами таранов и вот-вот готовы были рухнуть. Но тут к городу подошли со своими войсками Аэций и король (царь – В.А.) готов Теодор (Теодерих, Теодорих, Теодорид – В.А.) со своим сыном Торисмодом (Торисмундом – В.А.) и, потеснив врага, отогнали его. После того как заступничеством блаженного предстателя город был таким образом освобожден, они обратили в бегство Аттилу, который, дойдя до Мавриакской равнины (лат. «кампус Мавриакус» – В.А.), приготовился к сражению. Когда его преследователи (римляне и готы – В.А.) узнали об этом, они начали усиленно готовиться к сражению с ним» («История франков»).

Вот как было дело, согласно Григорию Турскому. Древнее житие святого Анниана, вероятно, имевшееся в библиотеке автора «Десяти книг истории», до нас – увы! – не дошло. Слишком часто Франкское, а затем – и Французское королевство (между прочим, все французские короли, вплоть до свергнутого в 1830 г. Карла Х Бурбона, именовались официально «королями франков», «рекс франкорум») становилось морем огня, слез и крови и после гуннов с Меровингами…

Описывало борьбу за Аврелиан-Орлеан и немало других авторов поздней Античности. Средневековья, Нового и Новейшего Времени. Ведь этот город на Лигере-Луаре всегда не только занимал ключевую позицию, но и имел важнейшее значение для Франции. В чем нас не раз убеждала история. Вспомним ту же деву Жанну, переломившую именно под Орлеаном в пользу французов ход кровавой Столетней войны с англичанами. Аврелиан был пограничным городом т.н. Аквитанского (Толосского) царства вестготов на территории римской Галлии. Городом, вроде бы, с согласия царя толосских готов Теодориха, управлял аланский царь (или князь) Сангибан. Для осуществления дальнейших завоеваний в Галлии необходимо было овладеть мостами через Лигер в районе Аврелиана. Да и сам Аврелиан был залогом успеха для всех, кто замыслил напасть на аквитанских вестготов.

Чтобы узнать о разыгравшихся в последующие недели ожесточенных боях между реками Лигером и Матроной, мы с Вами, уважаемый читатель, снова обратимся к «Гетике» нашего старого знакомца Иордана. Опиравшегося, как уже упоминалось выше, на утраченную «Историю готов» своего предшественника Кассиодора.

Флавий Магн Аврелий Кассиодор, сын западно-римского посланника при гуннской царской ставке, достиг больших высот, став в 507 г. квестором, в 514 г. – консулом, сенатором, и сделавшись, наконец, тайным секретарем и советником остготского царя Италии Теодориха Великого – убийцы гунна (или полугунна) Одоакра. Всю свою жизнь Кассиодор стремился примирить восточных готов с западными римлянами. Поэтому труд Кассиодора обладал наилучшими предпосылками, по сравнению с каким-либо иным историческим трудом (за исключением «Готской истории» очевидца событий Приска), для написания Иорданом, на его основе, своего собственного труда – уже известной нам «Гетики» (De origine actibusque Getarum).

Правда, латынь Иордана сильно уступала латыни природного римлянина Кассиодора. Но не это главное. Куда большее значение, с точки зрения исторической достоверности, имеет нечто иное. А именно – склонность Иордана к приукрашиванию действительности. И к вплетению в ткань исторических событий различных легенд. Черты, становившиеся все более характерными всех монастырских писателей Запада. Ведь Иордан писал «Гетику» в последний, монастырский, период своей жизни. Тем не менее, нам следует лишь радоваться тому, что до нас дошла его «Гетика». Ибо, как раз в силу того, что ее писатель («списатель») не обладал выдающимся литературным талантом, будучи ревностным компилятором, скомпилированным им достоверным сведениям можно смело доверять. Но именно поэтому мы при всем не желании не сможем найти в «Гетике» ответа на главный вопрос. Почему римляне так долго выжидали, прежде чем решились оказать гуннам активное сопротивление? И почему вся Северная Галлия, основная часть провинции с обширными сельскохозяйственными угодьями, была без боя отдана гуннам – и кем? «Магистром милитум» всех войск Западной Римской империи! О котором Дж.М. Уоллес-Хедрилл писал, между прочим, в своем труде «Варварский запад. Раннее Средневековье»:

«Что касается римских чиновников, то на Западе не было никого более влиятельного, нежели патриций Аэций, фактический правитель Италии и Галлии. Его задача заключалась в том, чтобы защитить Галлию от полного поглощения варварами: опасность грозила ей отовсюду. Со временем он сумел этого добиться путем стравливания вождя с вождем и племени с племенем. Однако создается впечатление, что его мотивом при этом не была та благородная лояльность по отношению к Империи, которая, по-видимому, была присуща его современникам (однажды он сознательно сдал варварам одну из провинций Империи)».

Но, прежде чем судить Аэция, давайте спросим себя: где, собственно говоря, проходила граница «римской» Европы в середине V в.? В какие глубины каких областей считал для себя допустимым отходить римский военный магистр Флавий Аэций перед угрозой накатывающегося вверх по Данубу неудержимого гуннского вала, сминавшего и сносившего все на своем пути? Ведь между Базилеей и Белгикой, между Восего и Ардвеннским лесом хватало горных районов, где даже с незначительными силами, поднятыми по тревоге, можно было сдержать превосходящие силы противника. Что и доказали алеманны. Но именно это доказательство заставляет нас задаться вопросом, почему не сработала западно-римская система мероприятий по приведению вооруженных сил в состояние повышенной боевой готовности. Вспомним, как быстро отреагировал тот же самый Аэций на сравнительно небольшую, для римлян, угрозу, исходившую от попытки возмущения бургундов! Она были мгновенно подавлена, задушена в зародыше, затоптана, как тлеющий костер. А вот продвижению Аттилы «последний римлянин» нисколько не препятствовал. Может быть, тщетно надеясь, как многие римляне до и после него, что где-нибудь в Галлии все эти варвары передерутся и перережут друг друга. Дав тем самым Риму шанс опять стать тем, чем он когда-то был…

Если у Аэция действительно был такой план, он обладал истинно дьявольским коварством, и ему, в-общем, удалось претворить этот план в жизнь. В оправдание кажущейся медлительности и нерешительности Аэция можно сказать следующее. Опираясь только на «римлян» (т.е., по Иордану, франков, сарматов, арморициан, литициан, бургундионов, саксонов, рипариолов, брионов – бывших римских воинов, находившихся в момент нашествия Аттилы уже в числе вспомогательных войск, и многих других, как из Кельтики, так и из Германии), главнокомандующий армией «гесперийской» половины Римской империи был бы слишком слаб для того, чтобы встретиться с Аттилой в полевом сражении один на один. Аэцию необходимо было привлечь на свою сторону вестготов, если он хотел вступить в «битву народов» с силами, сравнимыми по численности с гуннскими. Поэтому он счел наиболее разумным встретить гуннов где-нибудь в Галлии. В качестве более-менее равного гуннам по силе противника. На берегах Рена римляне – одни, без союзников – были бы уничтожены гуннами наверняка.

Вне всякого сомнения, Аэций и его помощники были гениями красноречия, коль скоро им удалось склонить на свою сторону вестготов. А ведь вестготы люто ненавидели Аэция, десятилетиями воевавшего с ними и даже натравливавшего на них гуннов. Тем более ненавидели Аэция бургунды. Ведь именно Аэций отдал их народ гуннам на растерзание. Как отдавали христиан – на растерзанье хищным зверям в римских амфитеатрах до победы христианства над язычеством. И лишь когда стало ясно, куда и зачем идут гунны, когда они подступили к Аврелиану на Лигере, вестготы поняли, что за опасность грозит им самим, а не одним лишь только римлянам. Что же до Меровеха (Меровея), молодого князя салических франков, то ему не терпелось сразиться с Гундебавдом (Гундобадом), предводителем франков рипуарских, составлявших часть «Великой Армии» Аттилы.

Так сложилось ядро противогуннской обороны: 1) вестготы во главе с Теодорихом I; 2) римские военные формирования (спешно стянутые из галльских гарнизонов и из Северной Италии), во главе с патрицием Аэцием; и 3) салические франки во главе с Меровехом, сыном умершего в 448 г. царя Хлогиона-Хлодиона. Дадим теперь слово Иордану, или, точнее, Кассиодору в пересказе Иордана. Поскольку военных дневников участников тех боевых действий (если они их вообще вели) до нас – увы! – не дошло. Итак, по Иордану, Сангибан, царь аланов, «в страхе перед будущими событиями обещает сдаться Аттиле и передать в подчинение ему галльский город Аврелиан, где он тогда стоял. Как только узнали об этом Теодорид и Аэций, тотчас же укрепляют они город, раньше чем подошел Аттила, большими земляными насыпями, стерегут подозрительного Сангибана и располагают его со всем его племенем в середине между своими вспомогательными войсками» («Гетика»).

Согласно Иордану, гуннский царь Аттила «встревоженный этим событием и не доверяя своим войскам, устрашился вступить в сражение». Что вполне понятно. Нет для армии, осаждающей вражеский город, худшей ситуации, чем попасть под удар полевой неприятельской армии, спешащей на помощь осажденным. Чтобы с успехом выйти из такого положения, надо быть гениальным полководцем. Как, например, Гай Юлий Цезарь под осажденной им галльской крепостью Алезией. Под Аврелианом гунны оказались между двух огней. Мало того: если верить легендам, они уже ворвались в город и вели уличные бои с его защитниками (не забывая при этом грабить), когда на выручку аврелианскому гарнизону пришло объединенное войско вестготов и Аэция. Естественно, гунны были захвачены врасплох и не смогли оказать эффективного сопротивления. Впрочем, любое другое позднеантичное или средневековое войско повело бы себя на их месте не лучше. Потому что добыча для тогдашних воинов имела неизмеримо большее значение, чем для современных солдат. Из-за награбленной добычи арабы-мусульмане проиграли в 732 г. франкскому майордому Карлу Мартеллу битву при Пиктавии (нынешнем Пуатье). В 1689 г. 200 000 турок-османов, осаждавших Вену, потерпели поражение от пришедших на помощь столице Австрии 75 000 немцев, поляков и казаков (предполагаемых потомков черноморских готов), потому что осаждающие не желали расставаться со своей добычей и обозом. В силу аналогичных причин Аэций, используя фактор внезапности, одержал верх над гуннами под Аврелианом. Нам даже не известно, успели ли принять участие в разгроме гуннских войск вестготы. Или же они были только на подходе. Следует также заметить, что разгром гуннов не был полным. Ведь в осаде Аврелиана была задействована только часть «Великой Армии» Аттилы. Т.е. это был быстрый укус в холку хищной бестии – не более (но и не менее) того. Правда, Аттила теперь не мог форсировать Лигер. Поскольку в этом случае он бы отрезал себе пути отхода. Однако у него в арсенале оставалось несколько иных вариантов дальнейших действий:

1) отступать, ведя оборонительные бои;

2) бежать, не принимая боя;

3) дать неприятелю полевое сражение всеми наличными силами – и тем решить исход войны.

Из перечисленных выше трех вариантов Аттила выбрал третий, самый рискованный. Причем по двум причинам.

Во-первых, только полевое сражение с участием всех наличных сил могло принести гуннам полную победу над противником. В случае его проигрыша, можно было удовольствоваться богатой добычей, взятой во всех римских землях вплоть до Аврелиана, и пробиться домой, на Восток. Как гунны это делали и раньше, в ходе своих рейдов и набегов. В случае же выигрыша генерального сражения гунны получали колоссальный приз – не только богатую Галлию, но и всю Западную Римскую империю в придачу…

Второй причиной послужила очередной труднодоступный нашему современному пониманию эпизод (впрочем, и пониманию Аттилы не все, происходящее сегодня, было бы доступно).

По Иордану, царь гуннов помышлял о бегстве, но (и здесь наш нотарий приводит скорее готский, чем римский – или, во всяком случае, позднеримский аргумент) «обдумав, что бегство гораздо печальнее самой гибели, он приказал через гадателей вопросить о будущем. Они, вглядываясь по своему обычаю то во внутренности животных, то в какие-то жилки на обскобленных костях, объявляют, что гуннам грозит беда. Небольшим утешением в этом предсказании было лишь то, что верховный вождь противной стороны должен был пасть и смертью своей омрачить торжество покинутой им победы. Аттила, обеспокоенный подобным предсказанием, считал, что следует хотя бы ценой собственной погибели стремиться убить Аэция, который как раз стоял на пути его – Аттилы – движения. Будучи замечательно изобретательным в военных делах, он начинает битву около девятого часа дня (считая с восхода солнца – В.А.), причем с трепетом, рассчитывая, что, если дело его обернется плохо, наступающая ночь выручит его» («Гетика»).

В этих нескольких строках запечатлен тяжелейший час в жизни «Бича Божьего». Решение избавиться от брата, принятое Аттилой не сразу, а после многих лет соперничества и колебаний, вряд ли далось владыке гуннов слишком тяжело. Теперь же, столкнувшись с неожиданным сопротивлением под Аврелианом, ему необходимо было мудро смириться с неудачей. С неудачей, которой можно было избежать. Ради того, чтобы убрать с дороги человека, смерть которого обезглавила бы Первый Рим, сделав его легкой добычей для гуннов. О воцарившемся недавно на Босфоре храбром василевсе Маркиане гуннский царь пока что знал еще совсем немного. Галла Плацидия была всего лишь женщиной, пусть и в порфире. Западно-римский император Валентиниан – всего лишь жалким неудачником, цепляющимся за подол регентши-матери. Единственным достойным противником в борьбе за власть над миром (Персия бы от Аттилы все равно никуда не ушла, после захвата гуннским царем Первого Рима на Тибре, а там, глядишь – и Нового, Второго Рима на Босфоре) был Аэций. Ради его уничтожения «Бич Божий» не пожалел бы и десятка проигранных битв. Если это, разумеется, не привело бы к гибели всей гуннской «Великой Армии». Всего этого не должна была допустить наступающая ночь.

Современные ученые, судящие о происшедшем задним числом, с более чем 1500-летней временной дистанции, отказывают гуннскому владыке в качествах гениального полководца и дальновидного политика. Не учитывая происшедшего в те летние дни 451 г. на Лигере под стенами города Аврелиана. То, что решение Аттилы основывалось на результатах гадания, нисколько не уменьшает его важность. Для «Бича Божьего» шаманы, скачущие в летнюю жару, как царь Давид перед ковчегом, и гадающие по жилкам на костях, были тем же, что для христианских армий – священные реликвии, хоругви и иконы, сопровождавшие их много сотен лет в походах и сражениях. Если учесть, что слово «шаман» является искаженным санскритским словом «срамана» («святой»), разница покажется не столь большой…

Что происходило по другую сторону «фронта», у Аэция и Теодориха, не вполне ясно. Торисмунд, сын царя готов, вроде бы, успел принять участие (притом весьма активное) в снятии осады с Аврелиана. Вообще же контингенты и союзники противников Аттилы начали, похоже, стали собираться и готовиться к форсированию Лигера не сразу, а постепенно. Причем меньше всего спешил преследовать начавших организованное отступление гуннов Аэций со своими «римскими орлами».

Гунны, сняв осаду с чудом не доставшегося им города Аврелиана, отходили (не испытывая сильного давления со стороны преследователей) на северо-восток, сначала – в район Трикассия. Аттила не торопился. Чтобы дать всем контингентам своего разноплеменного войска успокоиться, передохнуть и вновь поверить в свои силы, оправившись после «конфузии» у стен Аврелиана. Гуннский царь якобы, проявив редкую для полководцев и властителей самоотверженность, собственноручно спас вдову, бросившуюся в реку с детьми, не дав бедняжке утонуть.

Вероятно, «Бич Божий» не преминул издать «приказ по армии» примерно следующего содержания:

Сейчас, когда нам предстоит пройти все пройденные нами земли в обратном направлении, массовое восстание местных крестьян было бы для нас крайне нежелательным, если не гибельным. Итак, не доводите их до крайности.

Через Трикассий, богатейший город епископа Лупа, гунны прошли, «не прихватив с собой и курицы» (как гласит местная легенда). Правда, сам епископ сопровождал «видимых бесов» в качестве заложника, о чем была поставлена в известность его паства. И трикассийцы понимали: если они вздумают напасть на гуннов, которых на этот раз застать врасплох не удастся, затруднив этим убийцам, грабителям и насильникам отступление, первым погибнет их епископ Луп, пресвитер Дурокаталауна.

Тем не менее, без кровавых эксцессов все-таки не обошлось. Правда, по вине не собственно гуннов, организованным отходом которых руководил сам неусыпный Аттила, а гепидов, шедших, вместе с рипуарскими франками Гундебавда, в авангарде, которому было поручено прикрыть переход через приток Секваны (нынешнюю реку Об – не путать с нашей Обью!). Царь гепидов Ардарих и Гундебавд расположились станом близ городка под названием Бролий. Они чувствовали себя во вражеской стране крайне неуютно. Тем более, что провели уже несколько месяцев среди гало-римских православных христиан, черпавших странную и необъяснимую для пришельцев силу в своей вере и почитании своих священников. Только этим можно объяснить нервозность и даже панику, охватившую сидевших на своих лихих конях гепидов при виде приближавшегося к ним крестного хода церковнослужителей во главе с диаконом Меморием. Солнечный луч отразился от золотой дароносицы в руках одного из священнослужителей. И ослепил коня находившегося среди гепидов (видимо, в качестве «ока государева») родственника Аттилы. Конь взвился на дыбы, как пораженный молнией. Гунн не смог его удержать. При виде распевавших что-то непонятное священнослужителей и диковинной для варваров церковной утвари гепиды обнажили мечи, чтобы не дать колдунам навести своими заклинаниями порчу на Ардариха или Гундебавда. Шестерых церковнослужителей они убили. Седьмой, тяжело раненный, бежал, укрывшись за стенами Трикассии.

Этот день – 7 сентября – остался в народной памяти. В честь убитого варварами Мемория, причисленного к лику Святых, Бролий был со временем переименован в Сен-Месмен. Согласно житию священномученика Мемория, он был диаконом в Трикассии. «Святой Луп (…) направил его с четырьмя товарищами к Аттиле с просьбой пощадить город (видимо, не Бролий, а Трикассий – В.А.). Аттила обезглавил Святого Мемория со товарищи». Как видим, в житийном варианте во всем виноват сам Аттила…

Так было положено кровавое начало первому крупному полевому сражению этой войны.

По пути из Аврелиана в Трикассий гунны шли с запада на восток, пройдя т. о. почти 200 км без особых помех. Вероятно, потому, что до Аврелиана успели дойти, чтобы снять с него осаду, лишь самые мобильные отряды их противников – Аэция с его германскими и прочими союзниками. Теперь «последний римлянин» стягивал все свои силы, чтобы собрать их в единый кулак. Победы, даже местного значения, вроде одержанной над гуннами под Аврелианом, всегда побуждают колеблющихся присоединиться к стану победителей. Немало местных жителей, способных носить оружие и бежавших от гуннов в лигерские леса, теперь вышло из-под их спасительной сени. Вливаясь в армию Аэция, они усиливали ее день ото дня.

Под Трикассием гунны, оказавшись на открытой местности, попали в невыгодное для себя положение. Салические франки, союзники западных римлян, не желавшие позволить ускользнуть вражебной им партии рипуарских франков во главе с Гундебавдом, решили воспользоваться представившейся им возможностью отомстить своим недругам, рассчитавшись с ними раз и навсегда. Поэтому, когда Аттила, переправившись через Секвану, повернул на северо-запад, настал час битвы. Аттила все еще не хотел принимать боя, стремясь достичь своего лагеря в районе Мавриака (современного Ла Шепп). Любезно указанного ему епископом Каталауна земляного укрепления, опоясенного рвом и валом. Места хранения добычи, обоза и пребывния больных и раненых. Окруженного на подступах бескрайними Каталаунскими полями. Представлявшими собой идеальное для гуннов поле битвы (надежная защита для обоза, свобода маневра для конницы – главной силы гуннского войска). Поэтому «Бич Божий» предоставил честь отразить первое нападения «римских» салических франков на фланг его «Великой Армии» не самим гуннам, а гепидам и рипуарским франкам. Сошедшиеся в чистом поле давние противники сражались с такой яростью, что дело оказалось весьма жарким. Дав Аттиле предощущение того, что его ожидает. По самым скромным оценкам (данным Иорданом) в схватке между «римскими» салическими франками и «гуннскими» гепидами число одних только убитых составило 15 000. Другие источники сообщают о безвозвратных потерях обеих сторон порядка 90 000 человек (что, по нашему скромному мнению, говорит скорее в пользу достоверности сведений, приведенных Иорданом и теми, чьи данные он использовал).

Разгоревшийся бой имел огромное значение для сошедшихся в нем народов. В его ходе был убит некий не названный по имени хронистом франк царской крови. Вероятно, то был Гундебавд, предводитель рипуарских франков. Его смерть фактически ознаменовала собой восхождение звезды предводителя салических франков Меровеха-Меровея. Основателя будущей династии Меровингов, правившей франками и Галлией, переименованной в их честь во Франкию-Францию, до VIII в.

Ожесточенный, яростный характер этой первой схватки между «гуннами» и «римлянами», вероятнее всего, объяснялся тем, что в ней на стороне «римских» (салических) франков Меровеха впервые приняли участие дважды недорезанные гуннами бургунды. Разумеется, бургундионы не испытывали никаких симпатий к доблестному Флавию Аэцию. Который предусмотрительно, с учетом этой стойкой неприязни, ввел бургундов в бой не отдельным, самостоятельным формированием, а включив их в состав франкского контингента войска юного вестготского царевича Торисмунда. Однако с гуннами у бургундов были еще более давние счеты, чем с «последним римлянином». Ярость, с которой они устремились на врага (ничуть не уступавшая «тевтонскому фурору», заставившему содрогнуться в свое время даже закаленных в множестве походов и боев двуногих «мулов» реформатора древнеримской армии Гая Мария), суждено было, однако, ощутить на себе первыми не самим гуннам. А союзным с гуннами гепидам, отплатившим меровингским ратоборцам тою же монетой. Т. о. с самого начала «битвы народов» стало ясно следующее. Она была, в первую очередь, битвой между германцами (и лишь во вторую – между гуннами и римлянами). Сражением, в котором самые воинственные и боеспособные племена германского сообщества нещадно резали друг друга. В то время как собственно гунны и римляне сумели сохранить во время битвы и после нее значительную часть своих военных сил. В чем мы с Вами, уважаемый читатель, скоро убедимся.

Существовали сомнения в том, действительно ли мученическая смерть Святого Мемория и начало генерального сражения между Каталауном и Трикассием пришлись на 7 сентября. Иордан датировал начало битвы 20 июня. И даже такой трезвый в оценках и знающий историк как Томпсон согласился с датировкой автора «Гетики». Правда, у Франца Альтгейма, судя по всему, с течением времени появились сомнения. В то время как в своей переработанной для французского издания монографии об Аттиле он утверждал, что великая битва началась «sans doute» (фр. «вне всякого сомнения») 20 июня, в его изданном через 10 лет на немецком языке большом, пятитомном труде о гуннах, четко сказано «begann, etwa am 20. Juni» (нем. «началась, примерно 20 июня). Да и в «Википедии» осторожно сказано, что битва на Каталаунских полях началась «ПОСЛЕ 20 ИЮНЯ» (выделено нами – В.А.)…

Придираться к мелочам, осмеливаясь не соглашаться с признанными авторитетами – задача, прямо скажем, не из благодарных. Однако так быстро события таких масштабов просто не могли происходить. Тем более тогда. Первой достоверной датой, связанной с галльским походом Аттилы, можно считать взятие гуннами Диво-дура в пасхальное воскресенье. В таких вопросах, как, скажем, совпадение дня святой Пасхи с захватом города гуннами, народ не ошибается. И такие даты сохраняются в памяти поколений. Однако раньше гунны и не могли дойти до Диводура. Учитывая продолжительность их долгого пути от Паннонии до южной Германии, усыпанного отнюдь не розами, но терниями. Вспомним хотя бы ожесточенные бои с алеманнами, трудности перехода через Рен и прочее. Итак, отсчет следует начинать с 7 апреля – самой ранней приемлемой даты. Добавим 60 дней, потребовавшиеся Аттиле на 500-километровый переход от Диводура-Меца до Аврелиана-Орлеана, и еще пять недель, ушедших на осаду города на Лигере (об этом сказано в дошедших до нас древних источниках). Следовательно, гунны никак не могли оступить от Аврелиана ранее 15 июля. Согласно «Житию Святого Анниана», снятие осады датируется 15 июня. Но это, скорее всего, объясняется ошибкой переписчика, неточно скопировавшего текст или ослышавшегося, если писал под диктовку. Такое ведь случается порой и с нами, многогрешными.

Согласно Бьюри, Томпсону, Альтгейму (до 1951 г.) и др., 200-киломе-тровый переход от Аврелиана до Трикассия занял у гуннов всего лишь семь дней. Поскольку они считают, что «битва народов» началась не под Трикассием, а под Каталауном, речь, в случае правильности их версии, идет о расстоянии в 300 км. Даже если исходить из даты, приведенной в житии аврелианского епископа, «битва народов» никак не могла начаться 20 июня. «Великая Армия» Аттилы, обремененная постоянно растущим обозом, не могла проходить по 40 км в сутки (как, впрочем, и более поздние, средневековые армии). Так быстро добраться из Аврелиана, через Трикассий, в Каталаун мог разве что гуннский конный отряд, спасавшийся бегством, бросив пехоту, обоз и добычу. А после такого бегства гунны не смогли бы с ходу выступить против Аэция в правильном боевом порядке (как о том свидетельствуют все источники).

Все это (с учетом указаний источников на то, что Аэций не слишком торопился преследовать гуннов) свидетельствует в пользу 7 сентября как гораздо более приемлемой даты начала сражения. Скажем даже больше: 20 июня оно просто никак не могло начаться. Поскольку «народ-войско» V в. на конной и бычьей (воловьей) тяге физически не мог продвигаться по Галлии со скоростью продвижения германских танковых и моторизованных дивизий по Франции летом 1940…

Итак, гунны форсировали Секвану. Удары бургундов и вестготов по флангам армии Аттиилы должны были оттеснить гуннов от Матроны. Заставив их принять бой в центральной части Каталаунских полей. Где не было ни холмов (как в их западной зоне), ни многочисленных водоемов и густых лесов (как в их восточной зоне), препятствующих развертыванию крупных войсковых формирований в боевые порядки. Это был своеобразный коридор, известный Аттиле со времен наступления на Аврелиан. И удобный, с его точки зрения, путь к отступлению, в случае неудачи. Если, конечно, гунны хотели избежать рассеяния и разгрома в дебрях под Новиодуном (современным Суассоном), или в Ардвеннском лесу (современных Арденнах). А они этого, вне всякого сомнения, хотели.

Гепиды отбили нападения франков Меровея и бургундов с большими потерями для обеих сторон. Основные сили гуннов, овладев мостами через Матрону, удерживала их, пока все войско не переправилось через реку. После чего мосты были уничтожены.

Следовательно, в описываемое время Аттила уже всерьез опасался погони. И стремился выиграть время для сбора и перегруппирования расстроенных в ходе долгого отступления, пришедших в беспорядок, частей своей «Великой Армии».

Повторение подобного отхода под постоянной угрозой фланговых нападений противника представлялось «Бичу Божью» слишком рискованным делом. Он не знал, представится ли ему еще раз возможность окопаться и сгруппироваться в правильный боевой порядок. Поэтому, несмотря на неясные и темные прорицания гадателей, Аттила решился на генеральное сражение «здесь и сейчас». Благополучная и быстрая переправа через Матрону дала гуннам небольшую передышку. Лагерь под Каталауном создавал им некое тыловое прикрытие. Он обеспечивал безопасность, по крайней мере, обоза. А для его защиты от внезапного нападения было достаточно пары сотен воинов.

Аэцию с союзниками пришлось, потеряв драгоценное время, переправиться через Матрону несколько ниже по течению, выйдя в результате переправы гуннам на западный фланг. Т. о. римляне и их «соции» прикрывали города Каталаун, Дурокортор, Лавдун (впоследствии – Лаон, ныне – Лан) и дорогу на Лютецию, по которой на подмогу Аэцию подходили подкрепления из галльских областей, не затронутых гуннским нашествием. У гуннов же в тылу оставался путь отхода. Их фронт, развернутый лицом к западо-северо-западу, опирался левым флангом на лагерь Аттилы и на римскую дорогу Дурокортор-Туллум Левкорум (современный Туль)-Базилея (современный Базель). На правом фланге были спешно построены земляные укрепления, остатки которых сохранились близ Редут де Нантиве. Сегодня для их посещения необходимо специальное разрешение, поскольку древний редут расположен на территории военного полигона французской армии.

Между римлянами и гуннами и, соответственно, между вест- и остготами, проходила тянущаяся с юго-запада на северо-восток римская дорога, соединявшая Каталаун с Соппией. Между армиями противников возвышался холм с плоской вершиной. Именно холм, а не «гора», как написано в «Гетике». На галло-римских Каталаунских полях было не больше гор, чем в нынешней французской Шампани. С тех пор сей холм – увы! – значительно уменьшился (после 1500 лет упорного крестьянского труда, способного горы свернуть – что уж там говорить о каких-то холмах!; да и бесчисленные грозы и дожди снесли порядочно земли). Ныне его символически маркирует белая башенка научно-исследовательской станции.

«Сошлись стороны…» – пишет Иордан – «на Каталаунских полях. Место это было отлогое; оно как бы вспучивалось, вырастало вершиной холма. Как то, так и другое войско стремилось завладеть им, потому что удобство местности доставляет немалую выгоду; таким образом, правую (восточную – В.А.) сторону его занимали гунны со всеми своими [союзниками], левую (западную – В.А.) же – римляне и везеготы со своими вспомогательными отрядами. И они вступают в бой на самой горе за оставшуюся [ничьей] вершину.

Правое (южное – В.А.) крыло держал Теодерид с везеготами, левое – Аэций с римлянами; в середине поставили Сангибана, о котором мы говорили выше и который предводительствовал аланами; они руководствовались военной осторожностью, чтобы тот, чьему настроению они мало доверяли, был окружен толпой верных людей.

Ибо легко принимается необходимость сражаться, когда бегству поставлено препятствие.

По-иному было построено гуннское войско. Там в середине помещался Аттила с храбрейшими воинами: при таком расположении обеспечивалась скорее забота о короле (царе – В.А.), поскольку он, находясь внутри сильнейшей части своего племени, оказывался избавленным от наступающей опасности. Крылья его войск окружали многочисленные народы и различные племена, подчинявшиеся его власти. Среди них преобладало войско остроготов, под предводительством братьев Валамира, Теодемира и Видемера (Видимира – В.А.), более благородных по происхождению, чем сам король, которому они служили, потому что их озаряло могущество рода Амалов (как потомков реикса Германариха – В.А.). Был там и Ардарих, славнейший тот король (царь – В.А.) бесчисленного полчища гепидов, который, по крайней преданности своей Аттиле, участвовал во всех его замыслах.

Аттила же, взвешивая все с присущей ему проницательностью, любил его и Валамира, короля остроготов, больше, чем других царьков. Валамир отличался стойкостью в сохранении тайн, ласковостью в разговоре, уменьем распутать коварство. Ардарих же был известен, как сказано, преданностью и здравомыслием. Не без основания Аттила должен был верить, что они будут биться с сородичами своими, везеготами. Остальная же, если можно сказать, толпа королей (царей – В.А.) и вождей различных племен ожидала, подобно сателлитам, кивка Аттилы: куда бы только ни повел он глазом, тотчас же всякий из них представал перед ним без малейшего ропота, но в страхе и трепете, или же исполнял то, что ему приказывалось. Один Аттила, будучи королем [этих] королей (царем этих царей – В.А.), возвышался над всеми и пекся обо всех». («Гетика»).

Хотя, конечно, интересно узнать больше о союзниках Аттилы, красноречие Иордана именно в этом месте представляется нам несколько намеренным и неожиданным. Очевидно, наш нотарий т. о. пытался скрыть от читателя, что ход битвы был ему знаком только в самых общих чертах. Его единственное, крайне лаконичное, конкретное сообщение о ходе боя насчитывает всего несколько строк:

«Итак, происходила борьба за выгодную, как мы сказали, позицию этого места. Аттила направляет своих, чтобы занять вершину горы, но его предупреждают Торисмунд (сын царя вестготов Теодориха – В.А.) и Аэций, которые, взобравшись на верхушку холма, оказались выше и с легкостью низвергли подошедших гуннов благодаря преимущественному положению на горе» («Гетика»).

Значит, северный и южный фланги римско-вестготской армии сдвинулись и соединились на вершине «горы», т.е. холма, господствовавшего над местностью. Но это было бы возможно лишь в случае полного окружения гуннов. И потому до сих пор ни один авторитетный историк не решился поверить в возможность одержания противниками гуннов столь молниеносной победы. При всем уважении к стратегическим талантам «последнего из римлян» и к «готскому фурору» Теодориха-Феодориха.

«Каждой из армий удалось занять часть холма частью своих сил, но его вершина осталась не занятой никем. … о точном коде битвы нам ничего не известно» (Томпсон).

«Между обеими армиями располагался крутой холм (именно холм! – В.А.), господствовавший над полем битвы. Обе стороны закрепились на нем, но бой за вершину не принес победы ни одной из них» (Альтгейм).

«Первоначально римский центр был прорван и гунны всей массой обрушились непосредственно на правый фланг визиготов» (Гордон).

Гордон полностью противоречит Иордану, утверждая, что фланговое движение вестготов последовало лишь за гибелью их царя, причем в форме конной атаки, хотя трудно представить себе, что атака визиготской конницы на гуннов снизу вверх по склону не такого уж пологого холма могла увенчаться успехом.

Короче говоря, опять «темна вода во облацех…». Поскольку Иордан, видимо, тоже не имел надежных, достоверных сведений о ходе битвы (хотя писал свою «Гетику» спустя лишь несколько десятилетий после «битвы народов»), он пытается заполнить неизбежные пробелы в повествовании воинственными речами, вложенными им (впрочем, подобно многим авторам до и после него) в уста главных действующих лиц. Конечно, наш нотарий руководствовался примером Геродота, Фукидида, Ксенофонта, Тита Ливия и прочих. И все-таки, поверить в то, что гунны в самый разгар боя не на жизнь, а на смерть, собрались, чтобы внимать пламенным речам своего грозного царя… Это все равно что всерьез думать, будто у Аттилы не было более важных дел, чем напоминать своим подданным о прежних великих победах гуннского оружия: «Вот уже до вашего натиска поражены враги ужасом: они ищут высот, занимают курганы и в позднем раскаянии молят об укреплениях в степи. Вам же известно, как легко оружие римлян (увы, прошли те времена, когда все римляне были защищены в сражениях стальными или бронзовысм шлемами, панцирями из металлических полос или чешуек и т.д.! – В.А.): им тягостна не только первая рана, но сама пыль, когда идут они в боевом порядке и смыкают строй свой под черепахой щитов. Вы же боритесь, воодушевленные упорством, как вам привычно, пренебрегите пока их строем, нападайте на аланов, обрушивайтесь на везеготов. Нам надлежит искать быстрой победы там, где сосредоточена битва. Когда пересечены жилы, вскоре отпадают и члены, и тело не может стоять, если вытащить из него кости. Пусть воспрянет дух ваш, пусть вскипит свойственная вам ярость! Теперь гунны, употребите ваше разумение, примените ваше оружие! И я первым пущу стрелу во врага!» и т.д. (если, конечно, верить Иордану).

Прямо скажем, уважаемый читатель,слишком уж красивы и витиеваты эти речи для Аттилы. Он, разумеется, орал как оглашенный, угрожая неприятелю и своим нерадивым воинам (возможно, пускал в ход плеть, а то и меч) – но и не более того. Да и если бы кто-либо из очевидцев, а тем более – участников Каталаунской битвы ухитрился записать ее ход, он наверняка сохранил бы для потомства более важные моменты. А не эти вряд ли слышные кому-либо в лязге и грохоте смертного боя высокопарные фразы. Удивительно схожие по содержанию и форме с произнесенными якобы другими полководцами перед многими другими битвами или в ходе этих битв…

Если сравнить описание Каталаунской бойни Иорданом с ее описанием другими авторами – например, бургундским монахом Фредегаром, написавшим в 660 г. свою «Историю франков», или же высокообразованным и литературно одаренным Исидором Гиспальским (более известным как Севильский), то вместо большей ясности в наших представлениях возникнет еще большая путаница. По Фредегару победа над гуннами была одержана уже под стенами Аврелиана.

Битву же на Каталаунских полях он низводит до уровня всего лишь арьергардного сражения, в котором были добиты гуннские отряды, отставшие от улепетывавшей со всех ног армии Аттилы. А Исидор Севильский – тот и вовсе утверждает, что «последний римлянин» Аэций соблюдал нейтралитет, не вмешиваясь в ход сражения и невозмутимо наблюдая, как вестготы и салические франки громят полчища Аттилы…

Т. о. противоречия между античными авторами представляются не менее глубокими, чем, скажем, между Альтгеймом и его учеником Гордоном в ХХ в. А что, интересно, писали о «битве народов» в веке XIX?

«С тех пор как существует история, судьбы народов решались в ходе битв», писал немецкий историк Х.Ф. Маурер в предисловии к переведенной и литературно обработанной им для немецких читателей книге британского историка Э. Кризи «Решающие битвы мировой истории». «Извлечь из этого надлежащий урок многим немцам и сегодня, несмотря на 1870–71 гг., несмотря на 1866 г., несмотря на Освободительные войны,… к сожалению, чрезвычайно трудно» (Маурер). Интересно, что в англоязычном оригинале книги Кризи сражение на Каталаунских полях именуется «битвой при Шалоне», а вот в немецком тексте Маурера – «битвой при Труа». Вестготы, дравшиеся, по Иордану, на правом фланге армии Аэция, у Маурера дерутся на ее левом фланге, а единственной ценной информацией является лишь краткий абзац, посвященный описанию гуннского лагеря:

«Перед лицом этой угрозы Аттила возвратил в лагерь свой центр, и, когда тот (центр гуннского войска – В.А.) укрылся под защитой земляных укреплений и повозок (телег), гуннские стрелки из лука без труда отразили атаки жаждущей мести готской конницы»…

Особо ценной нам представляется информация о том, что гуннский стан был окружен не просто укреплением из соединенных между собой повозок («вагенбургом», «табором», «товаром»), а как земляными укреплениями, так и повозками.

Гораздо большее внимание посвятил Каталаунской битве немецкий историк XIX в. Георг Кауфман, автор изданных в 1868 г. «Исследований немецкой истории». Кауфман, специалист более узкого профиля, посвятил свой первый труд Сидонию Аполлинарию, упоминавшемуся нами историографу и современнику патриция Аэция. В результате тщательной сверки разных фрагментов текста и анализа смысловых оттенков слов с целью точной локализации места битвы, Кауфману удалось доказать, что «кампус Мавриакус» («Мавриакская равнина») – часть «кампи Каталауници» («Каталаунских полей»), и что выражение «ин локо кви вокатур Мавриакус» («в месте, именуемом Мавриаком») не связано с каким-то определенным местом или населенным пунктом, но указывает на «часть дороги, поля, получившую от какого-либо храма или… от какого-либо иного предмета или события название Мавриак(ский, -ская или -ское – В.А.)» (Кауфман).

«Мавриак(ский, – ская или –ское – В.А.)» же, по Кауфману – не что иное, как производное от имени Маврикия, легата (начальника) состоявшего из воинов-христиан римского Фиванского легиона, подавившего в Галлии восстание багаудов, но затем поголовно истребленного, по легенде, императором Максимианом Геркулием (младшим соправителем свирепого язычника Иовия Диоклетиана), за отказ отречься от христианства. Мученическая смерть начальника легиона – Маврикия (одного из владельцев Святого Копья, или Копья Судьбы), его трибунов Ексуперия (Экзуперия), Кандида и других, как факт исторический, осталась в памяти церковной и народной. Галльские христиане, свято чтившие память мучеников, канонизированных еще в IV в., возвели в честь Маврикия немало часовен и храмов. Особенной известностью пользовалась расположенная при дороге на Аргенторат (нынешний Страсбург) часовня Святого Маврикия, по которой было названо и место Каталаунской битвы (Мавриак – искаженное народной «вульгарной» латынью имя мученика «Маврикий»).

Что же за Святое копье, «копье Лонгина» (или копье, наконечник которого был снят со Святого копья) держал в руке легат Фиванского легиона Маврикий в момент отказа принести жертву языческим идолам? Это было копье, якобы выкованное в незапамятные времена для древнееврейского священника (коэна) Финееса. Впоследствии копьем владел ветхозаветный судья израильский Иисус Навин (завоеватель Ханаана) А после Иисуса Навина (Иешуа бен Нуна) – царь Иудеи Ирод. Этим копьем, взятым на Голгофе из рук воина иудейского царя, римский центурион Гай Кассий Лонгин, распоряжавшийся казнью Иисуса, пронзил ребро распятого Спасителя, дабы убедиться в его смерти. Затем Святое копье сменило немало хозяев. Обладание Святым копьем обеспечило императору Константину I Великому победу над его соперником-язычником Максенцием у Мильвийского моста под стенами Первого Рима. Константин же нес наконечник копья Лонгина-Маврикия под одеждой, определяя границы Второго Рима. Этим же копьем был якобы сражен в битве с персами племянник Константина август Юлиан Отступник, изменивший христианству. Затем копьем владел Феодосий I Великий – последний император единой Римской державы, в 385 г. усмиривший с его помощью опустошавших имперские земли остроготов. Готский царь Аларих, взявший Ветхий Рим в 410 г., в качестве контрибуции потребовал передать ему, между прочим, и Святое копье. От Алариха «копье Фи-нееса-Ирода-Лонгина-Маврикия-Константина-Феодосия» перешло к Флавию Аэцию, а от Аэция – к вестготскому царю Теодориху (или же наоборот – если вестготский царь Аларих получил Святое копье от римлян после взятия «Вечного града» на Тибре, то его впоследствии логичнее и легче было получить сперва вестготскому же царю Теодориху, как одному из преемников Алариха). Державший копье Финееса-Ирода-Лонгина-Маврикия-Константина-Феодосия в руке во время битвы с гуннами Аттилы на Каталаунских полях вестготский царь выронил его в разгар боя. Что якобы и послужило причиной его гибели, после которой Святым копьем смог завладеть римский «магистер милитум» Аэций. Впрочем, довольно об этом…

«Итак, мы более-менее разобрались с датой и местом «битвы народов». Она разыгралась в конце лета 451 г. у римской дороги к востоку от Шалона, близ сегодняшнего селения Ла Шепп» (Шрайбер), от Ла Шапель – «капелла», «часовня (Святого Маврикия»), причем в зону сражения входил и лагерь Аттилы. Мы не будем заниматься окончательным выяснением вопроса, кто же в итоге овладел вершиной холма, а лучше снова обратимся к «Гетике» Иордана – к ее фрагменту, следующему за окончанием пламенной речи «Бича Божья» к гуннским воинам:

«Хотя событие развивалось ужасное (т.е. положение гуннов стало угрожающим – В.А.), тем не менее присутствие короля (царя Аттилы – В.А.) подбадривало унывающих. Сходятся врукопашную; битва – лютая, переменная, зверская, упорная. О подобном бое никогда до сих пор не рассказывала никакая древность, хотя она и повествует о таких деяниях, величественнее каковых нет ничего, что можно было бы наблюдать в жизни, если только не быть самому свидетелем этого самого чуда. Если верить старикам, то ручей на упомянутом поле, протекавший в низких берегах (сейчас он называется Ла Ноблетт – В.А.), сильно разлился от крови из ран убитых; увеличенный не ливнями, как бывало обычно, но взволновавшийся от необыкновенной жидкости, он от переполнения кровью превратился в целый поток. Те же, которых нанесенная им рана гнала туда в жгучей жажде, тянули струи, смешанные с кровью. Застигнутые несчастным жребием, они глотали, когда пили, кровь, которую сами они – раненые – и пролили» («Гетика»).

Опять полуготский нотарий сообщает сведения, достоверность которых недоказуема. К тому же аналогичные вещи сообщали о великом множестве других сражений и боев («кровь текла горячими ручьями» – типичное общее место). И о множестве рек и других водоемов. Например, о Сене в страшную Варфоломеевскую ночь, и о кавказской речке Валерик в одноименном стихотворении М.Ю. Лермонтова. Помните, уважаемый читатель?

Верхом помчался на завалы

Кто не успел спрыгнуть с коня…

Ура – и смолкло.– Вон кинжалы,

В приклады!– и пошла резня.

И два часа в струях потока

Бой длился. Резались жестоко

Как звери, молча, с грудью грудь,

Ручей телами запрудили.

Хотел воды я зачерпнуть…

(И зной и битва утомили

Меня), но мутная волна

Была тепла, была красна (выделено нами – В.А.).

Пожалуй, достаточно ограничиться этими двумя примерами.

Но, может быть (как знать?), такое иногда и впрямь случалось? И именно такие необычные в своей жестокой правде эпизоды оставались в памяти народной? Хотя другие, более привычные, быть может, обстоятельства жестоких полевых сражений забывались. Но судьбы полководцев тоже, силою вещей, запоминались лучше, чем судьба простого воина…

«Там король Теодорид (царь вестготов Теодорих – В.А.), объезжая войска для их ободрения, был сшиблен с коня и растоптан ногами своих же; он завершил свою жизнь, находясь в возрасте зрелой старости» («Гетика»).

Описанное событие могло произойти лишь в случае, если Теодорих преградил путь бегущим готам. Или пытался удержать заколебавшихся под гуннским натиском вестготских воинов от бегства и заставить их сражаться. В сомкнутом боевом строю или при наступлении собственных войск своего предводителя с коня не сшибают. А если и сшибают, то сразу подбирают, а не растаптывают. Видимо, догадываясь о неубедительности этой версии исторически засвидетельствованной гибели вестготского царя, Иордан тут же приводит нам другую версию:

«Некоторые говорят, что был он убит копьем (буквально: «снарядом», т.е. дротиком – В.А.) Андагиса (отпрыска царского рода Амалов – В.А.), со стороны остроготов, которые тогда подчинялись правлению Аттилы (и потому дрались за гуннского царя в сраженьи под Каталауном – В.А.). Это и было тем, о чем вначале сообщили Аттиле гадатели в их предсказании, хотя он и помышлял это об Аэции. Тут везеготы, отделившись от аланов, напали на гуннские полчища и чуть было не убили Аттилу, если бы он заранее, предусмотрев это, не бежал и не заперся вместе со своими за оградами лагерей, которые он держал окруженными телегами, как валом; хотя и хрупка была эта защита, однако в ней искали спасения жизни те, кому незадолго до того не могло противостоять никакое каменное укрепление» («Гетика»).

Эти «ограды лагерей» – единственное сохранившееся до наших дней историческое свидетельство реальности той кровавой сентябрьской «битвы народов». Ибо тела убитых в ней давно поглощены землей, их оружие попало в частные коллекции и местные музеи, а монументов, вроде высящихся по сей день в тех же местах, но воздвигнутых в память павших в битвах Франко-прусской (1870–71) и Великой (Первой мировой) войны (1914–1918) ни Аэций, ни Аттила в память своих воинов не воздвигали. Им было попросту не до того…

О дошедшем до наших дней «лагере Аттилы» (когда-то пятиугольной, а ныне – почти эллипсоидной формы) общей плошадью более 21 га и длиной около 2 км, можно сказать следующее. Это земляное укрепление, указанное «Бичу Божьему» епископом Лупом, вероятнее всего, было построено не римлянами – мастерами строительного дела, особенно прославившимися возведением военных лагерей. Еще в 406 г. близ него происходили сражения римских войск с германцами, все активнее проникавшими в Галлию (германцы, возможно, и были создателями укрепления). Некоторые историки, впрочем, считают строителями лагеря, в его сохранившемся виде, гуннов (перестроивших, по их мнению, прежнее римское укрепление в соответствии с собственными потребностями). Естественно, у гуннов было время сделать это во время наступления на Аврелиан, а не во время спешного отступления оттуда. Хотя, с другой стороны, лагерь мог быть перестроен и превращен в отсечную позицию пленными, под надзором оставленных Аттилой в тылу раненых или специально отряженных гуннов, пока главные силы «Бича Божьего» шли на Аврелиан и осаждали город на Лигере. Во всяком случае, официально сооружение было названо французской «Дирекцией по туризму» достаточно осторожно: Enceinte prehistorique dite camp d’ Attila, т.е. «Доисторическое огороженное пространство (или «полоса укреплений» – В.А.), именуемое лагерем Аттилы». Чтобы никого не обидеть…

«Форма лагеря не позволяет приписать его галло-римлянам. Своеобразие сооружения свидетельствует о проведении немалых (земляных – В.А.) работ неопытными (в этом деле – В.А.) людьми; но, с другой стороны, выбор места, функциональность укрепления и наличие устройств для заполнения рвов водой, доказывают, что создатели лагеря были опытными в военном деле и разумными людьми» (А. Пулен).

На юге лагерь гуннов опирался на реку, снабжавшую водой как людской и конский состав, так и обозный тягловый скот. Его солидные размеры говорят о том, что лагерь был рассчитан на большую людскую массу, т.е., по сути дела, явно строился из расчета разместить в нем целое войско. «Доисторическое огороженное пространство» не могло быть задумано как укрытие для прячущегося от вражеского нашествия мирного населения. Его валы отличаются чрезмерной протяженностью для того, чтобы эти беглецы смогли его оборонять.

Плоское внутреннее пространство лагеря сегодня, естественно, используется для сельскохозяйственных нужд. Поэтому, в дополнение к древнему входу в лагерь в валу было впоследствии проделано еще четыре входа. Окружавшие огороженное пространство рвы были засыпаны лишь в XIX в., т.е. сравнительно недавно. На одном из полей, находящемся в государственной собственности, саперы из соседнего учебного лагеря французской армии выкопали более 300 монет. Все они были отчеканены до 451 г. Там не было найдено ни одной более поздней монеты. Если бы столь же систематические раскопки проводились на всей территории лагеря, можно было бы, вероятно, найти тысячи монет и иных артекфактов, награбленных воинами гуннской «Великой Армии» и растерянных ими в горячке последнего боя. До того, как в позапрошлом веке были закопаны рвы, выпускник парижской Политехнической школы Летурно успел в 1829–1833 г.г. исследовать и измерить их. А 30 годами позже археолог А. Летоден в нескольких местах произвел раскопки в образовавшемся после засыпки рвов слоем грунта. Было установлено следующее. Сначала гуннский обоз, а затем и отступившие в лагерь с поля битвы войска Аттилы оказались под защитой наполненных водой рвов глубиной от 7 до 10 м, над которыми возвышались валы высотой 5–10 м над уровнем земли. Это было столь мощное земляное укрепление, что становится понятным, почему гунны, как пишет Иордан, не могли быть уничтожены в этой битве. Даже после ночной сумятицы, предусмотренной дальновидным Аттилой и спасшей его. Ибо войско победителей пребывало едва ли не в большем хаосе, чем побежденные гунны. «Последний римлянин» Аэций, «оторванный от своих в ночной сумятице, бесцельно блуждал между врагами, трепеща, не случилось ли чего плохого с готами; наконец он пришел к союзным лагерям и провел остаток ночи под охраной щитов» (Иордан), а готский царевич Торисмунд (вроде бы, наконец, захвативший вершину холма) был ранен в голову, сбит с коня и едва не взят гуннами в плен. Наутро же сражение возобновилось:

«На следующий день на рассвете [римляне] увидели, что поля загромождены трупами и что гунны не осмеливаются показаться; тогда они решили, что победа на их стороне, зная, что Аттила станет избегать войны лишь в том случае, если действительно будет уязвлен тяжелым поражением. Однако он не делал ничего такого, что соответствовало бы повержению в прах и униженности: наоборот, он бряцал оружием, трубил в трубы, угрожал набегом; он был подобен льву, прижатому охотничьими копьями к пещере и мечущемуся у входа в нее: уже не смея подняться на задние лапы, он все-таки не перестает ужасать окрестности своим ревом» («Гетика»).

Так воинственный гуннский царь, даже попав в окружение, тревожил своих победителей. «Сошлись тогда готы и римляне и рассуждали, что сделать с Аттилой, которого они одолели. Решили изнурять его осадой, так как он не имел запаса хлеба, а подвоз задерживался его же стрелками, сидевшими внутри оград лагерей и беспрестанно стрелявшими» («Гетика»).

Но и в таком отчаянном положении «Бич Божий» не утратил самообладания. Аттила «соорудил костер из конских седел и собирался броситься в пламя, если бы противник прорвался, чтобы никто не возрадовался его ранению и чтобы господин столь многих племен не попал (живым – В.А.) во власть врагов» (Иордан).

Тогдашние седла, обозначавшиеся позднелатинским словом «бастум» (буквально: «лыко»), делались зачастую из лыка (луба) или дерева либо с использованием этих материалов. Иных горючих материалов внутри гуннского лагеря не имелось. Хотя в 1793 г. примерно в центре лагеря случайно было найдено большое углубление около 4 м в диаметре. А в нем – остатки брошенных туда воинами Аттилы, кроме седел, еще и других горючих материалов, чтобы разжечь погребальный костер, на который «Бич Божий» намеревался взойти в самом худшем для себя и гуннов случае:

«Во время этой задержки с осадой везеготы стали искать короля (царя – В.А.), сыновья – отца, дивясь его отсутствию, как раз когда наступил успех. Весьма долго длились поиски; нашли его в самом густом завале трупов, как и подобает мужам отважным, и вынесли оттуда, почтенного с песнопениями на глазах у врагов. Виднелись толпы готов, которые воздавали почести мертвецу неблагозвучными, нестройными голосами тут же в шуме битвы. Проливались слезы, но такие, которые приличествуют сильным мужам, потому что, хотя это и была смерть, но смерть – сам гунн тому свидетель – славная. Даже вражеское высокомерие, казалось, склонится, когда проносили тело великого короля (царя – В.А.) со всеми знаками величия. Отдав должное Теодориду, готы, гремя оружием, передают [наследнику] королевскую (царскую – В.А.) власть, и храбрейший Торисмуд, как подобало сыну, провожает в похоронном шествии славные останки дорогого отца» («Гетика»).

Со смертью Теодориха-Теодорида везеготы потеряли своего царя, а многонациональное войско магистра Аэция – своего второго предводителя. Единственного человека, способного противостоять корыстным римским интересам и разгадать все замыслы, скрытые намерения и частные интересы Аэция. «Последний римлянин» не замедлил воспользоваться ситуацией в западно-римских интересах, молниеносно осознав, какие шансы сулила внезапная гибель Теодориха для будущей европейской политики римского Запада. Отныне слабая западная часть Римской империи снова могла, как когда-то, играть роль решающего фактора в расстановке и игре военно-политических сил. Отныне Аэций снова мог, как и прежде, использовать гуннов в качестве своего военно-политического орудия по принципу «разделяй и властвуй». Ведь удалось же ему заставить даже заклятых врагов Аэция – бургундов – сражаться на западно-римской стороне в «битве народов» под Каталауном! Что же мешало ему теперь, в борьбе с победоносными вестготами или даже с чересчур воинственным восточно-римским василевсом Маркианом, взять себе в союзники вчерашнего врага – гуннского повелителя Аттилу? Аэций знал Аттилу много лет. Возможно, ел с будущим «Бичом Божьим» баранину (а может – и конину), так сказать, из одного котла, пил с ним мед или «кумус» из одной чаши, спал с ним на одной шкуре или же кошме. С ним он всегда мог найти общий язык, договориться… если, разумеется, не дать охваченным жаждой кровавой, справедливой мести за смерть Теодориха свирепым везеготам взять гуннский лагерь под Каталауном приступом, вынудив отчаявшегося найти спасение Аттилу сжечь себя всенародно на костре…

«Когда все было кончено, сын (Торисмунд – В.А.), движимый болью осиротения и порывом присущей ему доблести, задумал отомстить оставшимся гуннам за смерть отца; поэтому он вопросил патриция Аэция, как старейшего и зрелого благоразумием, чтo надлежит теперь делать. Тот же, опасаясь, как бы – если гунны были бы окончательно уничтожены – готы не утеснили Римскую империю, дал по этим соображениям такой совет: возвращаться на свои места и овладеть королевской властью, оставленной отцом, чтобы братья, захватив отцовские сокровища, силою не вошли в королевство везеготов и чтобы поэтому не пришлось ему жестоким или, что еще хуже, жалким образом воевать со своими. Торисмуд воспринял этот совет не двусмысленно, – как он, собственно, и был дан, – но скорее в свою пользу и, бросив гуннов, вернулся в Галлии (Толосское царство вестготов – В.А.). Так непостоянство человеческое, лишь только встретится с подозрениями, пресекает то великое, что готово совершиться» («Гетика»).

Под «тем великим, что готово было совершиться» следует, конечно, разуметь поголовное истребление гуннов и смерть Аттилы. Весьма знаменательным представляется недопущение гибели гуннов именно патрицием Аэцием. Возможно, у его собственного, «римского», войска хватило бы сил, даже без помощи обманутых им везеготов истребить или уморить голодом окруженных в лагере, отрезанных от внешнего мира гуннов. Ведь времени у «последнего римлянина» было теперь предостаточно. Он мог спокойно поджидать подхода новых подкреплений со всей Галлии, на замену ушедшего вестготского войска. Но Аэций явно не желал разделаться с гуннами раз и навсегда. Весь ход короткого, но ожесточенного сражения и события следующего дня не оставляют сомнений в правоте Иордана, да и солидарного с ним Григория Турского:

«После сражения Аэций сказал Торисмоду: «Скорей возвращайся в свою страну, чтобы из-за происков брата ты не лишился отцовского королевства (царства – В.А.)». Услышав это, Торисмод быстро отправился в путь, чтобы своим приездом опередить брата и раньше его захватить трон отца. Подобной же хитростью Аэций удалил и короля (царя – В.А.) франков. Когда они ушли, Аэций собрал добычу с поля боя и с богатыми трофеями вернулся как победитель на родину. Аттила же вернулся после этой битвы с немногими уцелевшими воинами» («История франков»).

«По мнению Приска в изложении Иордана Аэций имел возможность добить ослабленного Аттилу, который в окружении уже приготовился к ритуальному самоубийству, но посчитал более выгодным сохранить (разгромленных, по его мнению) гуннов в качестве противовеса усилившимся везеготам. Тем не менее, исход генерального сражения прославил полководца Аэция в поздней историографии как победителя Аттилы и спасителя христианской Европы» (Википедия).

«Однако, что интересно, это поражение гуннов могло бы обернуться разгромом, если бы Аэций этого захотел; ведь он удержал последнюю атаку вестготов, предпочитая, как выясняется, чтобы гунны выжили для того, чтобы в другой раз сражаться на его стороне и возможно, с вестготами» (Уоллес-Хедрилл).

«Последний римлянин» сознательно вывел из игры неистовых и опытных в военном ремесле вестготов, чтобы спасти гуннов, сохранив их для реализации дальнейших планов хитроумного Аэция. Надо думать, его галло-римские ветераны (и, тем более, «молодые негодяи») были страшно рады, что им не придется брать гуннский лагерь приступом. Аэций объявил своим «римским орлам», что на этот раз для них война с варварами закончена. И те, безмерно благодарные «военному магистру», распевая в его честь во все горло победные песни об истреблении варварских орд типа: «Mилле, милле, милле, милле,/ Mилле деколлавимус/ Деколлавимус, унус гомо! Mилле, милле, милле,/ Виват кви милле милле oкцидит!» (лат. «Тысячу, тысячу, тысячу, тысячу/ Тысячу обезглавил, / Обезглавил один человек! Тысячу, тысячу, тысячу,/ Да здравствует тот, кто сразил тысячу тысяч!») или: «Тысячи, тысячи сарматов мы убили, / Тысячи, тысячи аланов в плен взяли» (содержание дошедших до нас песен римских легионариев и ауксилиариев достаточно однообразно), поспешили вернуться в свои гарнизоны. Лишь части воинов «Вечного Рима» пришлось немного задержаться. Так, на всякий случай, пока недобитые гунны не переправятся обратно через Рен зализывать полученные раны. Дивиде эт импера!

«Битва народов» была, вне всякого сомнения, достаточно кровавой и без поголовного уничтожения всех гуннов в духе приведенных выше образцов легионерского песенного творчества. Цифры потерь, приводимые Иорданом – по 165 000 только убитыми с каждой стороны (плюс 15 000 гепидов и салических франков, павших при Трикассии), не считаются достоверными ни одним из серьезных историков. Однако воины противоборствующих сторон (в первую очередь – «римские» и «гуннские» германцы) дрались с невероятным ожесточением. И, поскольку численность каждой стороны равнялась, по разным оценкам, 50–60 000 воинов, мнение, что под Каталауном пал каждый четвертый участник сражения, представляется довольно близким к истине. Значит, общее число убитых равнялось 30 000. Это превышало население тогдашнего крупного римского города (не считая, разумеется, крупнейших мегаполисов вроде двух Римов, Антиохии или Александрии)…

Щедрая галльская земля, приняв убитых, превратила их останки в плодородный гумус. Но немало мертвецов, благодаря особому составу почвы или в силу иных обстоятельств, сохранилось настолько, что их находили впоследствии в ходе раскопок, дорожных или земляных работ. Больше всего останков было найдено вокруг того холма, за который шла самая яростная схватка, именуемого ныне Пьемон (а раньше – Мон де Питье – «гора сострадания»), высотой 179 м – «скорее выпуклости на большой равнине, чем горы в собственном смысле слова» (Женевьева Девинь), увенчанного современной белой башней. Найденные при раскопках вокруг него более 200 скелетов носили на себе следы серьезных травм, прежде всего – на черепах. В стороне холма Мон де Винь (между Пьемоном и «лагерем Аттилы») преобладали гуннские скелеты. У многих павших гуннов были на поясах чашечки из обожженной глины. Почти у всех рядом с правой большой берцовой костью лежал длинный нож. Вероятно, это был засапожный нож, который гунны всовывали в голенище или же носили в ножнах, прихваченным к правой ноге (так скифы носили свои короткие мечи-акинаки). Почти никто из воинов Аттилы на момент гибели не был старше 25 лет. Венгерский историк Ференц Балог, профессор Дебреценского университета, проводивший в июле 1864 г. с группой студентов Будапештского университета раскопки на Каталаунских полях, был просто ошеломлен, обнаружив эти ножи рядом с большими берцовыми костями погребенных гуннов:

«Венгерский народ не так непостоянен и переменчив, как французский» – заметил он (возможно, справедливо, но явно невежливо) сопровождавшим его французам – «Наши нравы и обычаи почти не изменились с тех времен, когда НАШИМ (выделено нами – В.А.) царем был Аттила. Этот длинный нож у правой ноги, сколько я себя помню, венгры (издавна и по сей день считающие именно себя потомками и преемниками гуннов – В.А.) всегда носили в сапоге. Он служит для самых разных целей, как для нарезания пищи, так и для защиты от нападения».

Странным образом, найденные скелеты принадлежали людям более рослым, чем принято думать о гуннах. А вот обретенные скелеты гуннских лошадей были весьма малы. Несколькими годами ранее, 10 сентября 1860 г., в присутствии императора французов Наполеона III и его генералов состоялась научная демонстрация под открытым небом раскопанных черепов и скелетов. Видный антрополог доктор Конно на этих экспонатах разъяснял племяннику Наполеона I различия между гуннами и галло-римлянами. Наряду с Пьемоном (местом наибольшей концентрации находок павших), в Ла Кот-Робере, в нескольких км восточнее Ла Шеппа было найдено другое большое скопление останков жертв Каталаунской бойни – 26 массовых захоронений с многочисленными артефактами, включая 76 мечей.

Вряд ли раскопки на месте «битвы народов» проводились бы столь основательно и интенсивно, если бы Наполеон Малый (так его, в отличие от великого дяди, прозвал Виктор Гюго) не начал там строительство учебных военных лагерей и полей, предшественников учебно-тренировочных полигонов, существующих и поныне. Эти обширные закрытые военные зоны служат главным препятствием для осмотра поля, на котором Аттила чуть не потерпел полное поряжение. Ибо правый фланг его войска, опиравшийся на спешно возведенный и укрепленный бастион близ нынешнего Нантиве, захватывал территорию современного учебного лагеря войск НАТО. Расположенный там замок принадлежал до 1920 г. аристократическому семейству Бургуа-Тьерри, уступившему его государству. В своих воспоминаниях Женевьева Девинь, кузина последнего владельца замка, писала: «В стеклянных шкафах биллиардной была выставлена коллекция монет, особенно богатая античными экспонатами и содержавшая чрезвычайно интересные находки, сделанные в непосредственной близости замка. Они принадлежали всем пяти народам, сражавшимся здесь против Аттилы (вестготам, галло-римлянам, бургундам, франкам и, наконец, аланам). Был там и медный шлем, откопанный в 1822 г. Все эти предметы пропали в 1914 г. во время битвы на Марне…Все еще хорошо различимы примерно стопятидесятиметровые веерообразные валы, аналогичные валу вокруг лагеря Аттилы и расположенные на северо-восточной оконечности сегодняшнего замкового парка».

Это было написано в 1953 г. Следовательно, многократно прошедшие испытание на прочность земляные укрепления «Бича Божьего», в строительстве которых, несомненно, приняло участие несколько тысяч человек, пережили не только разыгравшееся более 15 веков тому назад сраженье под Каталауном. Но и две мировые войны – окопы и постоянный артиллерийский огонь в годы первой и воздушные бомбардировки в годы второй из них. Умели гунны строить, что ни говори! И лишь послевоенным американским и французским военным инженерам, приспособившим военный лагерь «малого» Наполеона к современным целям НАТО, удалось свести на нет (в буквальном смысле слова) большую часть гуннской фортификационной архитектуры.

«Среди старинных семейств Каталаунии или, если Вам так больше нравится, Белой Шампани, вряд ли сышется хоть одно, не обладающее артефактами тех давних времен, монетами, оружием, металлическими или глиняными сосудами, извлеченными из нашей родной земли» – вспоминала Женевьева Девинь – «Еще лет шестьдесят тому назад (написано, как мы помним, в 1953 г. – В.А.) здесь, в Сипп о Галуа, ходили на раскопки, как в других местах – на сбор турнепса».

Но беспокойные времена и великие армии, принесшие все эти предметы на Каталаунские поля, унесли их с собой. Мертвецы остались с тем, что имели, а живые ушли с тем, что смогли взять с собой. Ведь даже в кровавой сентябрьской битве 451 г. были не только павшие, но и уцелевшие. Еще способные идти, ехать верхом, и сохранившие боеспособность. По милости коварного Аэция, Аттиле удалось увести обратно на восток, за Рен, остатки своих гуннов. А Валамиру, Эдекону и Ардариху – остатки своих германцев.

Но нескольким тысячам гуннов слишком тяжкие ранения не позволяли присоединиться к этому отходу в неизвестность (ведь отступающим в любой момент могло быть навязано новое сражение).

«Аттила, заметив отход готов (везеготов Торисмунда – В.А.), долго еще оставался в лагере, предполагая со стороны врагов некую хитрость, как обыкновенно думают обо всем неожиданном. Но когда, вслед за отсутствием врагов, наступает длительная тишина, ум настраивается на мысль о победе, радость оживляется, и вот дух могучего короля (царя – В.А.) вновь обращается к прежней вере в судьбу (избравшую его для покоренья мира – В.А.» («Гетика»).

Как и все историки, Иордан ничего не сообщает нам об участи «маленьких людей» – брошенных Аттилой на произвол судьбы раненых гуннов, больных, женщин, детей и обозной прислуги. Вероятно, их было достаточно много для того, чтобы отбиться от враждебного местного населения. В конце концов, среди оставшихся было немало опытных воинов. А может быть, местные и не думали лишать их жизни. Принимают же береговые жители в свою среду потерпевших кораблекрушение, независимо от их происхождения и прежних немерений. Хотя в былые времена таких кое-где обращали в рабство и даже убивали по т.н. «береговому праву»…

3. Смерть деспота на брачном ложе

Итак, Аттила избежал судьбы Адольфа Гитлера, покончившего с собой и сожженного в кольце вражеского окружения (как намеревался поступить и царь гуннов). Он также избежал, в отличие от Наполеона I, спасшегося бегством из России в 1812 г., печальной необходимости признаваться своему народу в гибели «Великой Армии», поход которой завершился полной катастрофой. Да и войско, которое царь Аттила, благодаря своевременно возведенным лагерным укреплениям, смог спасти от истребления и привести назад в Паннонию, было все еще столь внушительным, что по пути через пол-Галлии и всю Германию никто не осмелился на него напасть. Как бы этого многим ни хотелось…

В отличие от «корсиканского чудовища», Аттиле не пришлось проделать свое зимнее отступление через всю Европу в санях и с закрытым лицом, чтобы никто его – не дай Бог! – не узнал. «Бич Божий» гордо ехал на лихом коне во главе своих все еще грозных войск. Для организованного отхода им был избран наикратчайший путь через Трикассий на Базилею, современный Базель, а оттуда – к Истру, светлоструйному Данубу, хорошо известному всем гуннам, чтобы поскорей вернуться в центр своей державы.

И все же, много тысяч его лучших воинов пали на Каталаунских полях. Никогда им было больше не увидеть родные кочевья на Тиссе, ставшие, за время жизни двух поколений, новой родиной для гуннов. 60–70 000 гуннов, готов, франков и бургундов спят под (Дуро) Каталауном уже более 1500 лет, упокоившись навечно. Однако именно в этот несомненный факт современники и потомки никак не могли поверить. Так, например, позднегреческий философ Дамаский (458–533) утверждал в жизнеописании Святого Исидора, что, «после того, как воины (сраженные на Каталаунских полях – В.А.) утратили боеспособность и пали, их души еще три дня и три ночи продолжали стойко сражаться, не уступая ни силой рук, ни своим мужеством живым бойцам. Можно было даже видеть и слышать, как образы душ (так в тексте Дамаския – В.А.) нападали друг на друга, с лязгом скрещивая оружие. Говорят, что людям по сей день являются видения бойцов всех времен, не издающих, однако же, ни малейшего звука, хотя и подражающих во всех своих действиях живым ратоборцам».

Дамаский слышал о битве лишь это, не зная даже названия места, в котором она произошла. И все же его описание точно соответствует легендам каталаунских крестьян, согласно которым великая битва (продолжавшаяся, согласно Иордану, лишь один день, так, как того желал Аттила), это сражение между павшими на холме Пьемон, между мертвецами обеих противоборствующих сторон, якобы продолжается в небесах по сей день. При этом они не кричат, как живые бойцы. Нет, в небе слышатся лишь обрывки предсмертных стонов, неясный шум, как от ветра, невнятное бормотание…

Кстати говоря, «бормотать» по-немецки – «мурмельн» (murmeln), по-английски – «мармер» (murmur), по-голландски – «мурмелен» (murmelen), по-датски – «мумбле» (mumble), по-шведски – «мумлар» (mumlar), на других германских языках – аналогично. Любопытно, что близ расположенного недалеко от «поля побоища Аттилы Мундзуковича» шампанского город Мурмелон-ле-Гран («Большой Мурмелон») в годы Первой мировой дрались с немцами за французскую провинцию Шампань бригады Русского экспедиционного корпуса. Их подвиг восславил в одной из своих замечательных песен наш современный бард Виктор Леонидов. В раннесредневековую, франкскую эпоху Мурмелон назывался, судя по сохранившимся документам, «Мурмерей» (лат. Murmereium) или «Мyрмерон магн» (Murmeronum magnum), т.е. «Большой (Великий) Мурмерон». Не содержится ли в этом названии воспоминание о «бормотании» воинов-призраков в небе над кровавыми Каталаунскими полями? Воспоминание, сохранившееся в коллективной памяти потомков сражавшихся на них древних германцев… Мы ведь помним, что готы и гепиды пришли с территории нынешней Швеции, бургунды – с территории нынешней Дании и т.д.?

Образ вечно сражающихся над землей мертвых воинов, павших на этой земле, напоминающий «Дикую Охоту» бешеного бога мертвецов и колдунов Одина-Вотана-Водена, вошел в германские народные верования. Не будем забывать, что в V в. район Каталауна де-факто был германским (хотя де-юре все еще считался римским). Романский элемент был тогда выражен там довольно слабо. Впрочем, во всем Античном мире, как и у возникших на его развалинах романских народов, бытовало широко распространенное представление, что мертвецы продолжают после смерти предаваться своему последнему прижизненному занятию. Соответственно, и павшие воины продолжают биться друг с другом над полями битв, в которых были убиты. Поэтому со столь многими полями сражений связаны соответствующие легенды. Но вера в небесную схватку душ убитых воинов, связанная с битвой на Каталаунских полях, заняла совершенно особое место в германском героическом, и в первую очередь – в нордическом (скандинавском) эддическом эпосе. Согласно которому павшие воины возносятся избирающими их для загробной жизни божественными девами-воительницами (валькириями) в небесные палаты Одина – Вал(ь)галлу или Вальяскальв («Чертог избранных»). Там они дни напролет продолжают сражаться друг с другом (как когда-то бились в своей земной жизни). А вечером, перебив друг друга, снова оживают и пируют всю ночь напролет – до утра следующей небесной битвы. И так продолжается до последнего сражения с силами Мирового Зла в час Гибели (Сумерек) Богов – Рагнарёк, знаменующего конец света и уничтожение всего живого.

«Такой битвы народов больше не бывало до самого Нового Времени, и потому вполне понятно, что она надолго сохранилась в памяти, со временем приобретая легендарные черты. Масштабы и значение той битвы были воистину непревзойденными, однако лишь благодаря им одним она не смогла бы стать предметом героического эпоса. Требовалось еще что-то, придающее ей человеческое и трагическое содержание. Это была не просто битва народов, но братоубийственная битва готов («гуннских» остготов – В.А) против готов («римских» вестготов – В.А.). Таково ее трагическое значение; но ее символом, делающим ее предметом поэтического творчества, и ее кульминацией стала личная судьба тех, кто возглавлял народ (готов – В.А.): царь вестготов гибнет, пораженный остготской стрелой, причем Теодорих принимает смерть не от кого-то из безымянной массы, нет, его противник – тоже княжеской крови, ибо Андагис, метнувший стрелу (а не копье, и не дротик – В.А.), также – отпрыск готского царского рода Амалов» (Вольфф).

Конечно, этот типично германский трагизм ситуации (Гильдебранд против Гадубранда и т.д.) мало волновал (если вообще волновал) Аттилу и Аэция. Тем более, что стрела, дротик или копье запросто могли сразить и одного из них (или даже их обоих). Во всяком случае, об Аттиле сообщают, что он дрался в первых рядах своих воинов, подвергаясь с ними одинаковой (если не большей) опасности. Причем один раз едва не был пленен неприятелем. Однако в одном отношении Аэций все-таки просчитался. Возможно, Аттила и был разбит, но не утратил свойственного ему мужества. Ни в ходе битвы, ни во время отступления. Напротив! «Бич Божий» убедился на собственном опыте в возможности провести большое войско через всю Европу и вернуться восвояси, сохранив хотя бы его часть (как, видимо, и часть добычи). Не утративший своей обычной предприимчивости, гуннский царь решил повторить попытку. Аттила вернулся в родные кочевья лишь для того, чтобы собрать новое войско. Кстати, не все античные хронисты пишут о его возвращении в Паннонию. Согласно некоторым источникам, царь гуннов, сразу же после Каталауна, выступил походом на Италию, прямо из Галлии.

«Аттила был выбит из Галлии; его следующим ударом – к ужасу Аэция – стало нападение на Италию» (Уоллес-Хедрилл).

Конечно, потерпевший поражение Наполеон I тоже, сразу после возвращения из России, приступил к жесточайшему рекрутскому набору, из когда-либо пережитых Францией. Ведь корсиканец опасался, что русские, пруссаки, австрияки, шведы, за которыми стояла Англия, воспользуются моментом и ударят первыми. Аттиле же не приходилось опасаться нападения западных или восточных римлян. Даже «новоримский» император Маркиан не начал бы войну с «Бичом Божьим» первым, а «последнему римлянину» Аэцию стоило огромных усилий даже наскрести пару-другую легионов, чтобы было с кем встретить гуннов под Каталауном.

Нет-нет, Аттила собирал новую армию, чтобы напасть на римлян снова. Он был не сломлен, воинственно настроен, жаден до новой добычи. Теперь его целью была западно-римская Италия. «Бич Божий» был намерен добить римского зверя в его логове…

Состоявший на службе папы римского Льва I Великого в качестве секретаря, упоминавшийся выше Проспер Аквитанский по прозвищу Тирон, которому уже сровнялось 60, довольно отрицательно оценивал в своей «Хронике» действия Аэция в 452 г. против Аттилы, напавшего на северную Италию с востока:

«Аттила, восполнив людские потери, которые он понес в Галлии, решает через Паннонии вторгнуться в Италию; при том, что наш дукс Аэций, полагаясь на опыт прежней войны (с гуннами – в Галлии, годом ранее – В.А.), никак не приготовился [к подобному вторжению] и в результате не воспользовался заслонами в (Юлийских – В.А.) Альпах, которыми можно было бы остановить врагов, полагая единственной возможностью спасения только, если вместе с императором (западно-римским августом Валентинианом III – В.А.) покинуть Италию» («Хроника Проспера Аквитанского»).

Во-первых, читая эти строки Проспера, трудно поверить, что всего годом ранее под Каталауном одержал победу не Аттила, а Аэций. Во-вторых, Проспер Тирон, предполагая, что низкие Юлийские Альпы были способны удержать Аттилу, очень заблуждался. Войску, собранному «Бичом Божьим» в среднем течении Данубия, вовсе не нужно было переходить через главный горный гребень Альп, чтобы вторгнуться в Северную Италию.

«Однако стыд подавил страх, поскольку считалось, что подобное [бегство] полно бесчестья и опасности; [с другой стороны] верили, что вражеская свирепость и ненасытность удовлетворится [только] в случае тяжелейшего потрясения всех знатных провинций, [поэтому] среди всех решений принцепса, сената и народа ничего не казалось более спасительным, чем, чтобы через послов добиваться мира с кровожаднейшим королём (царем Аттилой – В.А.). И принял на себя это дело вместе с мужем консульского [достоинства] Авиеном и мужем префекторского [достоинства] (префектом-градоначальником Первого Рима, временно ставшего, как мы помним, при Валентиниане III официальной резиденцией императора Запада, при сохранении Равенны как последнего убежища на крайний случай – В.А.) Тригецием Святейший папа Лев, полагаясь на помощь Бога, который, как известно, всегда помогает в делах благочестивых [людей]. И ничего другого не последовало, нежели то, что предчувствовала вера. Ведь, когда всё посольство было по достоинству принято, король (царь Аттила – В.А.) настолько обрадовался присутствию [в нём] главнейшего церковнослужителя, что и войну постановил прекратить, и, мир пообещав, ушёл за Данубий» (Проспер).

Описанные Тироном события весьма примечательны и полностью соответствуют содержанию христианских легенд о Святых северной Галлии. Папский хронист как бы продолжает уже сложившуюся к его времени устойчивую традицию. Римляне больше не пользовались у «народов» – «гентес» («варваров», «язычников») – непререкаемым авторитетом. Ибо утратили свое былое военное превосходство над последними, бывшее основой величия и могущества Римской «мировой» империи. Но на смену их утраченной военной силе пришла сила новая. Похоже, впечатлявшая суеверного и верящего в чудеса Аттилу гораздо больше измельчавших и утративших свой боевой задор и выучку некогда грозных римских легионов. Этой новой силой была римская православная христианская Церковь.

Гуннам необычные с виду римляне в диковинных длинных одеяниях вместо боевых доспехов, шедшие им навстречу без оружия, размахивая источающими благовонные курения странными сосудами, представлялись магами, кудесниками, колдунами. Могущество римских кудесников Атттила уже испытал на себе. Говорили, что от наведенной ими порчи умер совсем молодым взявший Рим царь вестготов Аларих, герой юности сына Мундзука. Веру Аттилы в присущие римским церковнослужителям сверхъестественные (если гунны, конечно, проводили четкое различие между естественным и сверхъестественным) силы подтверждает несомненный исторический факт. «Бич Божий», взяв в заложники епископа Лупа Трикассийского, не отпускал его, отступая из Галлии, до тех пор, пока гунны не переправились обратно через Рен. Луп пробыл в обществе гуннского царя так долго, что трикассийские христиане уже отчаялись дождаться возвращения своего мудрого пастыря. Видимо, они не верили, что кто-то из «нормальных людей» может вернуться живым из гуннского плена (своего рода «потустороннего мира» – нашествие «Бича Божьего» оживило в душах римских подданных прежний суеверный страх в отношении гуннов), не оказав «видимым бесам» никаких услуг. Опасаясь, что с епископом «что-то нечисто», верная паства на всякий случай отправила будущего Святого Лупа, вернувшегося от гуннов в родной город, на два года в изгнание…

Сцена втречи папы римского Льва I с Аттилой не случайно была запечатлена множеством живописцев и ваятелей. Ведь она символизировала встречу не просто двух людей, но двух миров. Настолько же разных, как, скажем, миры испанского конкистадора Эрнандо Кортеса и ацтекского вождя Монтесумы (чья встреча состоялась почти тысячелетием позднее). Некоторые художники изображали эту «встречу на высшем уровне» (или, говоря «по-новорусски», «саммит»), вопреки историческим фактам, на фоне реки Тибра или даже римского Замка Святого Ангела (бывшего мавзолея императора-язычника Элия Адриана). В действительности римский епископ (первым присвоивший себе, вслед за императорами, чисто языческое жреческое звание Великого понтифика) Лев I выехал навстречу Аттиле заранее. Как только тот вторгся в северную Италию, предав ее своим «видимым бесам» на поток и разграбление. Считается, что «Бич Божий» принял папу Льва на речке Минции, ныне – Минчо, впадавшей тогда в Адриатическое (или, по-римски – Внутреннее) море близ города Адрии, между озером Бенак (ныне – Гарда) и рекой Пад (ныне – По), недалеко от Мантуи, родного города Вергилия, автора «Энеиды» (также взятого к этому времени Аттилой). Эта область была уже в руках у гуннов, успевших захватить недавнюю столицу Западной империи Медиолан, сегодняшний Милан. Дальнейшее продвижение Аттилы на юг привело бы его с равнины на пересеченную и гористую местность, в которой гуннской коннице было бы сложно маневрировать. К тому же царь Аттила, вероятно, уже получил к моменту встречи с папой Львом известия о вторжении восточно-римского василевса Маркиана в «мягкое подбрюшье» гуннской Паннонии. Возможно, папские уговоры и увещания способствовали перемене настроения и планов «Бича Божьего». Однако же они никак не могли быть главной причиной ухода царя гуннов из Италии. Кстати говоря, немало христианских, а не языческих, императоров и королей, вроде бы, испытывавших гораздо большее уважение к папам римским «по должности», в последующие века грабили и жгли Италию, включая Ветхий Рим на Тибре, не обращая ни малейшего внимания на папские угрозы и мольбы. Право, трудно, заподозрить гуннского «степного дикаря» в большем благочестии, чем все эти добрые христиане и помазанники Божьи…

В Википедии по этому поводу сказано: «Пожертвовав территорией страны к северу от реки По, Аэций не допустил прорыва гуннов вглубь Апеннинского полуострова. Византийские (восточно-римские – В.А.) войска пришли на помощь Риму, и гунны, на которых также свалилась (видимо, автор статьи в Википедии хотел написать «обрушилась» – В.А.) эпидемия чумы, покинули Италию».

А в книге Менхен-Хельфена «История и культура гуннов» сказано: «В 452 г. Аттила вторгся в Италию, но ГОЛОД И БОЛЕЗНИ (выделено нами – В.А.) заставили его уйти, ограничившись разграблением городов в долине По (Пад – В.А.)».

Итак, поход гуннского царя в северную Италию был, хотя и успешным, но ограниченным по времени и задачам. О нем нам почти ничего не известно. Упомянем только два его отдельных эпизода. Один – потому что он характеризует Аттилу, Другой – потому что он связан с возникновением итальянской островной республики Венеции.

Первый эпизод (собственно говоря, исторический анекдот) сохранился для потомков в необычном, но достоверном источнике. В составленном в Восточном Риме после 970 г. сборнике «Суда» («Свида») – крупнейшем греческом энциклопедическом словаре, содержащем толкование более чем 30 000 слов преимущественно греко-античного происхождения. Во время пребывания Аттилы в многолюдном городе Медиолане – как уважаемым читателям уже известно, недавней столице западной части Римской империи – произошло событие, объясняющее природу устремлений царя гуннов. Аттила увидел во дворце картину, изображавшую обоих римских императоров, западного и восточного, на золотых престолах (вариант: на одном престоле – видимо, двойном, как у многих соправителей; в московской Оружейной палате до сих пор сохранился такой двойной трон царей-фратриархов Петра и Иоанна Алексеевичей, правда, не золотой, а серебряный). У ног изображенных на картине римских императоров лежал мертвый человек, которого Аттила принял за своего соплеменника. В другом варианте: на картине были изображены западный и восточный императоры с сидящими у их ног, скрючившись, скифами, т.е. гуннами (так римляне традиционно изображали побежденных ими варваров на своих монетах, барельефах и медалях). Разгневанный Аттила приказал изобразить сидящим на золотом престоле себя, а у его подножия – обоих римских императоров, но не мертвых, а трусливо высыпающих к его ногам золото из мешков. По мнению восточно-римского ученого Х в., записавшего этот рассказ, Аттила добивался не уничтожения Римской империи, а ее подчинения державе гуннов.

Это, уважаемый читатель, такой же исторический анекдот, как и истории о Гордиевом узле, разрубленном якобы Александром Македонским. Или история о Клеопатре Египетской, тайно доставленной в Александрию к Юлию Цезарю завернутой в ковер. В странах Средиземноморья издавна любили всякие занятные истории, и, поскольку они запоминаются лучше, чем трактаты о сложных военно-политических взаимосвязях между событиями мирового значения, именно эти анекдоты остаются в памяти, а более важные вещи забываются.

Фактам пребывания Аттилы в Медиолане поверил даже Альтгейм. А Гомейер сочла необходимым особо подчеркнуть отсутствие каких-либо оснований сомневаться в их достоверности. Шрайбер, однако, в ней все-таки сомневается. Его смущают фигурирующие в истории два золотых престола римских императоров, на которые Аттила никак не мог бы сесть ни в прямом, ни в переносном смысле слова, что и было доказано самой историей. Скорее всего, сын Мундзука в ярости набросился на унижавшую его народ и власть картину, изрубил ее в куски и приказал нарисовать новую. С одним престолом, предназначенным лишь для него, единственного в мире, гуннского царя, и с римскими императорами, подносящими ему золото в качестве дани.

Многие (например, Альтгейм, однако же не он один) пишут, что «Аттила приказал перерисовать картину». Но вряд ли гуннский царь, неистовый воитель, так благоговел перед чужим произведением искусства и был столь терпелив, чтобы дожидаться, пока картину перерисуют. Или, может быть, чтобы даже позировать! До того ли ему было? Да и вообще, многое в истории пребывания Аттилы в Северной Италии представляется сомнительным. Например, утверждение, что преисполненные всякого добра римские города Тицин (ныне – Па-вия) и Медиолан, захваченные гуннами, не были ими ни разрушены, ни даже разграблены. Нельзя, конечно, исключить, что гунны могли по тем или иным причинам щадить те или иные небольшие города.

Как, например, Каталаун, и, может быть, Трикассий. Однако, когда речь идет о столь крупных, полных ценного имущества, богатых городах как Медиолан, здоровый скептицизм не помешает. Тем более, что и античные историки, как бы часто они не списывали сведения друг у друга, в данном вопросе расходятся. Павел Диакон утверждает, что «Бич Божий» пощадил все города Италии южнее Пада, Иордан же пишет, после сообщения о захвате гуннами Аквиле(й)и (которую «кентавры» буквально сравняли с землей):

«Еще более дерзкие после этого и все еще не пресыщенные кровью римлян, гунны вакхически неистовствуют по остальным венетским городам. Опустошают они также Медиолан, главный город Лигурии, некогда столицу (западной части Римской империи – В.А.) равным образом разметывают Тицин, истребляя с яростью и близлежащие окрестности, наконец, разрушают чуть ли не всю Италию» («Гетика»).

Хоть Иордан и допустил ошибку, утверждая, что поход в северную Италию Аттила совершил сразу после ухода гуннов из Галлии, это не значит, что он ошибся и в описании подробностей вторжения. Да и что значит одна ошибка в саге о гуннском народе, о котором мы, вероятно, никогда не узнаем всего, что нам так хотелось бы узнать…

Отто-Й. Менхен-Хельфен нашел в сборнике Миня «Патрология Латина» текст анонимного послания, в котором, в частности, повествуется о бегстве жителей Медиолана от гуннов. По мнению анонима, «Всемогущему Богу было угодно предать град и наши жилища в руки врага. То, что нам всегда казалось нашей собственностью, теперь было в руках разбойников или погибло в пламени, под мечом…

Мы, однако, не хотим оплакивать, прежде всего, погибшие дома».

При этом сгорела базилика Святого Амвросия, погибло множество монахов и священников. В послании говорится о немногих спасшихся из числа духовенства и мирян. Если они и выжили, то не потому, что гунны пощадили их. А потому, что медиоланцы бежали быстрее, чем гунны, преследовавшие их. Ибо гуннам приходилось тащить с собой огромную добычу.

И, тем не менее, несмотря на достоверно засвидетельствованные разгром и зверства, учиненные гуннами в римских городах, расположенных в долине Пада, главным событием похода «Бича Божьего» в Италию была осада и взятие Аквиле(й)и. Этот большой торговый город на северном побережье Адриатического моря был местом пребывания собственного православного патриарха (со временем титул и должность патриарха Аквилейского перешли к римским папам). Аквиле(й)я играла немаловажную роль в христианизации областей городов Форум Юлии (Фриуль), Карнунт (на территории современной австрийской области Каринтия) и всех римских земель вплоть до Дануба. Она была не просто крупным городом, но одним из центров Западной Римской империи (хотя и не столицей). Не удивительно, что вся Италия, вся западная и восточная часть Римской «мировой» державы содрогнулись, когда гунны подвели к стенам «царицы Адриатики» тяжелые осадные орудия, готовясь к штурму Аквилеи.

Может возникнуть вопрос: стоило ли Аттиле тратить время на осаду крепостей, когда перед ним, можно сказать, лежал открытым путь на Первый Рим?

Попробуем найти ответ на наш вопрос у Иордана: «Но когда возникло у Аттилы намерение идти на Рим, то приближенные его, как передает историк Приск, отвлекли его от этого, однако не потому, что (гунны – В.А.) заботились о городе, коего были врагами, но потому что имели перед глазами пример Алариха, некогда короля (царя – В.А.) везеготов, и боялись за судьбу своего короля (царя – В.А.), ибо тот после взятия Рима жил недолго и вскоре удалился от дел человеческих».

Можно не совмневаться в том, что древние историки (по крайней мере, начиная с Геродота) часто упрощают ход и взаимосвязи событий. Стремясь, прежде всего, к занимательности и назидательности повествования и потому столь часто и охотно вставляя в него исторические анекдоты и притчи. Однако зерно истины в рассказе Иордана о решающем (невообразимом, с точки зрения современных представлений о ведении войны) факторе, повлиявшем на решение Аттилы, несомненно, есть. Или же – после всего, что нам известно об истории Валленштейна, о неконтролируемых порывах Карла XII, Наполеона, Гитлера и прочих – было бы правильнее счесть колебания Аттилы вполне естественными? Ведь всякий главнокомандующий может либо прислушиваться к советам своих подчиненных – либо колебаться, не решаясь их принять. Не подлежит сомнению только одно: Аэций не выставил заслонов в горных проходах Юлийских Альп. Вероятно, он боялся лишиться направленных туда войск, без которых ему некем было бы оборонять Рим и Равенну (последнюю – в первую очередь, ибо, со времен основателя Второго Рима на Босфоре Константина I Великого считалось, что «Рим там, где пребывает император»). Следовательно, препятствием Аттиле служили только крепости западных римлян. К осаде первой и сильнейшей из них на своем пути – Аквилеи – он и приступил:

«Первым его нападением была осада Аквилейи, главного города провинции Венетии; город этот расположен на остром мысу, или языкообразном выступе, Адриатического залива; с востока стену его лижет [водами своими] река Натисса (ныне – Натизоне – В.А.), текущая с горы Пикцис» – сообщает нам Иордан. «После долгой и усиленной осады Аттила почти ничего не смог там сделать; внутри города сопротивлялись ему сильнейшие римские воины, а его собственное войско уже роптало и стремилось уйти. Однажды Аттила, проходя возле стен, раздумывал, распустить ли лагерь или же еще задержаться; вдруг он обратил внимание, что белоснежные птицы, а именно аисты, которые устраивают гнезда на верхушках домов, тащат птенцов из города и, вопреки своим привычкам, уносят их куда-то за поля. А так как был он очень проницателен и пытлив, то и представил своим следующее соображение: «Посмотрите, – сказал он, – на этих птиц: предвидя будущее, они покидают город, которому грозит гибель; они бегут с укреплений, которые падут, так как опасность нависла над ними. Это не пустая примета, нельзя счесть ее неверной; в предчувствии событий, в страхе перед грядущим меняют они свои привычки». Этим снова воспламенил он души своих на завоевание Аквилейи.» («Гетика»).

После этого этологического экскурса Аттила принялся усердно претворять в жизнь истинное предсказание путем строительсва осадных машин – по мнению многих историков, силами римских пленных или перебежчиков. Но, собственно, почему обязательно пленных или перебежчиков? Гуннам, несомненно, приходилось осаждать иранские города. При осаде Наисса, нынешнего Ниша, и Азима у них имелась прекрасная возможность набраться опыта в полиоркетике и применить его на практике. К примеру, при осаде галло-римского Аврелиана. Откуда этот скепсис в отношении гуннских воинов, десятилетиями воевавших плечом к плечу с римлянами и галлами под командованием римских военачальников? Возможно, гуннам и пришлось столкнуться при осаде Аквилеи с трудностями. Но последние были, скорее, связаны со сложностью создания кольца окружения вокруг «царицы Адриатики», расположенной на полуострове. Аналогичные сложности, как минимум, однажды спасли от взятия гуннами Царьград-Константинополь.

Итак, по Иордану: «Построив осадные (стенобитные – В.А.) машины и применяя всякого рода метательные орудия, они (гунны – В.А.) немедля врываются в город, грабят, делят добычу, разоряют все с такой жестокостью, что, как кажется, не оставляют от города никаких следов». («Гетика»).

Так было, если верить Иордану. В действительности же, вероятно, кое-какие «следы» от Аквилеи все-таки остались. Иначе с ней не пришлось бы так долго возиться очередным захватчикам Италии– германцам-лангобардам. Которые, взяв, наконец, «царицу Адриатики», вели себя ничуть не лучше гуннов. Однако гунны, вероятно, не имели кораблей. И потому большей части аквилейцев удалось спастись из города на лодках по волнам Адриатического моря. Чтобы укрыться в мелководных лагунах на его северном побережье. Окруженных болотами и столь густыми зарослями камышей, что в них могло найти убежище больше людей, чем насчитывалось в Аквилее и других захваченных Аттилой городах.

Так, по легенде, было положено начало будущей Венеции, новой «царице Адриатики», сменившей в этом качестве древнюю Аквилею. Мы говорим – «по легенде»… Но почему бы жителям городов, которым угрожали гунны, в самом деле не попытаться спастись таким образом? Ведь они прекрасно знали, чего им ждать от гуннов. К тому же, адриатические острова и лагуны давали не только большую безопасность, но и лучшую возможность прокормиться, чем горы или леса. Оттуда, в случае чего, было легче бежать от преследователей еще дальше. К тому же известно, что на многих лагунных островах уже жили люди – в основном, венетские рыбаки. В-общем, многое говорит в пользу достоверности легенды об основании островного города Венеции спасающимися от гуннов беженцами из Аквилеи. Естественно, в легенде этот процесс выглядит крайне упрощенно. В изданной в 1663 г. венецианским историком Франческо Сансовино исторической хронике, озаглавленной «Город благороднейший и единственный в своем роде» (ит. Citta noblissima et singolare), происхождение названия «Венеция» («Венетия») объясняется следующим образом. Когда к жившим на островах рыбакам стало приплывать с материка все больше людей, бежавших при приближении войск грозного Аттилы, рыбаки, при виде их, говорили (на «народной», вульгарной, латыни, давно вытеснившей венетский язык – В.А.): «Вени этиам» («Вени эциам»), т.е. «(вот) еще (люди) пришли» (прибыли – В.А.)!». Данная версия, конечно же, не исторична. Ибо народность венетов на севере Италии была известна задолго до Аттилы, со времен взятия галлами Рима на Тибре в 390 г. до Р.Х. и диктатора Марка Фурия Камилла, получившего за изгнание галлов (с помощью венетов) титул «второго основателя Рима». Были, кстати, и другие, не италийские, венеты, упоминаемые Иорданом в «Гетике», в связи с антами и склавенами, как противники готов, разбитые Амалом Винитарием, «победителем венетов». Да и еще какие-то венеты-мореходы в Северной Европе, но мы сейчас не будем на них отвлекаться.

«В V веке по Европе прошли гунны. Их предводитель Аттила завоевал всю верхнюю Италию по реке По. Ужас был так велик, что рассказывали, будто птицы, спасая своих птенцов, уносили их в клювах к морю, в морские соленые болота (…) Люди бежали от гуннов на острова за лагунами. Здесь приняли беглецов венеты. Гунны не завоевали островов» (В.Б. Шкловский).

Именно италийскими венетами была когда-то основана и Равенна. Про венетский город Равенну географ Страбон писал: «Равенна – город среди болот, построенный из дерева. Там сообщаются посредством мостов и лодок». Совсем как в будущей Венеции. Но довольно об этом…

Судя по всему, гунны Аттилы продвигались по северной Италии не фронтально, а по отдельным направлениям (как годом раньше – в Галлии). Именно так действовали во все времена банды мародеров и провиантские команды, выслылаемые вперед с целью реквизиции. Крупные города вокруг разрушенного Медиолана стояли пустые и заброшенные. Гунны пожрали все, как саранча. Не было ни провианта для людского, ни фуража – для конского состава армии. Съев весь бесхозный скот, овес, солому, сено, гуннские «кентавры» стали мучиться бескормицей. Колодцы и фонтаны были завалены трупами. Вода в них оказалась непригодной для питья. Вода в реках и ручьях была немногим лучше, в силу сходных причин. Первым последствием этого стал прохвативший все войско повальный понос, ослабивший «видимых бесов». Вторым – дизентерия и иные кишечные инфекции. Болотистый бассейн Пада также нисколько не способствовал укреплению здоровья гуннских воинов. Хотя к концу 452 г. летняя жара уже спала, среди гуннов начало распространяться очередное «моровое поветрие» (многие эпидемические заболевания тогда собирательно именовали «чумой», по-латыни – «пестиленцией»), к чему они оказались не готовы.

В подобных обстоятельствах и речи не могло быть о завоевании гуннами Рима на Тибре. К тому же «новоримский» император Маркиан бряцал оружием все громче, угрожая гуннам с римского Востока. Поход в Северную Италию грозил стать второй неудачей, после прошлогоднего похода в Галлию, откуда гуннам (далеко не всем!) удалось, с грехом пополам, унести ноги. Ведь Аттила пришел в Италию не только для того, чтобы разграбить и спалить пару десятков городов. «Бич Божий» явно хотел добиться чего-то большего. Об этом свидетельствовали его высокопарные послания обоим римским императорам и его многочисленные высказывания об обеих Римских империях…

Но вот как раз этого «чего-то большего» Аттила так и не сумел добиться. Он как был, так и остался разбойником. История грозила навеки заклеймить его как величайшего в мире мародера. И хуже всего было то, что об этом грозящем Аттиле вердикте истории догадывались римляне, засевшие в Равенне и в Константинополе. Они прекратили выплату Аттиле дани. Мало того! Посланники обоих Римов, Западного и Восточного, настолько ободрились, что даже перестали привозить грозному гуннскому царю обычные подарки. Требуя, чтобы Аттила принял и выслушал их безо всяких подношений. При таком «раскладе» ему перестало нравиться воевать с «сынами Ромула». К тому же война с ними стала гораздо менее прибыльным делом, чем раньше. Когда перед ним трепетал в Восточном Риме император Феодосий «Каллиграф», а в Западной империи «последний римлянин» Аэций ел с гуннами из одного котла, деля с ними добычу, захваченную у разбитых общими усилиями германцев…

«Аттила прекратил тогда буйство своего войска и, повернув туда, откуда пришел, пустился в путь за Данубий, обещая соблюдать мир. Он объявил перед всеми и, приказывая, угрожал, что нанесет Италии еще более тяжкие бедствия (после обещания соблюдать мир? – В.А.), если ему не пришлют Гонорию, сестру императора Валентиниана, дочь Плацидии Августы, с причитаающейся ей частью царских сокровищ» («Гетика»).

Добыча, взятая в Италии ослабленным и сильно уменьшившимся численно гуннским войском и доставленная им в Паннонию, шла туда в основном на собственных ногах. Это был «двуногий скот» – бесчисленные римляне и римлянки, угнанные гуннами в рабство.

Еще в начале нашей книги мы писали о том, как много духовные пастыри христианских общин думали об этих несчастных. Слава Богу, они не ограничивались молитвами за угнанных гуннами полоняников и о спасении душ невинных дев, попавших в руки «демонских отродий». Но прилагали немало усилий для организации выкупа «двуногого скота». Однако выкупить его можно было лишь в случае, если семьи угнанных в полон ухитрялись спасти от гуннских грабителей деньги или другие ценности. В этом случае, согласно дошедшим до нас письмам епископов и даже папы римского Льва I, удавалось спасти из рук гуннов не только христиан, но даже иудеев и язычников.

Хуже всего пришлось беднякам или тем, кто попал к гуннам в плен всей семьей. Таких просто некому было выкупить. Интересно, что по прошествии трех-четырех лет после ухода гуннов из Италии туда из гуннского плена стали возвращаться мужчины и отроки. Причем в таком количестве, что епископы обратились к папе римскому за разъяснениями, как им решать проблемы этих «возвращенцев». Дело было в том, что немало пощаженных гуннами, т.е. укрывшихся от «кентавров», замужних женщин, не дождавшись угнанных «видимыми бесами» мужей, повторно вышло замуж. Ведь их прежние мужья были пленены гуннами, Международного Красного Креста еще не существовало, откуда же им было знать, живы ли еще их законные супруги?

Папа Лев I Великий постановил, что счастливо вырвавшиеся из гуннского рабства мужья вправе требовать своих жен обратно у новых мужей. Силой папского слова прежние браки были восстановлены, новые – объявлены недействительными. Как говорится, «Рома локута, кауса финита» (лат. «Рим сказал, вопрос решен»). А вот о случаях возвращения от гуннов угнанных жен, требующих от епископов и папы возвратить им законных мужей, женившихся, в их отсутствие, повторно, нам, уважаемый читатель, не известно. Вероятно, своих пленниц гунны попросту не отпускали. Полонянки оставались в гуннских гаремах, в шатрах (или домах) богатых и могущественных гуннов. С учетом узаконенного многоженства, доступ к бесплатной двуногой военной добыче был неограничен.

Похоже, что до самого ухода войск Аттилы из Италии Аэций не предпринимал против «видимых бесов» никаких военных действий, достойных упоминания. Что само по себе довольно странно. Ведь от Равенны до нещадно разграбляемой гуннами северной Италии было всего несколько десятков римских миль. Впрочем, уважаемый читатель, вероятно, уже понял, что западно-римские императоры эпохи гуннских вторжений были кем угодно, только не героями. Еще до прихода Аттилы к власти они сбежали из Рима на Тибре, чтобы укрыться за стенами неприступного Медиолана, а позднее – окопаться в самом сердце равеннских болот, теперь же даже не рискнули двинуть на гуннов своих гвардейцев-доместиков.

Вот Маркиан был слеплен из совсем другого теста. Хотя восточно-римский василевс и сам нуждался в воинах для удержания «фронта» против гуннов во Фракии, он выделил в помощь Аэцию экспедиционный корпус. Об этом сообщает испанский хронист Гидатий (Идатий, Гидаций, Идаций), епископ Аквы Флавии – нынешнего португальского города Шавиш (с 427 г.). Епископ был свидетелем части событий 427–468 гг., изложенных в его хронике достаточно добросовестно, хотя латынь Гидатия невольно заставляет вспомнить Марка Туллия Цицерона, потешавшегося над латинским языком и стилем своих современников из римской Испании (часто выражавших свои мысли недостаточно вразумительно):

«После того как гунны разграбили Италию и вторглись в несколько (других – В.А.) областей, они были Божиим произволением уничтожены частью голодом, частью чумой; также принцепс (император – В.А.) Маркиан направил полководцу Аэцию вспомогательные войска…»

Для иллюстрации нашего утверждения о непонятности «испанской латыни» Гидатия, приведем другой перевод того же самого фрагмента:

«Дополнительные войска, посланные императором Маркианом, под командованием Аэция вырезали их [гуннов] на собственных стоянках. Также они были истреблены посланной с неба чумой…»

Как говорится, «почувствуйте разницу»! Но это так, к слову…

Как бы то ни было, западно-римский дукс Аэций получил восточно-римские вспомогательные войска, в которых срочно нуждался. Они прибыли к нему на помощь морским путем, обогнув Грецию и войдя в Адриатическое море, так искусно рассчитав при этом время, что, высадившись, еще успели увидеть арьергард гуннского войска, уходящего из Италии в направлении Савии, нынешней Савы. Вот так «последний римлянин» сумел «совсем без драки» взять и «попасть в большие забияки» (перефразируя басню И.А. Крылова «Слон и моська»)…

Хотя, конечно, существуют и иные объяснения образа действий «последнего римлянина»:

«Вероятно, командующий римскими войсками Аэций решил организовать оборону по реке По, отказавшись от защиты городов на ее левом (северном) берегу. Точно такая же тактика принесла успех римлянам более 550 лет назад во времена вторжения кимвров, когда в 102 г. до н.э. были отданы варварам на разорение земли к северу от По, в результате чего удалось выиграть время для переброски сильной армии из Галлии. Подобным образом происходил и поход готов Алариха на север Италии в 401 году, когда готы также захватили Аквилею и прошли к западным Альпам, но командующий римскими войсками Стилихон не допустил их в Италию южнее По и затем нанес (готам – В.А.) поражение» (Википедия).

«Несколькими другими областями», в которые Аттила вторгся, кроме северной Италии, были нынешняя австрийская область Тироль и предгорье Альп. Следовательно, отступающие гунны – вряд ли основная масса войск, но, вероятно, часть обратившейся вспять варварской армии вторжения, включающая и германцев, перевалила через Бреннер, а затем повторно перешла через Альпы. Ибо римский город Августа Винделиков (современный Аугсбург в южной Германии) был разграблен именно в это время. То, что гунны, покинувшие Италию, направились прямиком на этот крупный город, доказывает, что они предварительно преодолели горный перевал, именуемый ныне Фернпасс, один из важнейших перевалов в древности. Т. е. «видимые бесы» не боялись даже высокогорных переходов и передвигались по всей римской Западной империи, в пределах лимеса, совершенно свободно, как по ничейной земле.

Как и год назад, гунны опять выбрали для возвращения из тех мест, где грабили и воевали, самый прямой и короткий путь к Данубу – главной водной артерии своей державы. Хотя разные части их войска выбрали для этого разные маршруты. Одни – через Августу Винделиков на Данубий. Другие – через Аквилею на Савию. То, что Аттила счел возможным для удобства и для ускорения организованного отхода разделить свое войско надвое, доказывает, что особого давления со стороны западных римлян гунны, как и прежде, не испытывали. Даже небольшим гуннским отрядам, видимо, серьезная опасность, как и раньше, не грозила.

Все это, при желании, можно истолковать как свидетельства того, что Аттила вовсе не был разбит. Никто ему не угрожал, он совершенно свободно передвигался по Центральной Европе, сам выбирая направление своих передвижений. А его враги самым жалким образом ограничивались обороной резиденций своих императоров, отдавая сельскую местность и небольшие города гуннам на поток и разграбление. Вывод: раз гуннский царь мог себе позволить такой образ действий, он не воспринимал свое поражение на Каталаунских полях как таковое. А может быть, «Бич Божий» вовсе не потерпел под Каталауном поражения?..

Если верно последнее предположение, то не разбитый объединенными силами всего Запада и не ослабленный эпидемиями, от которых его войско пострадало в Италии, Аттила продолжал ощущать себя хозяином Европы. Он обратился вспять лишь потому, что год близился к концу, и, зная гуннов, можно было ожидать в следующем, 453 г., взятия ими Константинополя.

Достойно уважения мужество василевса Маркиана, который, несмотря на свой преклонный возраст, даже в подобной ситуации, по-прежнему упорно отказывался платить Аттиле дань и не пытался как-нибудь задобрить гуннского царя, строя ему «золотые мосты». Мало того! Правитель восточной части Римской империи как бы нарочно создал ситуацию, прямо-таки вынуждающую Аттилу напасть, дабы не потерять лица.

Как сообщает Иордан (правда, не указывая точно времени событий):

«Аттила вернулся на свои становища и, как бы тяготясь бездействием и трудно перенося прекращение войны, послал послов к Маркиану, императору Восточной империи, заявляя о намерении ограбить провинции, потому что ему вовсе не платят дани, обещанной покойным императором Феодосием (II – В.А.), и ведут себя с ним обычно менее обходительно, чем с его врагами. Поступая таким образом, он, лукавый и хитрый, в одну сторону грозил, в другую направлял оружие, а излишек своего негодования [излил], обратив свое лицо против везеготов. Но исхода тут он добился не того, какой имел с римлянами. Идя обратно по иным, чем раньше, дорогам, Аттила решил подчинить своей власти ту часть аланов, которая сидела за рекой Лигером, чтобы, изменив после их [поражения] самый вид войны, угрожать еще ужаснее». («Гетика»).

Итак, Аттила, все-таки воспринимавший свой поход в Галлию и исход Каталаунской битвы как неудачу, желая отомстить за это поражение – прежде всего, аланам, снова нанес удар по Галлии. Правда, на этот раз – лишь силами конного «корпуса быстрого реагирования». Совершив весьма смелый бросок через пол-Европы, о котором сообщает только Иордан. И в реальность которого верят, поэтому, не все историки. Но мы вполне можем себе представить этот молниеносный «наезд» на аланов, которым «Бич Божий» решил задать хорошую трепку. У него были причины гневаться на аланов. Ведь именно царь аланов Сангибан, своим обещанием перейти на сторону Аттилы и сдать ему Аврелиан, заманил гуннов вглубь западно-римской Галлии. А когда там началась «битва народов», не пришел царю гуннов на помощь. И сам не пришел, и своим аланам запретил. И остался «Бич Божий» без Аврелиана и без аланских конных латников, которые бы ему ой как пригодились! Попав в расставленную лживым аланом западню, «Бич Божий» потерял, как минимум, 15–20 000 превосходных гуннских конников…

Действительно ли удалось гуннам задать Сангибану задуманную трепку? Действительно ли гунны сумели добраться до осевших в римской Галлии аланов и успели отделать их как следует до подхода вестготов (якобы в последний момент спасших аланов от гуннов, если верить Иордану)? Обо всем этом история – увы! – умалчивает…

Утверждение автора «Гетики», что сам Аттила возглавил карательную экспедицию на аланов и был повторно разбит в Галлии вестготами (теперь уже без римской помощи), представляется нам в высшей степени сомнительным. Гуннскому владыке, разменявшему уже давно шестой десяток, было не до конных набегов. Аттила готовился к очередной женитьбе.

И кто бы мог подумать, что в определенных обстоятельствах женитьба может оказаться для старого «кентавра» не в пример опасней самого дальнего и рискованного конного рейда…

Иордан дает нам краткий абрис положения Аттилы и его союзников весной 453 г., и расстановки политических сил в Европе после великих гуннских походов 451 и 452 гг. Подчеркивая, что у подчиненных Аттиле правителей остготов «не было возможности отказаться от борьбы против своих же родичей, везеготов, потому что приказание владыки (гуннского царя – В.А.), даже если он повелевает отцеубийство, должно быть исполнено. И не иначе смогло любое скифское племя вырваться из-под владычества гуннов, как только с приходом желанной для всех вообще племен, а также для римлян смерти Аттилы, которая оказалась настолько же ничтожна, насколько жизнь его была удивительна.

Ко времени своей кончины он, как передает историк Приск, взял себе в супруги – после бесчисленных жен, как это в обычае у того народа, девушку замечательной красоты по имени Ильдико. Ослабевший на свадьбе от великого ею наслаждения и отяжеленный вином и сном, он лежал, плавая в крови, которая обыкновенно шла у него из ноздрей, но теперь была задержана в своем обычном ходе и, изливаясь по смертоносному пути через горло, задушила его. Так опьянение принесло постыдный конец прославленному в войнах королю (царю – В.А.).

На следующий день, когда миновала уже большая его часть, королевские (царские – В.А.) прислужники, подозревая что-то печальное, после самого громкого зова взламывают двери (значит, дело было не в шатре, а в хоромах Аттилы – В.А.) и обнаруживают Аттилу, умершего без какого бы то ни было ранения, но от излияния крови, а также плачущую девушку с опущенным лицом под покрывалом. Тогда, следуя обычаю того племени, они отрезают себе часть волос и обезображивают уродливые лица свои глубокими ранами, чтобы превосходный воин был оплакан не воплями и слезами женщин, но кровью мужей.

В связи с этим (вариант: в час его смерти – В.А.) произошло такое чудо: Маркиану, императору Востока, обеспокоенному столь свирепым врагом, предстало во сне божество и показало как раз в ту самую ночь – сломанный лук Аттилы, именно потому, что племя это много употребляет такое оружие. Историк Приск говорит, что может подтвердить это [явление божества] истинным свидетельством. Настолько страшен был Аттила для великих империй, что смерть его была явлена свыше взамен дара царствующим» («Гетика»).

По мнению, высказанному Томпсоном в его книге «Гунны. Грозные воины степей», усиленное кровотечение из носа у Аттилы могло быть вызвано тем, что он принял афродизиак для подкрепления своей мужской силы. Дело известное – «седина в бороду, бес в ребро»…

4. Жизнь Аттилы после смерти

Когда Аттила умер, ритор и восточно-римский дипломат Приск Панийский пребывал в Египте. Там восточно-римские войска в очередной раз подавляли вспыхнувшее на юге житницы Второго Рима восстание влеммиев (блеммиев) и нувадов (нубийцев) – местных племен, замордованных «ромейскими» сборщиками податей до утраты инстинкта самосохранения. Следовательно, этот виртуоз пера, так убедительно изобразивший нам картину жизни в ставке гуннского царя и самого его как человека, не был очевидцем свадьбы, смерти и торжественного погребения Аттилы. Однако, посланцы Восточного Рима, несомненно, присутствовали в стане его грозного врага. Так что у Приска, после возвращения в Новый Рим на Босфоре, было кого расспросить о событиях в ночь таинственной смерти Аттилы. Как и о том, что произошло после кончины «Бича Божьего». Почерпнутые им у очевидцев сведения вошли в его восьмитомную «Готскую («Византийскую») историю», посвященную взаимоотношениям Второго Рима с гуннами. Отрывки из нее дошли до нас в виде копий, сделанных для коллекции древних текстов восточно-римского императора Константина VII Порфирогенита (Багрянородного) из Македонской династии (905–959). Поскольку другие авторы, например, Иордан или Кассиодор, пользовались его текстами, следует в очередной раз снять шляпу перед Приском. Не имей этот «ромейский» дипломат склонности к изучению истории и писательству, мы бы сегодня знали об Аттиле, может быть, не больше, чем об Ардарихе или о Валамире…

Но Приск, хотя и был ритором (мастером устной речи), умел не только говорить, но и писать, сохраняя для истории и то, что ему рассказывали устно, и то, что он читал в посольских отчетах. Т.е. донесенное до нас Иорданом описание торжественного погребения Аттилы, автор «Гетики» получил, так сказать, из третьих рук (при этом, вероятно, кое-что изрядно сократив):

«Среди степей в шелковом шатре поместили труп его (Аттилы – В.А.), и это представляло поразительное и торжественное зрелище. Отборнейшие всадники всего гуннского племени объезжали кругом, наподобие цирковых ристаний, то место, где был он положен; при этом они в погребальных песнопениях так поминали его подвиги:

«Великий король (царь – В.А.) гуннов Аттила, рожденный от отца своего Мундзука, господин сильнейших племен! Ты, который с неслыханным дотоле могуществом один овладел скифским и германским царствами, который захватом городов поверг в ужас обе империи римского мира и, – дабы не было отдано и остальное на разграбление, – умилостивленный молениями принял ежегодную дань. И со счастливым исходом совершив все это, скончался не от вражеской раны, не от коварства своих, но в радости и веселии, без чувства боли, когда племя пребывало целым и невредимым. Кто же примет это за кончину, когда никто не почитает ее подлежащей отмщению?»» (Приск).

Поскольку Приск, служивший в восточной части Римской империи, именовавшейся на греческом языке, все более вытеснявшем в ней латынь, язык «природных римлян», «Ромейской василией» («Римским царством»), писал свою «Историю» по-гречески, текст погребальной песни был переведен на латынь, вероятно, самим Иорданом и потому, возможно, не может считаться идентичным. Некоторые авторы (преимущественно немецкие – например, Клюге, но и британские – например, Томпсон), почему-то сомневались в наличии у гуннов собственной поэзии и песенного творчества. И потому утверждали, что данная погребальная песнь (как и песни, исполнявшиеся на пирах у Аттилы) были, якобы, не гуннскими, а готскими. Однако вряд ли следует так низко ставить гуннов, чтобы предполагать, что на своих пирах и на похоронах своего величайшего властителя они слушали песни в исполнении чужого, фактически, покоренного ими германского народа, принуждаемого гуннами к уплате дани и военной службе.

Смерть Аттилы, опьяненного любовью и вином, в брачную ночь, представлялась Иордану «постыдной». Приск, вероятно, был нейтральнее в своей оценке обстоятельств смерти «Бича Божьего». С гуннской же точки зрения, судя по приведенному выше погребальному песнопению, он был «счастливцем», умершим не от раны, а в радости и веселии, смертью истинного гунна, подлинно царской смертью. Ибо, хотя гунны были неустрашимыми воителями, у них хватало жизненной мудрости и умения жить, чтобы счесть счастливцем того, кого боги призвали к себе в миг величайшего блаженства. Эта жизненная позиция, отраженная уже Приском в его посольских записках, полностью противоречит тому, чего ожидали от своих царей-воинов в их смертный час германцы. Буквально одержимые идеей желательности героической смерти в бою, или, по крайней мере, с мечом в руке и с именем Вотана-Одина на устах, открывающей истинному мужу путь в Валгаллу-Вальяскальв. В отличие от «позорной», «соломенной», «коровьей» смерти в мирной обстановке, недостойной не только царя, но и всякого свободного воина. Если бы сохраненная автором «Гетики» погребальная песнь была действительно готской, а не гуннской, Аттила предстал бы в ней павшим с оружием в руках в геройской схватке. И проведшим ночь любви не в земном мире – Мидгарде -, в объятиях смертной Ильдико, а в небесном мире – Ас-гарде, с одной из вечно девственных воительниц-валькирий бога мертвых и шаманов Вотана.

Кстати, гуннский народ уже не впервые был свидетелем подобной смерти своего царя. Октар, брат отца Аттилы, правивший гуннами вместе с Ругилой, тоже, как мы помним, умер от опьянения и объядения в разгар веселого пиршества после победы гуннов над бургундами.

«Все, что я выпил и съел на пирах, чем уважил я похоть,

Стало моим, а иное богатство осталося втуне»,

как говорится в эпитафии царя Ассирии Сарданапала (если верить «Походу Александра» греко-римского историка Флавия Арриана).

Заключительные слова песни («не от вражеской раны, не от коварства своих») говорит о том, что гунны не винили красавицу Ильдико в смерти своего царя. Вряд ли можно представить себе иное общество, кроме гуннского, в котором самое простое объяснение смерти властителя восприняли бы как самое естественное. Причем признав его таковым безо всяких дискуссий. Случись подобный казус лет, скажем, через 1000, Ильдико пытали б до тех пор, пока бы она не признала себя злой колдуньей, альруной или галиурунной (выражаясь языком автора «Гетики»). Чародейкой, наведшей на Аттилу порчу. Подмешавшей ему яд в приворотное зелье, которым присушила царя гуннов, чтобы завлечь его в свои сети, и т.д. А что пришлось бы испытать несчастной в наши дни, при современных методах допросов, полиграфов, детекторов лжи, «сыворотки правды» и прочего, страшно себе даже представить.

Правда, юной супруге Аттилы пришлось-таки пережить несколько неприятных часов. Разве приятно ей было сидеть всю свою первую брачную ночь рядом с мертвецом на ложе, залитом его кровью, под которой совсем не видно было маленького пятнышка крови, свидетельства сохранения девушкой невинности до вступления в брак с «Бичом Божьим»?

«После того как был он оплакан такими стенаниями, они справляют на его кургане «страву» (так называют это они сами), сопровождая ее громадным пиршеством. Сочетая противоположные [чувства], выражают они похоронную скорбь, смешанную с ликованием (заметим в скобках, что «стравой» называли погребальный, да и не только погребальный, пир и древние славяне, если верить Нестору-летописцу: впрочем, возможно, «страва» – слово готского происхождения – В.А.).

Ночью, тайно труп предают земле, накрепко заключив его в [три] гроба, первый из золота, второй из серебра, третий из крепкого железа. Следующим рассуждением разъясняли они, почему все это подобает могущественнейшему королю (царю – В.А.): железо – потому что он покорил племена, золото и серебро – потому что он принял орнат (здесь: украшения, убранство – В.А.) обеих империй. Сюда же присоединяют оружие, добытое в битвах с врагами, драгоценные фалеры (декоративные бляхи – В.А.), сияющие многоцветным блеском камней, и всякого рода украшения, каковыми отмечается убранство дворца. Для того же, чтобы предотвратить человеческое любопытство перед столь великими богатствами, они убили всех, кому поручено было это дело, отвратительно, таким образом, вознаградив их; мгновенная смерть постигла погребавших так же, как постигла она и погребенного». (Приск).

Вернемся, однако, к юной вдове «Бича Божьего». О ней известно очень мало. Что ее звали Ильдико (Ильдика, Хильдико, Гильдико). Что те, кто удостоился ее лицезреть, считали ее очень красивой. Имя «Ильдико» – явно германское. Однако германские имена были в ходу и у гуннов. В конце концов, гунны десятилетиями соседствовали с германцами. Готские или, скажем, гепидские имена могли нравиться гуннам не меньше собственных. Однако, вероятнее всего, это германское имя носила все-таки германская девушка. Да и красота Ильдико, вероятно, настолько бросалась в глаза придворным Аттилы именно потому, что это была необычная для них, редкая в среде гуннской знати, германская красота. Красивых гуннских девушек и женщин в ставке «Бича Божьего» было, надо полагать, так много, что они всем успели примелькаться. Мужчинам всегда хочется чего-то нового, не так ли? Женщинам, впрочем, вероятно, тоже (просим прощения у наших уважаемых читательниц)…

Поэтому вряд ли стоит верить появившимся вскоре после кончины Аттилы в Константинополе (где же еще!) слухам (а точнее – сплетням, или, говоря «по-новорусски» – «черному пиару»), что царь гуннов был убит какой-то гуннской девкой.

«Марцеллин (Комит – В.А.) передал слух, что «разрушитель Европы» Аттила был заколот во сне неназванной женой» (Википедия).

Вообще-то исторический Аттила менее всего нуждался в гуннской девке (т.е. шлюхе). К тому же, даже допусти он ее в свою опочивальню, после убийства гуннской девкой гуннского царя гуннские телохранители Аттилы гуннскую девку точно бы не пощадили. О взаимной любви между Аттилой и Ильдико наверняка было известно, как минимум, тесному кругу друзей «Бича Божьего», так что ни у кого из них не могло возникнуть подозрения в убийстве Аттилы своей избранницей.

Тем не менее, предание, что Аттила был ею убит (согласно одной версии – задушен длинными косами красавицы), прочно вошло в историческую традицию. Начиная с VI в. оно кочует по страницам монастырских хроник, стихотворных сборников поэтов, толстых томов историков, обретя особенно зловещую, нордически-жестокую форму изощренной и коварной мести в германском героическом эпосе.

«Эта легенда нашла отражение в скандинавском эпосе: в «Старшей Эдде» сестра бургундского короля Гудрун убила своего пьяного мужа, короля гуннов Атли (Аттилу)» (Википедия).

В-общем, если какая-либо брачная ночь вошла в мировую литературу, так это ночь Ильдико с Аттилой.

В эпоху, когда складывался германский героический эпос, писателей, книг и читателей было очень немного. Понятие об авторских правах отсутствовало. В основном дело ограничивалось устным пересказом, выдержками из трудов предшественников и комментариями к ним. «Что старье, то правье». Традиция – все, критика – ничто. Это была эпоха создания саг в ареале германских народов, но и эпоха слияния античных традиций с христианскими. В подобной атмосфере такие события, как смерть величайших монархов, не могли не обрастать вариантами и преувеличениями, как корпус корабля – ракушками и тиной.

Жил-был, например, в середине VI в. в восточно-римской Сирии некто Иоанн по прозвищу Малала (т.е. по-сирийски: «Ритор»), написавший на греческом языке «Хронографию» (всемирную хронику). При ее написании, Малала (Шрайбер почему-то считает его монахом, «которому больше нечем было заняться в своей келье»), вероятно, черпал немало сведений у одного из переписчиков Приска. Приск ведь тоже писал, как мы помним, на греческом (хотя, в отличие от Иоанна Ритора, классическом). Однако в изложении Малалы описанная в посольском отчете Приска продолжительная интрига, связанная с планом покушения «ромеев» на Аттилу, сливается с историей про смерть Аттилы. По его версии, гуннского царя убил его телохранитель, не без участия гуннской девицы. В версии Иоанна различимо зернышко истины. Ведь константинопольский евнух Хрисафий спрашивал гунна Эдекона, всегда ли тот имеет доступ к Аттиле, на что Эдекон ответил, что в определенные дни несет охрану гуннского царя. А Приск – достойный муж и, значит, все, что пишет Приск, не может быть неправдой.

Что написано пером, не вырубишь топором. Написанное раз на пергамене заставляет читателей размышлять. То, что Малала считал подлинным текстом Приска (и что на самом деле было, вероятно, текстом переписчика текста переписчика текста Приска), с добавлением восточно-римских сплетен («заведомо ложных измышлений»), стало обрастать все более скандальными подробностями.

Болгарский царь Симеон повелел переписать для себя «Хронографию» Малалы. Со староболгарского списка на Руси, в свою очередь, было сделано несколько списков на церковнославянском языке. Один из них, датируемый XVI в., хранится в московской Синодальной библиотеке. История жизни и смерти Аттилы изложена в нем, в нашем вольном переложении, следующим образом:

Царь Аттила явился из северных стран с большим войском, взял римские города и осадил Рим. Князь (Рима) имел писаную красавицу-дочь, вставшую на крепостной стене. Ей было 30 лет. Когда царь узнал, что девица «прекрасна лицем», т.е. весьма красива, он сказал: Если вы ее мне не отдадите, я разрушу ваш город Рим. И вот все градские правители с игумнами пришли к девице и стали умолять ее, говоря: Выйди сей же час к царю Аттиле, чтобы он не разрушил наш город Рим и чтобы наш город не погиб. Когда же девица сидела у его ног, у него, лежащего, пошла носом кровь. От этого он умер. Она же взяла его плащ и сообщила горожанам, как умер царь. А его мужи взяли его труп и пронесли его через Италию и Германию и погребли его в венгерской земле.

Из этой легендарной истории можно вычленить несколько исторических фактов:

1. Поход Аттилы в Италию в 452 г. и просьба римского папы пощадить италийский Рим;

2. Царевна Гонория, сестра (а не дочь) римского императора, на которой Аттила желает жениться;

3. Носовое кровотечение у Аттилы в брачную ночь (с присовокуплением ветхозаветного мотива Иудифи, отправляющейся к вражескому полководцу Олоферну и спасающей свой осажденный им город, убив врага, очарованного ее прелестями и опьяненного вином).

Т.е. хронист ничего не «выдумывает». Он учитывает даже факт не слишком юного возраста Гонории на момент посылки ею Аттиле обручального кольца и прихода «Бича Божьего» за своей нареченной. Поэтому она, хотя и «прекрасна лицем», но все-таки немного старовата (30 лет для сказочной царевны – возраст, прямо скажем, критический). Поскольку она, как добродетельная христианка, в отличие от кровожадной библейской Иудифи, не убивает Аттилу, то и забирает с собой не его голову, а плащ (надо думать, пропитанный кровью умершего деспота). Так сказать, в знак избавления родного города от смертельной угрозы. Труп Аттилы уносят не в гуннскую, а в венгерскую землю потому, что венгры-угры-мадьяры давно уже заняли место гуннов. Как территориально (поселившись, вместо гуннов, на равнине между Тиссой и Дунаем), так и исторически (вселяя в оседлые народы страх своими грабительскими набегами через много столетий после столь же страшных всем народам гуннов). Так произошло отождествление венгров с гуннами. В легендах и мифах такое случается.

Но вот в германском героическом эпосе в связи с Аттилой и его кончиной появился немаловажный мотив, не появлявшийся в рассказах античных историков и хронистов (за исключением мотива Иудифи). А именно – мотив отмщения, кровавой, кровной мести.

На тризне по Аттиле гунны пели: «Кто же примет это за кончину, когда никто не почитает ее подлежащей отмщению?». А что, если избранница Аттилы все же совершила над ним месть? В таком случае Ильдико (если она была не просто германкой, но бургундкой) встала бы в один ряд с Иудифью и Шарлоттою Корде!

Это может показаться уважаемым читателям преувеличением, но не существует, пожалуй, ни одного европейского народа, не участвовавшего, так или иначе, в создании образа Аттилы, вошедшего в средневековый героический эпос нашего континента. «В легендарно-историческом плане гуннский царь продолжает жить дальше в связи с Вальтером (Вальтером и Гильдегундой), Дитрихом Бернским и сказаниями о бургундах… С традиционно-исторической точки зрения эти сказания частично выходят далеко за пределы германского мира. Венгерские, старофранцузские, староиспанские, кимрские и иные свидетельства дополняют германские, так что генезис этих сказаний, связанных по своему содержанию с Аттилой, представляет собой чрезвычайно запутанную проблему, занимающую исследователей до сих пор» (Ганс Бек).

Опираясь на эти легенды, можно было бы написать еще одну книгу про гуннов. Книгу, которая, возможно, оказалась бы более интересной, с точки зрения судеб описанных в ней героев. Ибо герои легенд не только сражаются, но еще и любят, защищают свою любовь, свою честь, свой народ, спасаются бегством или возвращаются домой, как Одиссей-Улисс, из дальних странствий. По сравнению с пестрым ковром этих раннесредневековых сказаний, в который вплели свои нити неведомые нам сказители, певцы, поэты разных времен и народов, исторический образ царя гуннов представляется блеклым и монотонным. Возможно, именно разительное противоречие между художественным образом Аттилы и его исторически засвидетельствованной фигурой обепечило Аттиле столь долгую жизнь после смерти. Никто не соглашался признать его гибель смертью от естественных причин. И потому на помощь хронистам пришли сказители.

Во всяком случае, не был забыт мотив Ильдико, проливающей слезы у ложа мертвого Аттилы. Такие образы народная память не забывает. В «Песни о Нибелунгах» Ильдико-Гильда, оплакивающая мертвого Аттилу, превратилась в Кримгильду, оплакивающую убитых им бургундов. Притягательность подлинного места смерти Аттилы на территории Венгрии оказалась сильнее географических соображений. И бургундам, для того, чтобы погибнуть, в «Песни» приходится плыть вниз по Дунаю в самое сердце гуннской земли!

Все эти сюжеты развивались, разумеется, постепенно, образуя сложные переплетения, подобные, порою, лабиринту. Тем более, что иногда поэтам и сказителям на помощь приходили книжники, ученые, читавшие не только Иордана, Приска или там Кассиодора. Этим объясняются исторически правильные имена некоторых легендарных персонажей и многое другое. Так, например, в написанной на латыни монахом Эккехартом поэме о Вальтере (сыне царя аквитанских вестготов), Гильдегунде (дочери царя бургундов) и Гагене (знатном юноше-франке) – «Вальтариус ману фортис» («Вальтари, мощный дланью») – фигурируют юные германские заложники при дворе Аттилы, упоминаются выплата гуннам дани, отдельные германцы, занимающие высокие должности у гуннского царя. Все это – реальные исторические факты. Далее Гаген, затем – Вальтер (в англосаксонском варианте – Вальдере) с полюбившей его Гильдегундой совершают побег из ставки Аттилы. В одном фрагменте англосаксонского варианта сказания на возлюбленных нападают царь бургундов Гунтер (известный нам по «Песни о Нибелунгах») и Гаген (Хаген, превращающийся в «Песни о Нибелунгах» из франка в бургунда), которых Вальтер побеждает. В другом фрагменте утомленный боем Вальтер предлагает Гунтеру покончить дело миром и в обмен на освобождение отдать ему волшебный меч, выкованный кузнецом-колдуном Веландом – прообразом булгаковского Воланда -, служивший в свое время Дитриху и другим героям, но Гунтер не соглашается. В нордической «Саге о Тидреке (Дитрихе, Теодорихе)» Аттила («конунг Атли») женится на девушке по имени Эрка (на средневерхненемецком: Хельха, Хельга или Гельга, в «Эдде» – Геркия). Эрка – та самая гуннская царица Крека, которую мы запомнили, в описании Приска, окруженной прислужницами, занятыми рукоделием. Видать, слава о Креке докатилась до Туле-Исландии!

В германском эпосе воскресли к новой жизни также брат Аттилы Бледа (под именем Бледеля или Бледелина) и два великих варварских царя, правившие после Аттилы – гуннский отпрыск Одоакр (под именем Отахера), сын Эдекона-Эдики, и царь италийских остготов Теодорих Великий (Дитрих Бернский, т.е. Веронский). Фигурируют в сказаниях даже сыновья Аттилы – Эрнак и Эллак (исторические персонажи), наряду с легендарными сыновьями «Бича Божьего» – Эйтиллем, Орте, Ортлибом и Альдрианом.

Но самое удивительное заключается в том, что в этих сказаниях (кроме разве что «Гренландской песни об Атли») Аттила предстает мудрым и милостивым государем, величественным, несказанно могущественным, прямо-таки воплощением земной власти и набором добродетелей, присущих идеальному правителю. Лишь местами он представляется слишком незлобивым и чересчур терпимым (видимо, в силу своего преклонного возраста). В одной из «авентюр» (глав) «Песни о Нибелунгах» Аттила (Этцель) даже посещает богослужение в христианском соборе. Если вспомнить о кровавых сценах, разыгравшихся в присутствии исторического «Бича Божьего» перед римскими христианскими соборами в Диводуре и Дурокарторе, о разрушении храма Святого Евхария в Августе Треверов, нельзя не поразиться прихотливому полету человеческой фантазии…

Сказители неустанно воспевали царский двор Аттилы. Особенно в эпоху миннезингеров, труверов, менестрелей, трубадуров, разъезжавших от замка к замку и зависевших от милости и щедрот того или иного феодала, в поисках истинного покровителя муз, великодушного мецената. Возможно, наиболее образованные из этих певцов-рапсодов даже читали Приска или слышали пересказы его сообщений о певцах, услаждавших на пирах гостей Аттилы и самого могущественного владыку гуннов, видя в них своих далеких предшественников. Как бы то ни было, эпический цикл, связанный с Аттилой, вероятнее всего, сформировался на остготских территориях. Хотя остготы после смерти Аттилы выступили с оружием в руках против сыновей гуннского царя, они сохранили о самом Аттиле, в общем-то, добрую память.

Тем не менее, в германском эпосе Аттила никогда не играл главной роли, и его образ достаточно статичен. А вот в венгерском эпосе он возвысился до уровня народного героя, первого великого государя венгерской истории. Сохранившиеся венгерские традиции, хроники и сказания представляют Аттилу историческим прародителем дома Арпадов – основанной лишь в IX в. национальной мадьярской династии, угаснувшей в лице короля Андраша (Андрея, Эндре) III в 1301 г.

«Аттила в мадьярских легендах предстает Святым, как Давид, мудрым, как Соломон, и великолепным, как Гарун аль-Рашид; сам Иисус Христос, спустившись с неба, ведет с ним переговоры и обещает его потомству корону Венгрии, как выкуп за Рим…» (Цветков).

Сохранившиеся по сей день на территории столицы Венгрии Будапешта руины римского поселения Аквинк(ум)а в ходе целенаправленной, намеренной «хунгаризации» (или, если угодно «мадьяризации») Аттилы превратились в «развалины палат Аттилы», хотя туда судьба Приска Панийского явно не заносила. Неизвестные нам авторы венгерских дегенд об Аттиле и гуннских хроник в период с IX по XIII в. вплели в ткань своего национального эпоса различные исторические факты и мотивы, заимствованные из германских героических сказаний. Что, в общем, создавало весьма противоречивую картину. То у Аттилы и Кримгильды рождается сын, которого воспитывают в христианской вере. То немецкая жена Аттилы (которую зовут порой Кримгильда, а порой – Гизела) совершает невероятные жестокости, приводящие, в конце концов, к форменной войне между венграми и немцами (а не между гуннами и германцами!). К войне, в которой гибнут не только все немцы, но и вообще все христиане, и побеждает древнее язычество.

«В марте 2014 года было сообщено, что при строительстве нового моста через Дунай в Будапеште была найдена могила знатного гунна, возможно Аттилы» (Википедия).

Процесс создания мифа об Аттиле (чьим именем до сих пор нарекают множество венгерских мальчиков) представляется весьма необычным, хотя и не единственным в своем роде. Этот общий эпосу стольких народов миф распространен по всей Европе – от приальпийских областей, Паннонии, Испании, вплоть до Германии, Скандинавии и далекой Исландии. Перейдя, подобно эпическим поэмам Гомера в героическую эпоху Древней Греции, за пределы мира людей, в потусторонний мир богов и духов. Профессор археологии Лотте Хедеагер приводит аргументы в пользу того, что образ Одина в скандинавских сагах, в частности, в «Саге об Инглингах», сложился в результате слияния образов божества древних германцев Вотана-Одина и Аттилы под воздействием гуннской экспансии. Об этом говорят ряд совпадений в мифологической биографии Одина и Аттилы, путь завоеваний возглавляемых Одином асов в эпосе, похожий на перемещения гуннов в IV-VI в.в., значительная роль провидцев и шаманов у гуннов, сходные с функциями, аналогичными действиям бога-шамана Одина, а также эволюция изображений верховного божества на археологических находках того времени. Прозвище Одина – Ал(л) ьфатер, т.е. «Всеотец», Вальфатер – «Отец-Избиратель» (павших героев-эйнгериев для своего «замогильного войска»), Аттила же значит «Отец», «Батюшка». Как бы то ни было, аналогичного по масштабам круга мифов не сложилось вокруг какого-либо иного персонажа европейской истории, кроме Аттилы. Ни вокруг его предшественников вроде Верцингеторикса, Арминия, Мар(о)бода. Ни вокруг живших, правивших и воевавших после него франков Дагоберта, Карла Мартелла и Карла Великого. Короля Артура Пендрагона мы в этот ряд включать не будем, поскольку он как таковой историческим персонажем не был (несмотря на реальное существование Аврелия Амвросия, Урса и Квинта Артория, слившихся со временем в единый образ венценосного хозяина Круглого Стола).

Конечно, скептики могут назвать нам имена десятка азиатских «потрясателей Вселенной», о которых большинство из нас не знает почти ничего. Хотя каждый из них достиг едва ли не большего, чем гунн Аттила (правда, в других областях Евразийского субконтинента). Скептики скажут, что Аттила просто появился в нужное время в нужном месте. Что его правление совпало с зарождением германского героического эпоса – вот его, мол, и воспели. Приди Аттила в мир лет этак через 100, в век составления германских «Правд», возникновения германских государств, он бы не впечатлил эпических поэтов больше, чем, скажем, остготы Тейя и Тотила или франк Хильдерик.

Звучит, вроде бы, убедительно, а только все равно что-то не верится. Черты личности Аттилы, сохраненные историей, представляют гуннского царя скорее в виде гравюры на дереве чем в виде тонкого рисунка пером. Отсутствуют нюансы. Черно-белое изображение (в котором больше черного, чем белого). Полководческое искусство – пожалуй, наиболее зримое качество Аттилы. Одного этого качества, пожалуй, недостаточно для того, чтобы считать человека великой исторической личностью. Но это качество столь часто выступает атрибутом такой личности, что порой забываешь о сказанном выше. Сказанное касается не только Аттилы, но и Александра, Ганнибала, Цезаря, Августа, Константина и многих других. Аттила им, по трезвом рассуждении, ни в чем не уступает. Ему нельзя поставить в вину чего-либо, чего нельзя было бы поставить в вину современникам «Бича Божьего». Римские императоры были гораздо необузданнее. Германские цари Еврих и Гейзерих отличались гораздо большей нетерпимостью, жестоко преследуя иноверцев. Аэций и венценосный неудачный кандидат в цареубийцы Феодосий Младший, стоя у кормила двух Римских империй, проявляли не меньшее коварство и вероломство, чем Аттила.

Жестокость способов ведения войны, угон в рабство населения целых городов и областей и беспощадное ограбление побежденных можно поставить в вину не только Аттиле, но и его предшественникам. Например, Алариху. Не говоря уж о тех, кто убивал, порабощал и грабил после «Бича Божьего». Гейзериху, лангобардам, арабским завоевателям, норманнам, венграм, половцам, сельджукам, крестоносцам, монголам, османам, ландскнехтам… и далее по списку. Верный сын римско-католической церкви Иоганн Церклас граф Тилли, фельдмаршал «апостолического» императора «Священной Римской империи германской нации» Рудольфа II Габсбурга, через 1200 лет после смерти «дикого варвара-язычника» Аттилы разгромил немецкий город Магдебург не менее жестоко, чем «Бич Божий», в свое время – Диводур.

С другой стороны, Аттила, судя по описаниям Приска и Иордана, обладал целым рядом привлекательных черт.

«Любитель войны, сам он был умерен на руку, очень силен здравомыслием, доступен просящим и милостив к тем, кому однажды доверился» («Гетика»).

Личная скромность гуннского царя, окруженного пышным, богатым двором, становящимся все пышней и богаче от постоянного притока даров и контрибуций, по сравнению с его раззолоченной свитой, была не прсто чертой характера, но свидетельством большого ума. И доказательством того, что этот царь полностью осознавал собственное величие. Чего ради было Аттиле окружать себя в степях Паннонии сарданапаловой роскошью? Он и без того был тем, чем он был – владыкой Европы. Ни золотые кубки, ни парчовые одежды не прибавили бы ему величия. Поэтому в его ставке сохранялось столько черт прежнего кочевого быта гуннов, резко отличавших двор Аттилы от декадентской роскоши Западного и Восточного Рима и знакомых гуннам азиатских деспотий.

«Он был горделив поступью, метал взоры туда и сюда и самими телодвижениями обнаруживал высоко вознесенное свое могущество (т.е. всемерно демонстрировал свое превосходство – В.А.)» («Гетика»).

Приступы гнева, угрозы, скандалы в присутствии иноземных послов – все это было лишь инсценировкой, рассчитанной на внешний эффект. Вспомним хотя бы Н.С. Хрущёва, стучащего ботинком по трибуне на Генеральной Ассамблее ООН. Или панамского генерала Мануэля Норьегу, рубящего трибуну огромным мачете.

Способность Аттилы годами сохранять нерушимый союз с различными германскими народностями, возглавляемыми весьма разными по характеру вождями, свидетельствует о его железной воле, сильном характере и выдающихся дипломатических способностях. Добиться на десятилетия верности таких людей, как Ардарих и Валамир, нельзя было только силой меча и угрозами. Если Аттилу обманывали (или если он считал себя обманутым), «Бич Божий», как истинный сын своего времени, мог почувствовать себя глубоко оскорбленным и жестоко отомстить. Хотя современный глава государства, возможно, ограничился бы в аналогичной ситуации вымученной улыбочкой – как Барак Обама, которому Рауль Кастро не дал похлопать себя по плечу.

И в этой личной ранимости, в сознании своего достоинства, в чисто гуннском представлении о царской власти, проявлялось «варварство» Аттилы. Ибо в мире представлений столь «цивилизованных» и «просвещенных» римских августов (или же, по-гречески – севастов) Валентиниана III, Феодосия II и даже рыцарственного «последнего римлянина» Аэция политика и сан давно уже не содержали в себе никаких этических моментов, никаких моральных обязательств…

Именно эта варварская наивность и погубила, в конечном итоге, так быстро гуннскую державу. Она имела бы реальный шанс на выживание, если бы Аттила, подобно своему далекому предшественнику Модэ-Маодуню, или иному хуннскому шаньюю перед смертью, своевременно, устроил бы резню среди своих потомков. Поскольку у него, как пишет Иордан, опираясь на Приска, было множество жен, те, за время жизни и правления Аттилы, наверняка успели родить ему множество сыновей. Очень жаль, что мы ничего не знаем о них. Не знаем имен их матерей. Не можем отличить законных отпрысков от незаконных, полу-германцев от на-три-четверти-сарматов и от полу-римлян. Несомненно, среди сыновей гуннского «Бича Божьего» было «всякой твари по паре». Но кем была по крови мать любимого сына Аттилы – Эрнака, якобы обладавшего мягким и приветливым нравом? С дочерью какого народа Аттила породил столь похожих на него суровых воинов Эллака и Денгизиха? И почему Гиесм, сын Аттилы от известной нам сестры царя гепидов Ардариха, оказался на обочине истории? Ведь его дядя Ардарих был как-никак ближайшим конфидентом и советником Аттилы, вернейшим и храбрейшим из его союзников! Почему он не счел своего племянника Гиесма, в чьих жилах гуннская кровь слилась с гепидской, достойным преемником Аттилы на престоле?

Но муза истории Клио часто не в ладах с логикой и причинно-следственными связями. Куда она смотрела в тот момент, когда хмельной завоеватель мира, задыхаясь и хрипя, переселялся в мир иной, лежа рядом со своей последней, роковой любовью? Слепая игра случая, помешавшая красавице-германке, безо всяких церемоний, всунуть пальцы в глотку старому, грозному мужу и удалить кровь, чтоб он не задохнулся, в корне изменила расстановку сил на территории между Данубом-Истром и Босфором.

Решающая битва за наследие Аттилы разыгралась на реке, которую напрасно ищут до сих пор. Что само по себе довольно странно – все-таки, событие мирового значения…

Начнем с краткого сообщения об этой «битве эпигонов» Иордана, нашего главного источника:

«После того как все было закончено, между наследниками Аттилы возгорелся спор за власть, потому что свойственно юношескому духу состязаться за честь властвования, – и пока они, неразумные, все вместе стремились повелевать, все же вместе и утеряли власть. Так часто преизбыток наследников обременяет царство больше, чем их недостаток. Сыновья Аттилы, коих, по распущенности его похоти, [насчитывалось] чуть ли не целые народы, требовали разделения племен жребием поровну, причем надо было бы подвергнуть жеребьевке, подобно челяди, воинственных королей (царей – В.А.) вместе с их племенами» («Гетика»).

Под «воинственными королями (царями)» гот Иордан, наверно, подразумевал не василевса Маркиана (хотя тот был, конечно, храбрым воином, не устрашившимся Аттилы) и уж тем более не Валентиниана III, вошедшего в историю, цепляясь за подол своей регентши-матери, а германских вождей времен «Великого Переселения народов». Много лет они были не столько данниками Аттилы, сколько его верными соратниками и советниками. Теперь, однако, не желали «автоматически» становиться «наследственными» данниками сыновей покойного. Только лишь потому, что были подчинены Аттилой 20 лет тому назад.

Первыми отделились от гуннского племенного союза остготы, прошедшие самую суровую проверку в ходе братоубийственной (для готов) гунно-римской войны 451 г. и понесшие особенно тяжелые потери в Каталаунской битве. Когда же вслед за ними и гепид Ардарих, не сумев найти общего языка с сыновьями Аттилы, перешел из гуннского в германский лагерь, он, силою вещей, сразу стал главой «отступников». И снова, как 80 годами ранее, при Германарихе, гунны сошлись с германцами на поле битвы. Но Ардарих, хотя уже далеко не юноша, был моложе Эрманариха. В отличие от 110-летнего, страдавшего от раны Аирманареикса, Ардарих принял бой – и победил «кентавров».

Иордан оставил нам описание и этой битвы (за которой в Новом Риме, надо думать, наблюдали, как за схваткой на арене цирка, потирая руки):

«И вот» – пишет он в своей поучительной манере – «все вооружаются для взаимной погибели, и сражение происходит в Паннонии, близ реки, название которой – Недао. Туда сошлись разные племена, которые Аттила держал в своем подчинении; отпадают друг от друга королевства с их племенами, единое тело обращается в разрозненные члены; однако они не сострадают страданию целого, но, по отсечении главы, неистовствуют друг против друга. И это сильнейшие племена, которые никогда не могли бы найти себе равных [в бою], если бы не стали поражать себя взаимными ранами и самих же себя раздирать [на части]» («Гетика»).

Иными словами, на этой паннонской речушке повторилась битва на Каталаунских полях. Лучшие воины столетия – гунны и германцы, сошлись в схватке не на жизнь, а на смерть. Римляне (и те, кто именовал себя в описываемый период таковыми) давно уже сошли со сцены:

«Думаю, что там было зрелище, достойное удивления: можно было видеть и гота, сражающегося копьями, и гепида, безумствующего мечом, и руга, переламывающего дротики в его [гепида?] ране (или: руга, обламывающего в своей ране пронзившие его стрелы – В.А.), и свава, отважно действующего дубинкой (или: бьющегося пешим – В.А.), а гунна – стрелой, и алана, строящего ряды с тяжелым, а герула – с легким оружием (или: аланов, строящих в боевой порядок свои тяжеловооруженные массы, и герулов, строящих свою легковооруженную пехоту – В.А.)» («Гетика»).

Поначалу казалось, что боевое искусство гуннских конных лучников, господствовавших на поле боя до начала рукопашной схватки, принесет победу гуннам. Но затем напор гуннов уступил стойкости, сплоченности и высокому боевому духу германцев, дравшихся под началом своих давних вождей. Первыми сумели вклиниться в гуннские ряды свирепые гепиды.

«Итак, после многочисленных и тяжелых схваток, победа неожиданно оказалась благосклонной к гепидам: почти тридцать тысяч как гуннов, так и других племен, которые помогали гуннам, умертвил меч Ардариха вместе со всеми восставшими. В этой битве был убит старший сын Аттилы по имени Эллак (Еллах), которого, как рассказывают, отец настолько любил больше остальных, что предпочитал бы его на престоле всем другим детям своим. Но желанию отца не сочувствовала фортуна» («Гетика»).

Дело было, думается, не в сочувствии известной своей переменчивостью фортуны, а в том, что до воли мертвого Аттилы не было дела никому из его сородичей и соратников. «Живому псу лучше, чем мертвому льву»…

«Перебив множество врагов, [Эллак] погиб, как известно, столь мужественно, что такой славной кончины пожелал бы и отец, будь он жив» – пишет Иордан. Пишет, опять-таки критикуя гедониста Аттилу, умершего на пике плотских наслаждений, а не на поле боя, как приличествовало бы варварскому вождю (с германской точки зрения). Не могла не сказаться в Иордане его готская кровь! «Остальных братьев (сыновей Аттилы – В.А.), когда этот был убит, погнали (на юго-восток – В.А.) вплоть до берега Понтийского моря, где, как мы уже описывали, сидели раньше готы. Так отступили гунны, перед которыми, казалось, отступала вселенная. Настолько губителен раскол, что разделенные низвергаются, тогда как соединенными силами они же наводили ужас» («Гетика»).

Так совершилась месть германцев гуннам за погубленного теми Германариха (конечно, запоздалая, но оттого не менее кровавая)…

Почему-то историки интересовались локализацией этой последней, решающей для судьбы гуннов и Европы, битвы на реке Недао (Недад), меньше, чем локализацией места «битвы народов» на Каталаунских полях. С точки зрения Менхен-Хельфена, необходимо было сначала точно определить, что Иордан понимал под «Паннонией». Потому что о Недао нам известно лишь одно – эта река протекала по Паннонии.

Невозможным оказалось локализовать и город с таким названием (возможно, названный по реке). Город с похожим названием – Нато – находился не в Паннонии, а в Мезии (на территории современной Болгарии). К тому же реки, как и города, нередко меняют названия. По мнению Шрайбера, битва могла произойти на одном из правых притоков протекающего через Паннонию Дануба. Скорее всего – на реке Капош, протекающей через всю территорию между Дравом (современной Дравой) и Данубием-Истром-Дунаем. Эту реку должно было форсировать войско соединенных германских племен, стремившееся ударить гуннам в центр и оттеснить «конных дьяволов» на юго-восток. Капош вполне мог быть «паннонской рекой» Недао. Тем более что частичка «вар» в названии расположенного на реке Капош венгерского города Капошвар, означающая по-венгерски «крепость» – гуннского происхождения. Получается, что город на реке Капош-Недао был некогда гуннской крепостью? Темна вода во облацех…

Согласно одному из древних мадьярских сказаний, включающему в местную легендарную традицию имена исторических персонажей, объединенное войско германцев, выступившее против гуннов, возглавляет известный по многим сагам Дитрих Бернский (Тидрек, преображенный сказителями до неузнаваемости Теодорих Остготский). Скрестивший, однако, мечи не с сыновьями Аттилы, а с самим Аттилой (видно, вставшим ради такого случая из гроба). «Сказка – ложь, да в ней намек»… Кое-какие детали сказания, возможно способны пролить свет на таинственную битву при Недао. По легенде, пока Дитрих Бернский собирает свои войска под стенами Потенцианы, гунны на плотах из надутых бурдюков переправляются через Дунай и молниеносно нападают на арьергард и обоз германцев. Обеспокоенный этим, Дитрих Бернский отходит в район Секешфехервара, но затем под Тарноком дает бой преследующим его гуннам. Германцы побеждают, перебив 125 000 отборных гуннских воинов, но и сами понеся тяжелые потери. Любопытная деталь: в битве гибнет гуннский военачальник Кеве. Гунны специально возвращаются на поле брани, чтобы найти его тело и похоронить героя со всеми подобающими почестями. Погребальный курган был увенчан памятником из камней, по которому возникшее на месте битвы поселение получило название Кевехаза, т.е. «Дом (хаза=хата) Кеве».

Если верить географическим картам, то деревня Тарнок расположена примерно в 25 км к юго-западу от Будапешта на одном из правых притоков Дуная (Недао?).

Естественно, исход сражения при Недао гораздо важнее его точной локализации. В отличие от «битвы народов» при Каталауне, исход его не вызывает никаких сомнений. Мало того, что гунны были разбиты наголову. В сражении пал Эллак – старший и самый «перспективный» сын Аттилы…

В 454 г. исполнился, наконец, земной жребий патриция Аэция, зарубленного или заколотого (по некоторым версиям – с помощью евнуха, которого звали то ли Ираклий, то ли Плацид) вероломным августом Валентинианом III. Тот был так доволен единственным самостоятельным (?) в своей жизни поступком, что даже похвастался им перед придворными. В ответ на похвальбу один из них, вместо ожидаемого одобрения, заметил, что западно-римский император сам левой рукой отрубил себе правую. Есть версия, будто Аэций был убит по обвинению в том, что якобы сознательно отдал Аттиле на разорение Италию. Но Иордан придерживается на этот счет иного мнения:

«Когда император Валентиниан стал взрослым, то, боясь, как бы Аэций не умертвил его ради власти, он убил Аэция без всякого к тому повода. Но позднее, когда император Валентиниан, сидя в кресле на Марсовом поле, произносил речь, обращенную к народу, он сам погиб от меча напавшего на него Окцилы, телохранителя Аэция» («Гетика»).

«Так погиб Аэций, воинственнейший муж и некогда ужас могущественного короля (царя – В.А.) Аттилы, а вместе с ним пала и Западная (Римская – В.А.) империя, и благо государства, и их уже более не удалось восстановить» (Павел Диакон).

«Аэций был последним римлянином на Западе, который отстаивал – и защищал с оружием в руках – нечто, хотя бы отдаленно напоминающее интересы Империи (хотя это, правда, не уберегло его от кинжала императора Валентиниана III)» (Уоллес-Хедрилл).

В 455 г. царь осевших в римской Северной Африке вандалов и аланов Гейзерих разграбил Первый Рим на Тибре. А через 21 год после разграбления Ветхого Рима вандалами Западная Римская империя фактически прекратила свое существование. «Сик транзит глория мунди», как говорили в таких случаях древние римляне. Так проходит слава мира.

Придя в себя после разгрома при Недао, уцелевшие сыновья Аттилы собрались на совет и поклялись впредь действовать сплоченно и согласованно. Однако вскоре они опять разделились на группы, возглавляемые фактически их матерями, чье влияние в итоге возобладало над желанием во что бы то ни стало сохранить совместное наследие общего всем могущественного, но, увы, переселившегося в мир иной отца.

Одну из партий, на которые разделились гунны, возглавил Денгизих (Денгизик, Дингизих), сын Аттилы, больше всех (кроме павшего при Недао храброго Эллака) походивший на отца. Другую группу возглавлял Эрнак (Эрнах, Гернак, Эрнек, Ирник, Ирна, Геран), любимый сын Аттилы (если верить Приску, удостоенный тем даже чести разделять с ним пиршественное ложе). Эрнака поддерживал младший, единоутробный брат Эмнедзар (Узендур), призвавший, вместе с братом, гуннов перейти к оседлой жизни.

Два других сына Аттилы, несомненно, сыгравших важную роль в исходе совещания, известны только по легендам, создатели которых, однако, явно не сомневались в их историчности (в отличие от позднейших историков). Это Алдарий (сын Аттилы от бургундки Ильдико-Кримгильды) и Хаба (Каба) – сын Аттилы от Гонории, сестры императора западной части «Ромейской василии».

Мы не знаем точно, чем завершился совет, но сыновья Аттилы поначалу жили между собой в мире. Они совместно снарядились на новую войну, совместно напали в 455 г. на остготов (но не на гепидов, что следует отметить особо). Очевидно, сыновья Аттилы понимали, что гепидский царь Ардарих был не обычным «изменником» или «отступником», а вполне законным, легитимным претендентом на власть и преемство Аттилы. Возможно, сыграло определенную роль и его родство с племянником, сыном Атилы Гиесмом. Ведь Ардарих был, как-никак, шурином усопшего «Бича Божьего». Истинными предателями, или, выражаясь по-гуннски, «беглыми рабами», были для гуннов грейтунги-остготы. Именно на остроготов гунны и напали в 455 г.

Римские аванпосты всполошились. Но гунны успокоили римлян, заверив их, что идут карать «перебежчиков». Поскольку вопрос о «перебежчиках» всегда играл, как нам уже известно, особенно важную роль в переговорах римлян с гуннами, римские пограничники позволили гуннам беспрепятственно перейти Дануб. На южном берегу Истра гунны переформировались и так быстро домчались до остготских областей между Савией и Дравом (современной Дравой), что Вала-мир, на которого «видимые бесы» обрушились в первую очередь, был захвачен врасплох. Он даже не успел поднять по тревоге своих воинов (живших, в отличие от римлян, не в лагерных казармах, а в своих селениях, с семьями) и противопоставить гуннам сплоченный фронт всех грейтунгов. Ему (естественно, не предупрежденному вовремя римлянами) пришлось какое-то время отходить под гуннским натиском. Включая, в ходе (более-менее) организованного отступления, в ряды своего войска подходившие подкрепления и выбирая местность, способную дать в битве преимущество остготской пехоте перед гуннской конницей. Валамиру удалось измотать гуннов в болотистых савийских лесах (как когда-то, если верить Иордану, гуннам Баламбера – измотать аланов). Когда гунны, заплутавшиеся и измотанные, безнадежно увязли в болотах, остготы двинулись на утративших подвижность, обессиленных «кентавров», обращая гуннов в бегство, отряд за отрядом.

Так Валамир, многолетний вождь остготов и приближенный Аттилы, задал взбучку сыновьям «Бича Божьего». Доказав своим собственным братьям, что он еще «парень хоть куда». Что его рано «списывать в запас». Когда он с доброй вестью о победе над гуннами явился в стан брата своего Теодемира, тот как раз праздновал рождение сына. Не законная супруга, а наложница Теодемира, Эрелива (или Элевира), родила сына, ставшего со временем царем остготов Теодорихом Великим. Убившим гуннского отпрыска Одоакра, сына Эдекона-Эдики, и воцарившегося вместо него над Первым Римом и Италией (хотя и, формально, от имени восточно-римского императора).

Никколо Макивелли обобщенно писал обо всех этих событиях в своей «Истории Флоренции»:

«Гунны, захватившие (…) Паннонию, соединились с другими народами – гепидами, герулами, турингами и остготами (так именуются на их языке готы восточные) и двинулись на поиски новых земель. Захватить Францию (Галлию – В.А.) им не удалось, так как ее обороняли другие варвары (римлян Литория и Аэция Макиавелли среди защитников Галлии от гуннов не упоминает – В.А.), поэтому они вторглись в Италию под водительством своего короля (царя – В.А.) Аттилы, который незадолго до этого умертвил своего брата Бледу, чтобы не делить с ним власти. Это сделало его всемогущим, а Андарих, король (царь – В.А.) гепидов, и Веламир, король (царь – В.А.) остготов, превратились в его данников. Вторгшись в Италию, Аттила принялся осаждать Аквилею. Хотя ничто другое ему не препятствовало, осада заняла два года, и в течение этого времени он опустошил всю прилегавшую местность и рассеял всех ее жителей (…) После взятия и разрушения Аквилеи и многих других городов он устремился на Рим, но от разгрома его воздержался, вняв мольбам папы (римского епископа – В.А.), к которому он возымел такое почтение, что даже ушел из Италии в Австрию (Паннонию – В.А.), где и скончался. После его смерти Веламир, король остготов, и вожди прочих народов подняли восстание против его сыновей, Генриха и Уриха (любопытно, что Макиавелли дает сыновьям гуннского царя отнюдь не тюркские или монгольские, а типично германские имена! – В.А.), и одного убили, а другого принудили убраться вместе с его гуннами за Дунай (Дануб – В.А.) и возвратиться к себе на родину (т. е., разумеется, не в область Меотиды и, тем более, не в Центральную Азию, а в Паннонию – В.А.)» (Макиавелли).

Повторное поражение лишило гуннов всякой надежды на восстановление державы грозного царя Аттилы. Теперь речь пошла об их выживании. Сыновья Аттилы договорились вести борьбу за выживание вместе, сообща, а порознь, по отдельности. Каждый отныне был вправе сам решать свою судьбу и судьбу своих сторонников, заключая для этого какие угодно договоры и союзы с кем угодно. Отпрыски «Бича Божьего» занялись этим, каждый в соответствии со своим темпераментом.

Эрнак со своей «партией мира» (включавшей его родных братьев), предпочел искать защиты у Восточной Римской империи.

«Явившись, в лице послов своих, на римскую землю и с величайшей милостью принятые тогдашним императором Маркианом, они получили назначенные им места, которые и заселили» («Гетика»).

Денгизих, единокровный брат Эрнака, со своей «партией войны» принял решение вести воинственную кочевую жизнь в степях севернее Истра, простиравшихся до Меотиды и Тавриды, откуда гунны за 100 лет перед тем двинулись на покорение римской Европы.

Восточно-римский василевс принял Эрнака с распростертыми объятиями. «Ромеи» понимали, что раскол гуннов – последний акт великой вселенской трагедии. Со вздохом облегчения суровый император Маркиан всемилостиво разрешил Эрнаку «со товарищи» осесть на плодородных (и за долгие годы войн оставшихся почти без населения) низменных землях между Истром и Евксинским понтом, ограниченных на севере дельтой Дануба. За щедрый дар константинопольского императора Эрнак обязался не только рекультивировать эти обезлюдевшие, пришедшие в запустение, земли, но и защищать их, в качестве военных поселенцев, от вторжений варваров. Так гунны сына «Бича Божьего» Эрнака окончательно сделались «федератами» Второго Рима. Сам же он, подобно многим варварским властителям до и после него, получил звание «гостя и союзника римского народа».

Вместе с гуннами Эрнака под покровительство Нового Рима перешла большая часть аланов во главе с князем Кандак(с)ом, присоединившаяся к гуннам на Западе, распространив т. о. власть Эрнака вплоть до родного города «последнего из римлян» – Дуростора (Доростола, современной болгарской Силистрии) на Данубе. Позднее к ним стали присоединяться и другие гунны, которым пришлась не по вкусу кочевая жизнь под властью Денгизика. Постепенно населенные оседлыми «ромейскими» гуннами территории были расширены до древнего (ныне – болгарского) пограничного города Никополя.

Цель колонизации гуннскими «федератами» опустошенных в ходе предыдущих десятилетий «ромейских» земель заключалась в обеспечении защиты восточно-римских приграничных областей от беспокойных готских племен, вырвавшихся из железной гуннской хватки. Однако именно этой задачи гуннские военные поселенцы выполнить как раз и не смогли. Ибо, когда остготы, стремясь отомстить за гуннский набег 455 г., напали летом 462 г. на земли гуннских «федератов», ни у «мирных гуннов» Эрнака, ни у «мирных аланов» Кандака (которого некоторые историки считают князем не только части аланов, но и скиров, а также салагариев) не хватило сил самостоятельно справиться с готами. Любопытно, что сводный брат Эрнака – кочевник Денгизик, вероятно, из родственных побуждений, примчался на помощь Эрнаку, ударив по уже уходившим с добычей восвояси остроготам. Но, коль скоро в драку ввязались кочевые гунны, мир в «ромейском» пограничье удалось установить еще не скоро…

Войны в этом (сегодня – румынско-болгарско-сербском) пограничье шли почти непрерывно. Так что, в конце концов, пришлось вмешаться и «ромейским» императорским военачальникам (независимо от того, хотелось ли им идти на войну или нет). Эрнак совершенно пропал из поля зрения хронистов. Денгизик же превратился в героя позднеантичной трагедии. Ибо остался последним сыном Аттилы, продолжавшим жить войной, отчаявшимся, но непреклонным ратоборцем. Есть такие люди, рожденные для войны и полностью не приспособленные к мирному существованию. «Воины по жизни», выражаясь современным языком. Но, хотя Денгизик и унаследовал свой беспокойный воинский дух от грозного отца, его полководческих талантов он, увы, не унаследовал. Как и при набеге на царя остготов Валамира, сын Аттилы всегда позволял противнику навязывать себе поле боя. Вместо того, чтобы брать пример с «батюшки», спокойно и уверенно проведшего в 451 г. свою разбитую (но не добитую!) патрицием Аэцием и Теодорихом Вестготским под Аврелианом армию мимо вражеских войск и приведшего ее именно туда, где, по его плану, гунны должны были помериться силами с неприятелем в ходе решающей битвы.

Череда поражений, интересных, возможно, для автора героической биографии Денгизика, но не для истории, заставили гуннских «кентавров» отступить из захваченной Сардики (Сердики – Софии, современной столицы Болгарии) в родопские теснины. Оказавшись в безвыходном положении, гунны смогли выжить лишь благодаря тому, что «ромеи» снабжали их (как израильтяне кормили попавшую в «котел» на Синае египетскую 3-ю армию во время «войны Судного дня» 1973 г.). Все это привело к печальному, но неизбежному концу. Опытный готский военачальник императора Нового Рима, носивший звучное «типично римское» имя Анагаст, без особого труда заманил неистового, не думавшего ни о разведке, ни о прикрытии флангов, Денгизика в очередную западню (ставшую для гуннского царевича последней).

В «Пасхальной (Александрийской, Константинопольской) хронике» под 469 г. говорится, что Дингизих, сын Аттилы, был убит Анагастом, полководцем императора во Фракии. Голова гунна была доставлена в Константинополь, торжественно пронесена по Большой улице и выставлена в цирке на шесте (совсем как, в свое время, голова Радагайса в Первом Риме). Весь Новый Рим сбежался, чтобы на нее полюбоваться.

Т. о. гуннская держава, в сильно усеченном виде, оттесненная на Восток, пережила своего создателя и величайшего властителя – Аттилу – лишь на полтора десятилетия. Гунны же продолжали существовать как народ, или племя, еще несколько веков, благодаря присущей им уникальной воинственности, давно уже утраченной «культурными», «цивилизованными» народами той далекой эпохи (во многом похожей на нашу)…

Оставшиеся без единого отечества, в рассеянии сущие, «кентавры» снова пошли в наемные воины. В крестьяне они не годились, в чем пришлось убедиться миролюбивому Эрнаку. Восстановить собственную державу, защитив ее от готов и от римлян, гунны тоже не смогли, как показала безнадежная, хоть и отчаянная, борьба Эллака и Дингизиха «со всем миром».

Вот и пришлось им добывать свой хлеб мечом и луком, как во времена Аэция. И воевать за римлян по контракту, как воюют по сей день все, кто не выучился или не способен к иному ремеслу. Дрались гуннские наемники, как говорится, от души, везде, куда их только ни посылали. При этом численность их постоянно падала, с каждым телом павшего «по контракту» гунна, уходившего в землю, напоенную гуннской кровью и удобренную гуннской плотью, но, увы, не вспаханную гуннским плугом…

В отличие от этой растворявшейхся в небытии на юге «ромейской» Европы в полной безвестности гуннской «черной кости», отпрыски «белой кости» – элиты, гуннских правящих родов, еще некоторое время фигурировали на страницах греко-римских хроник. Так сказать, в качестве экзотической «приправы» к «студню» римских «мировых» держав времен упадка. Знатные гунны, умнейшие из варваров, овеянные аурой зверской жестокости, предприимчивости и отваги (как впоследствии – варяги- викинги), становились вельможами, полководцами, губернаторами провинций Восточного Рима. «Золотая молодежь» Константинополя коротко, «по-гуннски» стриглась и носила гуннские штаны, как у Аттилы и его советников.

Константинопольские утонченные патрицианки, превратившиеся, в своем скопческо-содомитском окружении, в вяло потягивающих пряное винцо, грызущих сладости отчаявшихся псевдо- (и не только псевдо-!)лесбиянок, видимо, глазам своим не верили, когда в их раззолоченных палатах вдруг появлялись настоящие мужчины.

В среде этих прирученных и развращенных Новым Римом знатных гуннов оказался и один из внуков «Бича Божьего». Если даже сыновей Аттилы хватило бы на целый народ, то уж внуков – и подавно. Но это только в теории. На деле же все было иначе. Ведь злополучные сыновья Аттилы были заняты не столько созданием семей, сколько борьбой за отцовское наследство. Нам известен по имени только этот единственный из внуков Аттилы. Мало того, нам известна и его судьба. Он быд сыном Гиесма, рожденного Аттиле сестрой царя гепидов, царским внуком по отцу и по матери, внучатым племянником Ардариха. Звали его Мунд (Мундон). По-латыни имя «Мунд» означает «Мир». Но оно также напоминает имя отца Аттилы – Мундзука.

Итак, Мунд, потомок Аттилы и гепидской царевны, жил со своим родом у гепидов. Он считался наследником Ардариха (пока верный советник Аттилы был жив). Когда же умершего Ардариха сменил у кормила власти Тразерих, Мунд был поставлен вне закона. Бежав из гепидских пределов, внук Аттилы стал разбойником (как до него – основатель Первого Рима – Ромул, а впоследствии – возможные далекие потомки гуннов-хунну Чингис-хан и Тамерлан-Тимур). Он собрал шайку из дезертиров и мародеров, начал нападать на села, городки и, наконец, на целые области.

Образовавшееся из осколков разбитых племен новое «племя» разбойников-скамаров избрало своим вождем изгнанника, «князя-изгоя» Мунда, перешедшего от разбойных нападений к малым войнам, в ходе которых внук Аттилы дрался, попеременно, то с гепидами, то с «ромеями» (должно быть, для разнообразия).

Затем он присоединился к Теодориху Остготскому (будущему Дитриху-Тидреку германских саг), наведшему, именем константинопольского императора, порядок в Италии и обратившему свой взор на Второй Рим. Разбойник сделался начальником наемного отряда на службе остроготского царя, скамары превратились в его преданных ему до смерти дружинников, или, по-римски, букеллариев – «кусочников», служивших господину за кусок (букеллум) – хлеба. После смерти Теодориха Великого внук Аттилы Мунд-Мундон стал одним из самых знаменитых полководцев Римской империи (формально – вновь единой, после свержения последнего императора западной части Римской «мировой» державы Ромула Августула начальником его собственной гвардии Одоакром, сыном гунна Эдекона).

Это и понятно. Не мог же внук великого Аттилы служить дочери умершего Теодориха Амаласунте, воцарившейся над италийскими остготами и римлянами! Это ему было «не по чину». Если уж служить, то только величайшему из всех владык земных, от чьего имени формально правила Италией остготская царица. Вот и отправился предприимчивый гунн, о приключениях которого давно уже чесали языками придворные сплетники и сплетницы в Равенне и Константинополе, в царственный град на Босфоре, припасть к стопам Юстиниана I Великого. Император Флавий Петр Савватий Юстиниан, твердо решивший стать «собирателем римских земель», восстановить Римскую единую державу в прежнем блеске, скоро приблизил Мунда к себе. Окруженный интриганами и заговорщиками, прозорливый василевс угадал в гунне верного человека и – как знать? – своего будущего спасителя. Дальновидный август не ошибся. В 532 г. объединившиеся димы (факции, т.е. партии цирковых болельщиков-фанатов) «голубых» и «зеленых» подняли в Константинополе восстание «Ника» (бунтовщики подбадривали друг друга криком: «Ника!», т.е. «Побеждай!») и провозгласили новых императоров (на всякий случай – сразу двух, чтоб крепче и верней ударить по Юстиниану, не оставив ему ни малейших шансов на успех).

Низложенный Юстиниан уже собирался бежать из столицы. Но василевса поддержали два сохранивших ему верность полководца – Велизарий, магистр пехоты, и Мунд, магистр конницы. Они подавили восстание димов, спасли императору жизнь и престол. Провести свою конницу через переполненный толпами восставшего плебса царь-градский цирк, прокладывая себе путь обнаженным мечом – такое было под силу, пожалуй, лишь гунну. А из всех гуннов – пожалуй, лишь внуку Аттилы. В награду за этот подвиг Мунд получил в управление Иллирию (Иллирик), где на правах римских союзников были поселены остготские военные колонисты.

Т. о. внук Аттилы был назначен управлять остготами, принесшими так много бед сыновьям «Бича Божьего». Поэтому дело никак не могло обойтись без кровопролития. Мунд, человек уже немолодой, не щадил себя в схватках с восставшими остготскими «федератами». Отчаянная борьба разгорелась за важный портовый город Салону (ныне – Сплит на территории Хорватии), бывшую резиденцию августа-язычника Иовия Диоклетиана, с его знаменитым дворцом и мавзолеем, перестроенным в христианский храм. Мунд усмирил Далмацию, выбил остготов из Салоны, но те, собравшись с силами, напали снова. Сыну (возможно, единственному) Мунда, православному христианину по имени Маврикий (тезке Святого мученика, упомянутого выше), было поручено наблюдать за приближающимися готскими войсками. Легко сказать – наблюдать! Как будто правнук «Бича Божьего» Аттилы был способен ограничиться только наблюдением за противником! Юный гунн напал на готов, попал в окружение и был изрублен на куски. Узнав о смерти сына, Мунд решил, что ему не для чего больше жить. С лихого гунна будто бы слетело, вместе с золоченым панцирем и пурпуром, все римское. Он перестал быть дуксом и магистром римского августа и василевса, став перевоплощением своего деда Аттилы. Подняв по тревоге всех воинов своего гарнизона, Мунд сел на коня и ударил на остготов. Сначала готы дрогнули под напором римлян во главе с обезумевшим гунном и готовы были обратиться в бегство. Но тут один из них узнал в нападающем правителя всей Иллирии, дукса Мунда, собственной персоной. Остгот нанес ему удар мечом. И Мунд обрел наконец смерть, которой искал после гибели сына в аналогичных обстоятельствах…

Гибелью доблестных потомков «Бича Божьего» Маврикия и Мунда (павших, по иронии судьбы, на римской военной службе!) завершился век, прошедший со дня воцарения Аттилы, «гуннский век». Но и в последующие века память о гуннах не исчезла. Да, гунны не построили ни единого храма или дворца, дошедшего до нас, разрушив много храмов и дворцов, построенных до них другими. Да, они не составили своего судебника, своей «Гуннской правды». Да, нам известна только одна единственная гуннская песня, и та – погребальная. Да, гуннская гроза прокатилась по Риму (и миру). Но всякая гроза не только приносит беды и разрушения, но и очищает воздух. Так и гунны, пронесшиеся по миру, как буря с громом и молнией, вымели немало гнили, зловоние которой не могли заглушить никакие благовония.

Вопреки мнению немецких националистов (включая тт. Маркса и Энгельса), долгая агония Римской «мировой» империи была ускорена и укорочена не племенами германцев, а гуннами. Именно гунны нанесли римской «пиявице Вселенной» смертельный «удар милосердия», продемонстрировав «граду и миру» старческое бессилие выродившихся древних народов Средиземноморья. Вне всякого сомнения, сами гунны были силой деструктивной, разрушительной, не способной создать ничего нового. Но они послужили наглядным примером последствий вторжения первобытной энергии в жизненное пространство одряхлевшей, исчерпавшей себя во многих отношениях культуры. Странным образом, германцы, так долго сталкивавшиеся и активно контактировавшие с римлянами, не смогли послужить таким примером, сами подчинившись, в лице своих сильнейших племен, гуннским пришельцам. Это подчинение германцев гуннам началось при Германарихе и окончилось почти столетие спустя в битве при Недао. А то, что продолжается так долго, целый век, не может быть случайностью, являясь исторической необходимостью.

Впоследствии, после смерти Аттилы и гибели его сыновей, все переменилось. Исконно оседлые германцы, после периода беспокойной кочевой жизни из-за гуннов и вместе с гуннами, вернулись к оседлому существованию. Они перешли к более высоким организационным формам. Племена и народности стали превращаться в нации. А уникальная мощь гуннов, несравненное боевое неистовство целого народа, осталась стихийной, хаотичной, так и не приведя к созданию собственно гуннского государства. Попытки угров-мадьяр-венгров через 500 лет после Аттилы возводить свое происхождение к гуннам, вводить в угорские сказания Аттилу как предка своих собственных, венгерских королей, можно понять и извинить. Но лишь как стремление придать одинокому венгерскому «клину» среди чужеродных народов Европы дополнительный вес и значение, не более того. Жажду завоеваний и мечты о господстве над Римом (и миром) от гуннских царей унаследовали скорее ханы и цари тюрок-праболгар (протоболгар, булгар). Постоянно пытавшихся расширить свои основанные Аспарухом, Тервелем и Крумом на славяно-фракийско-иллирийских землях полуварварские царства за счет соседней Восточной Римской империи (в свою очередь, не остававшейся у них в долгу, при каждом удобном случае).

Но вот завоевать большую часть Европы, сжав ее в железном кулаке – этого, после Аттилы, 1500 лет не удавалось добиться больше никому. Ни Карлам, ни Оттонам, ни Фридрихам, ни прочим. А гениальный корсиканец, подошедший к этой цели ближе всех (как некогда – «Бич Божий»), наверно, не был бы в восторге от проведения параллели между ним и «диким гунном». Ибо предпочитал, чтобы его сравнивали с Александром, Цезарем, Августом, Юстинианом (тот освятил своим именем «Кодекс Юстиниана», этот – «Кодекс Наполеона»)… Над телом Аттилы не возвышается ни храм, ни мавзолей (как над другими знаменитыми язычниками). Он бесследно растворился в паннонской земле. Но память о нем не исчезла, как и память о гуннском народе, сражавшемся в Китае, Галлии, Германии, Италии, Иллирии. И продолжающем жить в найденных археологами гуннских мечах и кинжалах.

КОНЕЦ

Приложения

Приложение 1

Правители державы европейских гуннов

• Баламбер (у Гумилева: Баламир): 360–378 гг. п. Р.Х.)

• Басих и Курсих (?)

• Ул(ь)дин: до 409 или 410 г.

• Донат: до 412 г.

• Харатон: упоминается под 412 г.

• Октар (совместно с Ругилой): 412–430 г.

• Ругила: 412–434 г.

• Мундзук: 390–434 гг.

• Бледа (совместно с Аттилой): 434–444 гг.

• Аттила: 434–453 гг.

• Эллак: 453–454 гг.

• Хормидак: ? – 466 – ?

• Денгизик: 454–469 гг.

• Тулдила

• Эрнак.

Приложение 2

Обсуждение в ученом совете ИИМК книги А.Н. Бернштама «Очерки по истории гуннов» // «Советская археология», XVII, 1953. C. 320–326

Вышедшая в 1951 г. в издании Ленинградского государственного университета книга А.Н. Бернштама «Очерки по истории гуннов» подверглась справедливой суровой критике. В декабре 1951 г. на совместном расширенном заседании сектора Средней Азии и Кавказа ИИМК и кафедры археологии Ленинградского государственного университета почти всеми выступавшими концепция автора о «всемирно-историческом значении гуннского похода на запад» и о «всемирно-исторической роли Аттилы» была резко осуждена как порочная и вредная. В 1952 г. на книгу Бернштама были опубликованы рецензии в журналах «Большевик», №11 (З.В. Удальцовой), «Вопросы истории». №5 (А.X. Рафикова) «Вестник древней истории», №1 (Н.Я. Мерперта и Л.Р. Кызласова), свидетельствующие о том, что немарксистская антиисторическая позиция Бернштама в вопросах истории гуннов самым решительным образом осуждается всей передовой советской научно-исторической общественностью. Статья в журнале «Большевик» определяет книгу Бернштама как порочную, содержащую крупнейшие идейно-теоретические ошибки.

27 июня 1952 г. на заседании Ученого совета ИИМК состоялось обсуждение книги А.Н. Бернштама «Очерки по истории гуннов» и рецензии на эту книгу, помещенной в журнале «Большевик». Все выступавшие согласились с анализом книги, данным в статье З.В. Удальцовой, и целиком присоединились к оценке книги Бернштама как идейно порочной.

На заседании выступил С.В. Киселёв, который подчеркнул, что гунны снискали себе печальную известность в мировой истории. Их грабительские набеги наносили огромный ущерб трудолюбивому китайскому народу. Древний Китай уже в VI-V вв. до н. э. вынужден был огромную массу труда затрачивать на строительство пограничных укреплений (с III в. называемых Великой Китайской стеной). Продвигаясь на запад, гунны нанесли огромный урон народам Средней Азии, Северного Кавказа и Причерноморья. Их путь по Европе был также отмечен насилиями, грабежом и разорением городов, и только битва на Каталаунских высотах близ г. Тура положила этому конец. Классическое определение разрушительной роли гуннов дал И.В. Сталин, сравнивший 6 ноября 1943 г. орды Аттилы с гитлеровцами, которые «вытаптывают поля, сжигают деревни и города, разрушают промышленные предприятия и культурные учреждения».[1]

Вопреки историческим данным Бернштам пишет: «Гуннское нашествие разбудило варварские «запасы» племён, сломивших Рим, и в этом заключается всемирно-историческое значение гуннского похода на запад, в этом заключается всемирно-историческая роль Аттилы» (стр 162). Это утверждение смыкается с реакционными теориями буржуазной историографии: во-первых, с писаниями так называемых «евразийцев», среди которых в 20-х годах активную роль играли белоэмигранты, группировавшиеся вокруг «Евразийского издательства», и, во-вторых, с фальсификаторскими измышлениями турецких историков-националистов, которые в своём стамбульском журнальчике «Беллетен» из номера в номер печатают бредовые статьи о превосходстве «турецкой расы». Особенно большое значение в истории они придают гуннам, являющимся, по их ничем серьёзно не обоснованному мнению, прямыми предками современных турок. Утверждение Бернштама о том, что гуннское нашествие будто бы «разбудило» варварские племена для борьбы с Римом, является грубым искажением действительности. Всякому известно, что гуннскому походу 451 г. предшествовала многовековая борьба европейских племён с империей, раздираемой внутренними противоречиями. Ещё задолго до Аттилы сокрушительные восстания рабов и «варварские завоевания» расшатали до основания рабовладельческий строй. В 410 г. самый Рим был взят Аларихом. Нападение гуннов на Европу скорее задержало агонию рабовладельческой империи, так как отвлекло европейские племена на защиту от гуннского разорения.

Далее, Киселёв отметил, что Бернштам пытается обосновать «прогрессивную всемирно-историческую роль» гуннов тем, что они якобы «были прежде всего теми варварами, которые, по определению Ф. Энгельса, «вдохнули новую жизненную силу умиравшей Европе» (стр.163). Здесь налицо грубая передержка: Энгельс нигде не приписывал такой роли гуннам. Наоборот, Энгельс, а вслед за ним советские историки давно доказали, что в сложении новых феодальных отношений в Европе, наряду с процессами разложения рабовладельческого строя, большое значение имели движения против Рима и Византии местных кельтских, германских и славянских племён. Эти племена несли с собой прогрессивные виды хозяйства и общинные формы социальных отношений. Именно это обстоятельство до предела ясно выражено в словах Энгельса: «Между римским колоном и новым крепостным стоял свободный франкский крестьянин» 1.[2] Кочевники-гунны, в условиях переселения жившие главным образом за счёт грабежа, имели гораздо более отсталые формы хозяйства и общественных отношений. Все попытки Бернштама изобразить их чуть ли не просветителями «варварской Европы» явно несостоятельны. А его заявление о том, что гунны несли будто бы с собой «черты древнейших государственных образований Средней Азии и, может быть, Китая», представляет собой лишь фантазию, почерпнутую всё из тех же мутных «евразийских» источников.

Не прав А.Н. Бернштам и в своей попытке изобразить гуннов освободителями Европы, возглавившими поход на Рим. Действительно, в их войске в 451 г. были отряды покорённых ими европейских племён. Однако характерно, что не Рим, а вся «варварская Европа» встала с оружием против гуннов. В войсках Аэция против гуннов сражались, помимо римлян, визиготы, арморикане, саксы, савойские бургунды, рипуарские франки и другие племена. А как только гунны потерпели поражение, их покинули и те европейские племена, которые были принуждены к участию в походе Аттилы.

Такова первая группа ошибок Бернштама, наглядно показывающих, к чему приходит исследователь, не считающийся с марксистской историографией: он плетётся в хвосте историографии буржуазной.

Вторая группа ошибок Бернштама, отметил далее Киселёв, проистекает из того же невнимания автора к положениям марксизма-ленинизма, к росту советской науки. Его книга была подписана к печати спустя ровно год после того, как состоялось историческое выступление И.В. Сталина по вопросам языкознания, нанёсшее решительный удар немарксистскому, вульгаризаторскому, так называемому «новому учению» о языке академика Марра. Широко известно, что Бернштам первое время после языковедческой дискуссии высказывался за необходимость сохранения части «марровского наследства» и отказался от этого только под влиянием критики со стороны большинства советских археологов. Рассматриваемая книга показывает, что автор её отказался от своих марровских взглядов только на словах, а на деле сохраняет в своей работе порочные идеи Марра, продолжая пользоваться его наиболее вредными, вульгаризаторскими положениями. Это прежде всего марровская «теория стадиальности», правда, местами завуалированная срочной подменой марровского термина «стадия» употребляемым в том же смысле словом «период». Уцелели у Бернштама и марровские стадиальные метаморфозы. Так, его тяньшанские саки «переоформляются» в тюрков, а припамирские саки – в иранцев (стр.89–90). При этом он аргументирует главным образом выводами из своих же прежних промарровских статей, не считая нужным подвергнуть их самокритическому разбору. В наличии у Бернштама и марровская «теория о классовом языке» (стр.9, 148,166–167). Совсем как Марр, отыскивает Бернштам «скрещённые» этнические термины в духе анализа по четырём элементам. Та же антинаучная марровская эквилибристика продолжает применяться Бернштамом при «исследовании» эпических произведений. Таким путём, например, доказывается, что мифическая Ай-каган (Луна-каган) древнетюркской легенды – «это образ женщины-мужчины – Иштари» (стр.66), той самой Иштари, в которой Марр и его «ученики» видели общий для всего человечества образ на определённой стадии развития языка и мышления.

Вся эта марровская путаница служит основой для третьей группы неверных взглядов Бернштама. Выше уже отмечено, что его утверждения о прогрессивности исторической роли гуннов близки к аналогичным взглядам историков-пантюркистов. То же следует сказать и о другом выводе книги А.Н. Бернштама, всецело базирующемся на его марристских упражнениях и полностью игнорирующем современное понятие советских языковедов о языке-основе. Как и в своих прежних марровских работах, и в рассматриваемой книге автор продолжает говорить о будто бы существовавшем в VI-VIII вв. тюркском народе на Орхоне и Енисее. Между тем такого народа тогда не существовало. История в VI-VII вв. знает несколько тюркоязычных народов: прибайкальские курыкане, уйгуры, енисейские кыргызы, алтайские тюрки, захватившие Орхон в VI-VII вв., и ряд других, населявших область к западу от Алтая. Работы советских тюркологов показали, что каждый из этих народов имел свою длительную историю и отличался особенностями своего развития. Зато «учёные»-пантюркисты всячески пропагандируют существование мифического единого тюркского пранарода (в самом реакционном, расистском смысле этого понятия), от которого будто бы произошли современные турки, являющиеся, по словам пантюркиста Афета, «самым первым и высококультурным народом человечества».[3]

Помимо главных ошибок книги А.Н. Бернштама, в ней имеется ещё масса противоречий и неточностей, свидетельствующих либо о невежестве автора, либо о неуважении его к читателю.

Одной из причин выхода в свет этой порочной книги является то, что её автор упорно не желает прислушиваться к голосу критики, не желает самокритически рассмотреть свои марристские ошибки.

Заканчивая своё выступление, С.В. Киселёв отметил, что те исследователи, которые не желают подвергнуть серьёзной критике свои прежние ошибочные взгляды, допускают новые ошибки. На нашем участке исторической науки за последнее время имел место ряд срывов: неудачное выступление С.П. Толстова с его теорией «лингвистической непрерывности», ошибки А.П. Окладникова в его брошюре «Успехи советской археологии», неправильное освещение М.И. Артамоновым истории хазар и вопроса о происхождении славян, отразившееся в брошюре-лекции, изданной Ленинградским отделением Общества по распространению политических и научных знаний, и в особенности допущенные им ошибки в докладе, прочитанном летом 1952 г. на пленуме Института археологии АН УССР в Киеве. К этому нужно прибавить книгу К.М. Колобовой «Из истории раннегреческого общества», изобилующую марровскими установками, и последние работы Б.А. Куфтина о Колхиде, пронизанные марристскими «идеями». Эти факты свидетельствуют о том, что необходимо продолжать критическую работу, что нельзя самоуспокаиваться и считать, что с марровскими ошибками уже покончено.

Н.Я. Мерперт в своём выступлении присоединился к оценке книги А.Н. Бернштама как порочной и указал на ошибочность попытки её автора представить гуннов как носителей новой передовой культуры и социальных отношений. Бернштам тщится подвести экономическую базу под гуннскую культуру, которой гунны якобы осчастливили народы Восточной Европы и Дальнего Востока, пытаясь доказать, что гунны не были только кочевыми скотоводческими племенами, что по крайней мере часть из них занималась земледелием. Для подобных утверждений нет оснований. Автор указывает на археологические находки в Бурят-Монголии. Однако находки эти, как показало их исследование, свидетельствуют о том, что земледелие, приписываемое Бернштамом гуннам, на самом деле было делом рук китайских пленных, захваченных гуннами во время их походов; эти находки свидетельствуют о наличии китайской сельскохозяйственной техники, китайских плугов, китайского инвентаря. Исследование всего комплекса доказало и китайский характер тех поселений, где были обнаружены эти находки. Особо автор останавливается (в первой части своей книги) на роли гуннов по отношению к Китаю, считая, что становление феодальных отношений в Китае является чуть ли не целиком результатом гуннского нашествия. В китайской историографии существовали и существуют до настоящего времени две точки зрения на время возникновения феодализма в Китае. По одной из них, оно относится к рубежу двух эр и связано с гуннским нашествием; по другой – феодализм в Китае значительно древнее (почти на 1000 лет). Бернштам следует в своей книге первой теории. Между тем, есть прямые указания вождя китайского народа Мао Цзе-дуна, доказывающие справедливость противоположной теории.

В этом отношении чрезвычайно интересны те переводы с китайского из не опубликованных ещё у нас сочинений Мао Цзе-дуна, которые приведены в «Вопросах истории»: «Начиная с династии Чжоу и Цинь, Китай представлял собой феодальное общество, его политика была феодальной политикой, его экономика была феодальной экономикой, и его культура, отражая эту политику и экономику, была феодальной культурой».[4]

«Этот феодальный строй, – пишет Мао Цзе-дун в другой статье, – начиная с династий Чжоу и Цинь растянулся более чем на три тысячи лет… В течение трёх тысячелетий китайское общество было феодальным обществом» 1. [ вторая сноска с тем же номером ]

Следовательно, гунны нанесли огромный вред Китаю, который стоял несравненно выше по своему социальному и культурному развитию. Следовательно, гунны ни в какой мере не способствовали и не могли способствовать развитию феодализма в Китае и крушению рабовладения, которое произошло на много веков раньше.

Далее следует разобрать вопрос о связи восточных и западных гуннов, неотделимый от основного вопроса – об оценке завоеваний гуннов. Происхождение западных гуннов до сих пор неясно, причём буржуазная наука полностью доказала своё бессилие разрешить этот вопрос. Достаточно указать на вышедшую в 1948 г. в Оксфорде последнюю и, пожалуй, лучшую работу буржуазного учёного Томпсона – «История Аттилы и гуннов». Томпсон подверг более тщательному, чем Бернштам, анализу все письменные источники по истории западных гуннов. Автор пытался рассмотреть и экономику гуннов, и их социальный строй. Он использовал марксистскую литературу, но не смог оторваться от основных традиций буржуазной науки. Вопрос о связи западных гуннов с гуннами восточными Томпсон просто не берётся решить. «В этой книге, – пишет Томпсон, – мы, подобно тому как делали римляне, довольствуемся началом истории гуннов не в Монголии, а в бассейне Кубани, сознавая, что о них ничего не известно вплоть до конца IV века, когда они напали на остготов». Такое утверждение, традиционное для буржуазной науки, является результатом полного игнорирования достижений советской науки. Советская наука позволила наметить ряд следов, оставленных гуннскими племенами при движении на запад. Казалось бы, Бернштам, который сам много работал в Средней Азии, должен был выступить против агностицизма и метафизических построений буржуазной науки. В его руках был большой материал, достаточный для того, чтобы разрешить вопрос о связи восточных и западных гуннов с позиций марксистско-ленинской науки. Однако в его книге этот вопрос не только не разрешён, но представлен в полностью извращённом и запутанном виде.

Явное влияние антинаучных, вульгаризаторских «теорий» Марра сказалось в утверждении Бернштама об «автохтонном» происхождении западных гуннов и аваров и в других положениях автора. Перечисление и краткий анализ первых упоминаний племён с именем гуннов в пределах Восточной Европы послужили основанием для следующего вывода: «…можно предполагать, что образование союза кочевников, известного под именем гуннов, в дальнейшем аваров (для Азии – гунн-эфталитов), объединение их на юге Восточной Европы, было процессом автохтонным, в котором возникновение местного объединения кочевых племён сочеталось с нашествием кочевников-гуннов с Востока, причём нашествие с Востока не положило начало гуннскому периоду на Западе, а лишь ускорило процесс образования племенных союзов Восточной Европы, и восточные гунны дали имя этому новому племенному объединению». Всё это полностью извращает процесс создания в Восточной Европе гуннского племенного союза. История конкретных племён исчезает и превращается лишь в фактор, ускоривший процесс образования местных союзов, неизвестно по какой причине принявших наименование гуннов. Автор говорит о сочетании местного объединения племён с азиатскими, однако конкретные формы этого сочетания им не выяснены. Конечно, местные племена и союзы племён сыграли какую-то роль в создании гуннского союза. Но это была не та роль, которую подчёркивает Бернштам, не созидательная роль в деле создания союза, – это была борьба племён против гуннов и против созданного ими союза.

У Бернштама западные гунны оказались оторванными от восточных. Связь между ними не установлена и конкретно не обоснована. И фактически в решении вопроса о происхождении западных гуннов Бернштам не разбил агностицизма буржуазной науки, чего следовало ожидать, а лишь подменил его построением в духе псевдонаучных «теорий» Марра. Гунны потеряли конкретное содержание, перестали быть конкретной племенной группой, превратившись в своего рода стадию, пройденную автохтонными племенами.

Путаница в решении вопроса о связи западных гуннов с восточными вытекает из противоречий и грубых ошибок в социальной характеристике гуннского общества. Не выявлены основные социально-экономические причины движения гуннских орд на запад. Основной причиной переселения и грабительских войн гуннов явился рост социальных противоречий внутри их общества, возможность известной разрядки которых гуннская верхушка видела в завоевательных походах.

Те конкретные ошибки в изложении фактов, которые допускает Бернштам, дискредитируют советскую историческую науку, и относиться к ним, как к мелочам, нельзя. Взявшись писать о западных гуннах, он не использует подлинных источников, цитирует римских и византийских писателей не по боннскому изданию, а из вторых рук, главным образом по Шриттеру и Шафарику. Отсюда ряд ошибок. Так, автор пишет, что в 451 г. второе наступление гуннов было отбито Аэцием Теодориком около г. Труа на Марне. Ни г. Труа на Марне, ни Аэция Теодорика никогда не было. Аэций Теодорик – это два человека: римский полководец Аэций и вестготский король Теодорик. Город Труа стоит на Сене. Но место сражения в разных источниках локализуется по-разному: в одних указывается, что битва происходила возле г. Труа на Сене, в других – возле г. Шалона на Марне. Бернштам смешал эти сведения и получил г. Труа на Марне. Используя второсортные пособия, Бернштам пришёл к заключению о втором наступлении гуннов. Было одно наступление, одна кампания, но так как она в разных источниках описывается по-разному, Бернштам говорит, что кампаний было две.

Создание подлинно марксистской истории гуннов крайне важно для истории нашей страны и для мировой истории. Отсутствие такой истории – большой пробел внашей историографии. Но, к глубокому сожалению, книга А.Н. Бернштама не восполняет этого пробела; более того, она извращает историю гуннов, она порочна по основной своей идее, и без преодоления, без разоблачения порочных положений Бернштама создание подлинной истории гуннов невозможно.

На заседании Учёного совета ИИМК выступил также Е.И. Крупнов, который указал на то, что исследование Бернштама очень поверхностно, что автор-археолог должен был уделить большее внимание памятникам материальной культуры гуннов. Между тем, единственная глава, посвящённая этой теме, написана очень плохо и не даёт возможности представить себе комплекс материальной культуры, который можно было бы с полным основанием именовать гуннским.

На заседании были оглашены представленные в письменном виде выступления Л. Викторовой и В.П. Шилова.

Л. Викторова отметила ряд недостатков в книге А.Н. Бернштама. Так, между заглавием книги и её содержанием существует несоответствие. Читатель не находит в ней полной истории гуннов, но зачем-то включена история жужан, которые к гуннам почти не имели отношения и существовали значительно позже.

Бернштам пользуется неверным методом: он делает теоретическое построение, а затем привлекает лишь те факты, которые могут подтвердить это построение. Нужно же было делать выводы из конкретного археологического материала и показаний письменных источников.

Автором совершенно не учтены труды китайских историков, посвящённые гуннской проблеме. Такие труды есть, и при исследовании истории восточных гуннов нельзя с ними не считаться, так как никакие западноевропейские исследователи не знают восточных гуннов лучше, чем их соседи – китайцы.

С тезисом о классовой борьбе у гуннов, который имеет место в книге А.Н. Бернштама, вряд ли можно согласиться, так как сам же автор считает гуннское общество племенным союзом, т.е. стоящим на ступени разложения первобытно-общинного строя и только начала выделения различных группировок, которые оформляются в класс значительно позже.

Тезис о прогрессивности гуннов порочен. Китайский народ сам оценил роль гуннов в своей истории. В работе китайского историка Цзан Бо-дзяня приведён большой фольклорный китайский материал гуннского времени о гуннских завоеваниях. Все песни и стихи этого периода – это буквально плач, вопль народа, воспринимавшего гуннские нашествия как стихийную катастрофу. Поэтому роль гуннов приходится оценивать резко отрицательно.

В.П. Шилов, основываясь на результатах раскопок Иволгинского городища и других памятников, показал, что земледелием у гуннов занимались не сами гунны, а бежавшие сюда китайцы и военнопленные, а также другие местные осёдлые племена. Поэтому сам собою отпадает вопрос о существовании сельской общины у гуннов, а следовательно, и проблема прогрессивной роли гуннов в падении рабовладельческих обществ.

Участники заседания Учёного совета ИИМК отмечали, что за выход в свет порочной книги А.Н. Бернштама несёт ответственность и коллектив ИИМК, так как заведующий ЛОИИМК М.М. Дьяконов был редактором книги, старший научный сотрудник ЛОИИМК проф.

М.И. Артамонов рекомендовал книгу для печати, а старший научный сотрудник М.А. Тиханова дала положительную рецензию на книгу до её опубликования. Ленинградскому коллективу ИИМК необходимо обратить самое серьёзное внимание на идеологическую сторону своей работы и особенно на сектор Средней Азии и Кавказа, в котором не развёрнута критическая работа, вследствие чего члены сектора медленно преодолевают марристские заблуждения.

В заключительном слове член-корр. АН СССР А.Д. Удальцов отметил, что книга А.Н. Бернштама «Очерки по истории гуннов» содержит настолько серьёзные ошибки и извращения, что выход её в свет дискредитирует нашу науку. Нужно отвергнуть мнение, высказанное М.И. Артамоновым при обсуждении книги А.Н. Бернштама в Ленинграде, о том, что вопросы, затронутые автором, дискуссионны и что можно рассчитывать на продолжение дискуссии по этим вопросам в дальнейшем. Было бы странно открывать дискуссию в защиту тех взглядов, которые высказал Бернштам, в то время как для всех ясна порочность его книги о гуннах. Только безответственностью автора, редактора и рецензентов можно объяснить появление в свет книги, содержащей серьёзные политические ошибки. Автор ни на шаг не подвинул вперед разработку гуннского вопроса па основе марксистско-ленинской методологии, а наоборот, оказался в хвосте буржуазной историографии, отстаивая вредные и ошибочные взгляды, давно отвергнутые советской наукой.

В своей резолюции Учёный совет ИИМК отметил, что новые идейно-теоретические срывы и ошибки, совершённые Бернштамом, не случайны, так как известно, что в прошлом он был одним из убеждённых последователей Марра и его «нового учения» о языке. Даже после выхода в свет гениальных трудов товарища Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», с предельной ясностью обнаживших всю порочность яфетической «теории» Марра, Бернштам на заседании Учёного совета ЛОИИМК ратовал за сохранение части «марровского наследства». Несмотря на наличие в своих старых работах грубейших ошибок марровского толка (о классовости языка, о стадиальности, о скрещении этнических элементов и пр.), во всех своих последующих публичных выступлениях и в ряде подготовленных к печати статей, посвящённых тюркскому этногенезу и «критике» яфетической теории, Бернштам не показал, что он подлинно самокритически и до конца осознал свои ошибки и заблуждения, связанные с не преодоленным им ещё влиянием марровщины.

Никакого урока для себя не извлёк Бернштам и из двухдневного критического обсуждения его книги «Очерки по истории гуннов», состоявшегося на совместном расширенном заседании сектора Средней Азии и Кавказа ИИМК и кафедры археологии ЛГУ в декабре 1951 г. Судя по выступлению Бернштама на этом заседании, автор склонен отстаивать правильность своих тезисов и считать необходимым дальнейшее обсуждение гуннского вопроса. Учёный совет ИИМК АН СССР осудил неправильную позицию Бернштама и предложил ему в самое ближайшее время подготовить выступление в печати с подробным анализом и критикой своих собственных ошибок марровского толка; написать по гуннскому вопросу статьи, отражающие отношение автора к критическим высказываниям, сделанным при обсуждении его книги о гуннах. Необходимо, чтобы Бернштам проявлял больше чувства ответственности перед читателями при использовании в своей научной работе разнообразных исторических источников.

Одновременно Учёный совет осудил линию поведения М.М. Дьяконова, М.И. Артамонова, М.А. Тихановой, несущих ответственность за появление в свет порочной книги А.Н. Бернштама.

Учёный совет ИИМК призвал всех научных сотрудников института учесть этот печальный случай поверхностного и легкомысленного отношения к оценке работы, подготовленной к печати, и в дальнейшем самокритически и с большей ответственностью относиться как к подготовке к печати собственных работ, так и к рецензированию статей других сотрудников.

1

1 И.В. Сталин. О Великой Отечественной войне Советского Союза. Госполитиздат, 1950, стр. 120.

2

1 Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства. Госполитиздат. 1951, стр. 161.

3

1 «Беллетен», т. XI, №42. Стамбул, 1947, стр. 177.

4

1 ВИ, 1952, №5, стр. 128.

Content

Вольфганг Акунов
Гунны – страх и ужас всей Вселенной

Вместо предисловия

I. Часть Первая. Репетиция конца света

1.«Этот гибельный народ»

2. Ужасная судьба невест Христовых

3. Когда грядет кончина мира

4. По молитвам Василиссы

II. Часть Вторая. Откуда же они пришли, никто не знал

1. «Омерзительное потомство»

2. Не стрелявшему – голову с плеч

3. О сватовстве Модэ к императрице

4. Долгий путь через столетия

III. Часть Третья. Народ и род Аттилы

1. Последствия грозового разряда

2. Орлы, мечи и колдуны

3. Грабь награбленное!

4. Мир, у которого не женское лицо?

IV. Часть Четвертая. Жизнь и деяния Аттилы

1. «Аттила-батюшка»

2. «Заклятый друг» Аттилы

3. Эти неистребимые бургунды

4. Попытка покушения на самодержца

V. Часть Пятая. Смерть и преображение Аттилы

1. «Круглый стол» царя Аттилы

2. Кровавые каталаунские поля

3. Смерть деспота на брачном ложе

4. Жизнь Аттилы после смерти

Приложения

Приложение 1 Правители державы европейских гуннов

Приложение 2 Обсуждение в ученом совете ИИМК книги А.Н. Бернштама «Очерки по истории гуннов» // «Советская археология», XVII, 1953. C. 320–326

1